Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Амонашвили Шалва Александрович

Исповедь отца сыну

 

 

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДОМ

ШАЛВЫ АМОНАШВИЛИ

Лаборатория гуманной педагогики МГПУ

Москва

2005.

 

 

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Книга эта была написана и издана в 1980 году, когда моему сыну Паате, перед которым я исповедовался, ис­полнилось 16 лет.

Я предлагаю Вам ее почти без изменений, если не считать редакционную правку и оглавления отдельных частей.

Но Вам будет интересно, каков он — мой сын — сего­дня и изменились ли наши взгляды на воспитание.

С этой целью я счел возможным дать Вам сведения в качестве «дополнительных страниц», которые размещены в тексте.

Спасибо Вам, что Вы раскрыли эту книгу.

Буду рад, если поможет она Вам в воспитании собст­венных детей.

Перед Вами большая жизненная романтика.

Желаю Вам удачи.

Искренне Ш.А.Амонашвили

ВСТУПЛЕНИЕ

Завтра тебе в торжественной обстановке вручат пас­порт, и ты вернешься домой радостный, сразу повзрос­левший: ты уже не ребенок, а совершеннолетний юно­ша, и мы — твои родители, твоя сестренка, бабуля, близкие — будем отдавать этим переменам должное.

А начнем с того, что я преподнесу тебе новую элект­робритву — пора тебе уже бриться; мама сунет в карман авторучку — ты любишь писать, вот и пиши; сестренка передаст сочиненный ею рассказ о тебе, он красочно оформлен как книжка, там она пишет, как она гордится тобой и если она никого не боится, то только потому, что надеется на тебя; а бабуля попросит тебя сесть на стул, чтобы в таком положении она смогла свободно по­целовать тебя в щечку, и угостит твоими любимыми сладостями.

И все мы вспомним о пройденном пути длиной в ше­стнадцать лет. Весь твой путь от младенчества до рожде­ния гражданина.

Мы не имеем причин быть недовольными тобой. Воз­можно, ты не выделяешься в школе своими «однообраз­ными» пятерками, учителя не выражают восхищения по поводу твоей одаренности. Но от многих разных людей (среди них и твои учителя, и наши соседи, и сотрудники по работе) неоднократно слышали мы похвальные слова о тебе: честный, воспитанный, трудолюбивый.

Особенно порадовало нас письмо одного старика-кре­стьянина, прошедшего всю войну и знающего цену чело­веческим отношениям. После того как ты летом поработал со школьными товарищами на селе, этот старик, по имени Хемзе, написал письмо директору школы:

 «Уважа­емый директор! Прошу прочесть это письмо. Может быть, Вам покажется, что нам делать нечего и потому развлекаемся письмами. Но я люблю хорошо воспитанных юношей. Таким остался для меня Паата. Передайте, пожалуйста, благодарность старика его учителям и роди­телям».

Какая мать, какой отец не порадуются такому пись­му? Разумеется, и я, и твоя мама вовсе не думаем, что в твоем воспитании все обстоит благополучно, все уже за­вершено, ты — само совершенство. Были у нас досадные оплошности и промахи в процессе твоего воспитания, но то, чего мы добились в созидании твоей личности, пока что можно считать хорошей основой для дальнейшего твоего совершенствования.

Мы воспитывали тебя в атмосфере гуманности, а это требовало от нас большого терпения и постоянного поис­ка путей к твоему маленькому сердцу и душе. Мы стремились привить тебе высочайшие человеческие каче­ства, зажечь в тебе любовь к жизни и страсть к преобра­зующей деятельности, обогатить идеалами человечества, породить в тебе смысл жизни.

Удалось ли нам направить тебя на путь самовоспита­ния и самосовершенствования, руководствуясь этими це­лями?

Проверять все это будет жизнь: она не раз проведет тебя через свои испытания, после каждого из которых могут быть оценены плоды наших стараний.

А пока попытаюсь взглянуть на путь в 16 лет, от мла­денчества до совершеннолетия, и обрисовать атмосферу, в которой мы стремились созидать в тебе Человека. Это для нас, твоих родителей, имеет двоякий смысл.

Во-первых, нам необходимо оценить наши педагоги­ческие убеждения, которые, кстати сказать, развивались и складывались вместе с твоим развитием и становлени­ем.

 В процессе возникновения наших убеждений ты, сам этого не подозревая, являлся самым активным участни­ком и, как это ни парадоксально, даже воспитывал нас.

Воспитывая тебя, мы сами воспитывались и как родите­ли, и как учителя, и вообще как граждане нашего общества.

Ты укрепил нашу семью радостью материнства и от­цовства, обогатил наши семейные отношения. И почему многие думают, что воспитываются только дети, тогда как сами дети становятся наилучшими наставниками сво­их воспитателей?

Во-вторых, мы считаем, что родители обязаны отчи­тываться перед своими сыновьями и дочерьми, ставшими совершеннолетними, в том, как они воспитывали их, какие воспитательные цели ставили перед собой, какой идеал Человека хотели воплотить в них. Они обязаны го­ворить им правду: как и с какой ответственностью стре­мились выполнить свой долг — долг родителей. Кто-то из родителей может возразить:

«Мы воспита­ли ребенка, а теперь и отчитываться перед ним?»

Да, на­ши дети имеют на это право, и мы обязаны говорить им, чего не успели, не смогли, не додумались дать им в свое время.

 Такое откровение, я убежден, станет основой для углубления взаимоотношений и взаимопонимания между родителями и их взрослыми детьми, оно поможет и на­шим детям осознать себя как будущих родителей.

Вот какие мотивы побуждают меня взглянуть на путь в 16 лет, пройденный нами.

 

ОТ ПЕРВОБЫТНОЙ БЕСПЕЧНОЙ УЛЫБКИ

 ДО ПЕРВЫХ СЛЕЗ СОЖАЛЕНИЯ

 

ОЖИДАНИЕ

Ожидание было мучительным. Мы волновались за жизнь матери, и на это было причин предостаточно — анализ крови, кардиограмма. Тем более что, оберегая ма­му, мы заботились и о твоем будущем.

Что говорить, родители хотят умного, способного, а еще лучше — талантливого ребенка. И вот будущая мама где-то вычитала, как ей казалось, мудрую мысль о проведенных кем-то опытах, доказывающих, что если мать в период беременности начнет увлекаться, допустим, музы­кой или, скажем, математикой, то родится ребенок с определенными способностями к музыке или математике или же и к тому и к другому.

В нашей маленькой квартире в течение многих меся­цев непрерывно звучали величественные мелодии Баха, Моцарта, Бетховена, Листа, Шопена, Чайковского, Палиашвили. Мама очень хотела, чтобы ее будущий ребенок был наделен музыкальными способностями.

Не знаю, насколько это повлияло на твое стремление к музыке, так как, со временем, ты, учась музыке, про­явил довольно скудные музыкальные способности. Зато эти месячники классической музыки оказались высшей школой музыкального образования для меня: я, до того не разбиравшийся в музыке, вдруг начал проникать в глу­бины ее гармонии, вместе с мамой посещал концертные залы. Я пристрастился к классической музыке. Музыка в нашем доме не стихает и по сей день. Да и ты, признайся, неравнодушен к ней.

В ожидании твоего появления мать решилась еще и на другое: получив отпуск, она засела за научную работу. И так как мы с мамой коллеги, научные проблемы мы обсуждали вместе, искали, обобщали.

Всё это опять-таки служить было призвано главным образом твоему будущему: пусть родится сын со склонно­стью к научной деятельности.

Я пока еще не обнаруживаю прямой связи между на­учными пристрастиями в семье до твоего рождения и те­ми способностями, которые ты проявляешь. Правда, ты увлекся литературой и недавно начал писать рассказы. Но чтобы стать ученым, нужно особое умение. Может, оно у тебя появится в будущем, но до сих пор я его в те­бе не замечал. Так что мудрая мысль, вычитанная мамой, пока что помогла нам насыщать духовной жиз­нью ту семейную атмосферу, в которой ты должен был появиться.

Эти знания сейчас складываются как особая новая наука, которая называется пренатальной педагогикой, то есть педа­гогикой до рождения. Научно установлено, что ребенок, нахо­дясь в утробе матери в четырех-пятимесячном возрасте, начи­нает воспринимать внешние звуковые раздражители и реагиру­ет на них. Скажем, если звучит в среде грубая музыка, грубая речь, грохочет что-то, то это вызывает в нерожденном ребен­ке учащение пульса и сердцебиения, то есть происходит откло­нение от нормы. Если же звучит в среде гармоничная музыка и добрая речь, то ребенок не обнаруживает никаких отклонений.

На основе подобных экспериментальных знаний разрабо­таны системы воспитания детей до рождения. Создаются клинические лаборатории пренатального воспитания детей.

Мой сын Паата начал писать рассказы в студенческие го­ды и публиковать их. В последние годы он серьезно занялся ли­тературным творчеством. Вышли его книги: «Америка XXI век» (М., Изд., «Беловодье», 2003), «Пучок лучей» (Тбилиси, Изд., «Матрица», 2004). Занимается он и наукой, имеет уче­ную степень кандидата социологических наук.

Трудно, конечно, утверждать, что эти успехи связаны с нашими стараниями до его рождения. Но также трудно от­рицать это.

Мы очистили, «проветрили» семейную атмосферу от — и до этого редких — проявлений нервозности, грубости, раздражающего шума и заполнили чуткостью и любовью.

Нам не терпелось начать твое воспитание; мы захоте­ли приступить к нему еще до твоего рождения, и в конеч­ном счете оказалось, что это мы сами себя готовили к то­му, чтобы стать твоими родителями.

ОТЕЦ

Твое рождение одновременно было рождением ма­мы и папы, матери и отца. Да, я родился вместе с то­бой: ты — как ребенок, я — как папа. «Я папа, я роди­тель, я отец!..» В этот февральский день я со всей серь­езностью удивлялся тому, что ни по радио, ни в газетах не сообщали вестей о твоем рождении.

Смешно, правда?

Хоть я и готовился к твоему появлению, ты тем не менее потряс меня. Как тебе описать, как тебе дать по­нять, какие чувства кипели во мне, в новорожденном папе? Я возвысился, возмужал, вдруг я вообразил, что мне поручена судьба чуть ли не всей нашей планеты. Я стал куда серьезнее, чем и удивил моих друзей и то­варищей. Нет, чувства новорожденного папы неописуе­мы, — просто настанет время, когда и ты переживешь то же самое.

Постепенно я начал осознавать свое новое, изменив­шееся общественное положение.

Что значит быть папой?

Мало сказать, что папой не становятся, не имея соб­ственного ребенка, что папа содержит семью, помогает маме в воспитании детей.

Папа — не тот человек, который, возвращаясь домой пьяным, приносит из магазина конфеты: «Вот тебе, сы­нок, проявление моей чуткости!»

Папа — не тот человек, который, заботливо держа в руках завернутого в пеленки младенца, окутывает его гус­тым дымом сигареты.

Папа — не тот человек, который гоняется за сыном с ремнем, дабы свершить свою воспитательную миссию. Звание папы следует осмыслить не столько с позиции ребенка, ибо ребенок не всегда будет ребенком, а папа всегда останется отцом, — а с точки зрения его общест­венной деятельности.

Ребенок будет расти, и в один прекрасный день он обнаружит, что вчерашний его папа, которого он так искренне любил, избивает маму, на работе его называют лодырем, он пьяница, распутник. Кем же после этого он станет для своего вчерашнего ребенка и сегодняшнего юноши, если юноша или девушка станут стыдиться свое­го отца, отвергнут его.

Так какой же он — настоящий папа?

 Настоящий папа — труженик во всех сферах жизни. Он может быть рабочим шахт и мартеновских печей; ма­шинистом железнодорожных составов и электричек в ме­тро; матросом танкера дальнего плавания и летчиком пассажирских самолетов; ученым и поэтом; артистом и политиком; предпринимателем и крупным бизнесме­ном. Он может быть учителем школы и врачом больни­цы. Но кем бы он ни был, всюду его уважают, почитают, с ним советуются. Он хороший друг, хороший коллега. Готов помочь нуждающимся, умеет сопереживать и ра­доваться. Он общественник, защитник прав человека, своих прав свободы. Не даст никому унизить себя и не унизит никого.

И, конечно же, настоящий папа — тот, кто, широко раскинув руки, бежит навстречу своему ребенку, бросаю­щемуся в его объятия с оглушительными и радостными возгласами: «Папа пришел!»

Папа всегда проявляет нежность к жене, любовь и уважение к родителям, несет в дом радость и заботу. Он держит в своей правой руке руку сына с молотком, в ле­вой — левую руку с гвоздем, и так, вместе, они забивают гвоздь в доску, мастеря скамейку для садика. Он хмурит брови и огорчается при детской шалости ребенка, а в другой раз упрашивает маму снять или облегчить наказа­ние: «Он больше не будет!»

Я убежден, что с воспитанием своих детей успешно могут справиться только такие папы (и, разумеется, такие же мамы). Мы обязаны, мы должны дать моральное пра­во нашим детям гордиться своими папами и мамами, ведь мы знаем, как им этого хочется. И папа, одержимый созидательной и преобразующей деятельностью, чест­ный, справедливый и отзывчивый, остается папой для своих детей на всю жизнь. Он не перестает воспитывать и напутствовать их даже после своей смерти, даже в тех случаях, когда дети знакомятся со своим погибшим от­цом по фотографиям.

Мне так и хочется крикнуть: «Папы, берегите свою честь, ибо это самое ценное наследство, какое мы можем оставить детям!»

Нарисовав себе такой образ папы, я повседневно ста­рался уподобляться ему, я шлифовал себя, я спешил ус­петь это до того, как ты смог осознать своего отца как человека, как гражданина. Я должен был сотворить себя на­стоящим папой для тебя.

Чего греха таить, я мечтал стать для тебя другом, до­стойным подражания.

ИМЯ

Как тебя назвать? Думаешь, это было просто?

Конечно, есть специальные справочники, в которые занесены тысячи имен, распространенных в мире. Мож­но выбрать, что душе угодно. Но — нет.

Я не сомневаюсь в том, что ни один человек нашей планеты не носит имя, которое не было бы выбрано ро­дителями специально для него.

Однако следует оговориться: наши родители назвали нас тем или иным именем, исходя из разных мотивов и соображений. Среди них были и есть такие, как сохра­нение родовых имен в память о предках или заслуги близкого человека. Эти традиции очень хороши и до­стойны того, чтобы их сохраняли впредь. Разве не до­стоин похвалы поступок родителей, назвавших своих де­тей именем Леван, в честь того заботливого и талантливого врача, который разработанным им способом опери­ровать ребенка сразу же после рождения исцелил от врожденного порока сердца более двухсот мальчиков и столько же девочек и тем самым спас их от неминуемой гибели!

Наши родители выбирали для нас самое красивое, са­мое модное, самое подходящее, самое распространенное или же, наоборот, самое редкое имя. И вот живем мы с этими именами, может быть, теперь уже вовсе не модны­ми, вовсе не редкими и вовсе не красивыми. Но мы при­выкли к своим именам, мы уже вступили в широкое об­щение и широкие связи с людьми, которые нас знают по этим именам.

Можно ли упрекать наших пап и мам за то, что они так старались украсить нас достойным по их представле­ниям именем?

Вся беда в том, что мы, родители, не можем ждать то­го времени, когда ребенок вырастет и сам выберет себе имя по своему вкусу. Не можем потому, что ребенок сразу же после рожде­ния становится членом общества людей, а связи в нем не могут быть осуществлены, если у человека не будет свое­го имени.

Но случается такое, когда взрослый человек конфлик­тует со своим именем, пытается избавиться от него, пере­именовать себя, заменить паспорт.

Действительно, как быть человеку, отец которого (ко­нечно, из любви к сыну, из желания украсить его достой­ным именем, да к тому же еще из стремления ознамено­вать свою эпоху) назвал его Трамваем, а сам Трамвай, ставший отцом и побуждаемый теми же чувствами и мо­тивами, называет своего сына именем, отражающим его профессиональную принадлежность — Пантограф. И хо­дит теперь Пантограф Трамваевич со своим именем и от­чеством, конфликтуя с ними. Он боится назвать их не­знакомому человеку, так как предвидит, как тот удивлен­но уставится на него и поинтересуется, не шутит ли Пан­тограф Трамваевич. В кругу знакомых и товарищей он уже привык к насмешкам. Как после этого не выразить ему глубокое огорчение близким людям, которые так легкомысленно отнеслись к величайшему делу — присвоению имени. В конце концов он заменит паспорт, в котором назовет себя по-новому, но ведь в общественных кругах, где его знают, никогда не забудут его старого имени и часто будут путать с новым.

Вот какая беда.

Мы с мамой хотели назвать тебя таким именем, кото­рое ты счел бы за честь носить. Оно не должно было тебе мешать входить в общество; люди, обращаясь к тебе, зна­комясь с тобой, не должны были направлять на него осо­бое внимание, ломать себе язык, произнося его. Оно должно было быть звучным и легким. Но было у нас и более важное намерение, а именно: имя твое должно было стать твоим добрым советчиком, в нем ты должен был находить постоянный зов родителей — не забывать, кто ты и ради чего ты живешь.

В родильный дом, куда меня не пропускали, я послал твоей маме следующее письмо:

«Дорогая, любимая моя!

...Теперь о том, какое имя дать нашему сынишке. Мы должны решить это сегодня-завтра, так как надо зарегистри­ровать мальчика и взять свидетельство о рождении. Я пред­лагаю три имени: Гиви — имя твоего отца, Александр — имя моего отца и Паата. Согласен на любое из них. Решай, по­жалуйста. Ты его родила, ты и назови его... Целую».

Спустя некоторое время мне принесли ответное пись­мо. Оно и решило проблему:

«Любимый!

Мы ведь уже много раз говорили об этом. Назовем его Паата. Звучит красиво, и содержание его благородное. Целую тебя...»

Почему мы выбрали именно это красивое, мелодич­ное сочетание нескольких звуков? Потому, что оно отра­жало наше общественное кредо, наш идеал, главнейшую цель нашего воспитания.

Думаю, ты понял нас еще в прошлом году, когда мы дали тебе почитать интересный роман Анны Антонов­ской «Великий Моурави».

Был у грузинского народа яростный враг, может быть, самый коварный и злой из всех врагов — Шах-Аббас. В Грузии тогда царствовала междоусобица, и вражда фео­далов друг с другом заставила великого Моурави, героя, полководца Георгия Саакадзе покинуть родину и искать прибежище именно у злостного врага своей родины. Шах-Аббас, жаждущий окончательно покорить Грузию, поручил великому полководцу осуществить свой замысел: дал ему большое войско и отправил против своего же на­рода. И чтобы тот не осмелился предать его, в качестве заложника оставил при себе любимого сына полководца, красивого юношу Паату. Паата был посвящен в намере­ния отца, он знал, что Шах-Аббас, как только узнает, как обернулись дела, отрубит ему голову. Но юноша, предан­ный своей родине, с нетерпением ждал вестей из Грузии. Узнав о приказании шаха отрубить ему голову, он обра­довался — значит, отец не дал врагам растоптать родину, уничтожить и сжечь ее. Вскоре великий полководец по­лучил шахский «подарок» — отрубленную голову своего горячо любимого сына. Это было в 1625 году. С тех пор имя Паата стало у нас символом преданности родине, своему народу, символом высокой гражданственности. Народ полюбил погибшего юношу, а имя Паата у нас пе­реходит из поколения в поколение.

Эта легендарная история и побудила нас назвать тебя именем, которое ты носишь.

Надеюсь, что тебе не придется быть заложником, пусть всегда небо над тобой будет мирным. Но Пааты нужны нашей родине не для того, чтобы оставлять их врагам в качестве заложников, а чтобы они строили на­ше будущее, ковали счастье своего народа и свое личное счастье.

Прошу тебя, сын мой, почаще задумывайся над своим именем. Зов твоих родителей будет звучать в нем и тогда, когда нас не будет. Прислушивайся к этому зову.

В разное время мы называли тебя разными ласкатель­ными именами. Когда тебе было полтора года, мы звали тебя Бупой: садясь на лошадку, ты любил бубнить —

 «бупа-бупа». Мы звали тебя и Бубликом: ты любил грызть бублики. Были у тебя и другие прозвища. Но Паата — твое единственное и, я надеюсь, настоящее имя.

Человек должен вживаться в свое имя, задумываться над ним и постоянно прислушиваться к зову предков, че­рез этот зов ощущать теплоту и любовь своих родителей.

Так должен поступать и ты, мой друг!

ЧУДО

Мы только что распеленали тебя, ты весь запачкан, мокрый. Ты лежишь на спине, болтая ножками и ручка­ми. На лице у тебя ярко, определенно и выразительно на­писано удовлетворение. И если ты смог бы запомнить тогда мое лицо, наверное, передал бы теперь, как я был удивлен.

Я уже давно привык к тому, что в природе много уди­вительных явлений, а разум и руки человека создают не менее удивительную действительность.

Но вот я смотрю на тебя, современного акселерата ве­сом 4200 граммов, и меня охватывает глубокое удивление. Есть единственное чудо в мире, действительно удиви­тельное явление — младенец. Это беспомощное существо без самоотверженной заботы взрослых сразу гибнет. Но если воспитать его как следует, из него выйдет человек, способный украсить и обогатить жизнь.

Возможно, миллионы пап и мам, в порыве своих чувств, не задумывались над тем, перед каким величай­шим явлением оказались: перед ними не просто их ребе­нок, а самое удивительное создание природы. Нельзя не задумываться над этим. Нельзя потому, что она, природа, загадочна: она не совершает чуда до конца, возлагая это на нас.

Если ребенок — чудо, то кто же тогда мы — папы и мамы? Рискну сказать — мы, миллионы пап и мам, ров­но как миллионы пап и мам, которые жили до нас и ко­торые придут после нас, все мы — уполномоченные при­родой завершить чудо. Так пойми же это, каждая мама, каждый отец, и ты сразу почувствуешь, кто ты такой!

Кто же он — наш ребенок? 

 

Тогда, в 60-е и 70-е годы, мои педагогические воззрения были еще в стадии формирования. Кроме того, в эпоху тота­литарной идеологии говорить открыто о духовной сущности человека было опасно. Сущность ребенка в книге я приписывал земной природе. Считалось, что это и есть материалистиче­ский подход. Но было у нас в семье некое чувство духовности, что сопровождало воспитание сына. Это чувство духовности в дальнейшем сложилось в следующей концепции.

Я принял допущения:

—  Высший мир, Мир духовный, Мир Абсолюта существу­ет реально.

Душа наша есть бессмертная сущность и устремлена к

вечному совершенствованию.

—  Земная жизнь есть отрезок пути восхождения в совер­шенствовании.

Из этих допущений я делаю вывод:

—  Ребенок есть явление в нашей земной жизни.

—  Он, есть носитель своего предназначения, своей миссии.

— В нем заключена неограниченная энергия духа. Это есть духовный аспект ребенка.

В чем же заключается аспект земной природы?

Природа дарит ребенку тело, которое есть инструмент души. Вообразите, что перед вами лежит скрипка, сотворен­ная самим Страдивари. Мы знаем, что в ней лежат все пре­красные звуки и мелодии, даже те мелодии, для которых еще не родились композиторы. Но сама скрипка, которая совер­шенна, озвучивать мелодии не может. Нужен исполнитель, который без скрипки тоже ничего не сделает. Он возьмет скрипку, приложит к подбородку, закроет глаза, и с помощью правой руки, в которой будет держать смычок, и пальцев ле­вой извлечет из божественной скрипки божественную мело­дию. Так вот, этот исполнитель есть душа, а скрипка те­ло. И чтобы тело могло стать совершенным, так же как де­рево, из которого мастер творил скрипку, земная природа за­ложила в ребенке три мощнейшие естественные страсти:

—  страсть к развитию,

—  страсть к взрослению,

—  страсть к свободе.

Вот кто есть наш ребенок.

И не земная природа доверяет нам ребенка на воспитание, а Творец всего. Потому воспитатели детей есть соработники у Бога.

 

Поверить Локку, что он «чистая доска», на которой можно написать все, что вздумается взрослому? Или же, может быть, предпочесть точку зрения Руссо, гласящую, что ребенок — это воск, из которого можно вылепить че­ловека любой формы и сути?

Этому теперь могут поверить только невежды. Не был и не существовал живой Эмиль, вылепленный из воска, как нет и детей — чистых ходячих досок. Будь это так, без труда придали бы мы миллионам мальчиков и девочек нужную форму, воспитание не стало бы для нас особой проблемой.

Ребенок — не аморфная масса, а существо, таящее в себе силы, равных которым не сыскать на всей нашей планете.

Сила низвержения Этны?

Сила Ниагарского водопада?

Сила движения Земли вокруг Солнца?

Не надо перечислять: только одна сила, затаенная в ребенке, сила духа, разума и сердца, если ее довести до совершенства, станет сверхсилой, способной преобразо­вывать, обогащать, украшать все вокруг — и на Земле, и в Космосе, и в себе.

Дремлющие в ребенке силы будут пробуждаться по­степенно: сперва он начнет ощущать, затем — узнавать, а далее и одновременно — радоваться, ходить, говорить, запоминать, наблюдать, общаться, усваивать и, как величе­ственный венец всему этому — мыслить, преобразовы­вать и созидать.

Но суть в том и заключается, что ребенок сам, какие бы силы ни таились в нем, ничего не сможет развить в себе, не сможет встать даже на ноги, не говоря уже о возвышении до человека. Совершить чудо: сделать, воспи­тать, создать из него человека — дело рук самого челове­ка, и в первую очередь пап и мам...

Улыбка есть загадочное явление в жизни людей. Не­давно я написал маленькую книгу — «Улыбка моя, где ты?». Позволю себе привести здесь сочиненную мною ле­генду об улыбке.

Я смотрю на своего сына, которого только что распе­ленали, мокрого и испачканного. Он болтает ручками и ножками и весь измазался. «Фу!» — говорит мама и боит­ся дотронуться до него. Я отворачиваю нос. А бабуля, сияя от блаженства, берет его на руки и нежно опускает в ванночку с теплой водой. Она уже приступает к воспита­нию внука. Какое там «фу» — я засучиваю рукава и тоже приступаю к воспитанию, мама включается тоже — сте­лет постель, а затем садится в кресло и готовится накор­мить своего первенца.

УЛЫБКА

Мягко сказано — готовится.

Ты когда-нибудь пил молоко, смешанное с кровью?

 Не удивляйся, не торопись отрицать.

Мать готовится — она стискивает зубы, глаза наполне­ны слезами; дрожащими руками она достает грудь, сосок которой как бы рассечен ножом, из раны выступает кровь.

Маленький акселерат, только что наслаждавшийся в теплой ванночке, завернутый в чистые пеленки, теперь начинает пищать: он голоден, как волчонок, ему надо есть, ему надо прибавлять в весе каждый день, он повы­шает голос и сразу, как только вцепится губами в сосок, умолкает. И вскоре из надутого рта начинает сочиться красновато-желтая жидкость. Мама стонет, кусает себе губы, из ее глаз теперь уже потоком льются на твое личи­ко слезы, все ее тело начинает вздрагивать от приступа. Но руки ее как бы приобрели сознательную и самостоя­тельную жизнь, бережно тебя качают и отирают твое мо­крое от маминых слез лицо.

Ты насытился и заснул. Руки укладывают тебя в по­стель.

Ты чуть потягиваешься. На твоих губах, как бы изну­три, появляется удивительно мягкая, удивительно неж­ная первобытная улыбка. Она играет в течение всего се­кунды — двух, а затем опять возвращается вовнутрь и ис­чезает. Как будто она у тебя единственная, и ты ее бере­жешь.

Об этой улыбке известно очень немногое. Утверждают только, что она, эта первая улыбка, так неожиданно и беспричинно озаряющая лицо младенца, тоже унаследо­вана от природы, от матери.

Во что она нас посвящает? А что если она намекает, как строить воспитание? Загадка. Я лично принимаю ее как символ права детей радоваться жизни.

 

Догадки наши не рассеивают таинство Первой Улыбки младенца, она остается загадкой. И пока она есть загадка, пока наука не в состоянии ее разгадать, воспользуюсь слу­чаем и сотворю миф о происхождении Улыбки.

Вот мой миф.

Это было давно, очень, очень давно, когда люди еще не умели улыбаться...

Да, было такое время.

Жили они грустно и уныло. Мир был для них черно-се­рым. Блеск и величие солнца они не замечали, звездным не­бом не восторгались, не знали счастья любви.

В эту незапамятную эпоху один добрый ангел на Небе­сах решил спуститься на Землю, воплотиться в тело и ис­пытать земную жизнь.

«Но с чем я приду к людям?» — задумался он.

Ему не хотелось прийти к людям в гости без подарка.

И тогда он обратился к Отцу за помощью.

—  Подари людям вот это, сказал ему Отец и протя­нул маленькую искру, она светилась всеми цветами радуги.

—   Что это? удивился добрый ангел.

—  Это Улыбка, ответил Отец. — Положи ее себе в сердце и принесешь людям в дар.

—  И что она им даст? — спросил добрый ангел.

—   Она принесет им особую энергию жизни. Если люди овладеют ею, то найдут путь, по которому утверждают­ся достижения   духа.

Добрый ангел вложил удивительную искру в сердце свое.

—  Люди поймут, что рождены друг для друга, откро­ют в себе любовь, увидят красоту.  Только им нужно быть осторожными с энергией любви, ибо...

И в это самое мгновение добрый ангел спустился с Не­бес на Землю, то есть воплотился в тело, то есть родил­ся, и он не дослушал последние слова Отца...

Новорожденный заплакал. Но не потому, что испугался темной пещеры, угрюмых и еле различимых лиц людей, с не­доумением глазевших на него. Заплакал он от обиды, что не успел дослушать, почему людям надо быть осторожными с Улыбкой. Он не знал, как быть: подарить людям прине­сенную для них Улыбку или утаить ее от них.

И решил — извлек из сердца лучик искры и посадил его в уголке своего ротика. «Вот вам подарок, люди, берите!» — мысленно сообщил он им.

Мгновенно пещеру осветил чарующий свет. Это была его Первая Улыбка, а угрюмые люди увидели Улыбку впер­вые. Они испугались и закрыли глаза. Только угрюмая мама не смогла оторвать глаз от необычного явления, сердце ее зашевелилось, а на лице отразилось это очарование. Ей ста­ло хорошо.

Люди открыли глаза, их взгляд приковала к себе улыба­ющаяся женщина.

Тогда младенец улыбнулся всем еще, еще, еще.

Люди то закрывали глаза, не выдерживая сильного сия­ния, то открывали. Но наконец привыкли и тоже попыта­лись подражать младенцу.

Всем стало хорошо от необычного чувства в сердце. Улыбка стерла с их лиц угрюмость. Глаза засветились любовью, и весь мир для них с этого мгновения стал красочным: цветы, солнце, звезды вызвали в них чувство кра­соты, удивления, восхищения.

Добрый ангел, который жил в теле земного младенца, мысленно передал людям название своего необычного подар­ка, но им показалось, что слово «улыбка» придумали они сами.

Младенец был счастлив, что принес людям такой чудо­действенный подарок. Но иногда он грустил и плакал. Ма­ме казалось, что он голодный, и она спешила дать ему грудь. А он плакал, потому что не успел дослушать слово Отца и передать людям предупреждение, какую им нужно проявить осторожность с энергией Улыбки.

Так пришла к людям Улыбка.

Она передалась и нам, людям настоящей эпохи.

И мы оставим эту энергию последующим поколениям.

Но пришло ли к нам знание, как нам нужно относить­ся к энергии Улыбки? Улыбка мощь несет. Но как приме­нять эту мощь только во благо, а не во зло?

Может быть, мы уже нарушаем некий важнейший за­кон этой энергии? Скажем, улыбаемся фальшиво, улыбаемся равнодушно, улыбаемся насмешливо, улыбаемся злорадно. Значит, вредим самим себе и другим!

Нам нужно немедля разгадать эту загадку, или же придется ждать, пока не спустится с Небес наш добрый ангел, несущий полную весть об энергии Улыбки.

Лишь бы не было поздно.

ВУЛКАН

Может быть, ты живешь вне времени? Может быть, вокруг тебя создано особое, неизвестное нам доселе вре­мя и пространство? За несколько месяцев, за три-четыре года ты совершаешь титанический марафонский бег. Каждый день, каждая минута и секунда, действующие в твоем поле развития, сулят удивительные изменения и новообразования.

Так прессуется время только на киноленте, только во сне, только в воображении: секунды равняются часам, минуты — дням, часы — месяцам, а дни — годам.

Однако моя фантазия, чувствую, подводит меня: эти первые месяцы, первые три-четыре года развития ребен­ка в действительности равны миллионам лет развития человечества. Ведь я, глядя на своего сына, становлюсь сви­детелем удивительного явления, дошедшего до меня из тысяч горизонтов времени. Я свидетель того, с какой гармонией природа-мать за миллионы лет бесконечных ста­раний заложила в первые три-четыре года жизни ребенка суть своего кропотливого созидательного труда, суть са­мой себя.

Уму непостижимо!

Можно ли переставать восхищаться этим зрелищем, сколько бы миллионов раз ни повторялось оно перед на­шим взором!

Я — как часть природы, ее суть, ее венец, я как папа, как мама, как творец и человек среди подобных мне лю­дей, спешу стать соучастником природы — созидать Чело­века, превосходящего меня и предназначенного людям.

В тебе пробуждаются силы.

Так же начинает пробуждаться вулкан.

Вокруг тебя все начинает сотрясаться, как вокруг вул­кана.

Люди боятся землетрясения,  извержения  вулкана.

Папы и мамы тоже боятся, когда их ребенок начинает извергать свои силы.

Из многих квартир можно услышать несуразные во­пли разболтанной педагогики: «Нельзя... нельзя... не трогай... угомонись... не бросай., не ломай... вылезай немед­ленно... угомонись... угомонись...Ой!»

Тысячи детей в тысячах квартир как бы сговорились между собой: они одновременно могут зацепиться за ска­терти, накрытые в честь гостей, потянуть их за собой, и в доме раздастся такой грохот, что соседи этажом ниже с ужасом схватятся за головы. Мамы придут в отчаяние, папы раскроют ладони правой руки, готовясь свершить правосудие, бабушки и дедушки мигом встанут на защиту своих внуков. А те в это время могут ликовать, торжест­вовать, хохотать до упаду.

«В ребенке злое начало», — поспешат прокомменти­ровать некоторые.

«Надо заглушить это начало», — поспешат посовето­вать другие.

Я не могу представить себе, что случилось бы с вулка­ном, если бы люди закупорили его в кратер и лавина не смогла бы извергаться из него. Но я вполне отчетливо могу предвидеть, основываясь на научных знаниях, что может произойти с ребенком, если папы и мамы будут воспитывать его, предварительно связав ему руки и ноги. Силы, стремящиеся к извержению, приглушатся, бес­сильными станут не только руки и ноги, но и ум. Развя­жи года через два воспитанного таким образом ребенка — и ему, возможно, никогда не вздумается кубарем скатить­ся с горы или усовершенствовать жизнь.

Какое там злое начало! Ребенок стремится, сам этого не понимая, развивать свои возможности, умения, спо­собности, которыми так щедро одарила его природа.

Он ищет среду, заполненную трудностями. Он чувст­вует — ему необходимы трудности, именно трудности. Он неугомонен. И вдруг...

Он кладет игрушку в рот.  — «Брось, тьфу-тьфу!»

Он лезет под кровать. — «Вылезай!»

Он залезает на диван, чтобы спрыгнуть с него. — «Слезь!»

Он пытается опрокинуть стул. — «Не смей!»

Он бегает по комнатам, ведя за собой паровоз и пых­тя, как паровоз. — «Хватит!»

Пытается разобрать заводную игрушку. — «Нельзя!»

Задает вопрос за вопросом: почему? кто? что? — «За­молчи!»

Как быть с бабочкой? Может быть, оторвать ей краси­вые крылышки, чтобы она не утомляла себя своими по­летами от цветочка к цветочку и не портила эти цветы?

Меня пугает и индифферентность некоторых пап и мам, разрешающих ребенку делать все, что ему вздумает­ся — «Пусть!».

Ребенок рвет красочно оформленную книгу. — «Пусть!»

Ломает красивую вазочку. — «Пусть!»

Отрывает голову кукле. — «Пусть!»

Дергает маму за волосы и визжит. — «Пусть!»

И воспитываются дети в очень многих семьях под давлением всезапрещающей императивности взрослых или всеразрешающей хаотической дозволенности.

«Дети оказались в империализме взрослых. Надо их спасать!» — негодуют некоторые теоретики и призывают к священным крестовым походам за освобождение детей. Да, империализм надо ломать и низвергать. Но нужно ос­терегаться и того, чтобы взрослые не оказались под дик­татурой детей.

Диктатура взрослых, царящая во всезапрещающем во­левом воспитании, или диктатура детей, расцветающая во всеразрушающем хаосе, несут одинаково горькие плоды — разрушенную судьбу ребенка. Тут нельзя искать золотую середину. Между императивным и вседозволяющем вос­питанием середины нет. Есть только единственно пра­вильный подход к воспитанию — гуманный.

РАЗВИТИЕ

Зачем ребенку трудности?

Как зачем? Чтобы преодолевать их.

Зачем же создавать трудности, а затем преодолевать их?

Нельзя ли без них?

Нет нельзя.

Трудности в физическом, умственном и духовно-нравственном развитии ребенка — это ступени, преодо­левая которые он поднимается на пьедестал человечнос­ти. Ребенок чувствует — ему необходимо укреплять свои силы и задатки в преодолении трудностей. А нам необхо­димо готовить ему эти ступени, каждая из которых будет побуждать к деятельности его физические и духовные за­датки.

Я расстилаю ковер, и мы с сыном садимся на него. Я выбираю цветную пластмассовую игрушку и кладу ее на ковер подальше от него. Он без особого труда подпол­зает к ней, мигом овладевает ею — и тут же сует в рот. За­тем забрасывает ее под кровать.

Я беру другую игрушку и кладу ее еще дальше, чтобы труднее было до нее добраться. Но расстояние оказалось слишком уж большим, и у него, возможно, пропал бы всякий интерес к игрушке, не придвинь я ее чуть ближе. Он возобновляет наступление, а я измеряю расстояние от первоначального его места на ковре до игрушки. Это «зо­на ближайшего развития» в ползании за овладение иг­рушкой. Так постепенно я буду отодвигать игрушку все дальше и дальше...

Сын подрастает — ему полтора года. На том же ковре мы боремся. Он любит борьбу с отцом. Потеет, пыхтит, но не отступает. Я чувствую, как напрягаются его мыш­цы, заставляю крутиться, падать, может быть, причиняю даже боль. Он ликует, он победил, но ценой каких уси­лий, знаю лишь я. С каждым разом я усложняю его путь к победе. Он огорчается, когда падаю сразу. Нет, он не хочет, чтобы победа досталась ему без труда, без усилий...

«Ну, прыгай, прыгай же, не бойся!» Он стоит на дива­не. С маленького стульчика он уже прыгает свободно, но спрыгнуть с дивана пока не осмеливается. «Прыгай же, не бойся!» Он спрыгнул и упал. «Ничего, ничего. Давай еще!» Он опят падает, но радуется. Рекорд повторяется. Надо увеличить высоту... А может быть, дать ему попро­бовать завтра-послезавтра спрыгнуть со стола?

«Давай побежим, кто быстрее!» Парк большой. Места хватает. Мы бежим, то я обгоняю его, то он меня, попеременно. Вижу, он устал. Мы падаем на травку и начина­ем кувыркаться. Завтра-послезавтра надо будет усилить темп и удлинить расстояние.

«Не хочешь залезть на дерево?» Ему пять лет. Он про­бует. Не получается. Я помогаю. Каждый раз, проходя в парке мимо того дерева, он пробует забраться на него. Победа!

У нас поход в ущелье. Там много камней, больших и маленьких.

«Давай строить башню!» Он рад. Мы тащим камни, большие и маленькие, аккуратно укладываем друг на дру­га, чтобы четырехугольная башня не развалилась. Устали. Надо пообедать. В другой, в третий раз возвращаемся ту­да же достроить башню. На вершине устанавливаем фла­жок. Высока и красива наша башня, она нравится всем, кто проходит мимо.

ГОНЗИК

Очень сожалею, сын мой, что мы из-за нашей безала­берности потеряли одну интересную книжку, которая так сильно повлияла на тебя. Я не помню автора и названия книги, зато помню ее героя, подружившегося и пород­нившегося с тобой. Он сходил со страниц книги, играл с тобой, вы вместе устраивали в квартире ералаш или же помогали маме, бабушке полить цветы, переставить стул, принести корзину, достать стакан.

Этот чешский мальчуган, этот Гонзик не давал тебе покоя.

Мы садились обедать. Ты звал Гонзика. Бабушка рас­крывала книгу с чудесными, захватывающими, смешны­ми похождениями забавного шалуна. Они были все в красочных картинках. Бабушка начинала читать тебе надпи­си под картинками, ты смеялся, радовался, слушал вни­мательно.

Гонзик тоже сидел за столом.

«Видишь, как он аккуратно ест! — говорит бабушка. — Ешь и ты аккуратно. Давай покажем Гонзику, как мы рас­крываем рот... жуем...»

Да, надо показать Гонзику, что мы тоже умеем сидеть за столом, благодарить за обед.

«Видишь, как твой Гонзик умывается! — продолжает бабушка. — Смотри в зеркало, на кого ты похож. Давай умоемся, а то Гонзик обидится».

Да, нельзя обижать Гонзика, надо умываться.

«Смотри, какой он вежливый, будь таким!»

Надо поблагодарить за обед так же, как Гонзик.

Но Гонзик ведь был и пиратом, он завладел необита­емым островом.

Ты из стульев устраиваешь в квартире корабль, это и есть необитаемый остров.

Хотя тебе объясняют, что забираться на застеленную кровать нельзя, это тебе уже непонятно — ведь Гонзик тоже забрался на кровать!..

Бабушка привела тебя из парка, ты промок до ниточ­ки. Осень. Холодно.

В чем дело? Разве дождь на улице? «Объясните вашему сыну, что он Паата, а не Гонзик... Нельзя же делать все, как Гонзик... Он взял и прыгнул в бассейн, как Гонзик!»

Тебе холодно и ты жалеешь, что прыгнул в бассейн, обещаешь, что больше не будешь.

А когда наступает ночь и пора ложиться, ты начина­ешь протестовать.

«Но Гонзик ведь тоже ложится спать в это время!» Железная логика. Ты ложишься и укрываешься, как Гонзик, и зовешь к себе Гонзика. Ты забираешь книгу под одеяло и скоро засыпаешь. Жизнь продолжается и во сне, и поэтому в другой комнате до нас доходит твой от­четливый тихий голос: «Гонзик... Любимый... Я люблю те­бя, Гонзик!»

Поэтому мама и прозвала тебя Гонзиком, и ты долго играл в Гонзика: был умным и глупым, как Гонзик, доб­рым и озорным, как Гонзик, вежливым и диким, как, Гонзик.

Наверное, все экземпляры книг о Гонзике давно уже протерлись, тысячи детей десятки тысяч раз переиграли своего героя, сдружились с ним.

Нет таких книг в магазинах? Трудно их достать? По­ищите хорошенько, папы и мамы, обойдите книжные ма­газины, и букинистические тоже, а то ваши дети обедне­ют без хороших книг с героями-озорниками!

БУРАТИНО

Как я мог представить, что эта маленькая куколка для самодеятельного кукольного театра внесет в твою дет­скую жизнь столько радости? Как я мог предвидеть, что она станет нашим добрым союзником в твоем воспита­нии?

Я ее купил просто так, не думая о том, что она может куда успешнее и внушительнее воздействовать на тебя в некоторых исключительных случаях, чем наши, пусть да­же хоровые, наставления.

Если бы я все это мог предвидеть, то, не затруднив се­бя хождением по магазинам, взял бы кусок дерева, выре­зал бы из него веселое личико с длинным носом, с помо­щью красок сделал бы его еще более веселым, затем, сшив и прилепив обычную красную рубашонку, надел бы на правую руку и приступил к воспитанию.

Я принес купленного Буратино домой, и под вечер, когда тебя начали кормить кашей, решил устроить пред­ставление. Тогда тебе было два с лишним года.

Надев на правую руку рубашку, я сунул указательный палец в отверстие шейки, большой и средний пальцы — в рукава, залез под стол и начал импровизировать содержание первого акта первого в своей жизни спектакля собст­венной постановки.

А в это время за столом происходило следующее. Ты начал выкидывать свои обычные номера, размахивая ку­лачками и отвергая пищу. И, конечно же, как часто случалось в таких напряженных ситуациях, сунул руку в глу­бокую тарелку с кашей. Она тебе показалась очень горя­чей, и ты, стало быть, собирался заорать что было мочи, измазав одновременно лицо бабули, а бабуля приготови­лась принять ответные меры — промыть тебя теплой струей наставлений. На этом все и застыло.

Откуда бабуле было знать, что папа сидит под столом, обдумывая свой спектакль. А ты и не представлял, что папа дома.

Вдруг из-под угла другого конца стола неожиданно вылез Буратино, весело сияя, в своей красной рубашке, и заговорил тонким голоском:

«Мальчик, как тебя зовут?»

Бабушка забыла о своем измазанном лице и о своих воспитательных намерениях. Ты забыл о том, что тебе следовало заорать. Оба изумленно уставились на необыч­ное зрелище.

«Как тебя зовут, мальчик?» — продолжал тонкий го­лосок. Буратино, подпрыгивая и пританцовывая, весело махал руками.

Зрители очнулись от первого изумления. Разумеется, на секунду раньше пришла в себя бабуля: «Ну, отвечай, он к тебе, наверное, пришел!»

«Паата!» — все твое изумление звучало теперь в твоем голосе.

«Я  —  Буратино.  Повтори, пожалуйста, мое имя!»

Пришлось поупражняться в произнесении этого сложного имени.

«Ты хочешь дружить со мной?»

Ты кивнул головой.

«А ты отвечай голосом. Скажи так: рад с тобой дру­жить, Буратино!»

Ты повторяешь.

Буратино медленно, танцующей походкой движется к тебе, напевая одновременно песенку.

«Дай пожать руку!» — Его короткая рука потянулась навстречу твоей, но, увидев, что твоя рука измазана, дер­нулась назад.

«Пожалуйста, прошу тебя, помой руки, а то я боюсь испачкаться твоей кашей!»

Ты протягиваешь руку бабуле. Она уже успела выте­реть себе лицо, а теперь принялась чистить твои руки. Ты не спускаешь глаз с Буратино. Происходит рукопожатие.

«Ты обидел бабулю, извинись, пожалуйста!.. А теперь ешь. Вкусно, правда?.. Ты хочешь, чтобы я приходил к тебе?.. Только если ты не будешь обижать меня... Кончил кашу?.. Поблагодари, пожалуйста, бабулю!..»

Мама, почуяв необычное, тоже включилась в дейст­вие, начала объяснять Буратино, что Паата умный и сдер­жанный мальчик. Буратино рад этому.

Попрощавшись с тобой и пожав руку, Буратино отда­ляется от тебя, двигаясь вдоль стола.

Ты тревожишься. «Буратино! — кричишь ему вслед, — приходи еще!»

Вскоре «приходит» папа, и ты, с помощью мамы и ба­були, объясняешь ему, какой к тебе пришел человечек.

Папа серьезно начинает обдумывать сценарий, способ выступления, содержание общения.

Буратино появляется один-два раза в день, в зара­нее назначенное время, иногда совершенно неожидан­но, когда возникает особо напряженная ситуация. Его появление восстанавливает атмосферу взаимоуваже­ния, разряжает обстановку возникновения конфлик­тов.

К приходу Буратино ты готовишься как к празднику. Он может сесть тебе на плечо, на голову, ущипнуть за щеку, подать ложку. Он несет тебе конфету, печенье. Он говорит с тобой обо всем, что тебя интересует. Расска­зывает сказки, учит стихам, приучает тебя быть вежли­вым, сдержанным. Он всегда знает о твоих каждоднев­ных поступках, радуется твоим добрым делам, огорчает­ся дерзостям. Полон надежд, что ты умный и хороший. Буратино может убаюкивать тебя, и хотя колыбельная в его исполнении звучит не так уж мелодично, ты все же засыпаешь.

Я готов поклясться, я уверен, что ни один воспита­тель не смог бы так сильно повлиять на нравственно-этическое и умственное развитие моего Пааты, как его общение с Буратино, продолжавшееся всего 8—10 меся­цев.

По моему плану Буратино должен был насовсем по­прощаться с тобой и уехать далеко-далеко, как только мы обнаружили бы, что его влияние на тебя начинает сла­беть. Но произошла досадная ошибка.

Прошло с тех пор почти сорок лет.

Вы думаете, мы где-то потеряли эту живую игрушку?

 Вовсе нет! Мы поставили Буратино на длинную палочку и по­местили в книжный шкаф.

— Зачем вам это? спрашивали меня гости. И я объяснял им педагогику с участием Буратино. Эта игрушка сыграла свою добрую роль в воспитании дочери. А потом долго ждала, кого еще воспитать.

Но вот родилась дочка у самого Пааты Нинца.

В тот день мне показалось, что Буратино на палочке за­улыбался и потер руки.

Паата, ставший отцом, снял Буратино с палочки, надел его на правую руку и в более совершенной форме повторил пе­дагогику с участием этого человечка.

Потом Буратино вернулся на свое место.

Он член нашей семьи. Мы его очень любим. И радуемся, когда вспоминаем прошлое с его участием. В этом прошлом много поучительных историй.

Буратино на палочке стоит в книжном шкафу. И иногда мне кажется, что ему не терпится стать соучаст­ником воспитания нового ребенка.

—  Когда это будет? спрашивает Буратино.

—  Будет, будет! успокаиваю я.

Однажды, вернувшись домой с работы, мы с мамой застали тебя сидящим на диване и льющим горькие сле­зы. Перед тобой лежал неподвижный Буратино. Ты его нашел в самом потайном углу шкафа, куда мы прятали его от тебя, надеясь, что ты никогда не проникнешь туда. Однако, напрягая все свои силы, ты залез в шкаф и, ро­ясь, вдруг наткнулся на Буратино.

«Буратино!» — закричал ты радостно. Ты думал, что, увидев тебя, Буратино сразу подскочит, запоет своим то­неньким голоском, залезет тебе на плечо, начнет шептать сказку.

«Буратино, встань... Буратино, ты спишь?..»

Ты горько заплакал: «Буратино не хочет со мной раз­говаривать... Буратино не хочет проснуться!..»

Мы, конечно, могли мигом воскресить Буратино. Но было ясно: он уже никогда не смог бы стать твоим воспитателем. Ты начал бы сдирать его с руки, и он, этот чело­вечек, создавший тебе особый, сказочный мир, превра­тился бы в жалкую игрушку. Поэтому мы уложили его в коробку и сказали тебе: «Да, Буратино больше не про­снется!..»

Хотя это не совсем правда. Буратино проснулся для тебя уже на всю жизнь, когда тебе принесли в подарок книгу о Буратино.

ШАЛОСТЬ

Ты становишься озорником, неуловимым, неудержи­мым.

 С тебя нельзя сводить глаз.

Бабушка разыскивает тебя через каждые 2—3 минуты: ты можешь быть одновременно и в шкафу, и во дворе, и на столе, под столом. От тебя несколько раз спасали ста­ринную швейную машину системы «Зингер», которой так дорожит бабуля. Ты сбросил с высокой подставки вазу с цветами, и если бы не наш с мамой уговор, был бы ею крепко отшлепан за это. Ты опрокинул огромный таз, на­полненный виноградным соком, и на полу образовалось озеро, и если бы опять не наш уговор, за это последовало бы нравоучение папы.

Ты жил бурной жизнью мальчика, рос таким, о каком пишет английский писатель Алан Бек:

«Мальчик — это правда с грязным лицом, красота с порезанным пальцем, мудрость с вареньем в волосах и надежда будущего с лягушкой в кармане.

Когда вы хотите, чтобы он произвел хорошее впечат­ление, его мозги превращаются в желе, или же он стано­вится дикарем, садистом из джунглей, стремящимся уничтожить весь мир и себя вместе с ним... Мамы любят их, маленькие девочки ненавидят, взрослые игнорируют, а небеса защищают».

Неужели педагогика в конце концов не обнаружит на­дежный метод, применив который станет возможным до­нести до твоего понимания и до понимания миллионов мальчишек, тебе подобных, — как опасно для жизни де­лать глупости на каждом шагу?

Жизнь на волоске — вот какая жизнь у мальчиков.

Ты шаришь в ящиках. Слышишь мамин голос:

«Что ты там делаешь?» — «Ничего!».

Ты достаешь ножницы. «Что ты там ищешь?» — «Ничего!».

 Идешь с ножницами к аквариуму и пугаешь ими рыбок.

 «Что ты там сту­чишь?» — «Ничего!».

 Затем суешь ножницы в штепсель, раздается страшное «ткац», выключается электричество, в квартире становится темно. Мама вскрикивает и бежит к тебе, задевая по дороге стулья и с грохотом отбрасывая их, у бабули сердце уходит в пятки, она начинает кри­чать, бегут соседи. Кто-то смог включить электричество. Ты, весь синий, лежишь на полу, приходишь в себя, жжет руку, начинаешь плакать, а мама теряет сознание...

 Соседка ведет тебя в школу (ты уже начал ходить в подготовительный класс) вместе со своей дочуркой. Надо пересечь узкую улочку. Но вдруг, увидев на другой сторо­не улицы своего товарища, ты вырываешь руку и с радо­стным криком перебегаешь улицу. Надо же было: тут же из-за угла вывернула машина. Раздаются крики прохо­жих. Слышится страшное шипение внезапно затормо­женной машины. Выскакивает водитель и бросается к те­бе. Ты лежишь на спине, ноги раскинуты, правое колесо машины заторможено посредине ног, выше колен, оно только задело штанишки и кожу на левой ноге... Но тебя оберегали не только небеса.

 Дядя пригласил нас к себе показать нам реку Алазани. Она небольшая, но быстрая, в некоторых местах глубо­кая. Мы идем вдоль реки. Мы любуемся цветами, фаза­нами, ты собираешь камешки. «Не подходи близко к бе­регу, иди рядом с нами!» Эти приказы раздаются время от времени. Ты как будто подчиняешься. Но вдруг сползает край берега под твоими ногами, и через секунду быстрый поток реки захватывает тебя. Дядя сразу же бросается в воду и спасает тебя, испуганного и наглотавшегося воды.

Был и такой случай.

Раз ты взял раскрытый зонтик, который лежал на бал­коне, и собрался спрыгнуть со второго этажа. Для тебя зонтик был парашютом.

 «Стой, не смей!» — закричала бабуля. Ты поспешил выполнить намерение, но бабуля подоспела, вцепилась в тебя.

 «Глупый мальчик... Глупый ты мальчик!» — рыдала она. В то время ты увлеченно ри­совал парашюты. Только на шести твоих рисунках, кото­рые ты мне подарил и которые хранятся у меня до сих пор, я сосчитал тридцать раскрытых парашютов.

Вспоми­наю еще, с каким удивлением ты наблюдал в парке, где было много развлечений, за прыжками с вышки на пара­шюте. Было ли это причиной твоего несостоявшегося по­лета — прыжка со второго этажа?

Вместе с небесами тебя хранили бдительность бабуш­ки, возгласы матери и мужской разговор отца, спасали тебя бдительность и незамедлительность людей, которые приходили на помощь.

Сколько у тебя жизней? Трудно сосчитать. У каждого мальчика, мне кажется, по крайней мере два-три десятка жизней. И пока нет в нашем распоряжении универсаль­ного способа внушить им, детям, быть предусмотритель­ными, так и хочется крикнуть во весь голос, чтобы услы­шали все-все:

«Дорогие взрослые, нет чужих детей, все дети наши! Пожалуйста, заботьтесь о них, спасайте от возможных  прискорбных последствий   их  шалостей!»

ДРУЗЬЯ

Во дворе много детей. Ты тоже рвешься во двор поиг­рать. Но там старшие мальчики отняли у тебя велосипед и не дают покататься. Ты начинаешь орать, возвраща­ешься домой, жалуешься:

«Все они плохие... я не хочу играть с ними!»

Что нам делать? Отнять у мальчишек велосипед и вер­нуть тебе, а им пригрозить, чтобы больше не смели?

Бабушка так и готова была поступить, но я — против.

«Чего ты орешь? Ты же мужчина!»

«Они отняли мой велосипед!»

«А почему ты сам не предложил им покататься на тво­ем велосипеде?»

«Не хочу... я сам хочу кататься...»

«Так, значит, виноват ты: сам хочешь много кататься и не хочешь поделиться с ребятами этим удовольствием. Я не могу защищать тебя такого. Если я отниму у них велосипед и верну тебе, они не захотят дружить с тобой. А дружба важнее велосипеда!..»

Я предпочитал отпускать тебя во двор с такими иг­рушками, игра с которыми заставляла тебя знакомиться и дружить с ребятами. Конечно, неинтересно играть в мяч одному. А от мальчика, который играет один, ребята мо­гут отвернуться, начнут дразнить. Я отпускаю тебя во двор с хорошим футбольным мячом и внушаю: «Мяч лю­бит, когда его ударяют многие, за ним весело гоняться всем желающим».

Какой смысл играть в кегли одному, если никто на твою игру не будет смотреть? А если играть коллективно, с товарищами, то вокруг играющих соберутся зрители, они станут поощрять играющих, поднимется такой весе­лый гул, что ни одна строгая соседка не посмеет нару­шить его.

Я внушаю тебе: «Если больше не захочешь играть, не отбирай у товарищей кегли, пусть они поиграют без тебя!»

Игра с «летающими тарелками» тоже требует друзей и товарищей: ты забрасываешь свою тарелку в сторону партнера, а он отправляет в твою сторону свою. Надо поймать ее и быстро отправить обратно. От тебя требуют­ся ловкость, быстрота.

«Не ссорься ни с кем. Играй со всеми!»

Но ссоры все же вспыхивали иногда. Порой дело до­ходило до драки.

И мы приучили тебя: не жди от нас защиты; мы забе­рем тебя, драчуна, и станем осуждать; возможно, за этим последует еще и наказание — лишение радости общения с товарищами на 2—3 дня сразу.

Знаю я вас — петушков-драчунов. Не думаю, чтобы хотя бы одному взрослому хоть раз удалось установить истинную причину возникновения вашей драки. Обе сто­роны с такой страстностью будут утверждать свою право­ту, что в конце концов станет понятной беспричинность Драки. После драки вы без особых дипломатических пе­реговоров возобновляете дружбу, может быть, даже более прочную, но мы, взрослые, до этого добрые соседи, вмешавшись в «разборку», можем навсегда испортить наши добрые отношения.

Наш домашний суд, в составе папы, мамы и бабушки, обычно выносит тебе строгий наказ, соответствующий нашей морали: «Дружи со всеми, малыш, плохих детей нет, дружи со всеми!»

РЕЧЬ

Ты начал ходить, а вскоре заговорил. Ты резко пере­шел от детского лепета к членораздельному произноше­нию и так ошеломил нас фейерверком применяемой то­бой лексики, что мы никак не смогли вспомнить, какое слово ты произнес впервые.

Я утверждаю, что первое слово, которое ты произнес, было «мама», а мама говорит, что это было «папа».

Но, наверное, ни то и ни другое. Твои первые слова, скорее всего, означали: «Я человек!»

Ты заговорил одновременно на двух языках: на гру­зинском и на русском.

Как это произошло?

Я сторонник той научной точки зрения, которая счи­тает, что ребенок наследует от Природы некую способ­ность речи. Спустя несколько месяцев после его рожде­ния она начинает в нем просыпаться: ребенок впитывает в себя речь окружающих, произносит нечленораздельные, но смыслообразующие звуки, научается выражать свои требования, протест, радость с помощью отдельных слов. Одновременно в голове ребенка происходят сложнейшие «вычисления», с помощью которых весь хаотический по­ток речи, воспринятый им, вдруг начинает из его уст течь ручейком прозрачной, ясной, содержательной, полной эмоциями речи.

Эти внутренние задатки речи, по моему представле­нию, имеют то же значение для ребенка, что и ракета-но­ситель третьей ступени, выводящая корабль на орбиту. Ребенок за самое короткое время (ибо, что значит не­сколько месяцев в сравнении с тем скачком, который проделывает он, овладевая опытом тысяч поколений) выходит на важнейшую орбиту своей жизни — орбиту об­щения с помощью речи.

Ребенок начинает говорить. У него своя система и на­правленность общения. Сперва он бесконечное множест­во раз спрашивает всех: «Что это?» Далее следует такое же бесконечное множество «почему?».

Он приступает к осуществлению процесса познания действительности, однако смотрите, как мудро он это де­лает: он сам сокращает себе путь к овладению опытом человечества, требуя от нас, чтобы мы коротко, ясно и до­ступно объяснили ему, что это и почему это так, какие существуют связи между предметами и явлениями.

Разумеется, он с большой охотой прибегает и к дру­гим путям присвоения знаний: ставит ежедневно не­сколько десятков беспокойных «опытов», дающих ответы на вопросы — «Смогу ли я сам?», «Как это делается?», «Почему это так?», «А что если?..» и так далее.

Но общение через говорение, познание через речь, радость и огорчения, выраженные с помощью слов, зани­мают все больше места в его повседневной жизни, в его очеловечивании.

Прирожденная способность заговорить не имеет дол­гой жизни. Она вроде шелковичной бабочки, которая вы­ползает из кокона только для того, чтобы отложить потомство, а сама погибает.

Вы не задумывались над тем, с какой легкостью на­учается ребенок говорению на двух-трех языках и с каки­ми трудностями сталкивается взрослый при изучении иностранного языка?

Что это значит?

Вот что: внутренние задатки с трудом поддаются кон­сервации; напротив, наука располагает определенными фактами, свидетельствующими о том, что мышление, речь и другие виды деятельности человека имеют строго определенное возрастное время для своего возникнове­ния, развития и завершения. Приостановить, отложить их развитие на потом — значит расписаться в собствен­ном невежестве, допустить грубую педагогическую оп­лошность, а ребенка обречь на непоправимую отсталость.

Но ребенок может заговорить только в общении с го­ворящими людьми. И вся проблема заключается в этом: как говорим мы, папы и мамы, взрослые, между собой и со своими малышами?

Если речь наша бедна, искажена, груба, если бранные слова не задерживаются на устах домашних, окружающих ребенка, он, возможно, всю свою жизнь будет страдать от своей искаженной, несовершенной, грубой речи, а воз­можно — от бедности мышления.

Зная все это, не могу не стать сухим дидактом.

 Папы и мамы! Не находится ли ваш младенец, ваш ребенок в окружении искаженной речевой действительности? Это очень плохо!

Не находится ли он в атмосфере взаимной грубости взрослых? Это еще хуже! Сами того не подозре­вая, вы, возможно, задерживаете, навсегда и безвозвратно приостанавливаете речевое развитие и общение ребенка, вы искажаете его будущее! Думайте об этом!

Эта сухая дидактика служила и нам, воспитателям Пааты.

Прирожденная способность к речи, по моему убежде­нию (меня подбадривают и исследования специалистов), дает возможность ребенку одновременно усвоить не­сколько языков.

Мое убеждение не исключало и некоторой тревоги: ведь царит пока еще в педагогике предостережение, что учить ребенка сразу двум языкам — это то же самое, что и учить его ездить на лошади до того, как он научится хо­дить. И все же мы решились. Мама и папа говорили с то­бой только на грузинском языке, а бабушка — только на русском.

Мы твердо придерживались своего решения, и когда ты начал говорить, обнаружили, что у тебя для мамы и папы возник один язык, а для бабушки — другой. Ты пе­реключался с одного языка на другой, в зависимости от того, с кем имел дело.

Знал ли ты тогда, что говоришь на двух языках? Ко­нечно, нет. Ты только общался на этих языках, не имея никакого понятия о своем билингвизме.

Шли годы, и мои опасения рассеялись полностью. Ты мыслишь нормально. В твоей речи я нахожу реальное подтверждение идеи Л.С.Выготского о том, что человек лучше постигает родной язык, если он владеет другими языками.

Нас радовало каждое твое новое речевое изобретение. Мы всегда старались давать тебе ясные, правильные отве­ты на все твои «что это такое» и «почему». И еще мы старались приучать тебя к вежливым формам обращения: учили говорить «здравствуйте», «доброе утро», «спокой­ной ночи», «пожалуйста», «если можно», «спасибо», «из­вините», «с радостью».

Учили всему этому в процессе общения, а не только одними требованиями и наставлениями. Ты с детства привыкал к нашей вежливости по отношению к тебе:

 «Если можно, принеси, пожалуйста, стул!»;

 «Можно по­просить тебя пересесть на диван?»;

«Извини, пожалуйста, это случайно!»;

 «Спасибо, дорогой, какой ты добрый!» Поощряли быть ласковым, добрым по отношению к лю­дям, окружающим тебя.

И все-таки в твоих выражениях проскальзывали грубо­сти, которые, видимо, ты усваивал вне дома. Но каждый раз, когда ты грубил, обижал окружающих, мы прибегали к приемам народной педагогики — заставляли тебя пропо­лоскать рот, лишали на время удовольствий общения. А как иначе?

Недавно в одной семье я наблюдал, как двухлетний ребенок ругался, употребляя нецензурные выражения, а взрослые, даже мама, в адрес которой и были направлены эти слова, безудержно смеялись. Я был возмущен. А ро­дители меня успокаивали: «Он же не понимает, что гово­рит!»

Разве это оправдание? Пусть не понимает, но ведь его натура склоняется к грубостям!

Какое мы, взрослые, имеем право, как мы смеем за­сорять речь ребенка, заставлять его природную способ­ность к речи расходовать на тренировку в грубости и бра­ни? Тот, кто этим занимается, должен знать: он искажает не только и, может быть, не столько речь ребенка, сколь­ко его судьбу, так как с детства лишает его красоты и ра­дости подлинного общения.

Не знаю, есть ли в педагогике термин «речевое воспи­тание». Думаю,  он  мог бы  носить глубокий смысл. Я лично вкладываю в него не узко методическую, а общечеловеческую идею: воспитание в ребенке умения и потребности доставлять людям радость с помощью речи, сопереживать, сочувствовать им в беде, облегчать страда­ния, сеять правду и доброту.

 Речевое воспитание — это воспитание сердца, воспитание любви к человеку, глубокого уважения к нему.

Слово может и убить, и исцелить человека.

 

Ребенок унаследует от Природы огромное количество воз­можностей, их не сосчитать. Нам известна только малая часть. Психологи называют возможности функциями. Речевая возможность является одной из таких функций, но она самая важная, сложная и таинственная. Физиологи знают, в какой части мозга зарождается речь, но никто не может сказать, как это происходит. Научными исследованиями доказывается, что в ребенке изначально присутствует некая общечеловечес­кая речевая матрица, некая, я бы сказал, вселенская грамма­тика. Она не привязана к какому-либо конкретному ребенку. Говоря иначе, ребенок-грузин (или русский, или англичанин) не­сет в себе матрицу не грузинской грамматики, а общеязыко­вую. На ее основе, оказавшись в языковой среде, зарождается конкретная речь.

 Но эта способность, как мне представляется, имеет три особенности.

Первая особенность в том, что общеязыковая матрица (функция языка) не является пассивной данностью, она ак­тивна сама по себе.

Вторая особенность активность ее имеет свои кален­дарные сроки. То есть речевая функция просыпается в ребенке не после рождения (как я полагал тогда, в 60-е годы), а задолго до рождения.

 Потому взрослые обязаны следить за чистотой и добротой своей речи, находясь в окружении беременной женщи­ны. И завершает она свою работу до 9-летнего возраста. Если речевая среда будет усилена, то жизнь функции можно искус­ственно продлить еще на пару лет. Потом она покинет ребен­ка. Это означает, что после 9—11-летнего возраста ребенку будет трудно с такой же легкостью, как ранее, изучать новый язык. На этот раз понадобятся специальные усилия, которые в синтезе называются организованным обучением.

Третья особенность языковой функции — ее откры­тость к одновременному восприятию двух, трех и, может  быть, более языков. Говоря иначе, функция не затрудняется, если, условно говоря, мама будет общаться с ребенком толь­ко на грузинском языке, папа только на русском, а бабуш­ка — только на французском. Важно, чтобы все они состав­ляли ребенку жизненно необходимую среду кормили, купа­ли, играли с ним, выводили гулять, любили, рассказывали и т.д. В такой действительности, спустя года два, ребенок сразу заговорит на всех трех языках для мамы, папы и ба­бушки. И сам не будет знать, что говорит на трех языках. Об этом узнает чуть позже. Пострадает ли какой-либо язык из этих трех? Не пострадает. Какой язык будет род­ным? Родным для него станет тот язык, с помощью которо­го он впитывает культуру. Если для ребенка общее окруже­ние грузинское, то получится, что он будет впитывать в се­бя грузинскую культуру не только через грузинскую речь, но и через русскую и французскую речь. Такие явления в психо­логии известны. Таким образом, золотая пора для усвоения языков есть детство до 9—11-летнего возраста. Далее для изучения языков понадобятся огромные усилия воли.

Процесс освоения речи в то же самое время есть про­цесс духовно-нравственного развития и воспитания ребен­ка. Необходимо соблюсти условия, чтобы ребенок находился в окружении добрых речевых потоков. Ребенок развивается не только тогда, когда взрослые обращаются к нему непо­средственно, но и тогда, когда взрослые в присутствии ре­бенка обсуждают свои жизненные вопросы, общаются друг с другом.

Ребенка надо уберечь от сквернословия, как от огня, от хамской, грубой речи, от речи, в которой не звучат уважение, сочувствие, любовь, готовность помогать.

СЕСТРЕНКА

Тебе было три годика, когда в семье поселилась новая радость: у тебя появилась сестренка, и назвали ее Ниной. Возникли новые заботы.

«Пойдем, принесем молока для Нинульки!» И мы шли в ближайший магазин купить молоко. Ты нес ма­ленькую корзиночку с бутылками. Мы по дороге говори­ли, какая у нас хорошая сестренка, какая она забавная и смешная, как за ней надо ухаживать.

«Пора готовить кашу для Нинульки. Помоги мне. До­стань, пожалуйста, кастрюлю!» Бабушка налила манную кашу на тарелку, а ты важно несешь её сестренке.

«Давай поведем Нинульку на прогулку!» На улице ты не хочешь подпускать меня к коляске, везешь ее осто­рожно, без шалостей.

«Не шуми, пожалуйста, она только что заснула!» И мы показываем тебе, как на цыпочках надо выходить из ком­наты, где растет во сне твоя маленькая сестренка.

«Поиграй с Нинулькой, пока я занята!» На тахте ты начинаешь забавлять ее, смеша разными манипуляциями. Сестренка визжит и прыгает от восторга.

«Посмотри, пожалуйста, за ней, пока дома никого нет!» Ты остаешься один с сестренкой на 10—15 минут, а может и дольше, а затем докладываешь обо всех ее малейших проказах.

«Приведи, пожалуйста, Нинульку из детского сада!» Ты тогда был уже в первом классе, детский сад находил­ся рядом, и ты с радостью ходил туда за сестренкой. Гор­дился этим поручением.

Но я рассказываю не о том, как воспитывали девочку, а о том, как воспитывали в тебе заботливого, чуткого мальчика.

Мы с тобой готовили сюрпризы маме, бабушке, сест­ренке к дням их рождения. Порой, оставшись одни, уби­рали квартиру, мыли посуду, готовили обед, чтобы порадовать маму. На тебя возлагали заботу о комнатных цветах. Мы ра­довались каждому новому лепестку и бутону.

 «Это плоды твоих забот!» — говорила бабушка. Во дворе мы посадили дерево, и ты поливал его.

В нашем аквариуме раз произошла беда: рыбки съе­ли одного своего собрата. Это всех нас очень огорчило. А когда ты увидел, как гуппия рожала живых рыбок и тут же съедала своих детенышей, которые не успевали сразу же после рождения уплыть от мамы, бабушка не замедлила прочитать тебе мораль:

 «Вот видишь, как гуп­пия ест своих детей! А твоя мама не съела тебя, она вы­растила тебя!», ты негодовал на рыбку-мать, съедающую своих новорожденных рыбок, и чтобы спасти их, терпе­ливо ждал появления каждой новой рыбки и палочкой отгонял от них маму.

Упрочить доброту, чуткость, отзывчивость в ребенке, по­родить в нем чувство сопереживания — дело не из легких. Среди других способов, которые мы применяли с этой це­лью, был и довольно распространенный. Суть его выражена в пословице:

 «Говорю тебе, кувшин, но ты, бутылка, слу­шай!» Мы им пользовались примерно в следующих формах.

«Мама, ты не замечаешь, какой Паата становится до­брый!»

«Да, я сама хотела сказать, вчера он так помог мне!..»

Мама и бабушка говорят в другой комнате, тебя толь­ко что уложили, и ты должен уснуть, но суть разговора задевает тебя...

«А вы знаете, как мой внук вчера порадовал меня!» - бабушка разговаривает в парке с женщиной, сидящей ря­дом с ней на скамейке.

Они познакомились здесь. Ты играешь тут же и готов повторить те же доблестные поступки, которыми она так гордится.

Было ясно, как поощряли тебя такие «случайные» разговоры без твоего участия, за «твоей спиной» — о тво­их хороших делах и поступках, о твоей чуткости и отзыв­чивости.

Но, может, в этом была доля тщеславия, может, ты не­много играл в отзывчивость, доброту, хорошие поступки? Что ж, не плохо, если даже в игре (пока в игре) ты усваиваешь и проявляешь некоторые нормы нашей морали. В игре, как теперь склонны говорить, моделируется буду­щая социальная жизнь ребенка.

И все же мы с нетерпением ждали такого проявления твоей чуткости и сопереживания, которых нельзя было приписать игре. Чувство сопереживания — это частица твоего сердца, твоей души, твоей жизни, которую ты пре­подносишь человеку в дар.

Я не забуду тот прекрасный день, когда обнаружил в тебе рождение такого чувства. Нет, не думаю, что я пере­оцениваю это событие, не смог вникнуть в его психоло­гическую суть.

 Это действительно было сопереживание, чувство своей вины перед другими, чувство сожаления.

 Вот как оно родилось.

СЛЕЗЫ

Стоял теплый майский день, тебе было тогда чуть больше пяти.

 Мы отправились в поход на близлежащие горы. Была с нами Мака, твоя двоюродная сестра, на год старше тебя. Вы бегали, собирали цветы, смеялись. И вдруг умолкли.

Я увидел вас сидящими на корточках, вы что-то внимательно рассматривали.

 Я подошел. На стебельке полевого цветка сидел кузнечик, прозрачно-зе­леный, с тоненькими длинными крылышками, с усика­ми. Он неожиданно раскрыл крылышки и сделал длин­ный скачок. Вы весело погнались за ним и опять, сидя на корточках, долго изучали его. Он, видимо, решил поиг­рать с вами: скок — и вы за ним, опять скок — и опять вы за ним.

 Вместе с кузнечиком вы бегали по всему полю и смеялись. Наконец  кузнечик сел на асфальтированную дорогу. Теперь мы втроем окружили его.

«Какой ты красивый... Что ты ищешь?» — начала зада­вать ему вопросы Мака. Но кузнечик раскрыл крылышки и собрался было сделать прыжок, как ты ни с того ни с сего накрыл его ногой. Мака вскрикнула:

«Не смей!» Ты поднял ногу — и мы увидели раздавленного кузнечика.

«Зачем ты это сделал?» — спросила Мака, обиженная до слез. Ты молчал.

«Да, сегодня мама уже не дождется своего кузнечика. Она, наверное, будет горько плакать!»

 Я был огорчен, но не бранил тебя.

«Кузнечик уже никогда не будет прыгать и шалить... И цветы напрасно будут его ждать!..»

Мы поднялись и пошли дальше. Я предложил вам сесть в тени под деревом и позавтракать. И как будто все уже было позади, как ты вдруг вскочил и побежал обрат­но на дорогу.

 Ты сел на колени перед кузнечиком, лежав­шим на асфальте.

 «Кузнечик больше не будет прыгать... Мне жаль кузнечика...»

Ты рыдал. Мака успокаивала те­бя, но ты не слушал ее.

 «Почему я раздавил кузнечика?.. Мне жалко его... Пусть он оживет...»

Я еще не видел такого обилия слез, не слышал, чтобы ты когда-нибудь так плакал.

 Мне действительно было очень жаль кузнечика, но я радовался твоим горьким слезам, слезам сожаления.

 «Ничего, сынок, плачь... Может быть, именно сейчас ты рождаешься как человек!» — думал я, всматриваясь в тебя.

Ты жалел о своем поступке, ты хотел вернуть время назад, чтобы исправить свершенное.

 И мне показалось тогда, что только в том сердце может поселиться беско­рыстное чувство сопереживания, в котором уже возникло раскаяние в своих необдуманных поступках, чувство ви­ны, чувство ответственности.

В ШКОЛУ

В доме суета. Завтра первое сентября, и ты пойдешь в школу, в подготовительный класс для шестилеток. Бабуш­ка заканчивает гладить твою рубашку и короткие шта­нишки, мама собирается искупать тебя, готовит ванную. Нина не отходит от тебя и умоляет взять ее тоже в школу.

Ты важничаешь. Еще бы! Ведь в школу пойдешь ты, а не кто другой из нашего дома.

«Какое стихотворение ты расскажешь, если предло­жит учительница?» — спрашивает мама. У тебя наготове два-три десятка стихотворений.

«А если будете рисовать, то нарисуй закат солнца. Это у тебя хорошо получается». Бабушка уверена в этом.

А я советую тебе подружиться сразу со всеми ребя­тишками и с первого же дня полюбить свою учительницу.

Ты уже знаком с некоторыми буквами. Можешь напи­сать свое имя. Ты этому научился в детском саду, у своих товарищей. Возвращаясь из детского сада, ты приставал к маме или папе с просьбой научить тебя читать. Тогда я ре­шил научить тебя способу звукового анализа слова.

Сперва я обратил твое внимание на отдельные звуки:

 «Скажи, пожалуйста, как шумит ветерок в листьях деревь­ев?» — «Шшш!..» — «А как жужжит пчела?» — «Жжж...!»

Затем научил медленному и растянутому проговариванию слов: «дууууб», «мммааамммааа».

 Порой задавал тебе задачи: я говорил предложение или слово неестест­венно растянуто и медленно, а ты должен был догадаться, что я сказал.

Потом я дал тебе фишки — маленькие квадратики из картона и предложил «написать слово»: проговорить ка­кое-нибудь слово медленно, выделить в нем последовательные звуки и для обозначения каждого из них поло­жить фишку. Этот прием, разработанный известным пси­хологом Д.Б.Элькониным, помог тебе усвоить способ звукового анализа и «написания» слов.

Так ты научился всем звукам грузинского языка.

Считать до десяти не составило для тебя большого труда. Но вот преодолеть так называемые феномены Пи­аже ты затруднялся.

По моему заданию ты пересчитывал десять фишек и клал слева, столько же — справа. И справа, и слева фишки лежали кучками.

 «Сколько здесь фишек?» — «Десять» — «А здесь?» — «Десять» — «Где больше фишек, тут или там?» — «Нигде, они равны».

Пока все правильно.

Тогда я раскладываю кучку фишек справа, фишки слева остались в прежнем положении.

«Скажи, пожалуйста, где теперь больше фишек — здесь или там?»

Ты, не задумываясь, отвечал:

 «Здесь!» И указывал на разложенные фишки.

Было достаточно собрать их опять в кучу, и ты гово­рил, что теперь фишки равны.

А вот другой опыт.

 Я брал два стакана, один из них был низким и широким, другой — узким и высоким. На­полнял низкий стакан. «Смотри, теперь я эту воду пере­лью в узкий стакан!» И переливал. Естественно, в узком стакане вода поднималась выше. «В каком стакане больше воды — в низком или узком?» Опять ты, не задумываясь, говорил, что воды становится больше в узком.

Скажу еще об одном опыте.

 «Вот шарик из пластили­на. Смотри, из этого шарика я сделаю лепешку. Скажи, пожалуйста, когда было больше пластилина — когда он был шариком или когда он превратился в лепешку?» — «Когда превратился в лепешку...»

Повторение этих опытов в разных вариантах, рассмо­трение результатов с разных точек зрения в конце концов привело тебя к пониманию того, что количество фишек не может меняться в зависимости от того, расположены они врозь или кучкой.

Я ценил такие задачи, прежде всего потому, что они заставляли тебя мыслить, наблюдать, замечать, связы­вать, выделять. Развитие этого умения в ребенке, готовящемся пойти в школу, мне кажется куда важнее, чем раз­витие умения считать, пусть до миллиона...

Ты встал рано утром и разбудил всех дома. Идти до школы минут пять. Но тебе не терпится. И мы все на­правились к школе. В школьном дворе много детей и родителей. Проводится митинг. Затем раздается пер­вый звонок, и дети оживленно входят в школьное зда­ние.

В школу родителей не пускают. Ты входишь в школу вместе с ребятами, большими и маленькими, вместе со своей первой учительницей.

И начинается твоя школьная жизнь. Она будет длить­ся две тысячи дней.

Как ты примешь школьную жизнь? Будешь «отбы­вать» ее или радоваться ей?

 

ОТ ПЕРВЫХ СЛЕЗ СОЖАЛЕНИЯ ДО ЧУВСТВА ДОЛГА

 

ИДЕАЛ

Годы, правда, летят.

Они летят как, журавли — все вместе.

Порой хочется, чтобы они летели еще быстрее и не­сли тебя навстречу к твоей заветной цели, хочется пере­прыгнуть через время, чтобы мигом оказаться в своем будущем, удостовериться, что оно есть, оно действительно ждало тебя, увидеть, какое оно, и прожить его.

Порой же страшно хочется приостановить настоящее, окунуться в него полностью, насытить его сутью своего существования, запечатлеть в нем следы своего пребыва­ния, раздвинуть его узкие грани и вместе с ними радость, охватывающую тебя.

Но случается и так, что время уплывает бесследно, го­ды летят без связи с прошлым и будущим; они не вос­принимаются как реальность, как суть неповторимой, не­обратимой действительности, они прозрачны, как чистое стекло.

Самое страшное, когда человек не жалеет о прожитом дне, не стремится к завтрашнему дню, а сегодняшний день тает у него на ладони, как снежинка.

Но к чему эта, не такая уж новая, философия?

Я просто хочу сказать, какие меня порой охватывают радость и удивление прожитых лет, когда я смотрю на тебя,  16-летнего юношу, поглядывающего на меня, на маму, особенно же на бабушку и сестренку с высоты сво­его 180-сантиметрового роста. Тогда я и восклицаю:

 «Бо­же, как летят годы, как все вместе и сразу улетели эти шестнадцать журавлей в края теплых воспоминаний... А все как будто было вчера!»

Нет, ни один день, ни один час никогда не таял у нас на ладони, как снежинка. Каждый день, каждый час бы­ли заполнены, переполнены заботами в разрешении част­ных задач — больших трудовых месяцев и больших жиз­ненных целей. Говорю больших, имея в виду цели, кото­рые для нас, твоих родителей, приобрели жизненный смысл.

Мы не хотели, не стремились перепрыгнуть через годы.

Мы не жалели и о том, что невозможно приостано­вить время.

У нас просто не было времени, чтобы отдаться таким пустым мечтаниям.

Мы работали для будущего, стремились переносить его в настоящее.

Увлекаясь своей педагогической деятельностью, своей работой с детьми в школе, поисками современных форм гуманного воспитания школьников, мы, вместе с нашими друзьями — коллегами по работе, самозабвенно труди­лись для того, чтобы прожить завтрашнюю педагогику се­годня, прожить сегодня нашу профессию так, как надо будет прожить ее завтра.

День, прожитый в соответствии с завтрашними идеа­лами, как я убедился, становится куда более интересным, насыщенным творческим трудом и счастьем, чем любой обычный сегодняшний день.

Будущее, которое человек проживет в настоящем, возвысит его, даст ему возможность полнее проявить свои  задатки.

Наше отношение к людям, делу, к самой жизни, на­ши конфликты, поражения и победы, наши радости и го­рести, приобретения и потери друзей, наша борьба с кем-то и чем-то, утверждение наших профессиональных по­зиций — все это до краев заполняет нашу жизнь, и мы не успеваем оглянуться, как пролетают годы.

Вся эта программа воспитания исходила из главной цели, к чему мы хотели подвести нашего сына. Она заключалась в одном емком и прекрасном понятии Благородство

 Разве будет кому-либо из родителей трудно определить смысл это­го понятия? Благородный человек, конечно, возвеличивает в своей жизни благо, которое всегда обращено на других.

 Благо­родный — он и духовно-нравственный, доброжелательный, спешащий на помощь; он и добромыслящий, чистомыслящий, сердечномыслящий; он и заботливый, чуткий.

 Он не может быть эгоистом, алчным, злобным. В общем, мы сегодня не зна­ем более высшего человеческого качества, чем благородство. А благородство воспитывается благородством.

 Вот в чем была наша трудность: нам самим нужно жить по всем нормам благородства, чтобы педагогика благородства могла востор­жествовать в нашей семье. А жить так означало: идти на­перекор многим обстоятельствам в жизни.

Ты воспитывался в атмосфере, которая, по моему убеждению, дышала будущим. Тебя воспитывали не толь­ко специальные воспитательные меры, которые мы предпринимали; главным твоим воспитателем, становился весь наш образ жизни, наши семейные, общественные отношения, наши убеждения, страсти и устремления. Они не проходили мимо твоих сознательных и подсозна­тельных сфер восприятия, они и тебя вовлекали в орбиту наших жизненных перемен, смысл нашей жизни окружал тебя на каждом шагу.

Мы не могли и не хотели жить двойной жизнью: от­городить тебя от действительной жизни, которая твори­лась не без нашего участия, и строить искусственную воспитательную жизнь для тебя, в которой мы могли противостоять самим себе.

Мы попытались определить отношения, которые стали для нас желательной программой воспитания твоей личности в семье:

к людям — доброжелательное, сопереживающее;

к жизни — радостное, созидательное;

к труду — потребностное, творческое;

к действительности — преобразующее;

к своему долгу — ответственное;

к самому себе — требовательное;

к родителям и родным — заботливое;

к товарищам — преданное.

Мы определили и основные принципы жизни, кото­рые также намеревались внушить тебе: духовность, спра­ведливость, самостоятельность, коллегиальность, чест­ность, убежденность, скромность, непосредственность, смелость.

Когда мы обдумывали этот возможный ориентир тво­его воспитания в семье, мы задумывались вот над чем: придерживаемся ли мы сами в нашей повседневной жиз­ни тех же самых принципов? Тогда бабушка, полушутя, полусерьезно, сказала нам:

«Вам придется воспитывать сына, а заодно и самих себя!» Мы приняли это со всей ответственностью.

КНИГИ

Школьные дни радовали тебя. Изменилась жизнь, по­явились новые товарищи, новые заботы. Твой статус в се­мье стал другим — ты школьник, ты ученик, ты уже взрослый. Твой статус изменился не столько формально, сколько по существу: мы отдавали должное тому, что ты у нас уже школьник, и обращались с тобой как с серьез­ным мальчиком, имеющим свои обязанности...

В школе праздник «подготовишек». Ты принес нам кра­сочно оформленный пригласительный билет, в нем ты со­общал нам: «Мои любимые мама и папа! Мы закончили изучение всех букв. Теперь я смогу сам читать книги и буду много читать. Приглашаю вас на наш праздник Букваря».

Праздник получился на славу. Было много мам, пап, бабушек и дедушек, сестер и братьев. Ваши танцы, песни, декламация очаровали нас, и мы аплодировали с восхищением.

Дома торжества продолжались. Все соседи узнали, что наш Паата научился читать и писать, они поздравляли и тебя, и нас. Мы с благодарностью принимали поздравле­ния, и ты видел, ощущал, как мы гордились тем, что наш сын перешагнул первый важнейший, может быть, самый важный рубеж в познании.

Что значит уметь читать и писать? Нельзя смотреть на это величайшее открытие человечества упрощенно. Пись­мо и чтение придумано вовсе не для развлечения. Оно такое же орудие в жизни человека, какими были впервые укрощенный огонь, первые каменные топоры, первый де­ревянный плуг, первое колесо, первый паровой двигатель, первая вспышка электрической лампочки, первый трак­тор, первый телевизор, первый атомный ледокол, первый спутник Земли, первый космический корабль.

Умение владеть грамотой — это универсальное умение для постижения всех наук, оно — наука о хранении и обогащении культуры и цивилизации, о пользовании их плодами. Оно — крылья для человека, помогающие ему за­летать в прошлое и будущее, общаться с поколениями про­шлого и грядущего. Оно — глаза человека, направленные на постижение своей души, собственного «я». Чтение — опора духовной жизни людей, письмо — форма проявле­ния заботы о будущих поколениях.

Современный человек, человек будущего не может жить без книги.

 Чтение в его жизни — это важнейший способ восхождения, самосовершенствования, самообра­зования.

Так я смотрю на умение читать и писать, потому и ра­довался тому, что ты овладел этим волшебным даром че­ловеческой природы.

Но владеть даром — это еще не все, надо уметь пользоваться им, надо уметь любить и ценить его. И у нас в семье возникла особая забота — приобщить тебя к чтению, к книгам, дать почувствовать радость по­знания через чтение, счастье общения через чтение; при­страстить тебя к книгам и дружбе с ними.

Как это сделать?

Завалить тебя многочисленными красочными книгами?

Требовать от тебя, чтобы ты в обязательном порядке читал по несколько страниц каждый день?

Приводить тебе недвусмысленные устрашающие при­меры, к чему через годы может привести недружелюбное отношение к книгам?

Втолковать тебе, что чтение необходимо для твоего умственного развития?

Это верно — полноценное, многостороннее развитие становящейся личности невозможно без чтения духовно обогащающих книг.

Может быть, прибегнуть к рафинированным традици­онным приемам вроде такого — начать читать тебе увле­кательный рассказ и прекратить чтение на самом «инте­ресном месте» с надеждой, что хоть теперь ты сам возь­мешься за чтение?

Наша воспитательная практика не смогла опроверг­нуть все эти пути воспитания потребности и интереса к чтению. Мы и не намеревались это сделать. Может быть, следует оправдать всякую методику, которая будет спо­собна в какой-то степени пристрастить ребенка к чте­нию. Но мы предпочли воспользоваться ими лишь в той мере, в какой они могли стать полезными в более общей системе. А этой общей системе, этому главнейшему мето­ду воспитания потребности и интереса к чтению мы под­чиняли семейную атмосферу чтения, атмосферу культа книги в семейной жизни.

Я убежден: ребенок легче пристрастится к чтению, если вся семья, все взрослые члены семьи проникнуты этим пристрастием; если родители постоянно разыски­вают новые книги, радуются приобретению интересной книги, ведут разговор о прочитанных книгах, заботятся о скорейшем возвращении одолженных им книг, трево­жатся о книгах, которые дали почитать другим сами, берегут книги, любят стоять у своих книжных полок и вновь возвращаются к некоторым из них, устраивают семейное чтение книг.

 Чтение должно царить в семье, и, надышавшись этой атмосферой, ребенок без особого труда, без болезненных переживаний настроится на чтение.

Почему ребенок, так безудержно стремящийся к шко­ле, объявляя своим чуть ли не единственным мотивом учения чтение и письмо, после овладения грамотой вдруг начинает отказываться от книги? Мамы и папы отчаива­ются:

«Ребенок не любит читать!» Принимаются прину­дительные меры. И порой случается, что ребенок настра­ивается враждебно против книги на всю жизнь.

Причина тут проста: ребенок пока еще не почувство­вал вкуса к чтению, он знает буквы, но не умеет читать. Он может прочесть слова и предложения, но не умеет по­нять читаемое. Озвученные буквы пока еще не приобре­тают для него смысла.

И вот в этой общей семейной атмосфере чтения мама и папа должны найти время, чтобы посидеть со своим ре­бенком минут пятнадцать и в спокойной обстановке по­мочь ему прочесть страницу-две из детской книги, книги сказок.

 В спокойной, подчеркиваю я, ибо не так уж труд­но потерять самообладание, слушая, как ребенок читает медленно, какие он допускает «элементарные» ошибки, как он «не способен» понять прочитанное.

 И чем больше мамы и папы будут терять равновесие и изливать свой гнев, тем больше оттолкнут своих детей от чтения. Нель­зя научить ребенка читать, одновременно укоряя его за то, что он не может читать.

В семейной атмосфере чтения, обстановке крайней доброжелательности мы смогли воспитать в тебе потреб­ность к чтению книг. А с помощью подбора книг развили в тебе вкус к высокохудожественной литературе и разно­сторонние познавательные интересы к научно-популяр­ной литературе.

На это потребовались годы.

Мы радовались, когда ты предпочитал остаться без игрушки ради покупки интересной книги; мы радуемся, видя, с каким вниманием ты рассматриваешь книги в книжных магазинах, как осторожно их выбираешь. Ты создал свою библиотеку и дорожишь ею. Люди многому радуются, и многое их огорчает. Они радуются, видя сердечного друга, радуются, достигнув ус­пеха, радуются своим добрым делам. Они огорчаются своим неудачам, потере друга, болезни близкого.

Книгу же может радовать только одно: когда ее читают; и огорчать тоже только одно: когда ее не читают.

 Книга безгранично рада, когда переходит из рук в руки. Она раду­ется доброму отзыву о ней, о ее авторе, спору о вопросах, поднятых ею. Значит, она приносит пользу людям, помога­ет им в жизни, в укреплении веры, личной позиции.

Безгранична скорбь книги, если ее забывают на пол­ке; стоит она с неразрезанными еще страницами и на­прасно ждет того, кто раскроет ее, прочитает, вникнет в ее душу, извлечет из нее из сокровища мудрости, знания и опыта поколений.

Лежит такая книга на забытой полке и медленно уми­рает.

Книга приобретает жизнь, когда ее читают до поздней ночи, кладут под подушку, на письменный стол; радует­ся, когда кладут ее в карман, достают и раскрывают в лю­бое свободное время, читают в метро, в трамвае. Она ра­дуется тому, что, сопровождая тебя, заполняет твою ду­ховную жизнь.

Книга огорчается, когда рассматривают ее невнима­тельно, оценивают поверхностно, не вникают в ее суть, не следуют ее добрым советам. Огорчается и тогда, когда ты не хочешь вынести из ее содержания то, ради чего она и появилась на свет.

Книга радуется, когда, работая над ней, делают на ее полях пометки, подчеркивают карандашом строки, берут ее в свидетели для того, чтобы подтвердить или развить ту или иную мысль, идею.

Книга с болью в сердце переживает за своего необра­зованного владельца и гордится образованным и начи­танным хозяином.

Книга предпочитает постареть и потрепаться в чте­нии, чем умереть на красивой полке, прожив много лет в ожидании своего читателя.

Книги, как преданные гвардейцы, всегда готовы бо­роться за победу добрых идей людей, бороться против тьмы и невежества.

 Но вести этих гвардейцев в бой дол­жен человек, стремящийся овладеть вершинами наук и властвовать в «царстве мысли».

В начале 70-х годов в нашей жизни не было еще компьюте­ров. Сейчас компьютер — особая сфера педагогики. Компью­тер начинает входить в каждую семью, он все больше стано­вится необходимым в трудовой деятельности человека. С по­мощью компьютера и Интернета человек может войти во всемирную информацию и непосредственное общение с людьми на расстояниях. Конечно, это великое благо.

Но будет ли благом, если ребенок, наученный пользованию компьютером и Интернетом, применяет эту технику для дурных развлечений,  для извлечения грязной  информации?

Сейчас педагогика компьютера и Интернета сводится к выработке навыков их применения. Но забывается самое важ­ное культура их применения. Культура отведет человека от использования современной мощной техники во вред самому себе и другим.

Культура отношений ко всему была самой важной задачей для нас в воспитании сына.

—   Что тебе привезти из Германии? спросил я сына, когда мы с женой уезжали во Франкфурт-на-Майне в коман­дировку. Было ему уже 25 лет.

— Купите компьютер, если будет возможность!— сказал он. Мы купили самый дешевый компьютер.

Кстати, произошла забавная история: немецкие тамо­женники объявили нам, что вывозить компьютеры из ФРГ в СССР запрещено. Пока мы упрашивали таможенников, обслу­живающий багажным отделом просто взял два незарегистри­рованных ящика с компьютером и бросил на конвейер. Мы подумали, что ящики конфисковали. И грустно направились к самолету. Буквально перед вылетом в салон вошли двое работ­ников спецслужбы и остановились перед нашими креслами. Потребовали билеты и паспорта и долго их рассматривали. Потом вернули их и вышли.

А когда мы прилетели в Москву, то увидели, что наши ящики с компьютером прибыли вместе с нами. Сын встречал нас в аэропорту Шереметьево. Культура к вещам, которую мы воспитывали в нем, сдела­ла свое: компьютер помогал ему молодому социологу — об­рабатывать результаты опросов и исследований, строить разные модели, готовить тексты. На компьютере он начал писать свои повести, романы, фантастические рассказы.

«ДЭДА  ЭНА»

Ты раскрываешь свой первый учебник — «Дэда эна» («Родная речь»).

 Чего ты от него ждешь? Кого ты там бу­дешь искать? Мало сказать — ты начинаешь новую жизнь.

С раскрытием своего первого учебника ты начнешь входить в безграничный мир знаний, мир чудес.

 Как хо­рошо жить на свете, когда есть что узнавать, к чему стремиться, что делать! Как хорошо жить, когда можешь ра­довать людей!

А ты знаешь, кто создал твою первую книгу? Да, ко­нечно же. О Якове Гогебашвили мы тебе многое расска­зывали, о нем говорили тебе и в детском саду. В Грузии его знают все. Это он, великий педагог, провел много бессонных ночей, чтобы сотворить для тебя чудо — учеб­ник, который приобщит тебя к радости познания, зажжет в тебе любовь к родному языку и к учению.

«Дэда эна» выведет тебя на большую дорогу, ты про­никнешь в глубины прошлого, познаешь сегодняшний день, шагнешь в наше завтра.

Мы, взрослые, листая страницы «Дэда эна», всегда восхищаемся теми «тропинками», по которым великий педагог вот уже более ста лет вводит поколения юных в царство мысли, восхищаемся тем богатством красок при­роды и человеческих отношений, которое с жаждой ты будешь познавать.

По этим «тропинкам» ты пройдешь через леса, реки, поля и горы своей Родины. Ты увидишь, как трудятся люди, строя новые дома, мосты, заводы, фабрики, выра­щивая виноград, собирая чайный лист. И в тебе тоже за­жжется искра желания стать рядом с твоими близкими и родными, с людьми труда, работать и учиться, помогать друг другу.

На этом пути ты встретишься с маленькой Нуцой, ко­торая посадила своих кукол, как в школе, и учит их читать. Ты похвали ее, скажи ей доброе слово, она будет рада.

Ты увидишь доброго Сандро, который хочет, чтобы его больная сестра как можно скорее избавилась от неду­га, и делает все ради ее выздоровления.

Ты увидишь Гиглу, которого солнце упрашивает бро­сить уроки и выйти поиграть во двор. Но он верен себе и отвергает приглашение. Значит, есть с кого брать пример!

С тобой повстречается Вано, который мучает пойман­ную птицу и даже хочет убить ее. Возмущайся, пожалуй­ста, его поступками, дай волю птичке.

Ты прочтешь о злом мальчике, который обижает ма­леньких. Защити их от него.

Где-то в поле ты увидишь отару овец и услышишь го­лос маленького пастуха, который ради балагурства под­нял тревогу, будто его окружили волки.

Но когда волки действительно напали на его отару и он позвал крестьян на помощь, они ему не поверили. Ты, сынок, конечно, осудишь и его поступок.

Усердно следи за страницами «Дэда эна». Это мудрый учебник, потому что великий педагог его создавал «умом и сердцем своим...».

Так я размышлял тогда, десять лет тому назад, наблю­дая, как ты впервые приступил к чтению рассказов и сти­хотворений в своем первом учебнике.

Тебе было трудно читать, ты читал по слогам, медлен­но, порой не понимая смысла прочитанного слова и предложения. Это пугало тебя, и ты бывал не прочь бро­сить чудеса интеллектуальных похождений и отдаться ра­достям игры.

 Но терпеливое требование взрослого — до­вести дело до конца и помощь в понимании сути читае­мого в конце концов сделали свое.

Ты нашел золотой ключик с таким же трудом, как Буратино, и вошел в мир удивительной действительности с таким же нетерпением и радостью, как Буратино.

 

ПОЗНАНИЕ

Пока ты учился в начальных классах, занимаясь с то­бой, мы больше заботились о твоем общем развитии. Ум, сердце, руки — это то же самое, что и решать, пережи­вать, делать. В этом треугольнике, по нашему мнению, заключена суть общего развития, но, разумеется, этим не исчерпывались другие стороны целостности твоей лично­сти, которые тоже находились в поле нашего воспитания.

Твои «почему» и «а что, если» удесятерились после первых же школьных уроков. Мы принимали это за уси­ление твоей любознательности, которую надо было не только удовлетворить, но и развить дальше. Но я, право, не могу утверждать, что все наши «потому что» действи­тельно служили стимулом возникновения следующих се­рий «почему».

«Почему у человека одна голова?»

Что мне тебе ответить?

«А что, не хватает тебе одной головы? Хочешь иметь две-три головы?»

Конечно, это не ответ. И ты продолжал:

 «А почему бы и нет? Когда одна голова начнет читать, другая в это время может петь, третья решать задачи! Это было бы здорово!»

«Но ведь эти разные головы на одном теле будут раз­ными людьми? Одна радуется, другая — плачет... Ты на­рисуй, пожалуйста, мальчика с несколькими головами. И, наверное, каждая голова захочет иметь свои собствен­ные руки и ноги. Интересно, что получится, если одна голова прикажет ногам пойти в школу, другая захочет за­браться на дерево, а третья будет спать в это время креп­ким сном!»

Тебя веселит такая несуразица, и ты начинаешь сам воображать более конфликтную ситуацию:

 «Они могут разорвать свое тело, если одна захочет побежать вправо, другая — влево, третья захочет прыгать, а четвертая не сдвинется с места!»

«А ты знаешь, в мире пока не обнаружено ни одного существа, имеющего две или больше голов, если не будем считать отдельные отклонения. Как ты думаешь, почему?»

Твое «почему» теперь рикошетом возвращаю тебе же, и ты объясняешь мне:

«Может быть, ученые еще найдут... Но нет, не будет такого существа, двухголового, — к чему это?»

На этом мы исчерпали вопрос, целесообразно ли иметь несколько голов. Ты еще раз вернулся к нему, что­бы окончательно уяснить его для себя: нарисовал забав­ное существо — на одном теле три головы мальчиков, шесть рук и шесть ног; руки и ноги дерутся между собой, одна голова выражает радость, другая заливается слезами, третья же показывает язык. Мы с тобой много смеялись над этой фантасмагорией...

«В школе одна девочка сказала, что существуют расте­ния-хищники. Я ответил, что таких растений не может быть. Как может растение схватить кого-нибудь и съесть?» Ты доволен своей логикой и хочешь, чтобы я подтвердил твои доводы: «Ведь, правда?»

Но, право, я не знаю, существуют ли в действительно­сти такие растения. Не могу же я все знать!

«А может быть, и вправду существуют такие растения? Почему, по-твоему, они не могут существовать?»

«Не могут, потому что у растений не бывает рук, что­бы что-либо схватить, и еще у них нет зубов, чтобы съесть схваченное. Не будет же растение гоняться за зай­цем, чтобы схватить и съесть его?»

«Ты так и доказывал своей подруге?»

«Да, и она согласилась, сказала, что, наверное, ошиб­лась...»

«Может быть, было бы лучше проверить все это? А вдруг она права?»

«А как проверить?»

Мы шли из школы. По дороге детская библиотека. Мы зашли в библиотеку и объяснили доброй тете-библи­отекарше, какой нас интересует вопрос. Она предложила нам поискать ответ в детской энциклопедии «Что такое? Кто такой?». В третьем томе мы и наткнулись на «что та­кое» «растения-хищники». Стало ясно, что кто-то девоч­ке из этого тома вычитал или рассказал о растениях, ко­торые вправду умеют ловить и охотиться за комарами и мошками и подкармливаться ими.

Мы с тобой с большим интересом прочли статейку о растениях-хищниках, долго рассматривали цветные ри­сунки этих растений.

«Как теперь быть? Ведь девочка оказалась права!» Ты молчишь.

«Как ты думаешь, как бы я поступил на твоем месте?»

«Завтра, когда увижу ее в школе, скажу, что она была права. Она еще не все знала о растениях-хищниках, я расскажу ей!»

Я одобряю такое намерение.

На твои «почему» и «а что, если» ты редко получал от нас прямой ответ. Мы или направляли твои суждения, чтобы ты сам нашел его, или учили тебя пользоваться справочной литературой...

Ты очень любил играть в морской бой. Мне нрави­лась эта игра: она развивала в тебе точность, сообразительность, развивала твои эмоции. Мы брали два листка из тетради в клетку, и каждый для себя очерчивал на нем водные границы своих кораблей: 10 х 10 квадратов. Вер­тикальную линию мы нумеровали цифрами от одного до десяти, горизонтальную — буквами от «а» до «к», внутри зарисовывали корабли, количество и водоизмещение ко­торых мы заранее обговаривали, и начинали бомбить.

«В-4», — твой «снаряд» взорвался впустую, не попал.

«Д-8», — мой «снаряд» тоже взорвался, минуя твой кораблик.

Постепенно мы обнаруживаем местонахождение ко­раблей «противника» и точными ударами снарядов топим их. Но часто получалось так, что ты на один выстрел «опережал» меня и торжествовал свою победу. Эта игра развивала в тебе также терпеливость и сосредоточен­ность. Больше часа ты мог находиться в бою, не уставая и не ослабляя внимание...

ЗАДАЧИ

Мы предлагали твоему уму разные познавательные за­дачи: загадки, ребусы, кроссворды, занимательные при­меры по языку и математике. Я искал их в методических книгах, детских журналах, придумывал сам. Из класса в класс задачи усложнялись. Вот некоторые из них.

Мы находимся в лесу. Осень. Солнце.

«Давай, измерим, каждый для себя, сколько шагов между этими деревьями. А потом скажем, у кого сколько получилось!»

Ты согласен. Мы выбираем точки от и до и начинаем мерить.

У меня получается десять шагов, у тебя — пятнадцать.

Ты в подготовительном классе, до шести лет не хвата­ет еще трех месяцев. И поэтому твой ответ не удивил ме­ня:

 «Ты, наверное, ошибся... Вот, смотри!» Ты начинаешь шагать и громко считать: «Раз, два... десять... пятнадцать! Вот видишь?» Я поступаю так же: «Раз, два, три... десять! Вот видишь?»

Ты задумываешься. «Измерим вместе!»

Мы становимся бок о бок у дерева и начинаем одно­временно шагать. Ты считаешь громко: «Раз, два, три, че­тыре...» Но получается, что я оказываюсь впереди, а ты отстаешь, и когда ты сказал «десять», я уже был у второго дерева.

«Почему ты бежишь! Иди вместе со мной!»

Опыт повторяется еще несколько раз.

«Почему ты делаешь такие длинные шаги?»

«А у меня такие шаги!»

«Я понял... ты измеряешь длинными шагами, а я — короткими, поэтому и получается такая путаница!» Ты радуешься своей догадливости.

«Но какое расстояние между этими деревьями, неуже­ли нельзя установить?» Я еще не вполне «пониманию», в чем дело.

Ты объясняешь: «Моими шагами расстояние между этими деревьями пятнадцать шагов, твоими же шагами — десять... у тебя же большие шаги, понимаешь?»

«Ага, да-да, понял!» И тут же предлагаю тебе измерить то же самое расстояние другими мерками — палками, у которых длина разная...

Ты знал всего шесть или семь букв, когда я предло­жил тебе следующего рода задачи: на листке бумаги рисо­вал два кружка, а в них записывал по 10—15 букв, среди которых 3—4 были тебе знакомы, остальные же — еще не изучены в школе, а затем давал тебе разные задания.

«Вот тебе карандаш. Перечеркни в этих кружочках все буквы, которые ты еще не знаешь». Или же:

 «Соедини красными линиями знакомые тебе буквы из первого кружка с теми же буквами из второго... Соедини синими линиями незнакомые тебе буквы из первого кружка с те­ми же буквами из второго».

Тебя увлекали такие задания. Ты начинал сам разга­дывать значение незнакомых букв или же заставлял нас всех дома учить тебя буквам, и получалось так, что ты на­учился грамоте на полтора месяца раньше, чем это пола­галось по школьной программе.

Забавная история получилась у нас и в связи с пись­мом. Мы условились с тобой, что кружочками будем обозначать любую букву, а тонкими полосками четырехуголь­ника — любые слова. И так как ты уже владел способом звукового анализа, то сразу овладел и способом записи слов. Ты мог проговорить слово медленно, выделить по­следовательные звуки и записать кружочки вместо самих слов (пока ты их не знал); постепенно ты начал писать слова, смешивая в них кружочки, обозначающие незнако­мые буквы, и сами буквы, которыми ты уже владел. Очень скоро мы заметили, как кружочки были вытеснены из записанных тобой слов, их место заняли буквы.

Примерно так же ты «писал» предложения: ты чертил на листке, вдоль горизонтальной линии, узкие прямоугольники, одновременно раскрашивал каждый из них и проговаривал слою, которое оно обозначало. Но тебе часто приходилось са­мому читать нам свои слова и предложения, ибо кроме тебя ни­кто их, наверное, не смог бы разгадать.

У меня сохранилось несколько таких листков. Там на­писаны слова и предложения: часть из них продиктована мною, большую же часть придумал и записал ты сам. Много чего было написано тобою на этих пожелтевших уже страницах, вырванных из ученической тетради. Со­держание каждого упражнения я записывал сразу, когда ты «читал» их мне. Кроме того, разгадать твои ребусы мне помогали и твои рисунки, отражающие предметное со­держание слов и предложений...

Среди сочиненных мною задач тебя и твоих товари­щей особенно позабавила одна из них, которую ты решал в течение нескольких дней. Ты был тогда во втором клас­се. К тебе пришли двое одноклассников поиграть. Я тоже играл вместе с вами в настольный футбол. В доме стоял гул, какой бывает на стадионе, когда забивают гол в воро­та «противника». Во время перерыва я рассказал вам исто­рию, она привлекла ваше внимание, и вы все потребовали карандаш  и  бумагу,  чтобы  заняться  вычислениями...

«Знаете ли вы, что, оказывается, сын может стать старше своего отца? Такое, конечно, вы никогда не слы­шали, разве что в сказках. Поэтому к моему заявлению отнеслись недоверчиво: «Такого не может быть никогда!»

Я должен был поколебать вашу уверенность.

«Очень даже может быть. Вчера я встретился в трол­лейбусе со своим другом, математиком, Паата его знает, и он рассказал мне, что один ученый-математик с помо­щью расчетов пришел к выводу, что сын может догнать и перегнать в возрасте своих родителей. Так что могут по­явиться маленькие папы и взрослые сыновья».

Вы все уже заинтригованы. Я рассказываю вполне се­рьезно, ссылаюсь на науку и авторитет друга. Это правдо­подобное введение в мою задачу насторожило вас. Вы за­были о том, что истекло время перерыва между таймами нашей игры. Пользуясь этим, я продолжаю:

«Вот смотрите: если отцу 19 лет, а сыну один год, то выходит, что отец старше своего сына в 19 раз. Правда? (Вы, разумеется, согласны.) Через год отцу будет 20 лет, сыну — два годика. Отец теперь уже будет старше сына в 10 раз, а не в 19. Тоже верно? (У вас, конечно, не возни­кают сомнения, что это действительно так, но я замечаю, как вы удивлены.) Проходит еще год — отцу уже 21 год, сыну — 3 года. Значит, во сколько раз теперь отец будет старше своего сына? («В семь раз!» Вы уже включаетесь в вычисления!) Спустя 15 лет сколько лет будет отцу? («36!») А сыну? («18».) Так во сколько же раз отец будет старше своего сына? («В два раза!» Вы уже верите в мою задачу!) Видите, как сын догоняет отца... Надо теперь вы­считать, когда они станут равны по возрасту и когда сын перегонит своего отца!..»

«А что сказал дядя-математик, спустя сколько лет это наступит?»

«Он не успел рассказать историю до конца, он сошел с троллейбуса раньше!»

Вы бросаетесь к карандашам и бумагам и приступаете к вычислениям. Построили длинные столбики чисел. Яс­но видно: разрыв в возрасте сокращается катастрофичес­ки. Вы начинаете путаться в своих вычислениях, пробуе­те начать все заново — и расходитесь с намерением про­должить решение задачи дома.

Все это время я вместе с вами вычислял разрыв в воз­расте отца и сына, я тоже путался в цифрах и тоже выра­жал решимость поработать вечером.

Ты и твои товарищи были заняты вычислениями и на другой, и на третий день, вовлекли в это дело и других в классе. И, разумеется, в конце концов все пришли к выводу, что надо вычислять, не во сколько раз «молодеет» отец, а на сколько лет он старше своего сына.

Вот эта разница никак не может измениться.

Вся эта затея, по моим наблюдениям, напрягла твои умственные способности и дала тебе еще одну возмож­ность пережить радость познания.

А когда ты был уже в третьем классе, я задал тебе оче­редную задачу, достаточно известную из книжек по зани­мательной математике. Ты, конечно, ее не знал.

«Могу поспорить, что ты не сможешь справиться с одной задачей!»

Ты в это время занят рисованием.

«А какая задача? Почему не смогу справиться?»

«Да потому, что она потребует от тебя большого тер­пения, точности, внимания».

«Скажи, пожалуйста, какая твоя задача!»

Слушай.

 Встретился в поезде один богатый человек с нищим математиком и начал хвастаться, как много у не­го денег.

 «Хоть я и не знаю столько наук, сколько ты, но какая же польза тебе от твоей математики, раз ты такой нищий? — сказал он ученому. — Я разбогател, зная толь­ко простую арифметику сложения и вычитания».

«А вы уверены, что хорошо знаете сложение и вычитание?» — спросил математик. «Еще бы!» — ответил тот.

 «А не хо­тите ли вы, чтобы в течение месяца каждый день я при­носил бы вам сто тысяч рублей, а вы взамен в первый день дали бы мне одну копейку, на другой день — две копейки, на третий — четыре копейки, на четвертый — восемь копеек...».

 «То есть ты будешь приносить мне каждый день сто тысяч рублей, а взамен будешь брать у меня копейки?» — удивился богач.

 «Да, буду приносить сто тысяч, а вы взамен давайте мне сумму вдвое боль­шую, чем накануне». Богатый не хотел упускать случая нажиться и тут же заключил пари.

 «Давайте начнем с первого марта» — «Согласен» — «Будем держать пари до 31    марта   включительно»,   —   пожадничал   богатый.

«Согласен». И они приступили к выполнению своих обе­щаний, как договорились.

Тебя заинтересовала эта история: «А дальше?»

«А что дальше? Как ты думаешь, кто мог выйти побе­дителем в этом пари?»

«Конечно, богатый... Он ведь каждый раз получал сто тысяч рублей и давал взамен копейки!»

Но задача заключается в том, чтобы высчитать до по­следней копейки, кто, сколько получил, сколько выдал и сколько осталось чистой прибыли.

Прошла неделя, и ты со своими одноклассниками, в конце концов, решил задачу.

 Ты аккуратно переписал два столбика цифр. В конце листка твоим крупным почерком было написано: «Ура математику! За 31 день он отдал бо­гачу 3 100 000 рублей, получил же 20 774 836 рублей 47 копеек. Чистый выигрыш составляет 17 574 836 рублей 47 копеек. Ура математику!»

УЧЕНИЕ

Какое оно — учение?

Легкое? Трудное?

Конечно, учение — дело не из легких. Оно и не долж­но быть легким.

Если бы учение стало процессом времяпрепровожде­ния, игрой, ребенок вырос бы умственно хилым, безволь­ным существом и к тому же еще беспечным.

Но нельзя, чтобы трудности учения стали заведомо непосильным для ребенка грузом. Не зная, как справить­ся с этой тяжестью, поднять которую так пытаются заставить его все, ребенок начинает ухитряться избегать его. И растет он опять-таки умственно хилым и безвольным существом.

«Наши школьные программы перегружены!» — слышу я повсюду, читаю в газетах. Мой опыт склоняет меня вместе с другими возмущаться толстыми учебниками, объемистыми домашними заданиями. Вместе с другими я жалею детей, которым так трудно успешно усваивать все школьные предметы.

Почему школьники все больше тяготятся учением?

Почему многие из них считают, что учение — одно мучение?

Неужели детей пугают трудности умственной деятель­ности, трудности познания?

Нет, дети не из пугливых. Они не могут, они не хотят избегать трудностей, они ищут их и сами преодолевают.

Но они не хотят, я убежден в этом, чтобы их учили в школе так же, как учили детей в прошлые века. Они не хотят, действительно не хотят, чтобы им преподносились готовые знания и им оставалось бы только раскрыть рот и глотать их порциями.

Чего от них требуют учителя?

Внимательно слушать, безошибочно повторять, гово­рить наизусть, пересказывать в точности, списывать с до­ски, отвечать на вопросы, вспоминать пройденное, не переглядываться, не списывать у товарища.

Но может ли ребенок научиться думать самостоятель­но, если нет того, над чем можно думать, если нельзя по­спорить с педагогом о «научных» проблемах, да никто и не даст повода поспорить. Так проходят годы, и, при­ученный повторять, подражать, заучивать, ребенок посте­пенно оказывается не в состоянии самостоятельно позна­вать, созидать и преобразовывать.

Мы как будто этого и ждем, чтобы еще раз ахнуть и мудро проговорить:

«Какое пришло время — учащиеся не хотят учиться... А вот когда мы были школьниками, тогда, знаете, как мы учились!...» И как истинно заботливые взрослые, решаем ради будущего благополучия самих же детей принуждать их к учению.

«Детей надо принуждать к учению!» Что это, педаго­гическая аксиома?

«В ребенке злое начало, и его нужно подавлять си­лой». И это тоже педагогическая закономерность?

Нет, в современных учебниках по педагогике этих формулировок я нигде не прочел. Но, мне кажется, они трансформировались в другие формулировки.

Испокон веков существует уверенность в том, что только сила способна укрощать строптивый нрав ребенка.

 Рассмотрите, пожалуйста, поучительный альбом не­мецкого ученого Роберта Альта, в котором собраны ре­продукции рисунков, фресок, барельефов, росписей, оформления учебников, отражающих типичные сцены процесса обучения и воспитания, начиная с античной эпохи до позднего феодализма. Они вам объяснят, какое конкретное и разнообразное воплощение приобрела эта уверенность.

Раздетого мальчика силой удерживают двое его свер­стников. Еще двое избивают его пучками прутьев. Рядом, среди мраморных колонн, учитель преспокойно продол­жает свое занятие.

Бородатый учитель с чувством глубокого удовлетворе­ния на лице тянет за ухо мальчика с искаженным мучи­тельной болью лицом.

Мальчик со спущенными штанишками просунут меж­ду ступеньками лестницы, приставленной к стене, а учи­тель бьет его пучком прутьев по ягодицам.

Мальчика, на голову которого надета маска ослика с длинными ушами, посаженного на осла задом на перед, высмеивает весь класс, а педагог, довольный своим воспитательным приемом, размахивает палкой, пугая ребенка.

Мальчик, стоящий перед учителем на коленях, зубрит, что-то по книге.

Педагог учит своих учеников, держа в левой руке рас­крытую книгу, а в правой — пучок прутьев или палку.

Это последнее и есть суть портрета средневекового педагога: в левой руке — раскрытая книга, а в правой — пучок прутьев. Его нельзя представить без палки, без прутьев, без ремня, без других средств наказания.

Выросли из этих корней ростки некоторых современ­ных способов обучения. Изменилось, конечно, очень мно­гое, причем резко, бесповоротно. Однако для многих учащихся учение все же не превратилось в страстное увлече­ние, многие дети не находят в нем свой жизненный смысл.

Мне кажется, педагоги больше умеют заставлять детей учиться, чем побуждать их к учению, больше знают, как передавать знания, нежели — как вводить учащихся в «царство мысли».

Почему так получилось? Не в той ли дотянувшейся до нас уверенности, что ребенка можно обучать только пу­тем принуждения, следует искать причину?

Перечитываю один за другим учебники по педагоги­ке, ищу в них пытливых, веселых, неугомонных шалу­нов, ищу в них малышей, сдружившихся с Карлсоном, с Питером Пеном со своей шумной компанией, Пеппи-Длинный чулок, с Томом Сойером и Гекльберри Фин­ном, устраивающими ночные прогулки на кладбище, ищу наших девочек и мальчиков, юношей и девушек, спорящих о философии жизни в узких подъездах домов и укромных уголках дворов.

 Я знаю, их много, очень мно­го, они составляют треть нашей страны.

 Хочу прислу­шаться к их звонкому голосу и песням, их шепоту.

 Хочу узнать об их стремлениях, радостях, огорчениях.

 Хочу за­глянуть в их духовную жизнь.

 И, наконец, хочу получить от них откровенный ответ на вопрос:

«Ради чего на свете отдались бы вы со всей свойственной вам страстью уче­нию, этому необходимому, обязательному и высочайше­му делу?»

Ищу я этих мальчиков и девочек, юношей и девушек в учебниках педагогики.

Но почему в этих храмах воспитания так холодно и зябко?

Почему здесь такое безмолвие?

Почему в них разгуливает педагог, нахмурив брови, в сопровождении легиона отметок?

Почему в этом саду, где круглый год должна царство­вать весна, постоянно господствует зима?

Где птички, цветы, дети?

Где дети, ради которых создан этот сад и написаны эти учебники?

Мне кажется, что я нахожусь в саду Великана-эгоис­та, оградившего от детей свой сад высокой изгородью и повесившего на ней вывеску:

 «Вход строго воспрещает­ся». И только потому, что Великан изгнал из своего сада всех детей, в этом саду весны и радости вдруг воцарилась зима, замерзло все, далеко улетели птички. За изгородью кипела обычная жизнь, шалили дети, пели птички, менялись времена года.  В саду же Великана властвовала мерт­вая зима.

 Раз Великан, грустивший о весне и не ведаю­щий о причине вечной зимы, услышал пение птички и увидел поразительное зрелище в своем угрюмом саду.

В стене ограды в одном месте дети обнаружили маленькое отверстие и через него пробрались в сад, и только на этом месте вместе с детьми заиграла весна, каждое дерево, на которое удалось детям взобраться, начало цвести пре­красными цветами, на них сидели птички и заливались радостным пением.

 Но как только дети заметили подкра­дывающегося к ним Великана, они страшно перепугались и сразу же убежали из сада, и в нем вновь воцарилась зи­ма.

 Только один маленький мальчик не успел покинуть сад, ибо не увидел Великана.

В этой чудесной сказке Оскара Уайльда все кончается оптимистически.

 «Вот, оказывается, какой я злой!» Вели­кан расчувствовался до слез.

«Теперь-то я понимаю, по­чему весна не приходила сюда. Я посажу на дерево этого беднягу-малыша, а потом разрушу ограду, и дети у меня в саду будут веселиться всегда».

Великан горько раскаивался о прошлом. Он подкрал­ся к мальчику сзади, нежно поднял его и посадил на де­рево. Дерево сразу покрылось цветами, и птицы слете­лись к нему и начали заливаться песнями. А маленький мальчик протянул ручонки, обнял Великана и поцеловал. Остальные дети, увидев, что Великан больше не злой, вернулись, а с ними пришла и весна.

«Теперь это ваш сад, мои милые детишки!» — сказал Великан. Он взял огромный топор и разрушил ограду.

Так брали топоры и разрушали ограды великаны ми­ровой педагогики.

Витторино да Фельтре в начале XV века построил для детей «Дом радости».

Ян Амос Коменский в XVII веке строил «Великую ди­дактику», гарантирующую учителям и учащимся прият­ное, радостное обучение и основательные успехи.

Иоганн Генрих Песталоцци в XVIIIXIX веках в сво­их воспитательных учреждениях в Нейхофе, Станце, Бургдорфе и Ивердоне стремился к возбуждению ума детей, к активной познавательной деятельности, этому учил он родителей.

Константин Дмитриевич Ушинский в XIX веке при­зывал к обучению, в котором серьезные занятия стали бы для детей занимательными, советовал учителям завоевать любовь своих учеников, изгнать из класса скуку и не ос­тавлять ни на одну минуту ни одно дитя без дела.

Яков Семенович Гогебашвили создал увлекательные учебники и книги для чтения, до сих пор являющиеся од­ним из светлых источников духовного мира нации.

Януш Корчак продемонстрировал суть и огромное значение истинной педагогической любви к ребенку в его преобразовании и воспитании, возможность направ­ления детей на самовоспитание и самосовершенствова­ние.

Василий Александрович Сухомлинский своей «шко­лой радости» вселил в нас веру во всемогущую силу радо­сти познания, во всемогущую силу утверждения в каждом школьнике успехов в познании, чувства доверия к своим способностям.

Каждый день в газетах пишут о творческих педагогах, о них рассказывают по радио и телевидению, — учителя эти творят современные чудеса на своих сорокаминутных уроках, они вводят детей в глубь науки, разжигают в них страсть к постоянному самообразованию, возбуждают в них любовь к учению.

И как было бы хорошо, если бы были созданы учеб­ники по педагогике, в основе которых лежали бы прин­ципы гуманного воспитания и обучения. Они, навер­ное, были бы пронизаны пафосом педагогической люб­ви и уважения к детям, пафосом утверждения в них ра­дости познания, пафосом нашего доверия к ним, нашего сотрудничества, совместного поиска, совмест­ных открытий.

Я верю в силу воспитания и обучения, то есть воспи­тания и обучения с позиций самих же детей, с позиций гуманистических начал.

И еще верю, что в таком образовательном процессе, в котором ребенок окажется и в школе, и в семье, он полюбит учение, и трудности в учении и познании, приобретут для него совершенно иной психологический смысл — они станут условиями переживания радости успеха.

КАРЛСОН

Первое письмо от Карлсона, который живет на кры­ше, ты получил в день твоего рождения, 20 февраля. Ты был тогда во втором классе.

О захватывающей дружбе Малыша с Карлсоном, жи­вущим на крыше, ты уже знал.  В течение двух-трех не­дель, пока мы читали тебе книгу о них, ты жил жизнью Малыша и мечтал иметь друга с пропеллером. Ты готов был верить, что Карлсон действительно существует, что он живой человечек.

В семье в твои обязанности входило открывать наш почтовый ящик и доставать оттуда письма и газеты. На этот раз твое внимание привлек необычный конверт, раскрашенный в красный и желтый цвета. С его лицевой стороны на тебя смотрел веселый человечек с пропелле­ром на спине. На конверте крупным и нескладным по­черком было написано:

«Паате. Секретно! Секретно! Сек­ретно! Карлсон с крыши».

Дома была только бабушка, и это облегчило твое по­ложение: ты положил газеты на обычное место и со сво­им письмом от Карлсона залез под письменный стол. Карлсон писал тебе:

«Я Карлсон. Хочу дружить с то­бой. Как только найду возможность, прилечу к тебе. Я же самый занятый человек в мире. Поздравляю с днем рож­дения. Вчера я решил поступить в первый класс, прямо без прохождения нулевого. Я же самый талантливый, самый умный в мире. Хочешь, проверь: пришли три самые сложные задачи, я их сразу решу и пришлю обратно. Жду от тебя письма. Напиши, какую сказку ты читаешь. Пусть нашим паролем будет «Плим». Письмо я должен полу­чить послезавтра. Положи его в такой же красочный кон­верт, как мой. Заклей его, напиши сверху адрес:

 «На Крышу. Карлсону. Секретно. Паата». А теперь до свида­ния. Карлсон. Плим».

Слова были написаны разноцветными фломастерами, строки шли зигзагами, буквы были то крупные, то мел­кие, искаженные.

Спустя полтора года переписка с Карлсоном прекра­тилась. Он сообщил тебе, что срочно улетает далеко-дале­ко по очень важному делу.

 «Я вернусь когда-нибудь. Я ведь возвращаюсь всегда!» Некоторое время ты скучал по своему другу, по своей засекреченной и увлекательной игре.

Ты, конечно, вовсе не думал, что имеешь дело с насто­ящим Карлсоном, хотя как-то мы, напуганные твоим вне­запным исчезновением со двора, нашли тебя на крыше нашего дома. Ты не открыл нам тогда своего секрета — зачем поднялся на крышу, что тебе там было нужно.

«Так. Хотел посмотреть, что там!»

Ты мечтал иметь Карлсона — друга, тебе нужны были происшествия с секретами и паролями. Ты знал, что вся игра, длившаяся  полтора года,  — игра воображения.

Но могу поклясться, ты переживал все как настоящее и со всей серьезностью относился к каждому письму с Крыши, аккуратно отправлял Карлсону-невидимке свои письма.

Если тогда сказали бы тебе, что все это — шутка, и показали, кто бросает в наш почтовый ящик письма от Карлсона и достает оттуда твои письма Карлсону, ты огорчился бы, наверное, не на шутку, обиделся бы до глубины души.

Почему ты получал письма именно от Карлсона.?

Зачем засекреченная игра именно с паролями?

И вообще, какова была цель всей этой затеи?

Эти вопросы ты никогда не задавал нам и, может быть, до сих пор думаешь, что мы просто баловали и раз­влекали тебя. Но это не так. Мы в эту игру заложили часть целей нашей семейной педагогики. Теперь, уже спустя десять лет, я открою тебе наш секрет игры, пере­писку с Карлсоном.

Нам надо было развивать в тебе вкус к познанию и за­родить мотивы учения.

Надо было развить потребность и интерес к чтению.

Надо было научить тебя способам познания, учения, добывания знаний.

Надо было воспитать еще многое другое — вежли­вость, волю, верность своему слову, увлеченность...

Стать школьником — это еще не значит, что ты уже ов­ладел своей профессией ученика. Как учиться и ради чего — ты не понимал. Все дети вначале тянутся к школе. Еще бы — меняется социальный статус. Но через несколько лет, может быть, спустя три-четыре года, обнаруживается, что у многих из них звонки на урок вызывают смутные ощуще­ния тревоги, недовольства, скуки, страха; а звонки, возве­щающие об окончании уроков, — чувство облегчения, ра­дости, свободы.

А ведь надо, чтобы все было наоборот.

Поэтому нам и надо было спешить воспитать в тебе радостное, доверчивое отношение к школе, учению, стремление к трудностям познания и учения. Бабушка, мама, я — все мы вместе и каждый в отдельности внуша­ли тебе важность положения школьника, давали тебе на­ставления, как учиться, помогали разобраться в тех слу­чаях, когда ты затруднялся. Но все это была сухая, пря­молинейная дидактика. Мы призывали тебя к тому, что было не под силу твоей воле. Да разве легко сесть за вы­полнение домашних заданий, когда из соседней комнаты доносятся до тебя знакомое:

«Ну, заяц, погоди!» — и зара­зительный смех сестренки. Ты то и дело вскакиваешь со своего рабочего места, но бабушка удерживает тебя:

 «Си­ди, сиди, занимайся. Смотреть телевизор ты еще успе­ешь, а вот учиться будет поздно!» В конце концов, ты на­чинаешь плакать:

 «Хочу посмотреть мультфильм!..» Тебе опять напоминают о твоих важных делах, но эти внуше­ния не доходят до тебя.

 «Вот и не буду учиться, не буду учиться!» Ты начинаешь бунтовать.

Сейчас тебе хочется смотреть телевизор. Но надо ре­шить задачу. Этого требует твое будущее.

Именно сию минуту хочется поиграть с товарищем. Но надо выучить стихотворение. Это тоже очень важно для твоего будущего.

Именно сегодня хочется пойти в цирк. Но надо напи­сать сочинение. Без него будет страдать твое будущее.

Именно сейчас хочется пойти в парк и развлекаться на новых аттракционах. Но надо выполнять грамматичес­кие упражнения. Это тоже ради будущего.

И в твоем представлении это смутно осознаваемое светлое будущее становится невыносимым.

Ты восстаешь против него, ты протестуешь, ты не хочешь принести ему в жертву действительно светлое настоящее, которое ма­нит тебя фейерверком удовольствий.

Так сталкиваются в твоих переживаниях настоящее и будущее.

Ты выбираешь настоящее.

Настоящее и будущее сталкиваются и у взрослых, только на совершенно другом уровне — в самых верхних слоях сознательности. И они отдают предпочтение буду­щему ради своего же благополучия.

И вот какая получается ситуация: заботу взрослых о твоем будущем, о котором ты не имеешь понятия, ты принимаешь как покушение на свое настоящее, которое так тебе дорого и ясно. Говоря более обобщенно — доб­ро, творимое людьми для тебя, ты принимаешь как зло против тебя.

Вот какая досадная ситуация, может быть, даже траге­дия воспитания!

ПОЗИЦИЯ

Как можно выйти из этого положения?

Может быть, дать детям волю? Пусть делают, что хотят и как хотят. Пусть бегают и прыгают до усталости, пусть смотрят телевизор, пока не начнут слипаться глаза, пусть, наконец, займутся учением, когда вздумается. И все это мы можем подкрепить такими патетическими возгласа­ми, что перед ними немногие смогут устоять:

 «Какое пра­во мы имеем отнимать у детей детство! Ведь оно дается раз в жизни и длится всего несколько лет! Им нужна сво­бода!»

Но это ни больше, ни меньше, как преступление перед Детьми: мы будем губить их, оставляя в плену собствен­ных импульсов и не направляя процесс развития способностей. Я не желаю дальше разбирать такой вариант, с позволения сказать, воспитания, приводящий к абсурдам.

Может быть, тогда выберем другую крайность: застав­лять, принуждать детей подчиняться воле своих воспита­телей, воле взрослых?

Мы ведь будем так поступать, по­буждаемые нашими добрыми намерениями.

Мы накопили огромный жизненный опыт, овладели науками и потому прекрасно понимаем, какими жизненными качествами и знаниями они должны быть вооружены. В нашем вообра­жении созданы модели того, какими совершенными мы бы захотели видеть каждого из них. Да разве есть у нас столько времени «цацкаться» с ними, упрашивать и умо­лять, чтобы они делали то, что так необходимо для буду­щей жизни их самих же!

Такая точка зрения тоже имеет свои опоры в многове­ковой практике миллионов воспитателей. И здесь мы могли бы патетически воскликнуть:

 «Люди добрые! Да не видите ли вы, что дети ни на йоту не могут осмыслить собственное будущее! Не станем же мы поддаваться их капризам! Беритесь за них построже и не давайте волю вашим эмоциям. За вашу сегодняшнюю строгость и тума­ки они горячо вас отблагодарят в будущем!»

Такая стратегия воспитания тоже не вызывает во мне особой симпатии. Я не могу принять ни хаотическое, бы­ло бы вернее сказать, безответственное воспитание, ни авторитарное, тем более императивное воспитание.

Я выбираю другую позицию. Она не золотая середина между, предыдущими, а совсем другая — гуманная. И ос­новывается она на мудрой классической формуле:

«Ребе­нок не только готовится к жизни, но он уже живет».

Он живет настоящим, доставляющим ему радости и удовольствия. И только через эти радости и удовольствия он может увидеть смутные контуры будущего.

Будущее является для него смутным потому, что оно окутано па­рами кипящего настоящего.

Порой нам удается частично рассеять глубокие слои этого пара с помощью совершен­ной педагогической техники, и тогда надо спешить, что­бы ребенок умом своим успел заглянуть сквозь них в свое возможное будущее, увидеть себя таким, каким он может стать, будучи благоразумным и восприимчивым к советам взрослых и проявляя устойчивость к удовольствиям, ма­нящим его в настоящее. Но такая педагогика ненадежна, она сможет добровольно направить ребенка на «путь ис­тины» только на очень короткое время, после чего он за­будет, каким он, оказывается, может стать.

Нет, лучше не так.

 Самую лучшую, радостную, жизне­утверждающую педагогику, как мне это представляется, мы получили бы, если бы нам удалось поселить будущее в настоящем, в настоящую жизнь ребенка впустить струю его будущей жизни, сделать так, чтобы цель нашего вос­питания, скрытая за тридевять земель, поселилась бы на цветущем поле жизни ребенка.

Что у нас тогда получится?

Получится то, что настоящая жизнь детей будет насы­щена сутью их будущей жизни. Получится то, что мы бу­дем воспитывать детей с позиций самих же детей. А самое главное — мы будем располагать их к воспитанию.

 Ис­тинная гуманная педагогика — это та педагогика, которая способна добровольно расположить ребенка к воспита­нию, способна возбудить в нем стремление, бессознатель­ное и сознательное, воспитываться, быть воспитуемым.

Взрослые часто сочиняют за детей тексты их выступ­лений перед публикой, а затем дети зачитывают их с вы­соких трибун. Зачитывают бойко. Мы радуемся глубоким мыслям, горячо аплодируем. Но стоит нам только осво­бодиться от первых эмоций, как нас охватывает недо­вольство тем, что из уст детей лились мысли взрослых. Дети выпустили на нас струю нашей же мудрости. Мы возмущаемся:

 «Пусть дети сами говорят за себя! Пусть го­ворят, что думают! Пусть воспримут они наши мысли сердцем и умом своим, а не кончиком языка!»

Пусть, давно пора.

Но я все-таки решил сочинить короткое выступление представителя детского парламента, обращенное ко взрослым. Хотя оно сочинено мною вместо детей, думаю, его сочинил бы любой ребенок, дай ему счастливый слу­чай хоть на секунду осмыслить заботы воспитателей, взглянуть на свое будущее глазами своих воспитателей, пережить чувство любви своих воспитателей так же, как переживает его сердце этих воспитателей.

Тогда бы загорелось его маленькое сердце, и его осе­нила бы мысль, и он с детской искренностью произнес бы следующее от имени миллионов своих сверстников:

«Дорогие наши воспитатели, мамы и папы, учителя, милые люди, любящие нас и заботящиеся о нас!

Берите нас такими, какие мы есть, и сделайте нас та­кими, какими должен стать каждый из нас!

Мы будем сопротивляться, шалить, прятаться, хит­рить, мы будем радоваться жизни и стремиться к удо­вольствиям. Ибо это в нашей натуре.

Зачем возмущаться тем, что у нас пока нет здравого смысла? Он придет к нам с помощью ваших добрых за­бот, может быть, не сразу и не очень скоро.

Не надо видеть в нас взрослых, себе подобных, а за­тем удивляться тому, как мы недогадливы, непонятливы, неблагодарны.

Лучше принимайте нас с нашими недостатками и по­могите нам преодолеть их. Только уважайте наше чувство радости, которое мы находим в наших шалостях, неустанных играх, сопротивлениях, сиюминутных удовольствиях.

Принимайте все это как наши детские болезни, про­тив которых вы никогда не сможете найти вакцины, и ле­чите нас так, чтобы не было нам очень больно, то есть не лишайте нас наших радостей.

Если окажется, что в нас мало усидчивости, мы лени­вы, не желаем учиться, не надо ставить нам это в вину. Это не вина, а беда наша. Не будете же вы ругать челове­ка за то, что он находится в яме, сам не понимая, почему и как он туда попал? И не будете же вы ругать его за то, что он не может выбраться оттуда, а может быть, вовсе не догадывается, что надо выбраться? Скорее всего, вы про­явите к нему доброту души, спустите ему веревку и на­учите, как подняться, поможете ему выбраться на свет, а затем покажете, какой этот свет многоцветный.

Так помогите нам тоже пристраститься к познанию, к учению, научите, как надо добывать знания и совершен­ствовать себя.

Может быть, вам и не понадобится принимать все это как наше несовершенство, а будете воспринимать его как формы нашего движения? Это было бы лучше всего.

Дорогие, милые наши воспитатели!

 Попытайтесь об­наружить в душе каждого из нас засекреченное местечко, где затаилось наше расположение к вашим намерениям. Может быть, вы там найдете гены, на которых ваш разум прочтет нашу молитву, несущуюся из глубины веков:

«Мой воспитатель, воспитай меня достойным Челове­ком!»

Нам трудно понять вас. Потому мы и дети.

Вы должны разгадать нас. Потому вы и взрослые».

Не слишком ли я отвлекся от писем с Крыши? Не по­лучается ли так, что всю эту тираду я посвящаю обосно­ванию бесконфликтного воспитательного процесса, построенного на выдуманных играх и шутках? Как было бы прискорбно мне, если бы кто-нибудь действительно при­шел к такому выводу, знакомясь с моим откровением.

 Я стремился изложить общий подход к воспитанию в це­лом, в котором засекреченная переписка с Карлсоном яв­ляется одним из способов его раскрытия. И чтоб никто не схватил меня за горло:

 «А ну-ка, гони скорее свою пе­дагогику!» — поспешу заявить: я сам ее ищу, давайте ис­кать вместе!

ПИСЬМА

От прадедушки перешел к нам по наследству малень­кий сейф. В нем были две дверцы. Открываешь сперва одну — с несколькими крохотными ящичками. Там я хра­нил ваши — твои и твоей сестренки — молочные зубки, пряди ваших волос, таблички с номерами, обозначающи­ми ваши первоначальные «имена» в родильном доме. За­тем открываешь вторую дверцу — туда можно класть раз­ные бумаги. У меня там хранились письма, которые я по­сылал вашей маме и получал от нее, когда она находилась в родильном доме. Здесь же я хранил ваши первые рисун­ки, листки, на которых были написаны вами первые буквы и слова.

Я любил открывать этот сейф и рассматривать содер­жимое. А тебя привлекал секрет открывания сейфа. Этот секрет я доверил тебе.

«Можно попросить что-то? Только если ты не оби­дишься!» Я в это время в очередной раз копался в своем сейфе.

«Можно, конечно. А в чем дело?»

«Ты не можешь подарить мне твой сейф, когда ум­решь?»

«Могу, конечно! А зачем тебе этот сейф?»

«У меня есть тайна. Я хочу хранить ее там!»

«Тогда зачем же ждать, когда я умру? Может быть, сейф нужен тебе сейчас же? надо же хранить тайну на­дежно!»

«Но он ведь пока нужен тебе!»

«Ничего. Мои бумаги не содержат особых тайн... Ты только вот что: сделай из досок такой же маленький ящи­чек, в который я переложу эти бумаги и вещицы!»

Ты смастерил мне ящичек и получил мой сейф вместе с ключом. Ты был рад и, взяв сейф, куда-то скрылся. Я знал, зачем он был нужен тебе.

Ты вкладывал в сейф письма от Карлсона с Крыши, а в твой ящик я клал твои письма Карлсону.

Прошли годы, и ты доверил мне сейф вместе с пись­мами. Я присоединил к ним хранящиеся у меня твои письма, разложил их по датам и запер в сейфе.

До последнего времени ты больше не вспоминал о Карлсоне. Означало ли это, что ты забыл о нем? Нет. Бу­дучи в девятом классе, неожиданно для меня ты вдруг спросил:

«Скажи, пожалуйста, кто был этот Карлсон, который писал мне письма?»

«А ты помнишь его?»

«Как же не помнить. Я до сих пор жду его возвраще­ния!»

«А зачем тебе Карлсон?»

«Он меня учил, я ему доверял... Вот почему. Скажи, вернется он или нет?»

«Откуда мне знать?»

«А куда пропал Невидимка, который писал секретные письма Нинульке?»

«Тоже не знаю!»

Письма от Невидимки твоя сестра получала два года. Она проходила приблизительно тот же курс воспитания, что и ты. Нинулька доверяла тебе свои секреты, она по­казывала и письма от Невидимки, согласовывала с тобой свои ответы.

«А кто этот Невидимка, тоже не знаешь?»

Ты улыбнулся своей доброй улыбкой, и я тоже улы­бался. Наши улыбки говорили друг другу:

«Конечно, зна­ем, мы все знаем!» Но я смог устоять.

«Я не знаком с Невидимкой!»

«Хорошо. Но все же передай Карлсону, и Невидимке тоже, пусть вернутся. Скоро мой день рождения!»

В твой день рождения ты получил поздравительную телеграмму от Карлсона...

Настало время сказать тебе, что в нашем сейфе хра­нятся не только письма с Крыши, но и письма, отправ­ленные на Крышу. Ты этого до сих пор не знал.

О чем же вы секретничали в ваших письмах?

Вот о чем.

«Я придумал самый сложный ребус в мире. Разгадай его. Срок — два дня. Можешь ли ты придумать более сложный ребус, который я не смогу разгадать? Ха-ха! Пришли его срочно. Карлсон. Плим».

«Твой ребус я, конечно, разгадал: «Прометей». Ха-ха! Только там ошибка, пропущена буква «о», и потому по­лучается «Прметей». А вот и мой ребус». Далее следует ребус в полстраницы и «Паата. Плим».

«Я очень занят важными делами. Выручай. Реши эту задачу за меня и вышли завтра утром. Карлсон. Плим».

«В твоем сочинении, я обнаружил 25 орфографических ошибок. Вот они». Далее следует правильное написание 25 слов и «Паата. Плим».

«Я не знаю значения слов, которые подчеркнуты красным фломастером. Найди их объяснения в словаре и припиши в конце. Карлсон. Плим».

Прилагается вырезка из газеты, в которой подчеркну­то десять слов.

«Мне нравится твой прием решения сложных приме­ров. Он предупреждает мои ошибки. Научи еще таким приемам. Паата. Плим».

«Советую тебе проявлять воспитанность — надо бла­годарить, когда тебя чему-нибудь учат. Только после это­го я научу тебя другим приемам. Карлсон. Плим».

«Ура! У меня открытие. Если заранее два раза про­честь параграф, который завтра будут объяснять на уроке, то научишься в четыре раза большему. Если решать зада­чи и примеры, которые следуют за заданными, то пони­маешь их лучше. Проверь это на собственном опыте. Карлсон. Плим».

«Я хочу знать, как ты рисуешь. Пришли мне несколь­ко твоих рисунков. Паата. Плим».

«Последнее время мне не спится по ночам. Напиши мне длинную-предлинную сказку. Карлсон. Плим».

«Я обидел бабулю, и она не хочет со мной разговари­вать. Посоветуй, пожалуйста, как мне с ней помириться. Паата. Плим».

«Ветер забросил ко мне эти три билета в цирк, я очень занят — работаю еще над одним научным открытием. Может, пойдешь ты с сестренкой и папой, а потом напи­ши мне обо всем, что там увидишь. Особенно о клоунах и отчаянных трюках. Карлсон. Плим».

«Большое спасибо, за билеты в цирк. Было очень ин­тересно». Далее следует длинный рассказ о впечатлениях и «Паата. Плим».

«Уже десять дней ты мне не пишешь писем. В чем де­ло? Может быть, ты заболел? Я поднялся сегодня на кры­шу нашего дома, но там не нашел тебя. Почему не отве­чаешь на мои письма? А знаешь, что было у нас в школе сегодня»? Далее следует рассказ об открытом уроке по математике и «Паата. Плим».

«В вашем учебнике для чтения напечатан рассказ, о каком-то Малхазе. Говорят, рассказ очень интерес­ный. Напиши мне его краткое содержание. Карлсон. Плим».

 «Получил твой подарок. Все десять книжек я уже про­чел. Спасибо, дорогой Карлсон! Посылаю тебе плитку шоколада. Ты ведь любишь шоколад?  Паата.  Плим».

«Я самый предусмотрительный человек в мире. Каж­дое утро составляю план на весь день, а каждый вечер де­лаю отчет самому себе — как выполнил план. Советую поступать так же. Карлсон. Плим».

«Вот тебе материалы для твоего доклада о пчелах. Ка­кая у них удивительная жизнь! Все это я выписал из дет­ской энциклопедии. Паата. Плим».

Прилагается выписка на двух страницах.

«Советую тебе прочесть за две недели «Винни-Пух и все, все, все». Я приступаю к чтению сегодня. Кто закон­чит первым, пусть напишет письмо со своими впечатле­ниями сразу же. Карлсон. Плим».

«У меня заболел зуб. Пошел сам к врачу. Он сказал, что зуб надо удалять и будет больно. Но я же самый хра­брый: открыл рот, врач тянул-тянул щипцами мой зуб и еле вытащил. А я, как ни чем не бывало, ни звука, даже улыбнулся. Надеюсь, ты тоже храбрый. Ведь не зря я с тобой подружился. Напиши, как тебе будут вырывать зуб. Карлсон. Плим».

«Карлсон, когда же ты прилетишь ко мне? Ты же обе­щал! Мама вчера сказала, что я хороший мальчик. Может быть, открыть им тайну? Они никому ничего не скажут. Паата. Плим».

«Я уже посадил в нашем дворе деревце рядом с пер­вым. Буду каждый день ухаживать за ним и поливать. Второе дерево, которое я посадил по твоему совету, на­звал твоим именем — «Дерево Карлсона». Я покажу его тебе, когда ты прилетишь ко мне. Паата. Плим».

«Карлсон, не улетай! Я тебя очень люблю. До твоего возвращения я прочту сто книг, может быть, еще больше. Но ты не улетай. Скоро начнутся летние каникулы. Мы с тобой могли бы поехать в деревню к прабабушке. Она очень обрадуется. Обещаю, что буду дружить со всеми ре­бятами нашего двора. Мне не жаль своих игрушек, свое­го велосипеда для них. Не улетай, Карлсон!.. Возвращай­ся скорее! Я буду ждать тебя. Паата. Плим».

Карлсон улетел, оставив тебе свои 55 писем, часть из которых приведена здесь, и заставил тебя отправить ему 80 писем, часть из которых также приведена здесь.

Он учил тебя находить удовольствие в преодолении трудностей.

Он нацелил тебя на радость познания и учения.

Он будил в тебе потребность к содержательной жизни.

Он дал тебе возможность ощутить красоту общения с людьми.

Карлсон улетел, оставив в твоей душе, добрые воспо­минания, о детстве.

Когда вернется Карлсон?

Как — «вернется»? Ему никогда и в голову не прихо­дило отдалиться от тебя. Он всегда был рядом с тобой. Он просто перевоплотился.

ОТМЕТКИ

Ты готовишь домашние задания. Они отнимают у те­бя львиную долю времени. Твои учителя, по-видимому, решили придерживаться принципа «чем больше, тем луч­ше», имеющего под собой, как я убедился, наблюдая за тобой, песчаную почву. Из класса в класс объем домаш­них заданий все возрастал и все чаще запирал тебя в тво­ей маленькой комнатке. Ты заучивал, списывал, повто­рял, выполнял упражнения, решал задачи.

«Какая скука и однообразие!» — сказал ты как-то раз, когда был не то в пятом, не то в шестом классе. Тебя на­чал тяготить сам процесс обучения. Может быть, это про­изошло потому, что отметки как побудительные силы по­теряли для тебя всякий смысл — ты не стремился к ним, так как в семье мы не придавали им никакого значения. Пусть не обидятся твои учителя, которые ставили тебе отметки и порой ожидали нашей строгой реакции. Мы в нашей семье свергли этих идолов, эти цифры от одного до пяти. Наши отношения с тобой они никак не колеба­ли, как не меняли наши планы и намерения по отноше­нию к тебе. В общем, отметки не служили нам основой для твоего поощрения или порицания.

Почему мы так восстали против отметок? Нет, мы восстали не против них. Мы просто указали им свое место — быть добрыми показателями качества знаний, но никак не устанавливающими погоду в нашей семей­ной жизни; быть надежным ориентиром в процессе учения, но никак не мотивом, определяющим суть это­го процесса. Для нас было вовсе не все равно, ради че­го учиться. Мы не хотели, чтобы ты учился ради отме­ток, ради похвалы и наград или из-за страха лишиться радости общения с нами, близкими тебе людьми. Мы избегали того, чтобы создавать тебе искусственные ус­ловия, которые бы вынудили тебя говорить нам не­правду.

Мы больше интересовались не твоими отметками, а твоим отношением к знаниям, книгам, действительности, к людям, жизни. Мы интересовались развитием в тебе стремления к познанию и полагали, что к этому могут ве­сти красота самой познавательной деятельности, могуще­ство самих знаний, радость общения с окружающими, жажда к преобразованию и созиданию.

Разве могли помочь нам в этом деле отметки, пусть даже только «торжествующие пятерки», а тем более «об­надеживающие четверки», «равнодушные тройки», «угнетающие двойки» или, наконец, «уничтожающие едини­цы»? (Хорошо еще, что многие учителя как бы сговори­лись отказаться от единиц, насовсем, уничтожающих личность ребенка.) Мы стремились воспитать тебя как личность. В нашей семье мы опровергали всякую претен­зию отметок представлять твою личность.

Хорош ли «отличник»? Плох ли «двоечник»?

Слышите ли вы, отметки! Какое вы имеете право де­лить на «хороших» и «плохих» детей, стремящихся к со­лидарности и созиданию? Как вы смеете пророчить им качества их будущей личности? Кто поручил вам внушать им чувства своего превосходства над другими или непол­ноценности среди других? Займитесь же вы, отметки, своим прямым делом: станьте добрыми, чуткими совет­никами детей на их тернистом пути учения, поощряйте и только поощряйте их стремление познавать; помогайте и только помогайте им проявлять терпение в преодолении трудностей!

Я мечтаю о школе, в которой бы дети учились без отметок и принуждений; я верю, что такие школы бу­дут созданы и тысячи детей обретут в них истинный смысл своей школьной жизни. Но для приближения такого будущего сперва надо, чтобы отметки уже сей­час лишились функции представлять личность школь­ника, регулировать его отношение с близкими ему людьми.

Беда, когда родителям мерещится их ребенок, эта­кой, ходячей цифрой «пять», беда вдвойне, если только через нее видят они в нем нового человека. А какое мо­жет быть горе, если родители привыкли к мысли, что у них ребенок — ходячая двойка и от него не жди ника­кого толку. Видел я таких «хороших» пятерочников, в зачетную книжку которых жизнь поставила свою от­метку — «негодный для труда и общений»; и видел многих плохих «двоечников», строящих потом новую жизнь, получивших от нее за это высокую оценку — «Человек».

Не перегнули ли мы палку, лишив отметки, которые ты получал, стимулирующей роли? Со временем станови­лось ясно, что отметки для тебя потеряли мотивационный смысл, и когда ты за своим рабочим столом выпол­нял домашние задания, отметки не плясали перед тобой танец с саблями, они не мерещились тебе во сне, не го­нялись за тобой на каждом шагу.

Так не оказалось ли все это причиной того, что бремя учения стало тебя тяготить начиная с пятого или шестого класса?

Нет, игнорирование отметок в нашей семейной жиз­ни тут ни при чем. Какая отметка может воодушевить школьника на каждодневное, в течение нескольких ча­сов, терпеливое выполнение скучных и однообразных операций, за которыми следовали обесцененные и тощие знания? Интерес к знаниям и вкус к познанию терялся не из-за отсутствия отметок, а из-за неадекватной дея­тельности, вызывающей скуку.

ЗАДАНИЯ

«Почему ты решаешь эту задачу? Кому она нужна?» Ты уже час бьешься над решением одной алгебраической задачи. Злишься, что не получается. Ясно, что допускаешь какую-то ошибку. Но я не могу тебе помочь хотя бы по той простой причине, что не знаю эту новую програм­му или забыл материал тридцатилетней давности. Глав­ная же причина в том, что я в принципе против того, что­бы вместо тебя выполнять упражнения, решать задачи, чертить, рисовать, диктовать, писать сочинения, и все это называется родительской помощью своему ребенку — ученику.

Однако я попытаюсь помочь тебе в другом, в том, чтобы ты осознал суть своего учения, закрепил в себе мо­тивы познания, превратил эти скучные виды деятельнос­ти в творческие.

«Кому нужна она, эта твоя задача?»

«Не мне, разумеется!»

«Значит, твоему учителю математики? Удивительно, неужели он сам не смог бы решить ее? Зачем мучить сво­их учеников?».

 В конце нашей короткой беседы я сказал тебе:

 «Эту задачу и подобные ей задачи, которые даны в ваших учебниках математики, уже решали в прошлые го­ды несколько миллионов учащихся, и все они приходили к одному и тому же ответу. Их сегодня будут решать не­сколько миллионов твоих сверстников во всей нашей стране, а в будущие годы ими займутся другие миллионы. И все они придут к тем же ответам. Наука математики этими вашими поисками в решении задач из учебников ничуть не продвинулась вперед. Но зато движутся вперед дети. Через такие познания они сами открывают двери разных наук, они входят в них, входят в трудовую жизнь и двигают ее».

Далее мы заговорили о том, какие могли бы быть по­следствия, если бы во всех учебниках, не только матема­тики, но и других, все задания, задачи, упражнения были бы тут же решены, и детям оставалось бы просто списать их и читать своим учителям. Ты смеялся: «Какая чушь!»

«Так вот, задачи эти специально придуманы для того, чтобы ты бился над ними и двигал себя вперед. Давай сделаем еще и так. Ты же знаешь, я не умею решать современные ваши задачи. Научи меня этим решениям, я буду твоим послушным учеником. В неделю раза два ты проведешь мне урок по уже пройденным темам и задашь домашние задания».

Так я стал твоим учеником. Сперва ты отнесся к этому с недоверием, но спустя несколько уроков, ты убедился, с каким интересом и усердием я слушал тебя, задавал вопросы, выполнял задания. Ты начал давать мне и кон­трольные (и я наотрез отказывался получать отметки:

 «За­чем они мне. Я и так учусь!»), а затем предложил обучать меня географии и ботанике: «Они такие интересные!»

Мы нашли там другие способы учения и познания.

Если это был урок географии, мы путешествовали по странам и континентам, писали дневники наших путеше­ствий, добывали знания и пополняли впечатления с по­мощью справочников, энциклопедий, словарей, специ­альной литературы, бесед с людьми, побывавшими в раз­ных странах. Мы путешествовали по карте, на которой передвигали наши флажки и проводили линии нашего следования.

Если это была ботаника, то мы собирали гербарии в на­шей окрестности, наблюдали за растениями, ставили до­машние опыты над ними. Чертили и раскрашивали фломастерами клетки, спорили об их свойствах и прибегали к ис­точникам, чтобы доказать свою точку зрения и правоту.

Я, как твой ученик, стремился усвоить все, о чем ты мне рассказывал и что объяснял, выполнял твои задания честно, однако проявлял и самостоятельную активность и являлся «на уроки» с кучей дополнительной информации и вопросов.

КОНФЛИКТ

Ты начал готовить доклады по разным темам и шел на уроки с этими докладами. Некоторые учителя давали тебе возможность читать их на уроках, и это стимулировало

твои познавательные поиски. Хотя были и конфликты, которые, чуть было не заставили тебя отказаться от такого способа готовить домашние задания. Вот один из них.

На уроке родной литературы учительница дала зада­ние — подготовить пересказ содержания стихотворения об Арсене, народном герое (образец народного творчест­ва). И, как полагалось, мы приступили к изучению этого стихотворения, очень интересного, эмоционального. Мы увлеклись им, и хотя оно длинное, выучили наизусть. Одновременно, рассматривая разные его издания, мы обна­ружили, что текст в учебнике расходится с текстом в раз­ных изданиях. Тебе не понравились сокращения и пере­делки, которым подвергли стихотворение составители школьного учебника. Установив эти расхождения, ты подготовил доклад со своими обоснованными доводами и пошел в школу. А там случилось такое.

Учительница вызвала тебя отвечать. Ты начал выска­зывать свои соображения и готов был читать стихотворе­ние полностью, без сокращений и переделок, но тебя остановили.

«Это ты о чем? Я задала вам пересказ стихотворения своими словами, а ты говоришь совсем о другом? И зачем нам эти исследования?»

«Мне было жаль портить стихотворение, и я выучил его наизусть, без сокращений. По-моему, его не надо бы­ло сокращать и переделывать!»

«Постой! Постой! Какое тебе дело, как авторы учеб­ника обработали стихотворение? И кто тебя просил опе­режать меня — учить его наизусть? Скажи честно: ты вы­полнил задание или нет?»

И хотя пересказать содержание было не таким уж трудным делом, ты проявил дерзость: «Нет. Так я не вы­учил и учить не буду... Я предпочитаю знать его наизусть полностью!»

Учительница рассердилась не на шутку. Двойка была поставлена в журнал и в дневник. Меня вызвали в школу. Разговор состоялся в кабинете директора. Я объяснил учительнице наш способ подготовки домашних заданий. Она категорически протестовала против того, чтобы ее ученики занимались не своим делом. Но директор, со­лидный седой человек, известный своими творческими поисками, спокойно сказал:

 «Софья Константиновна, может быть, вы все-таки подумаете о таком способе выполнения домашних заданий?»

Это я говорю тебе сейчас, спустя шесть лет. Но тогда, вернувшись из школы, я обвинял тебя в дерзости на уро­ке и просил извиниться перед учительницей.

«Ты будешь готовить свои доклады так же, как и раньше. Будешь читать их на уроках или внеклассных за­нятиях. Но проявлять дерзость перед кем бы то ни было, в особенности перед учителями, ты не имеешь права!»

Так, пытаясь тебе облегчить тяжесть домашних зада­ний, я добился этого лишь частично. Что здесь было главным?

Думаю, изменение вида деятельности. Вместо того чтобы довольствоваться ролью наблюдателя, слушателя, зрителя, исполнителя, ты переходил на более важные формы деятельности — созидания и преобразования. Ты не просто усваивал знания, но добывал и открывал их, присваивал их, овладевал ими. В процессе такой деятель­ности ты преобразовывался сам, менялись твои отноше­ния и позиции.

Деятельность... Как много значит она для становле­ния человека! Но не всякая деятельность, а такая, в кото­рую вовлекаются сердце, руки, мысли и чувства человека и направляются к тому, чтобы строить, совершенство­вать, преобразовывать, открывать.

Деятельность не созер­цательная, а созидательная.

Будь моя воля, я бы запретил выпускать для детей иг­рушки, которые надо заводить или включать в электриче­скую сеть, а затем смотреть, как они двигаются, переме­щаются. Я бы позаботился, чтобы конструкторы разраба­тывали, а фабрики выпускали только такие игрушки, ко­торые можно будет разбирать, собирать, опять разбирать, переделывать, перестраивать, комбинировать и находить новые варианты. Будь моя воля, я бы мало водил детей в кино, редко включал бы им телевизор; показывал бы им только такие фильмы и передачи, которые призывали бы их к сопереживанию, действию, созиданию и преобразо­ванию. Зато дал бы им ведро с краской и щетку, чтобы красить заборы, дал бы молоток и гвозди — делать ска­мейки, дал бы чертежи и детали, чтобы строить самолеты и ракеты, дал бы им интереснейшие задачи, которые на­до было бы решать посредством поиска необходимых знаний.

Будь моя воля, я бы поставил вопрос: почему некото­рые школьные учебники не разговаривают с детьми дру­жески, не радуют их, не призывают, не помогают, а толь­ко пассивно отражают знания и ограничивают их лишь заучиванием содержимого в них?

Меньше созерцательной деятельности, больше сози­дательной — вот какой принцип клал бы я в основу уст­ройства нашего педагогического государства.

Проголосовали бы дети за такую воспитательную сис­тему?

Во мне говорит вера в детей, «устремленных в буду­щее», — они этого и ждут от нас.

СКАЗКИ

Мы читали и рассказывали тебе сказки каждый день, каждый вечер перед сном.

Твое упорство в просьбе рассказывать тебе сказки (к этому в дальнейшем присоединилась твоя сестренка) заставило меня заняться их сочинением. Сперва я сочи­нял их стихийно, но вскоре подумал, что надо ввести в них какой-то порядок, то есть рассказывать не обо всем, а о нравственных началах твоей личности. И хорошо, что всплыли тогда в моей памяти имена десяти братьев, ко­торых моя бабушка в моем раннем детстве пересчитыва­ла по пальцам.

 «Это Обито!» — говорила она, сгибая мой мизинец на левой руке.

 «Это — Робито, это — Джимшито, это — Хозито!» Счет на левой руке заканчивался большим пальцем:

«Это — Заал!» А затем бабушка про­должала считать пальцы на правой руке, начиная опять с мизинца и заканчивая большим пальцем:

 «Это — Зураб, это — Данапици, это — Дагургени, это — Бацки, а это — Пирдаубанели!»

Я не помню, связывала ли она эти имена с каким-ли­бо сказочным содержанием, но я решил их сделать геро­ями моих сказок, подружить тебя с ними и вместе с ними ввести тебя в сказочный мир. Главным героем этого мира я сделал тебя.

Раз вечером, когда ты и твоя сестренка уже пригото­вились ко сну и удобно устроились в своих кроватках, я начал осуществлять свою пока еще не вполне ясную идею.

«Жил-был один мальчик, звали его Паата, и была у него маленькая сестренка, и звали ее Ниной. И были у них бабушка, мама и папа. И жили они в вечно солнеч­ном городе Тбилиси».

Вы оба сразу запротестовали:

 «Это не сказка. Это правда. Расскажи нам сказку!»

«Я и рассказываю сказку. Потерпите, пожалуйста. Мама, папа и бабушка очень любили своих детей».

Опять протесты:

«Это же правда. Это про нас, а нам нужна сказка!»

«Сейчас и начнется сказка. Раз в полночь, когда Паа­та спал глубоким сном, пришел к нему Обито. Он еле взобрался к нему на кровать и подполз к его уху. Ухо бы­ло прикрыто густой прядью курчавых волос, и Обито чуть было не запутался в ней. Он достал свою саблю и стал от­секать каждый волосок, который мешал ему добраться до уха спавшего крепким сном мальчика».

«Это в моих-то волосах запутался Обито? Не может быть!.. Кто этот Обито?»

«Конечно, не может быть. Ты ведь хотел сказку? Вот я и рассказываю ее. А Обито — один из десяти братьев, са­мый старший, ростом в мизинец. Так продолжать мне или нет?»

«Да-да... Обито добрался до уха...»

«Он сунул голову в ухо Пааты и прошептал:

 «Паата, надень, пожалуйста, свою куртку, бери свою саблю и по­шли помогать Прометею похитить огонь у богов» —

«По­чему именно эту куртку, я же не люблю ее надевать?» —

 «Она волшебная. И, пожалуйста, поскорей, нас ждет крылатый конь». Вмиг мальчик был уже готов.

«Куда ты?» — спросила его сестренка, которая проснулась в это время. Паата всегда доверял ей свои тайны.

«Я спешу по­мочь Прометею похитить огонь у богов. Вернусь скоро. Будь послушной» —

«А ты будь осторожен!» Паата поса­дил Обито в передний карман своей куртки, вскочил на своего крылатого коня и полетел помогать Прометею. Обито показывал ему дорогу среди облаков. В это время люди молили Прометея вернуть им огонь, который отня­ли у них несправедливые боги. Бесстрашный Прометей горячо любил людей.

«Я похищу у них огонь для вас! Вы же не можете жить без огня!»

 Прометей двинулся к самой высокой горе — Олимп, где несправедливые боги пирова­ли вокруг огня.

 «Видишь огонь и этих богов?» — сказал Обито Паате. Они теперь летели уже под облаками. Свер­ху им было хорошо видно, как пировали несправедливые боги. Под Олимпом же, в темной долине, люди мерзли без огня.

 «Нам надо спуститься к богам, только так, что­бы они не заметили нас сразу. А затем надо придумать что-нибудь такое, чтобы боги погнались за нами. Они за­будут об огне, и тогда Прометей сможет сразу его похи­тить и вернуть людям».

Паата и Обито спустились на тот склон Олимпа, который меньше всего был освещен ог­нем. Крылатого коня они оставили в пещере и начали об­суждать, как привлечь внимание несправедливых богов, пир которых напоминал им грохот грома.

«Давай подкра­демся к богам и неожиданно подымем шум, станем драз­нить их!» — сказал Паата.

Обито понравился план Пааты. Они начали карабкаться через скалу. Было очень трудно. Поцарапали руки, разодрали колени, но ни Паата, ни Обито не обращали внимания на мучительные боли. Поднявшись на вершину Олимпа, они встали на ноги   и что было мочи закричали, перекрыв грохот богов:

«Боги, ваша несправедливость будет свергнута людьми!».

 «Кто они такие?» — удивились боги. Они все мигом встали и бросились на Паату и Обито. Паата схватил Обито, поса­дил в передний карман своей волшебной куртки и побежал вниз. Боги — за ним. В это время на вершину Олимпа поднялся Прометей. Он схватил огонь и закричал бо­гам:

«Боги, я похищаю у вас огонь! Помните, люди сверг­нут вашу несправедливость!» Боги растерялись. А когда пришли в себя, погнались за Прометеем, но было поздно. Прометей примчался к людям, освещая себе дорогу похи­щенным у богов огнем. Люди с восторгом встретили сво­его героя.

 «Мне в этом трудном деле помог храбрый ма­ленький мальчик Паата, который незамедлительно при­мчался, как только мой помощник Обито сообщил ему о беде людской. Паата еще много раз будет трудиться для людей! А теперь пусть вернется он в свою кровать и за­снет крепким сном».

«А я? Я тоже хочу помочь людям!» — сказала Нинулька, как только я закончил сказку.

«В следующий раз, может быть, Паата возьмет тебя то­же, и ты поможешь ему справиться с другими делами!» — говорю я Нинульке. «Ты доволен сказкой?»

На другой день перед сном я рассказываю другую сказку: о том, как ты вместе с Робито, вторым братом Обито, ростом с безымянный пальчик, освобождаешь Прометея.

На третий день тебя забирает Джимшито, чтобы до­ставить на корабле продукты и лекарства людям, потер­певшим кораблекрушение и оказавшимся на необитае­мом острове. Джимшито, третий брат Обито, ростом со средний палец.

На четвертый день тебе приходится сажать волшеб­ные яблоки, исцеляющие недуги людей. Рядом с тобой трудится Хозито, четвертый брат Обито, ростом с указа­тельный палец.

На пятый день Заал, пятый брат Обито, ростом с ми­зинец правой руки, проверяет твою выносливость. На шестой день и т.д., и т.п.

Рассказывая свои сказки, я часто переходил к прямо­му обращению к тебе:

 «Тебе стало жалко птичку. «Как я могу исцелить тебя?» — спросил ты. А она ответила...»;

«Ты не захотел поступить так, потому что понимал, как это нечестно.

 И ты подумал: «Человек всегда должен быть честным!»;

 «Ты разозлился не на шутку»; «Как вы смеете обижать маленького! Он же беспомощный!» И хо­тя силы были неравны, ты бросился защищать слабого от злых сил...»;

 «Чем мне обрадовать добрую старушку-со­седку, прожившую такую сложную и полезную для людей жизнь?» — подумал ты. Ты начал каждый день заходить к ней, помогать в домашних делах, приносить хлеб и моло­ко из магазина...»

Эти мои сказки ты слушал, когда тебе было 7—8 лет. Затем сказки ты начал сочинять сам и рассказывать их по вечерам перед сном сестренке.

Как вы, мамы и папы, насчет сказок? Умеете ли сочи­нять сказки для ваших детей, воспитывать их сказками? Мои наблюдения говорят о том, что дети остро ощущают дефицит сказок. Нет, речь идет не о том, что сказок мало, хотя хорошие сказки нужны все больше и больше. А о том, что многие мамы и папы не стремятся окружить детей сказками. Почему? Если кто считает, что прогресс науки и техники делает ненужными сказки в жизни детей, это не верно. Это просто заблуждение. Пусть летят самолеты и ракеты, но как они могут заменить ребенку волшебный ле­тающий ковер? Пусть в каждом доме стоит цветной теле­визор, но как его можно сравнить с волшебным зеркаль­цем, взглянув в которое можно увидеть весь мир?

«Воспитывать детей сказками?» — спросите вы. Да, сказками. То есть не только сказками, но и сказками то­же. Сказки нужны детям как воздух, потому что через сказки, умные, мудрые, с невероятными и обычными событиями, фантастическими и обычными героями, они постигают правду жизни. Сказки помогают нам воспи­тывать в детях доброту души и мужество, радость жизни и честность, надежду и целеустремленность. Сказки предотвращают детей от тщеславия, эгоизма, трусости. Да не только предотвращают, но и направляют их на борьбу против человеческих пороков. Сказки кристал­лизуют душу ребенка и очищают душу взрослого.

Если кто из мам и пап не считает сказки нужными в воспитании своего ребенка, своих детей, то это проявле­ние... невежества (простите, пожалуйста, тысячу раз, но не смог выразиться  иначе!) в искусстве воспитания.

Дети не должны отключаться от мира сказок, и этот мир должны создавать им взрослые, мамы и папы, ба­бушки и дедушки.

Нет времени рассказывать сказки детям? Надо найти, обязательно надо найти. Особенно по вечерам, когда ре­бенок ложится спать, — вот тогда надо сесть рядом с его кроваткой, выключить свет и добрым голосом доброго волшебника нашептывать мудрую, оптимистическую сказку.

Не умеете рассказывать сказки? Что ж, надо учиться, это нетрудно. Ребенок не требует от вас стать артистами, художественными чтецами. Тут нет сложной науки

 рас­сказывать ребенку сказки. Просто смягчите ваш голос, вложите в него ваше эмоциональное отношение к героям сказки, расскажите сказку медленно и шепотом, и, уве­ряю вас, вы станете для вашего ребенка самым лучшим сказочником.

Не знаете сказок? Не может быть! Так читайте их и затем пересказывайте детям. Сказок не хватает, но их очень много. Ищите, и вы найдете их на каждом шагу. Не стесняйтесь узнавать сказки от товарищей, от соседей. Объясните друзьям, соседям, знакомым, зачем и какие сказки вам нужны, и люди с радостью поделятся с вами своими сказками.

Так собирать сказки трудно? Тогда попытайтесь сочи­нять их сами. Может быть, удастся? Обидно, что каждая ма­ма, каждый папа не одарен способностью Андерсена и бра­тьев Гримм. Но сказки, которые вы попытаетесь сочинять для ваших детей, тоже увлекут их, только надо вложить в них жизненную правду и наполнить их оптимизмом.

Содержание ваших сказок? Ищите его в воспомина­ниях вашего детства, ищите в вашей повседневной рабо­те, в ваших отношениях к людям; сделайте героями ва­ших сказок образы добрых людей, с которыми вы общае­тесь, которых вы знаете.

Расскажите детям о действитель­ности как о сказке. И они не будут давать вам покоя: «Расскажи сказку... еще... еще!» И все это в переводе на язык педагогики будет означать: «Я нуждаюсь в твоем воспитании. Воспитай меня, пожалуйста!»

МУЖСКОЙ РАЗГОВОР

Мужской разговор...

Как Мужчина с Мужчиной...

Мужской разговор между отцом и сыном...

Он ведется у нас давно, и я не хочу, чтобы он когда-либо закончился.

Я не хочу этого, может быть, потому, что по мере тво­его взросления я все больше чувствую, как такой разго­вор с тобой становится жизненно важным для меня. И твои возрастные особенности, меняющиеся из года в год, и мои, оказывается, тоже меняющиеся возрастные свойства определяют суть наших мужских разговоров. Ступенчатое изменение этой сути происходило по мере того, как ты взрослел и становился юношей, а я входил в лета и все больше рассуждал о философии жизни.

Раз, находясь на одной из средних ступеней развития наших взаимоотношений, я вдруг захотел пофилософст­вовать с тобой. Поднимаясь пешком на девятый этаж, мы приостановились на площадке сделать передышку, и я за­дал тебе загадку.

«Послушай! У меня есть состояние, только я не знаю, большое или малое. Оно постоянно терпит убытки, толь­ко я не знаю, большие или малые. Я верю, что они приносят людям пользу, только не знаю, большую или ма­лую. О чем я это тебе толкую?»

Ты тогда сказал:

 «Твое состояние — это твоя жизнь. Ты трудишься и этим приносишь людям пользу. Это же просто!»

«Дело не в этом. Загадка заключается в том, чтобы разгадать: почему я задал ее тебе?»

В дальнейшем мы много говорили о проблемах назна­чения человека в жизни, о том, кто кого творит: человек — жизнь или жизнь человека, или же они оба творят друг друга. И философия, которую мы вырабатывали вместе и принимали за основу нашей деятельности, одновременно служила отправным пунктом наших мужских разговоров.

Я возвращаюсь к этому мужскому разговору, играв­шему в нашей жизни немаловажную роль.

Что такое мужской разговор? Почему он мне так нужен?

Я не могу высказаться похвально в адрес составителей разных словарей — толковых, крылатых слов, синонимов, фразеологизмов и т.д., и т.п., которые так безмолвно обо­шли это прекрасное и разумное сочетание двух слов — «мужской разговор».

О каком разговоре можно сказать, что он самый чест­ный?

О мужском разговоре. Он возникает на стерилизован­ной почве чувства долга и осознанной необходимости по­мочь Человеку увидеть вещи такими, какие они есть.

О каком разговоре можно сказать, что он сугубо лич­ностный?

О мужском разговоре. Он очищает от сорняков недо­разумений и сплетен чувство дружбы, кристаллизует вза­имоотношения, устраняет помехи.

О каком разговоре можно сказать, что он жизненно важный?

Опять-таки о мужском разговоре. Это разговор реши­тельный, принципиальный. Он проходит через незримые нити, соединяющие сердца и устанавливающие прямые отношения между людьми. Потому он сложный и, может быть, болезненный.

Мужской разговор — это разговор равных при «за­крытых дверях», без коммюнике, без огласки. Он возни­кает преднамеренно, заранее прокрутившись в голове не­сколько десятков раз и пройдя инкубационный период.

Он не терпит чужого вмешательства. Не терпит лице­мерия и лжи.

Мужской разговор — это не куча строгих и импера­тивных наставлений. Это не брань, ссора, крики, ущем­ление самолюбия.

Мужской разговор — это не посвящение в тайны с уговорами хранить их всю жизнь. Он не сделка и не заго­вор против других.

Мужской разговор — это очищение души и нравст­венное возвышение над самим собой. Раскрытие тайн и извлечение из них способов самосовершенствования. Просмотр прочности уз взаимоотношений.

Мы не любим возвращаться к сути уже состоявшегося мужского разговора, не стремимся напоминать о нем друг другу. Но, считаем своим долгом извлекать из состоявше­гося мужского разговора выводы для своей деятельности, следовать уговорам, заключенным в нем.

Такое у меня сложилось представление о наших муж­ских разговорах.

Я приступил к таким разговорам с тобой, может быть, еще с той поры, когда ты мог отвечать мне только своим единственным многозначительным словом «ага».

Имею ли я право разглашать тайну наших мужских разговоров, говорить об их эволюции, коль скоро они ка­сались наших личных отношений и нашего общего согласованного отношения к окружающим?

На это я не имею права без твоего согласия. И поэто­му, с твоего разрешения, расскажу только о тех наших мужских разговорах, о которых мы договорились.

Один из таких ранних разговоров, который мне так запомнился, состоялся у нас, когда ты был в четвертом классе. Это пора, когда авторитет взрослых в глазах под­ростков идет на убыль. Они часто не подчиняются взрос­лым, бунтуют, ведут себя самовольно.

Ты, разумеется, не был исключением. И вот, будучи на таком уровне развития, ты нагрубил маме: стал кри­чать на нее из-за того, что она не пустила тебя поиграть во двор. Я решил не вмешиваться. Взволнованная мама плакала. Я тоже нахмурился, не сказав тебе ни слова.

После этого конфликта прошло несколько дней. Все осталось позади, все было забыто и мамой, и тобой. Но за эти дни я обдумывал, что тебе сказать, чтобы наш мужской разговор состоялся.

«Давай пойдем в парк!» Ты развлекался дома и не хо­тел идти.

«Послушай, у меня к тебе мужской разговор!» — ска­зал я тебе на ухо и очень серьезно.

«О чем?» Ты насторожился.

«Не могу сказать дома. Давай лучше выйдем на улицу!». Ты уже знал, что наш мужской разговор — дело серьез­ное. Я замечал: ты гордился тем, что у нас бывали подобные мужские разговоры; после них ты заметно взрослел: брал на себя обязанности заботиться о родных, близких.

Был конец зимы. Приближался твой день рождения. Мы шли по улице молча, не решаясь начать разговор.

«Послушай, сколько на днях тебе исполнится?»

«Десять!»

«Да, надеюсь, в твоем возрасте ты сможешь меня по­нять. Можно быть с тобой откровенным?».

«Да!».

Мы вошли в парк. Сели на скамейку. Я смотрел тебе в глаза и пытался говорить голосом, который нашел бы в тебе сочувствие. Говорил с тобой, как говорят с другом, ища поддержку, совет и помощь.

«Десять лет тому назад я влюбился в одну девушку. Очень влюбился. Я обещал тогда ей, что если она выйдет за меня замуж, я всегда буду ее любить и защищать. Не дам никому в обиду. Ты же понимаешь, что значит дать слово любимой девушке!»

Я даю тебе возможность осмыслить мои слова и пове­рить в мою искренность. Потому говорю медленно, под­черкиваю каждую фразу:

«Скажи, пожалуйста, что бы ты сказал о человеке, на­рушившем свою клятву?»

«Он будет плохим человеком... Нечестным челове­ком... Трусом».

«Верно. Я согласен с тобой. А как ты думаешь, что могла бы подумать женщина о своем муже, изменившем свою клятву?»

«Она, наверное, разлюбила бы его!»

«Так вот, я обещал твоей маме, которая для меня са­мый близкий друг, и которую я очень люблю, сдержать свою клятву. Что бы ты об этом сказал?»

«Надо обязательно сдержать клятву. Иначе будет нечестно с твоей стороны».

«Всякий, кто будет обижать ее, будет иметь дело со мной. Не так ли?»

Ты соглашаешься.

«А теперь я не знаю, как мне быть с сыном, который обидел дорогую мне женщину. Тебе скоро десять лет. Ты должен посоветовать мне. Могу ли я оставить ненаказан­ным любого, кто бы он ни был, обижающего мою спут­ницу жизни? Могу ли я принять какие бы то ни было оп­равдания от сына, нагрубившего маме? Отвечай, пожа­луйста, на это!»

Ты помолчал.

«Я больше не буду... Но ты можешь наказать меня!»

«Я тебя наказывать не стану. Ты сам себя можешь на­казать. Но я говорю тебе, как мужчина мужчине: не смей обижать дорогого мне человека. Больше я этого не допу­щу... А лучше, если ты поможешь мне защитить маму, Нинульку и бабушку... Беречь их и заботиться о них. Раньше я был в семье один мужчина, теперь нас двое... Пошли до­мой. Больше у нас такого разговора не должно быть».

Обратно мы шли молча. На улице увидели женщину, продававшую букетики ранних подснежников. Мы купи­ли по одному букетику маме, бабушке и Нинульке. Ты преподнес им цветы и поцеловал каждую в щеку.

К этому мужскому разговору мы действительно боль­ше не возвращались.

Мы оба помогали друг другу,  чтобы больше об этом не говорить.

Впрочем, нет.

Совсем недавно произошло обратное. Я собрался пе­рейти на другую работу. Мама противилась. На этой поч­ве мы поссорились (разумеется, весьма вежливо). Мама очень переживала все это. Атмосфера в семье стала на­пряженной. Я запирался в своей комнате и не хотел гово­рить ни с кем. Так длилось несколько дней.

«Можно?» Ты заходишь в мою комнату: «Хочу взять книгу».

Но книгу ты находишь не сразу: в действительности тебе нужна не книга, а разговор со мной. Ты хочешь сам завести мужской разговор. Я это почувствовал сразу по тому, как у тебя книги валились из рук.

«Я хочу тебе что-то сказать!» Ты дышишь глубоко, волнуешься.

 Я не отвечаю.

«Это мой мужской разговор с тобой... Ты долго бу­дешь обижать маму? Она же права!»

«А в чем она права? На что она обижается?»

«А я скажу прямо. Она хочет, чтобы ты преодолел трудности на работе, а не бежал от них. Она, конечно, права. Я согласен с мамой. Тебе лучше всего встать сей­час же, пойти к маме и извиниться. Оставь эту затею с новой работой». Я был рад.

Ты снял с меня камень. Конечно, я зря собирался ос­тавить своих друзей по работе. Пусть трудности. Ну и что? Разве не я сам учил тебя не бояться трудностей?

Я смотрел на тебя и радовался. У меня сын. Он заво­дит со мной мужской разговор. Значит, он становится мне другом и товарищем.

Сын мой — друг и товарищ мой!

«Хорошо... Я согласен!»

Встаю и собираюсь принести свои извинения всем: и маме, и бабушке, и сестренке, и тебе тоже. Хочу извинить­ся за то, что в нашей маленькой квартире за последние три-четыре дня из-за меня чуть не остановилось время.

Ты меня предупреждаешь:

Послушай, папа, я не хо­чу, чтобы ты и впредь обижал маму. Я прошу тебя!»

Мой сын — мой друг и товарищ!

«Хорошо, сынок, так и будет!»

Наши мужские разговоры, которые мы вели не так уж часто, сдружили нас. Раньше я пытался познать тебя в ос­новном через себя. Но ты помог мне, эти мужские разго­воры при «закрытых дверях» помогли мне увидеть тебя непосредственно, увидеть таким, каким ты становился на разных этапах как личность.

Мужские разговоры приучили нас доверять друг дру­гу, быть откровенными и правдивыми. Они помогли мне глубже познать самого себя, свое положение в кругу наших общений и свою ответственность перед обществом.

И если я не смог здесь более полно раскрыть развива­ющуюся суть наших мужских разговоров, то это по той простой причине, что не имею права разглашать ее. Это мы во многом раскрылись и доверились друг другу, и пусть каждый отец попытается понять нас таким же путем, познав суть мужских разговоров в дружбе со своим сыном.

ПАМЯТЬ

Ты изучаешь события, которые решили судьбу нашей страны, а вернее — судьбу всего мира тридцать пять—со­рок лет тому назад. Меня тревожат твои уроки. Ты выписываешь в специальную тетрадь даты, хронологические события, названия городов, имена маршалов. Ты прекрас­но знаешь все это. А на уроке тебя и твоих товарищей по классу по порядку вызывает учитель. Вы ему рассказывае­те изученное, показываете на карте, без запинки вспоми­наете даты и имена. И ждете своих отметок. А учитель, может быть, очень довольный вашими так называемыми ответами по истории, ставит вам отметки в табелях.

Я вообще не люблю отметок, но такие отметки вызы­вают во мне чувство отвращения и гнева.

Вы изучаете жалкие призраки действительных собы­тий, пересказываете своему учителю содержание парагра­фов «от и до», а в это время по улицам проходят старики, сопровождая своих внуков и правнуков в детские сады, ведя их в школу и неся их портфели, таща сумки с продо­вольствием для семьи.

В свои семьдесят, восемьдесят, девяносто лет они бо­ятся толпы на улице, боятся переходить улицу, движутся медленно.

Но ведь они, эта оставшаяся часть солдат, творившая историю, а теперь доживающая старческие годы своей жизни, и есть живая история?

Как может юноша зубрить историю по книге, не при­касаясь к живым героям этой истории?

Я спрашиваю: плакали ли вы на уроках истории о жи­вом прошлом, говоря об Освенциме, о Ленинградской блокаде, о Сталинграде, о Хатыни?

Нет?

Так прочь такую педагогику из школы!

Вас знакомят в классе с какими-то цитатами и выска­зываниями о войне, но ведь в каждой семье есть еще не обработанный фронтовой архив: это письма из окопов, с переднего края огня. Они писались под натиском смер­ти, и многие из них, запятнанные кровью, мамы и жены получали вместе с извещением о героической гибели сы­на и мужа. В каждой семье можно найти прекрасные ре­ликвии для семейного музея славы. Это ордена и медали Великой Отечественной, последние снимки в окопах, полевая сумка, продырявленная пулей солдатская пилот­ка и солдатская шинель, до сих пор еще не утратившие запах пороха.

Я спрашиваю:

«Приносили ли вы на уроки эти письма и читали ли их вслух?

Приносили ли вы эти семейные реликвии на урок, восстанавливали ли вы события, связанные с ними? Вы­ражали ли вы на уроках чувство высочайшей гордости за своих дедов?»

Нет?!

Так надо гнать такую педагогику из школы!

Что это за педагогика - пересказывания?

Мне становится жутко от сознания, что можно заучить историю Великой Отечественной, не прочувствовав ее.

Я не могу с этим примириться.

Не могу примириться с тем, чтобы реликвии нашего семейного музея славы, фронтовые письма и ордена твоих дедушек спокойно лежали у нас в ящике, а ты ря­дом, за своим рабочим столом, бубнил по страницам учебника.

Эта история жива в миллионах семей нашей страны, она жива и в нашей квартире, и ее надо прочувствовать. Как же мне созидать тебя, не вложив в тебя скорбь и гор­дость за дедов и священную заботу о судьбе нашей планеты!

Может быть, все уже выплакано и забыто?

Сейчас ты проверишь это сам. Станешь свидетелем откликов этой войны. Бомбы взорвутся не на экранах, а в сердцах.

Может быть, не надо было мне делать этого, не надо было ворошить раны, зарытые в душах людей? Простите, дорогие мои мамы, что не пощадил я вас! Но этого потре­бовали общечеловеческие интересы созидания Человека!

«Паата, попроси, пожалуйста, бабушку, чтобы она от­крыла свой ящик с письмами от деда и прочла их тебе са­ма! Это тебе необходимо!»

Дедушка, мамин отец, прошел на огневых линиях всю войну, вернулся со многими ранениями, затем трудился, не жалея сил, и скончался неожиданно, за два года до рождения внука. Он не любил рассказывать о себе, но привез с собой ордена Александра Невского, Отечествен­ной Войны первой и второй степеней, Красного Знаме­ни, медали. Он не рассказывал о них (разве только, надо полагать, своей жене), но повторял часто: «Каждый день, который я прожил после войны, подарен мне судьбой». Надо, чтобы Паата восстановил события, связанные с ор­денами, и почувствовал смысл этих слов деда, которого звали Гиви.

Бабушка не хотела доставать письма. А когда Паата начал просить, чтобы она сама их прочла, она долго со­противлялась. Наконец она уселась на диван и положила ящик с письмами и орденами на колени. Раскрыла пер­вое треугольное письмо, написанное химическим каран­дашом. Слезы бабушки, капавшие на него много лет на­зад, растворили чернила и оставили на бумаге следы ее тогдашних радостей и переживаний. Бабушка мужест­венно прочла первое письмо, но не хотела читать другое и третье. Затем сама увлеклась их чтением, и вдруг по морщинистым щекам потекли слезы. Она плакала, она рыдала.

«Бабуля, что с тобой? Бабуля, роднуля ты моя, не плачь!»

Ты ласкал ее, целовал, успокаивал, а поток слез на ее щеках все усиливался. Увидев это, заплакала и мама.

Ты забрал письма и ордена и приступил к их изуче­нию.

На следующий день я послал тебя к моей матери:

 «Попроси ее, пусть она достанет свое старинное портмо­не и прочтет тебе сама письма от дедушки, покажет теле­грамму из военной части!»

Мой отец, Александр, работал в типографии, и я час­то бывал у него на работе. Мы вместе обедали в рабочей столовой типографии. Его друзья знали меня и баловали. Там я познакомился с тем, как печатаются газеты, книги, журналы. Однажды вечером папу привезли домой на машине скорой помощи. У него была перевязана правая ру­ка. Мы узнали, что огромный станок, который прессовал матрицы, придавил отцу кисть правой руки. Месяца че­рез два повязку сняли, но мы обнаружили, что пальцы перестали сгибаться.

Мой отец ушел на войну добровольцем и ухитрился скрыть от врачебной комиссии свою инвалидность. Не­которое время он проходил курсы военной подготовки в здании школы, где учился я, а затем там устроили казар­му. Я каждый день поджидал отца, который вместе со своей частью выходил из здания школы в час дня и от­правлялся

куда-то.

«Папа, папа!» — кричал я и пытался шагать в ногу с солдатами. Папа улыбался, махал мне ру­кой, посылал воздушные поцелуи:

«Иди домой, сынок, присмотри за мамой и сестренкой... Учись хорошо!»

 А од­нажды он разбудил нас всех в полночь и попрощался с нами. Оказалось, это было навсегда. Через несколько ме­сяцев мы получили похоронную из его части.

И вот я направляю тебя к другой бабушке. Она доста­ла свое старое портмоне с письмами, но «потеряла» очки.

 «Не могу читать... Читай сам. Только про себя, не надо вслух!» Очки ты обнаружил у нее в кармане, и после не­которых колебаний она сдалась: «Ну, хорошо!»

Она читала письмо медленно. Те же самые треугольные письма, написанные химическим карандашом, со множе­ством крупных чернильных разводов радости и горя.

Вскоре заплакал, сперва голос бабушки, а затем после­довали слезы, обильные слезы. И тебе пришлось долго ее успокаивать, ласкать, целовать:

«Не плачь, любимая ба­буля ты моя!..»

Ты забрал письма с похоронной и принялся их изу­чать.

А когда ты закончил чтение всех этих писем, я спро­сил тебя:

«Ну что, страшно? Понял, что значит война!»

 Я посоветовал тебе думать о том, каково было твоим ба­бушкам воскресить те события, что пережили они, раз до сих пор так жива их боль, горе.

Были у нас и мужские разговоры по этим проблемам, и я замечал, каким более чутким и нежным становился ты по отношению к своим бабушкам. И еще я заметил: ты начал приводить домой своих одноклассников и пока­зывать им ордена и медали своего дедушки, читать неко­торые письма. Бабушки доверили их тебе, передали на вечное хранение.

Эти письма и ордена, эти неожиданные слезы и вспыхнувшее затаенное горе бабушек, эта история, не имевшая срока давности, отныне стали участниками вос­питания в тебе благородных чувств. Деды, которым не удалось увидеть своего внука, во­шли в твою жизнь как твои добрые наставники и воспи­татели. Мой отец, который до сих пор не перестает вос­питывать и напутствовать меня, хотя его давно уже нет в живых, и я уже давно обогнал его в возрасте, начал помо­гать мне в созидании Человека.

И чтобы дальше понести память о предках и развить дело предков, мы дадим тебе два имени двух славных де­дов — Александр и Гиви. Будут у тебя мальчики, назови их этими именами и толком объясни им все. Пусть они познают Великую Отечественную как таковую.

ДОЛГ

Это было в прошлом году. Приближалось лето. Мы решили всей семьей провести его на море. Вы оба, ты и сестренка, любите море, и мы хотели порадовать вас. У нас были планы увлекательных поездок и прогулок по бе­регам и городам теплого Черного моря. Ты по календарю каждый день высчитывал оставшиеся до поездки дни. Ходил по магазинам покупать надувные матрацы, удочки, тапочки, плавки. Словом, ты и твоя сестренка жили ожи­данием поездки, и когда я принес билеты на поезд, вами овладело радостное успокоение: значит, едем действи­тельно.

Вот такая была ситуация, когда пришли к тебе школь­ные товарищи — надо организовать трудовую бригаду и поехать летом работать в колхоз, помогать колхозникам собирать чайный лист и ухаживать за виноградниками.

 «Мы включили тебя в список!» — сказали они и ушли.

Ты расстроился до слез. Что делать? Рушится исполне­ние мечты, рушится весь семейный план. Нина заплакала, отказалась ехать, да и нам не хотелось без тебя ехать.

Вечером мы с мамой начали вместе с тобой обсуждать создавшуюся ситуацию. Все зависело от твоего решения. Можно было пойти к директору школы, объяснить положение, и он, наверное, освободил бы тебя; можно было действовать через районное руководство, тоже, наверное, все обошлось бы без осложнений.

«Это же уважительная причина — вся семьи, в конце концов, собралась на отдых, купили путевки в дом отды­ха, купили билеты на поезд. Разве это не уважительная причина, чтобы тебя освободить от трудового семестра?»

Мама была готова подать заявление директору шко­лы, описать ситуацию, попросить. Ты был согласен с та­ким решением, и мы коллективно составили заявление.

А утром, когда мама приготовилась нести его в школу, ты нам сказал:

 «Я поеду в трудовой лагерь. Я должен быть вместе с товарищами. Не надо просить никого, чтобы ме­ня освободили!»

Ты думал всю ночь, взвешивал. Тебе было трудно от­казаться от мечты, которая уже вот-вот осуществится. Сколько тут удовольствий! А что будет в колхозе? Соби­рать чай, ухаживать за виноградниками, ходить по грязи, спать в общежитии. Нет, в колхозе будет не только это. Ты на этот раз сумел определить себя, познать себя как Человека, имеющего свой долг и свои обязанности, кото­рым надо служить, ради которых порой приходится жерт­вовать своими удовольствиями. Никакие уговоры не по­могли — ты не отказался от своего решения. Отмечая, как ты упорно твердил свое:

«Я обязан, я должен по­ехать!» — я все больше и больше убеждался: может быть, мы уже очень близко подошли к завершению нашей мно­голетней созидательной деятельности?

Успокаивать себя, конечно, не следует. Воспитание — скрытый процесс. Это тебе не учение, когда можно пере­дать знания и тут же проверить, как они усвоены. Как проверить, как удостовериться родителям, вырос ли сын честным, преданным Человеком? Ни устные, ни письменные экзамены тут не помогут. Надо лишь тысячу раз убеждаться, что он на деле проявляет верность мораль­ным ценностям своего общества, впитывая их как лич­ные моральные устои. А потому это твое «Я обязан, я должен!»: лучше принимать как рождение в тебе чувства осознания долга, которому предстоит еще кристаллизо­ваться и проявляться в делах тысячу раз.

Только вот какой получился парадокс: мы, всматрива­ясь в тебя сквозь нашу повседневную суету, оказывается, не смогли заметить, как накапливались в тебе количественные изменения, ведущие к качественным преобразо­ваниям. По силе инерции вчерашнего опыта мы и в на­стоящем пытались воспитывать тебя как вчерашнего ре­бенка, в то время как ты уже успел стать взрослым.

Мы вернули билеты в кассу, сдали путевки в местком, помогли тебе уложить чемодан и пошли на вокзал прово­жать тебя. Там, на привокзальной площади, в честь отъезжающих в трудовые лагеря был устроен торжественный митинг. Вас было несколько сотен. Ты держал знамя...

Ты вернулся через месяц. Все это время я размышлял о том, как у нас в семье шло твое трудовое воспитание. Ведь мы, к сожалению, не смогли приучить тебя к трудовым на­выкам и умениям. Правда, мы с тобой любили плотничать и смастерили столик, который стоит на веранде, диван, который у нас в комнате; ухаживали за деревьями, которые мы посадили во дворе, чинили дома краны и убирали квартиру; помогали бабушке закрывать крышками банки с компотами, тащить с базара и из магазинов продукты.

Мы не ленились делать все это и многое другое. Мы с тобой перекрасили стены и площадку нашего подъезда, оклеили обоями коридор. Верно, все это было. Но я не могу на­звать это системным трудовым воспитанием. Это, скорее всего, были стихийные трудовые процессы, в которые ты вовлекался по мере надобности.

 Мы не смогли включить тебя в серьезную, постоянную, целеустремленную трудовую деятельность. Не смогли показать тебе труд как труд.

 Может быть, над нами давлела подсознательная и, по всей вероятности, излишняя родительская предосторожность, стремление уберечь тебя от сложных работ?

 Может быть, мы и не знали, как тебя занять постоянным трудом? Эти сомнения не давали мне покоя, пока ты находился в тру­довом лагере. Я корил себя и маму за то, что ты не овладел у нас какой-нибудь профессией. Мы чуть передержали, считая тебя ребенком, потому и волновались.

И когда ты вернулся, мы увидели тебя — мускулисто­го парня, с крепкими руками, похудевшего, усталого, но довольного. И судя по тому, как ты проявлял готовность снова работать для общего блага, судя по письму старика Хамзе, которое получила школа, мы могли предполо­жить, что труд и долг начинают определять твое сознание и твою личность.

НАДЕЖДА

Я описал тебе нашу систему воспитания, которая сло­жилась в процессе созидания твоей личности. Мы все, твои родные, искренне верим, что ты, современный юно­ша, станешь достойным членом общества. Человеком, да­рящим людям радость и стремящимся к жизни. Твое со­вершеннолетие, по всей вероятности, не снимет наши родительские заботы о твоем дальнейшем становлении, но оно, видимо, изменит формы нашего воспитательного общения с тобой. Как? Покажет будущее, ибо пока нам самим не все ясно.

Попытаюсь суммировать все сказанное, не претендуя на научность обобщения.

Воспитание создает в каждом отдельном ребенке осо­бое сочетание, особый сплав его души, сердца и ума, применив в качестве сырья обнаруженные нами в нем же самом эти бесценные «вещества». Хорошее воспитание находит в ребенке большие богатства души, сердца и ума, облагораживает и обогащает их и создает из них сплав уникального сочетания. В нем честный ум не может су­ществовать без чистого сердца и чистой души. Они оду­хотворяют честный ум стремлением творить добро.

Такое сочетание души, сердца и ума, такой уникаль­ный сплав можно получить не в каких-то стерилизованных, оторванных от жизненных сложностей лаборатори­ях, не гдето в облаках, далеких от беспокойной земной жизни, а в гуще нашей повседневной суеты, наших забот, радостей и огорчений.

Цели и устремления людей озаряют наши будни ду­мой о будущем, а гуманность отношений между людьми согревает их оптимизмом.

Главным методом гуманного воспитания я признаю человеческое общение. Я его мыслю как заботу друг о друге, как жизнь, в процессе которой люди дарят друг другу самое дорогое, что у них есть — жизнь.

Был у меня и основной принцип воспитания — это романтика самого воспитания, увлечение воспитателя са­мим процессом воспитания.

Я не берусь судить, насколько все это согласовывает­ся с принятыми в науке нормами, но процесс, который описал тебе, с радостью повторил бы снова.

Прав ли я? Не ошиблись ли мы?

Ты уже становишься совершеннолетним. Будь добр, помоги нам доказать нашу правоту!

февраль, 1980

 

СЕМЕЙНЫЙ СЛОВАРЬ

Мать — имеющая и проявляющая Творение.

Отец — образ Творца.

Ребенок — возрождение нового бытия.

Дети — действующие в Истине.

Сын — Суть и Сила Начала. Ипостась Творца.

Дочь — очи Дао (Дао — тайна Творца).

Семья — сила проявления человека.

Дед — действующий в тайне Творца.

Бабушка — проявляющая качество будущего бытия.

Школа — лестница духовного восхождения.

Воспитание — питание духовной оси ребенка Учителем.

Образование — процесс выявления образа Творца в чело­веке.

Личность — полнота неповторимой сути лика; неповто­римый образ, наиболее полно переданный в облике.

Женщина — энергия Начала, Жизни.

Мужчина — проявляющий энергии начал Мудрости.

Гуманный — смертный, ищущий в себе начало бессмер­тия.

Гуманная педагогика — культура сознания о ведении рас­тущего человека к познанию внешнего мира через позна­ние своей духовной сущности; искусство созидания

соот­ветствующей практики.

Учитель — душа, дарящая Свет.

Ученик — душа, ищущая Свет.

Слова поясняются через их духовную суть. Эти толко­вания сути слов я набрал из разных источников.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПААТЫ

С того дня, как отец вручил мне свою «Исповедь», прошло 25 лет.

На дворе новое тысячелетие.

На дворе мир безумных скоростей, мир молниеносно­го обмена информацией, мир постоянного напряжения.

В это время спокойные шестидесятые годы прошлого столетия кажутся такими далекими, такими теплыми.

Это годы, когда проходило детство моего поколения...

Что такое наше детство? Где оно на самом деле?

Каждый из нас хоть раз пытался восстановить в себе образы глубокого детства. Но наша память упрямо отка­зывается снабдить нас чем-то отчетливым. Все, что у нас осталось в сознании, это всего пара туманных обликов и единичные тусклые просветы в виде неопределенных чувств.

Остальное — это море бессознательных ощущений, океан грез и вселенная недоступных нам тайн. Кто мы? Откуда?

Эта книга — одно из моих самых драгоценных сокро­вищ.

 Она способна оживлять во мне те туманные образы детства, которые недоступны многим.

Она способна вер­нуть в теплые стены нашего старого дома...

 Она способна сделать жизнь прекраснее! В то же время она является живым напоминанием, мудрым заветом отца о том, что ценно на самом деле; о том, что любовь и уважение к людям гораздо важнее, чем вещи, достаток или власть.

И что бы мы ни имели, очень важно использовать на­ши знания и возможности на благо людей.

И что самое главное, быть полезным — это есть осно­ва душевного покоя, что стало такой редкостью в мире безумных скоростей, в мире молниеносного обмена информацией, в мире постоянного напряжения.

Паата Амонашвили,

февраль, 2005

В Промсвязьбанке http://www.psbank.ru/ цена на аккредитив одна из самых низких.

Внимание! Сайт является помещением библиотеки. Копирование, сохранение (скачать и сохранить) на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск. Все книги в электронном варианте, содержащиеся на сайте «Библиотека svitk.ru», принадлежат своим законным владельцам (авторам, переводчикам, издательствам). Все книги и статьи взяты из открытых источников и размещаются здесь только для ознакомительных целей.
Обязательно покупайте бумажные версии книг, этим вы поддерживаете авторов и издательства, тем самым, помогая выходу новых книг.
Публикация данного документа не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Но такие документы способствуют быстрейшему профессиональному и духовному росту читателей и являются рекламой бумажных изданий таких документов.
Все авторские права сохраняются за правообладателем. Если Вы являетесь автором данного документа и хотите дополнить его или изменить, уточнить реквизиты автора, опубликовать другие документы или возможно вы не желаете, чтобы какой-то из ваших материалов находился в библиотеке, пожалуйста, свяжитесь со мной по e-mail: ktivsvitk@yandex.ru


      Rambler's Top100