Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Бейлькин Михаил

Медицинские и социальные проблемы однополого влечения



Гомосексуальность – тема, интересующая не только узких специалистов, но и общество в целом. В основу книги сексолога Михаила Бейлькина  положены наблюдения над 230 транс- и гомосексуальными пациентами, обратившимися в Центр сексуального здоровья за 40 лет его работы. Кроме того, в ней сопоставляются научные факты и гипотезы из области сексологии, эндокринологии, психиатрии, психологии, биологии; анализируются произведения художественной литературы и тексты, взятые из газет, журналов и Интернета. В совокупности это позволяет понять сущность гомосексуальности, её медицинские и социальные проблемы. С выходом книги в свет врачи, психологи, педагоги, адвокаты, социологи и студенты разных профилей получили первый отечественный практикум по дифференциальной диагностике форм гомосексуальности и тактике работы с представителями сексуальных меньшинств.

Уникальность публикации – в её обращённости к максимально широкой читательской аудитории. Книга написана простым языком и снабжена словарём терминов, что делает её интересной и доступной людям, далёким от медицины и психологии. Психотерапевтический потенциал книги позволяет рекомендовать её для библиотерапии и профилактики неврозов у представителей сексуальных меньшинств и их родственников.





Введение

 

Весной 1974 года, преодолев упорное сопротивление части врачей, Американская психиатрическая ассоциация исключила гомосексуальность из списка психических заболеваний. Со временем к коллегам из США присоединились врачи многих стран, включая Россию. Изменения коснулись и правовых норм: в 1993 году была отменена 121 статья Уголовного Кодекса РФ, карающая за мужеложство.

У сексологов такой поворот событий должен был вызвать полное одобрение. Ведь большинство из них всегда понимало абсурдность уголовного преследования по признаку половой ориентации. Между тем, полемика в ходе сексологических конференций, проходивших в Москве, показала, что единодушия в подходе к этой проблеме  нет. “Изменение отношения к гомосексуализму, которое наблюдается в последние десятилетия, следует рассматривать как процесс, который игнорирует биологический компонент нормы и опирается лишь на определённый социальный заказ, направленный на легализацию сексуальных меньшинств в русле демократизации общества, представляя собой её (демократизации) издержки <…> и не имея ничего общего с научной аргументацией” (Кочарян Г. С., 2003).

Недовольны переменами и судебные медики. Андрей Ткаченко (1999) во всём винит психиатров. Он полагает, что тем следует “задуматься о стратегических для психиатрии установках, например, о необходимости возврата к нормам объективной научной методологии. С точки зрения последней, обсуждавшиеся в ходе дискуссии 70-х аргументы pro и contra нормальности гомосексуализма выглядят наивными, а само решение, по меньшей мере, опрометчивым, обнаружив неподготовленность психиатров к выработке серьёзной и обоснованной позиции”.

Между тем, прежняя позиция психиатров не выдерживала критики ни в плане медицинской практики, ни науки, ни этики. Гомосексуальность расценивалась как декомпенсированная психопатия, а геев, госпитализированных в психиатрические отделения, “лечили” нейролептиками и мучительными инъекциями сульфазина (Качаев А. К., Пономарёв Г. Н., 1988).

Ян Голанд и его соавторы (2003) категоричны: гомосексуальность – болезнь. Её следует лечить, спасая геев от социальной деградации, ибо (по Арно Карлену) «мир “голубых” – хищный и жестокий мир. Изнутри он выглядит ещё более зловещим, чем это могут предположить его гетеросексуальные сторонники».

У философа и социолога Игоря Кона (1998) противоположная точка зрения. Он обвиняет сексологов в том, что те никогда “не только не сомневались в том, что гомосексуальность – болезнь, но и брались, ни много, ни мало, осуществить перестройку личности с помощью аутогенной тренировки”. Георгию Введенскому (1994), показавшему, что многим геям присуща “сверхценность сексуальной сферы”, Кон иронично заметил: «Если бы врачи-гастроэнтерологи вздумали определять тип личности своих пациентов, у последних, несомненно, обнаружилась бы “сверхценность желудочно-кишечной сферы”. Врачей справедливо критикуют за психологическое невежество, но всё-таки хорошо, что кто-то может сделать пациенту рентген желудка или поставить клизму, не претендуя на проникновение в глубины его души (через задний проход!)».

Существует и третий взгляд: гомосексуальность – не болезнь, но многие геи обречены на невротические расстройства. Это связно с их дискриминацией обществом, заражённым гетеросексизмом. Суть его, по Блуменфельду и Раймонду,  в том, что “гетеросексуальность рассматривается как единственная приемлемая, более полноценная или более естественная (чем гомосексуальность) форма сексуального поведения” (Blumenfeld W. and Raymond D., 1988). Гетеросексизм формирует у “нормального” большинства неприязнь, презрение и ненависть к геям. В свою очередь, гомофобия общества, его страх перед нестандартной сексуальностью порождают у самих гомосексуалов интернализованную (усвоенную) гомофобию. По словам психоаналитика Ричарда Изэя: “Социализация любого гея предполагает интернализацию того унижения, которое он переживает” (Isay R., 1989). “Это может проявляться в широком диапазоне признаков – от склонности к переживанию собственной неполноценности, связанной с проявлением негативного отношения окружающих, до выраженного отвращения к самому себе и самодеструктивного поведения”, уточняют Гонсиорек и Рудольф (Gonsiorec J.C. and Rudolph J. R., 1991).

Транссексуалы, чья половая идентичность не совпадает с их генетическим и гормональным полом, не преследовались законом. Зато они вызывают острую неприязнь у врачей. Их считают “холодно-отстранёнными и бесчувственными, эгоцентричными, демонстративными, одержимыми и ограниченными” (Sigusch V. et al., 1979). Ян Голанд с соавторами (2002) упрекают транссексуалов в “маниакальной одержимости” и прочих “грехах”. Авторов шокирует нарочитость и демонстративность, с какими “девочки отправляют свои физиологические потребности стоя, мальчики – сидя”.

Но точно так же ведут себя и экспериментальные животные. Суки, получившие в критический период половой дифференциации их мозга андрогены, становясь взрослыми, мочатся “по-кобелиному”, поднимая заднюю ногу (Martins T., Valle J. R., 1948). Самцы собак, развивавшиеся в условиях дефицита зародышевых мужских половых гормонов, мочатся “по-сучьи”, приседая на задние лапы (Neumann F., Steinbeck H., 1974). К тому же половое возбуждение у них возникает в присутствии особи одного с ними пола. Является ли это основанием для критики “демонстративности и цинизма” подопытных животных?!

Психологию и поведенческие реакции представителей сексуальных меньшинств логичнее рассматривать с позиций нейрофизиологии, а не гетеросексистской этики.

Чем объясняется полярность подходов к проблеме однополого влечения?

Кон абсолютизирует принцип демедикализации гомосексуальности. Отчасти его позиция вписывается в общую тенденцию демедикализации психиатрии на Западе. Социальные работники и психологи вытесняют там врачей из психиатрической практики. Американские психиатры расценивают  это как “надвигающуюся катастрофу” (Мотов В. В., 2003). Кон отказывает врачам в праве исследовать природу девиации, а также лечить тесно спаянные с нею невротические расстройства. Он относит гомосексуальность к области культуры и психологии, но ни в коей мере не к медицине и биологии. Для него однополое влечение – феномен сугубо гендерный.

“Гендер – обозначение пола как социо-культурного конструкта; социальный аспект отношения полов” (Ильин Е. П., 2002). По идее, гендерный подход должен был преодолеть “старый грех”, приписываемый сексологии, – её биологическую детерминированность. Предполагалось, что, не игнорируя нейрофизиологическую природу секса, он обогатит знания о нём социальными и культурными аспектами. На деле же, тип полового поведения и характер сексуальной ориентации стали рассматриваться вне связи со структурами головного мозга, обеспечивающими эти функции. Вопреки научным фактам, Джон Мани считает биологически обусловленными “лишь такие половые отличия, как менструации, беременность и лактация женщин, а также способность мужчин к оплодотворению” (Money J., Ehrhardt A., 1972). Половая идентичность и сексуальная ориентация, полагает он, формируются исключительно воспитанием; пол ребёнка до одного года может быть произвольно изменён. Эта ошибочная доктрина уже привела к трагедиям, речь о которых впереди.

Подобный вульгарный социологизм игнорирует фундаментальные положения и факты, установленные учёными. Чарлз Феникс (Phoenix C. H. et al., 1959), Уильям Янг (Young W. et al., 1964), Гюнтер Дёрнер (Dörner G., 1967, 1972, 1978), Саймон Левэй (Le Vay S., 1993) и многие другие показали разницу в строении головного мозга мужчин, женщин и “ядерных” гомосексуалов; открыли механизмы его половой дифференциации; выявили биологическую природу “ядерной” би- и гомосексуальности и даже научились вызывать гомосексуальное поведение в эксперименте на животных.

Очевидно, что концепция “гендера без берегов” требует критического обсуждения. Сохранив достоинства гендерного подхода, необходимо нейтрализовать порождённые им иллюзии и ошибки.

Эрудиция Кона по вопросам однополого влечения такова, что с ним в России некого поставить рядом. Он располагает сведениями о частоте суицидов не только среди геев США, но и давно исчезнувшей страны под названием ГДР. Тем не менее, ему и в голову не приходит сопоставить два факта: высокую частоту так называемых “немотивированных” самоубийств геев и свойственную им невротическую враждебность и насторожённость к врачам (ятрофобию). Этот невроз вызван опасением, что врач способен проникнуть в душевный мир геев с его комплексом неполноценности и невротическими страхами. В основе ятрофобии лежит неосознанное осуждение гомосексуалами собственной нестандартной половой ориентации, вопреки их утверждениям, что они гордятся ею. Кон не догадывается, что за термином “сверхценность сексуальной сферы” часто скрывается аддиктивная зависимость, которая превращает девиацию в перверсию (Имелинский К., 1986; Ткаченко А. А., 1999; Перехов А. Я., 2002). Врачи должны лечить геев не от гомосексуальности, “но только от болезней”, – настаивает Кон. Это бесспорно, но как быть с недугами, возникшими именно из-за принадлежности пациентов к сексуальному меньшинству?!

Между тем, основная причина обращения к сексологу – эго-дистоническая форма девиации, неприятие пациентом собственной гомосексуальности. Он требует от врачей “сделать его нормальным”. Реже невроз, заставивший девушку или юношу обратиться за лечебной помощью, вызван не отрицанием гомосексуальной идентичности, а конфликтом с родителями, изменой любимого человека или его намерением вступить в брак, а также другими психогенными причинами. Наконец, пациента может привести в кабинет врача не болезнь, а тревога за партнёра, неспособность разобраться в конфликтах и проблемах, разрушающих близость однополой пары.

Антиврачебная позиция оставляет геев и лесбиянок без квалифицированной помощи, а это чревато ростом суицидов.

Невротическое развитие, словно тень, сопутствует нетрадиционной сексуальности. Это показали исследования Алана Белла и Мартина Вейнберга (Bell A., Weinberg M. G., 1978). По их данным, эго-синтоническая форма девиации, когда гомосексуальность в целом не вызывает сожалений, наблюдается лишь у 10% гомосексуалов. Они-то и дорожат своими партнёрами, сохраняя им верность. Зато, по крайней мере, 28% геев свойственно эго-дистоническое отвержение собственной гомосексуальной идентичности.

Но и это – лишь частный случай интернализованной гомофобии, вершина айсберга. Гораздо чаще наблюдается своеобразное расхождение. Осознанно геи расценивают однополое влечение как важную и неотъемлемую составную их личности. Неосознанно же они презирают и осуждают его, особенно если речь идёт о пассивной роли в половой близости. Подобная двойственность характерна для 60–65% “ядерных” гомосексуалов. Она-то, в основном, и определяет невротические формы их полового поведения (промискуитет, аддиктивность, интимофобию). Геи наивно думают, что счастье в любви обрести несложно, стоит лишь повстречать достойного человека. На деле же, у большинства однополых партнёров влечение друг к другу вскоре сменяется взаимным разочарованием и отчуждением. Для этого есть основание: интернализованная гомофобия блокирует способность любить и быть любимым.

Неудивительно, что осознание собственной девиации – процесс мучительный для многих молодых людей, воспитанных в системе гетеросексизма. Гомосексуальные желания и чувства, фантазии и сны вызывают тревогу и смятение, страх быть непохожим на других, обречённым на бездетность и одиночество. Невротические срывы, депрессии, самоубийства наблюдаются у девиантных юношей и девушек намного чаще, чем у их сверстников с традиционной сексуальностью.

Многие пытаются справиться со своим нестандартным влечением, вступая в половую близость с партнёром другого пола. Кому-то это удаётся, кому-то нет. Ведь существует множество видов однополой активности. Различают гомосексуальность “ядерную” (вызванную особым типом функционирования центров, регулирующих половое поведение), транзиторную (имеющую преходящий характер), заместительную (вызванную отсутствием лиц противоположного пола), невротическую (гомосексуальная активность вызвана тем, что  реализация гетеросексуальной близости блокируется психологическими причинами). Важную роль играет соотношение силы двух относительно независимых потенциалов полового влечения  индивида – гетеро- и гомосексуального. Но даже самая удачная реализация гетеросексуальной близости отнюдь не решает насущных психосексуальных проблем “ядерных” гомосексуалов.

За десятки лет в работе с сексуальными меньшинствами мало что изменилось. Декриминализация гомосексуальности и её исключение из списка психических заболеваний не устранили главную беду – гомофобию общества. Она по-прежнему порождает у большинства геев интернализованную гомофобию и невротическое развитие. По словам Казимежа Имелинского (1986), невротические переживания гомосексуалов следует различать и, соответственно, по-разному лечить: “одни из них обусловлены нетерпимостью социальной среды и межличностными конфликтами; причиной других является скорее неспособность личности справиться с собственными проблемами и смириться с противоречиями между сексуальными наклонностями и усвоенными моральными нормами; третьи могут быть обусловлены, прежде всего, невротическим развитием личности, в рамках которого девиация является одним из многих проявлений”.

Крайности одинаково вредны.

С позиций вульгарного социологизма считается, что однополое влечение обусловлено лишь социальными причинами, воспитанием и характером взаимоотношений в семье. Подобный подход лишает врача способности ориентироваться в формах гомосексуальной активности; мешает ему оценить сущность психогенной ситуации и выбрать верную тактику в работе с пациентами.

Многие психиатры, напротив, абсолютизируют гетеросексуальный стандарт, ими же определённую “биологическую норму” полового поведения. Они расценивают гомосексуальность как заболевание, цель лечения которого – конверсия половой ориентации, её смена на “нормальную”. У представителей сексуальных меньшинств их позиция вызывает понятный протест, проявляющий себя порой весьма бурно. Американские геи выкриками: – “Сукин сын!” – сорвали доклад психоаналитика Ирвинга Бибера, решившего поделиться с психиатрами своими успехами в “лечении гомосексуализма”.

Очевидно, что сексология должна соответствовать тем изменениям, что произошли в мире, в науке и в системе отечественного здравоохранения.

Одна из насущных задач – упорядочение лечебной помощи транссексуалам, ставшим объектом неуёмной предпринимательской активности. Хирурги нашли лазейку, чтобы обойти закон. Операциям по смене пола предшествует обязательное обследование пациентов сексологом. Многих больных, настаивающих на смене пола, удаётся отговорить от “членовредительства”, включающего кастрацию, доказав, что хирургическое вмешательство для них бесперспективно. Поскольку эти пациенты поддаются психотерапевтической коррекции без оперативного лечения, пластические хирурги прибегли к услугам андрологов. Андрологические кабинеты открываются повсеместно, хотя в перечне врачебных специальностей “врач-андролог” не числится. Уролог, став андрологом, выдаёт справки об “истинном транссексуализме” и об “отсутствии психических заболеваний” всем желающим попасть на операционный стол.

Жизненно важная задача геев и лесбиянок – наладить плодотворное сотрудничество с сексологами. С их помощью они получают возможность преодолеть невротические расстройства, избавиться от болезненных, нелепых и опасных форм полового поведения, обрести способность любить. В равной мере недопустимо игнорировать сексуальную ориентацию индивида, его врождённые биологические особенности, социальные установки и этические принципы. Гомосексуалы обладают таким же правом на счастье, что и представители сексуального большинства. Цель медиков (сексологов и организаторов здравоохранения) – помочь обрести его и тем, и другим в полной мере. Это выполнимо, если и врачи, и пациенты, и общество в целом смогут отказаться от мифов и предрассудков, которыми обросла проблема гомосексуальности.

В основу книги, предлагаемой читателю, положены наблюдения над 230 транс- и гомосексуальными пациентами. Все они обратились в Центр сексуального здоровья за 40 лет его работы. В книге обсуждаются медицинские и социальные проблемы: виды однополого влечения и механизмы их возникновения; варианты сочетания гомо- и гетеросексуальной активности (континуум половой активности по Альфреду Кинси); типы половой конституции “ядерных” гомосексуалов; профилактика и лечение невротических расстройств у представителей сексуальных меньшинств; цели и объём лечебной помощи, в которой нуждаются геи, лесбиянки и транссексуалы; организация полового воспитания; борьба с гомофобными предрассудками; предупреждение СПИДа и т. д.

Перед автором стояли противоречивые задачи. С одной стороны, необходимо убедить часть врачей отказаться как от старых, так и от новомодных предрассудков и мифов. С другой стороны, важно преодолеть психологическое сопротивление геев, мешающее им довериться благожелательно настроенным сексологам. В книге излагаются собственные наблюдения и сведения, относящиеся  к сексологии, эндокринологии, психиатрии, к другим отраслям медицины, в том числе, судебной; к психологии и биологии. В ней анализируются произведения художественной литературы и тексты, взятые из газет, журналов и Интернета. Автор, по возможности, старался избегать оценок, выходящих за рамки медицины и подогнанных под моральные догмы или религиозные представления.

Книга обращена, в первую очередь, к медикам и к тем, кто сталкивается с гомо- или с транссексуальностью по роду службы (к психологам, педагогам, адвокатам, работникам социальной сферы и правоохранительных органов). Она представляет собой практикум по дифференциальной диагностике форм однополой активности и тактике работы с представителями сексуальных меньшинств. Тем не менее, книга предназначена не только профессионалам, но и людям, далёким от медицины. Чтобы разобраться в собственной сексуальности, надо знать её особенности,  врождённые и приобретённые, а для этого нужно владеть научной информацией из области медицины,  психологии и биологии.

С кем могут посоветоваться молодые люди? С родителями? Но они, желая своим детям добра и ожидая от них внуков, сочтут гомосексуальность любимого сына или дочери результатом влияния зловредных растлителей или симптомом психического расстройства.

Обратиться к врачу? Но с его выбором может крупно не повезти. Психиатры и андрологи склонны навязывать пациенту собственную версию его сексуальных проблем, порой весьма далёкую от действительности. Игорь Деревянко (1990), например, сходу предлагает гомосексуалам хирургическим путём удалить из их брюшной полости мифические “инородные половые железы” (верх амбициозной и преступной безграмотности в вопросах сексологии). Пойти к психологу, особенно к тому, кто близок к сообществу геев? Но тот торопится ввести новичка в компанию “голубых”. От знакомства со многими из них напрочь пропадают романтические чувства, зато приобретаются трудно излечимые недуги.

Неудачей может обернуться контакт с геем (или тем, кто выдаёт себя за такового) по объявлению в газете или в Интернете. Такие встречи часто грозят бедой: ограблением, избиением, убийством.

Бисексуалу, то есть человеку, которого в равной мере привлекают как мужчины, так и женщины, и вовсе не стоит спешить с преждевременными “голубыми” знакомствами. Вполне искренне его станут убеждать в том, что гетеросексуальный потенциал его влечения – недоразумение и дефект, от которого следует отказаться.

Необходимо обратиться к книге, освещающей вопросы сексуальной ориентации и полового поведения с современных научных позиций. Лишь разобравшись в себе, девушки и юноши смогут верно прогнозировать события, предвидеть собственную судьбу. Это позволяет им оптимизировать тактику в отношениях с окружающим миром, родителями, друзьями, сослуживцами. Проясняются и перспективы интимной жизни, что облегчает поиски возможного избранника или избранницы.

Столь широкий выбор читательской аудитории определил стиль книги. Кому-то из узких специалистов он может показаться нарочито простым. Медицинские термины объясняются по мере их появления в тексте и в специальном словаре, а сама книга понятна любому читателю. Тем не менее, чтение потребует определённого душевного напряжения, поскольку поначалу оно способно вызвать у части читателей насторожённость и даже досаду. Парадокс в том, что чем точнее попадает в цель психотерапевтическая информация, чем интимнее чувства и глубже эмоции, которые она пробуждает, чем значимей для личности затрагиваемые ею вытесненные желания и запреты, тем большее сопротивление она вызывает.

Речь, в первую очередь, идёт о тех, кто отягощён гомофобными предрассудками. Они ждут от автора разоблачений “порочной природы” геев и “гомосексуального заговора”, вроде масонского, угрожающего всему “нормальному человечеству” (Новохатский С. Н., 2000).

Ничего подобного, разумеется, в книге нет и быть не может.

Зато в ней много примеров невротического поведения гомосексуалов. Это, в свою очередь, раздражает читателей-геев. Противоречивой реальности они предпочитают голубую мечту. Однополое сообщество представляется им особо возвышенным и утончённым. Они надеются, что принадлежность к нему с лихвой компенсирует социальные потери, связанные с нестандартной сексуальностью. Термин “девиация” вызывает у них протест и горькую усмешку – чего же, мол, ждать от сексолога, если он общается лишь с больными людьми?!

Между тем, подобные представления ошибочны.

Сам термин отнюдь не ограничен рамками медицины. Им обозначается отклонение от гетеросексуального стандарта, но не более того. Девиация – не диагноз, точно так же, как гомосексуальность сама по себе – не заболевание. Анализ множества историй болезни, приведенных в книге, служит установлению причин невротического развития геев и поиску путей его преодоления.  Сожаления о безысходной судьбе людей, якобы угодивших во врождённый “гомосексуальный капкан”, ошибочны и неуместны. Различное сочетание биологических и социальных причин, лежащих в основе тех или иных форм гомосексуальной активности, трансвестизма и транссексуальности, делает работу с пациентами строго индивидуальной. Лечение геев и транссексуалов преследует вполне реальные и достижимые цели. В этом заключается очевидный оптимизм книги.

С помощью библиотерапии, то есть “лечения чтением”, достигается осознание и переоценка болезнетворных представлений, желаний и запретов; устраняются невротические расстройства (Карвасарский Б. Д., 1985). Стремление не допустить в сознание вытесненные из него переживания тормозит здоровую перестройку личности. Чувства досады и разочарования, своеобразная эмоциональная затруднённость восприятия текста – всё это и есть проявления невротического сопротивления. По мере его преодоления книга оказывает на читателя своё лечебное воздействие в полной мере.

Она обладает и психопрофилактическим потенциалом. В частности, более ранняя публикация («Тайны и странности “голубого” мира», 1998) помогла многим представителям старшего поколения. Они смогли вникнуть в суть проблем гомо- или транссексуальности и восстановить утерянное взаимопонимание с их девиантными детьми. Тем самым многим семьям удалось избежать конфликтов и неврозов у представителей как старшего, так и младшего поколений. Половое просвещение и профилактика невротических расстройств, связанных с гомосексуальной ориентацией, –  цели и настоящего издания.

В заключение отметим существенный аспект книги – ведущуюся в ней полемику по вопросам, имеющим для врача принципиальное значение.

Серьёзные расхождения во взглядах на биологическую природу “ядерной” гомосексуальности и на роль сексолога в лечении неврозов, спаянных с нею, отнюдь не мешают мне выразить своё уважение и благодарность Игорю Кону, на публикациях которого я учился смолоду.

Приношу искреннюю благодарность тем, кто разрешил сделать свои личные переживания объектом обсуждения в книге. Разумеется, имена пациентов в ней изменены, а при необходимости, чтобы сохранить инкогнито,  намеренно искажены и обстоятельства их жизни.

Марка Пашкова, Сергея Шевякова, Александра Рябкова и Александра Манойлова, а также моих сотрудников – Валерия Фасхеева, Александра Ковальчука и Давида Ящина прошу принять мою глубокую признательность за оказанную ими ценную помощь в работе над книгой.

Буду благодарен читателям за критические замечания и постараюсь использовать их советы и предложения в последующих изданиях.


Глава I. Мифы о гомосексуалах

 

Если бы геометрия так же противоречила нашим страстям и интересам, как нравственность, то мы бы так же спорили против неё и нарушали её вопреки всем доказательствам.

Г. Лейбниц

 

Экскурс в историю

 

Вопреки распространённому заблуждению, система гетеросексизма, которая расценивает гомосексуальное влечение как порок или заболевание,  отнюдь не вечна. Она сложилась в ходе исторического развития общества и не может считаться ни естественно-биологическим, ни изначальным нравственным атрибутом сексуальности людей. Древние религиозные системы приписывали богам бисексуальность и двуполость, то есть андрогинию (“андрогины” – “мужеженщины”, от греческих слов “андрос” мужчина и “гине” женщина). “Египетский бог Ра, совокупившийся сам с собой («упало семя в мой собственный рот»), породил других богов, людей и весь мир” (С. А. Токарев, 1987). Согласно мифам, андрогинами, в полной мере наделёнными и мужской мощью, и женской плодовитостью, были и первые жители Земли. Такими они предстают в знаменитом диалоге древнегреческого философа Платона. Даже боги Олимпа испугались их могущества:

“Когда-то наша природа была не такой, как теперь, а совсем другой. Прежде всего, люди были трёх полов, а не двух, как ныне, – мужского и женского, ибо существовал ещё третий, который соединял в себе признаки этих обоих, сам он исчез, и от него осталось только название – андрогины, из которого видно, что они сочетали в себе оба пола – мужской и женский. Кроме того, тело у всех было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых; голова же у этих двух лиц, глядевших в противоположные стороны, была общая, ушей имелось две пары, срамных частей две, а прочее можно себе представить по всему, что было сказано. Передвигался он либо выпрямившись – так же, как мы теперь, но в любую из двух сторон, – либо, если торопился, колесом, занося ноги вверх и перекатываясь на восьми конечностях, что позволяло ему быстро бежать вперёд. Страшные своей силой и мощью, они питали великие замыслы и посягали даже на власть богов”.

Испугавшись могущества андрогинов, бог Зевс разделил их на две половины, мужскую и женскую. Этим Платон объясняет природу полового влечения: “каждый из нас – это половинка человека, рассечённого на две камбаловидные части, и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину. Мужчины, представляющие собой одну из частей того двуполого прежде существа, которое называлось андрогином, охочи до женщин, и блудодеи в большинстве своём принадлежат именно к этой породе, а женщины такого происхождения падки до мужчин и распутны. Женщины же, представляющие собой половинку прежней женщины, к мужчинам не очень расположены, и их больше привлекают женщины. Зато мужчин, представляющих собой половинку прежнего мужчины, влечёт ко всему мужскому; уже в детстве они любят мужчин, и им нравится лежать и обниматься с мужчинами. Такой человек непременно становится любителем юношей.

Когда кому-либо, будь то любитель юношей или всякий другой, случается встретить как раз свою половину, обоих охватывает такое чувство привязанности, близости и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время. И люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже сказать, чего они, собственно, хотят друг от друга. Ведь нельзя же утверждать, что только ради похоти столь ревностно стремятся они быть вместе. Ясно, что душа каждого хочет чего-то другого, чего именно она не может сказать и лишь туманно догадывается о своих желаниях. <…> Таким образом, любовью называется жажда утраченной целостности и стремление к ней”.

Миф, рассказанный в “Пире”, Платон узнал от орфиков почитателей древнейшего культа Диониса. Истоки мифа уходят в глубину тысячелетий. Возникнув на самых ранних этапах развития культуры, сказания об андрогинах и  беременных богах вошли в религиозные культы древних цивилизаций. Таков, к примеру, миф о беременности Гора, одного из главных богов египетского пантеона. Верующие поклонялись изображениям богинь, наделённых мужской бородой. Важное место, отведенное теме двуполости в религиозном мировоззрении, объясняет терпимое отношение к би-, гомо- и транссексуальности в прошлые эпохи.

Североамериканские индейцы не сомневались в праве бердачей, представителей половых меньшинств, жить в полном согласии с их нетрадиционной сексуальностью. Мало того, они часто становились шаманами, пользуясь особым уважением соплеменников. Майя, создатели цивилизации в Центральной Америке, в отличие от ацтеков и инков, относились к гомосексуальности вполне благожелательно. Пока подросток не достигал брачного возраста, состоятельные родители заботливо снабжали его мальчиком–рабом, чтобы их чадо могло заниматься сексом вволю. Зато гетеросексуальные связи в этом возрасте считались майя крайне неприличными; они запрещались и наказывались.

Подобные обычаи возмущали европейцев, колонизировавших Америку. Они истребляли “содомитов”– индейцев. Им было невдомёк, что точно такие же порядки царили когда-то и в культурных центрах Европы, Азии и Африки. Гомосексуальная храмовая проституция практиковалась и в Шумере, и в Вавилоне, и в Ассирии. Жрец богини плодородия считался её живым воплощением. “Вступая в анальный акт с ним, мужчина приносил в жертву богине не только деньги, но и своё драгоценное семя” (Кон И. С., 1998). Тем самым оба партнёра участвовали в религиозном обряде.

Иван Блох (псевдоним немецкого сексолога Ойгена Дюрена) объясняет причины нетерпимости ветхозаветных пророков к однополой любви в своей “Истории проституции” (Bloch I., 1913). Гомосексуальность была связана с религиозными культами языческих народов, живших по соседству с евреями. Кроме того, царские династии Египта были склонны к инцесту: фараоны традиционно женились на своих сёстрах. Этот обычай процветал вплоть до заката эллинизма. Знаменитая Клеопатра вначале была женой Птолемея XIII, одного своего брата, а затем другого – Птолемея XIV. Культы же зооморфных богов вызывали подозрения в пристрастии египтян к ритуальной зоофилии (в отношении некоторых животных видов это вполне могло быть правдой). По преданию, Бог запретил евреям однополые связи, инцест и зоофилию, “ибо всем этим осквернили себя народы, которых Я прогоняю от вас”. “По делам земли Египетской, в которой вы жили, не поступайте, и по делам земли Ханаанской, в которую Я веду вас, не поступайте, и по установлениям их не ходите”. Гомосексуалы в древнем Израиле приравнивались к богоотступникам – язычникам.

Порой рассказ о гибели Содома и Гоморры пытаются выдать за недоразумение, вызванное недостаточным знанием еврейского языка переводчиками Библии. Горожанам, требовавшим вывести к ним посланцев Бога, приписывается вполне невинная мотивация. Речь, мол, шла о том, чтобы “познакомиться” с ними, а не вступать в половой контакт. Было даже подсчитано, что слово, которое якобы ввело в заблуждение богословов, встречается в Библии 943 раза, лишь в 15-ти случаях имея сексуальный смысл (“познать” как “поиметь”).

Эти попытки кажутся наивными и не совсем честными. Не следует вдаваться в языковедческие тонкости, если в Библии запрет на гомосексуальность выражен весьма недвусмысленно и направлен против обоих партнёров, как активного, так и пассивного:

“Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость; да будут преданы смерти, кровь их на них”.

Сурово, но “из песни слова не выкинешь”.

Когда же христианство стало мировой религией, иудаистский запрет на “содомский грех” вошёл в жизнь народов, ранее относившихся к гомосексуальности вполне терпимо. Так, христианство навязало гомофобию грекам. Чума, поразившая Византию при императоре Юстиниане, была расценена как Божья кара за пристрастие её жителей к однополой любви. Вердикт, вынесенный по этому случаю, запрещал поступки, “на которые некоторые мужчины святотатственно и нечестиво осмеливаются, совершая непотребные соития с другими мужчинами”. Карались они, как того и требовала Библия, смертью.

Коран, созданный под сильнейшим влиянием иудаизма и христианства, также не жалует геев. Тем не менее, многие мусульманские народы – арабы, персы, жители Средней Азии, традиционно культивировали гомосексуальность в различных сферах искусства и жизни. Их отношение к ней всегда было двойственным. Она считалась грехом, которому, однако, попустительствовали и знать, и поэты, и простонародье, принимая его скорее насмешливо, чем гневно. В этом плане уместен рассказ о Махмуде, могущественном правителе из династии Газневидов. Он был владыкой огромной средневековой державы, включавшей половину Индии, Афганистан, обширные части Пакистана, Ирана и Средней Азии.

“Султан Махмуд присутствовал на молитвенном собрании. Проповедник говорил:

 – На шею каждого, кто согрешил с мальчиком, в день Страшного суда посадят того мальчика, чтобы мужеложец нёс его через Сират (мост тоньше волоса над адской бездной, через который души умерших идут по пути в рай. – М. Б.).

Султан Махмуд заплакал. Визирь утешил его:

 – О, повелитель, утри слёзы и возрадуйся: ведь и ты в тот день не останешься пешим!” (Незам ад-Дин Убейдаллах Закани).

Возможно, терпимость части мусульман к гомосексуальной активности объясняется их многожёнством. Этнолог Эдвард Эванс-Причард (Цит. по У. Мастерсу с соавт., 1998) исследовал обычаи азанде. Дефицит женщин, связанный с полигамией, привёл к возникновению у этого африканского народа института временных однополых браков. Холостой мужчина, заплатив родителям мальчика, жил с ним в качестве супруга, пока тот, возмужав, не получал статус воина. Мальчик вёл домашнее хозяйство и выполнял пассивную роль в половой близости. Став воином, он мог жениться. Если же у него не хватало денег, чтобы расплатиться с родителями девушки, он вступал в гомосексуальную связь уже в качестве активного супруга. Правда, приобщившись к цивилизации, азанде оставили однополые брачные союзы в прошлом, или, по крайней мере, сделали их менее явными.

Преследование гомосексуалов было коньком не только библейских пророков и христианских законодателей. Индейцы-ацтеки, например, боролись с геями самыми крутыми мерами: “из живота пассивного партнёра вырывали кишки, а его самого привязывали к бревну. Юноши из города посыпали его пеплом до тех пор, пока он не оказывался погребённым под ним. Затем его обкладывали дровами и сжигали заживо” (Tannahill R., 1982). Рей Тэннэхилл свидетельствует, что активного партнёра умерщвляли менее мучительной, но зато очень долгой казнью, что считалось более тяжким наказанием: “Тот же, кто действовал как мужчина, засыпался пеплом и привязывался к бревну, после чего его оставляли умирать”. Неясно, как убивали партнёров, если они, как это обычно практикуется в однополых связях, в ходе близости попеременно выполняли обе роли, активную и пассивную.

Не вызывает сомнений одно: гомофобия использовалась в агрессивной имперской политике ацтеков и инков в целях пропаганды. Если соседние народы терпимо относились к однополым связям, то, следовательно, они погрязли в распутстве и подлежали порабощению. Тем же политическим приёмом пользовались и испанские завоеватели,  истребляя коренных жителей Америки. Что же касается инков и ацтеков, то гомофобия не помогла им избежать печальной участи остальных индейцев. Конкистадоры, а затем колониальные власти обвиняли их всё в той же “содомии”, карая их при этом не за однополые контакты, а  за анальные акты с женщинами. Католические идеологи бдительно подавляли любое половое инакомыслие, как безбожие, сжигая на кострах строптивых аборигенов.

Политическим расчётом объясняется и гомофобное законодательство тоталитарных государств ХХ столетия. Печально знаменитая уголовная статья, осуждающая взрослых партнёров, вступивших в связь по обоюдному согласию, сама была средством террора. Не случайно её приняли в страшные тридцатые годы прошлого века. Сталин и Гитлер, организаторы тотального террора, были кровно заинтересованы в том, чтобы поставить часть общества в положение преступников-“мужеложцев”. Осуждая по этой статье всемирно известного пианиста, предупреждали всех возможных противников сталинской системы: “ Не пытайтесь критиковать партию и “вождя”; если у вас не всё в порядке с половой ориентацией, мы раздавим вас, опозорим на весь мир!” Надо признать, шантаж удавался сполна.

Характерна стенограмма доклада наркома юстиции Николая Крыленко. В нём он со всем блеском своего ораторского таланта объяснял народу необходимость наказания за мужеложство:

“Пускай в каждом конкретном случае врач решает, кто перед судом – больной или нет, но если перед судом человек, в отношении которого у нас нет никаких оснований полагать, что он болен, а он всё же пускается на такие вещи, мы говорим: "В нашей среде, господин хороший, тебе не место. В нашей среде, среде трудящихся, которые стоят на точке зрения нормальных отношений между полами, которые строят своё общество на здоровых принципах, нам господчиков этого рода не надо".

Кто же главным образом является нашей клиентурой по таким делам? Трудящиеся? Нет! Деклассированная шпана. (Весёлое оживление в зале, смех). Деклассированная шпана либо из отбросов общества, либо из остатков эксплуататорских классов. (Аплодисменты). Им некуда податься. (Смех). Вот они и занимаются …педерастией! (Смех).

Вместе с ними под этим предлогом в тайных поганых притончиках и притонах часто происходит и другая работа – контрреволюционная.

Вот почему этих дезорганизаторов наших новых общественных отношений, которые мы хотим создать среди людей, среди мужчин и женщин, среди трудящихся, этих господ мы отдаём под суд и устанавливаем до 5 лет лишения свободы”.

Так миф о преступности (а также о “классовой чуждости”) однополого влечения ядовитым цветом расцвёл на советской почве. С его помощью обществу привили крайнее предубеждение против сексуального инакомыслия. О том, что оно – наследие тоталитарного прошлого и Гулага,  свидетельствует и тот факт, что гомофобная терминология в русском языке прочно спаянна с уголовным жаргоном.

Подлость, совершённая Николаем Крыленко, обернулась против него самого. Конечно же, его постигла судьба большинства сталинских приспешников. “Хозяин” использовал его, а затем объявил “врагом народа”. Р. В. Иванов-Разумник, интеллигент и противник сталинского режима, большую часть жизни провёл в Гулаге. В его мемуарах упоминается, как уголовники всей камерой под хохот и улюлюканье насиловали Крыленко у параши. Сами ярые гомофобы, они карали не его заказную гомофобию. Его “опустили” как продажного исполнителя сталинского террора. Власти не просто допускали возможность подобного исхода; они сами же и запланировали его. Иванов-Разумник пишет, что бывшего наркома (этого “патентованного негодяя”, как характеризует его автор мемуаров) посадили в тюремную камеру прямо после ареста, «“чтоб сбить с него гордость”. Он должен был начать с “метро” около параши, а потом испытать и все прочие камерные удовольствия...». Получившего полный курс тюремного “воспитания”, Крыленко расстреляли.

Экскурс в историю необходимо дополнить упоминанием о двух важных обстоятельствах, отчасти противоречащих друг другу.

Следует признать, что зверские пытки, придуманные для подавления однополого влечения, так и не превратили ацтеков в образцово-гетеросексуальный народ. У древних евреев кара за гомосексуальность была хоть и не такой изощрённой, но не менее суровой, чем у индейских гомофобов. Библия предписывала забивать обоих партнёров камнями. Но даже такими драконовскими мерами не удавалось искоренить этот “грех”. Недаром же пророкам приходилось бичевать его вновь и вновь. Все меры борьбы с ним в любую эпоху и в любом месте земного шара оказывались напрасными. Самая лютая казнь не удерживала людей от однополого влечения, хотя и делала его скрытным.

Но, с другой стороны, даже в обществе, максимально терпимом к гомосексуальности, всегда преобладают люди, настроенные к ней критически.

Эту двойственность  удобнее всего проследить на примере Греции. В древней Элладе, как известно, гомосексуальная активность мужчин почти не уступала гетеросексуальной. У греков была особая концепция воспитания молодого поколения. Согласно ей зрелый мужчина должен был опекать кого-то из юношей и быть его любовником. По этому принципу строились, например, армии городов-государств Спарты и Фив. Там из любовных пар (старший и младший) создавались воинские подразделения. Отсюда понятны славословия гомосексуально ориентированного Платона в адрес однополой любви: “Я утверждаю, что если возлюбленный совершит какой-нибудь недостойный поступок или по трусости спустит обидчику, он меньше страдает, если уличит его в этом кто угодно, только не его молодой любимец. <...> Избегая всего постыдного и соревнуясь друг с другом, сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе могут побеждать любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюблённому легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору” (Платон, 1965).

В последние десятилетия терпимость к однополым связям стала в Греции вновь настолько очевидной, что бросается в глаза туристам. В журнале “Арго” В. Сафронов пишет (1996): “Отношение греков к гомосексуальности хорошо выразил один местный житель – очень умный и много повидавший в жизни человек: "Если ты спросишь парня независимо от того, гей он или нет: "Ты не голубой?", он почти наверняка ответит: "Нет!". Если ты ему же предложишь провести вместе ночь, очень вероятно, что он согласится". Проявлять гомосексуальность на людях не принято, быть с парнем в постели – вполне возможно. И ещё: быть активным можно с любым, быть пассивным лучше всего с близким человеком и по большому секрету”.

Кое-что на эту тему рассказал мне один из пациентов. Андрея “Рембо” однажды “снял” дирижёр симфонического оркестра, приглашённый из Греции. После концерта они отправились в его гостиничный номер. Юношу поразила метаморфоза, произошедшая на его глазах. Из грубого диктатора и “гиперролевого самца”, каким казался грек, он вдруг превратился в любовника, нежного и чуткого в обеих ролях, активной и пассивной.

 – А вот его фотография, – сказал Андрей, протягивая мне изображение мужчины 33–35 лет, похожего, скорее, на боксёра среднего веса, чем на человека от искусства. Лысоватая, как у Цезаря, голова, умные серые глаза, волосатая грудь в вороте рубахи – ничто не выдавало в нём его гомосексуальности. На обороте снимка было несколько английских фраз, посвящённых юному русскому любовнику, и пара стихотворных строк на новогреческом.

Казалось бы, подобные факты позволяют утверждать, что грекам свойственна особая склонность к однополой любви. Но даже в античной культуре наблюдалось насмешливое, а порой и враждебное отношение к геям, в особенности к пассивным партнёрам. Такова, например, зарисовка Лукиана:

“ – Вот он, сам Евкрат, человек почтенного возраста, – лежит под собственным рабом.

  – Великий Зевс! Что я вижу! С чёрного хода! Какое нечеловеческое сластолюбие и разврат!”

Позорной считалась неспособность мужчины к гетеросексуальной активности. Характерна забавная перебранка двух молодых любовников в романе римлянина Петрония Арбитра “Сатирикон”. Один называет другого “женоподобной шкурой”. Второй уличает своего любовника в том, что тот не вступал в контакт “с порядочной женщиной, даже в те времена, когда ты был ещё способен к этому!”

Словом, не стоит так уж безоговорочно принимать уверения гомосексуальных авторов, о том, что однополые любовники полностью равноправны как в сексе, так и в оценке окружающих, какую бы роль в половом акте они не предпочитали. Уже в античную эпоху отчётливо наблюдалась дихотомия (с греческого “деление целого на две части”) по отношению к активным и пассивным партнёрам. У греков царила бинарная гендерная система: признавались только две роли – мужская и женская. Всё, что не вписывалось в эту схему, порицалось. Партнёр, выполнявший в однополом сексе активную роль, расценивался как эталон мужественности. Пассивный же, если он вышел из подросткового возраста, напротив, считался неполноценным, даже извращённым человеком.  

Социальные причины, вызвавшие появление подобной дихотомии в истории человечества, становятся понятными из анализа древней мифологии.  Так, мифы об андрогинах уточняли роль обоих полов в деторождении. В их основе лежит историческое открытие: люди выяснили, что у ребёнка есть не только мать, но и отец. То, что сейчас известно даже детям, долго оставалось тайной для человечества. Роль материнства была очевидной всегда, но то, что зачатие результат полового акта и попадания спермы в половые пути женщины, стало известно лишь в ходе наблюдений над одомашненными животными. Это случилось в эпоху перехода от собирательства к скотоводству и земледелию. То была переломная эра в истории, когда власть перешла от женщин к мужчинам. С победой патриархата дети, которых прежде учитывали по материнской линии, стали причисляться к родне отца, получив при этом право наследовать отцовское имущество.

Становление новых отношений не обходилось без ожесточённой борьбы. Из глубины веков до нас дошли легенды и сказания, ставящие под сомнение роль каждого из полов в деторождении. Многим религиям присущи мифы о непорочном зачатии. Их идеологическая направленность очевидна: участие отца в деторождении, мол, вовсе не обязательно. Сохранились и контрмифы, придуманные мужчинами. Так, нартский богатырь Сослан был рождён не женщиной, а каменной глыбой, на которую упало семя охваченного похотью мужчины. Подобные же сказания есть и у других народов. Разумеется, древние идеологические споры сейчас не актуальны, но дихотомия, свойственная патриархальному мышлению, процветает и поныне. В авторитарном обществе она оправдывает власть мужчин. Именно по её меркам осуждается их пассивная  роль в однополом акте.

Повторим: подобная дихотомия в античном мире – свидетельство того, гомосексуальная активность далека от безоговорочного признания даже в обществе, максимально терпимом к однополым связям. В тоталитарной России такой подход принял утрированно агрессивный характер. Сконструированный по жёстким канонам уголовного мира, он и поныне царит в общественном сознании. И всё же надо заметить, что эта дихотомия отражает не столько подлинное положение дел, сколько общественное заблуждение. Подробный разговор об этом парадоксе ещё предстоит.

Итак, вопреки тому, что гомосексуальная активность по религиозным и политическим мотивам порой запрещалась или, напротив, поощрялась, всегда находились люди, наделённые исключительно гетеро- или гомосексуальной ориентацией. Это заставляет предположить, что её характер определяется не столько воспитанием,  модой и другими социальными факторами, сколько индивидуальными биологическими предпосылками.

Приведенная точка зрения разделяется далеко не всеми. Как никакая другая ветвь медицины, сексология богата мифами, большая часть которых связана с гомосексуальностью. Свою лепту в мифотворчество вносят политики и юристы, и, как ни странно, врачи и психологи. Мифы предлагаются в качестве руководства в целом ряде областей науки, медицины и права. Очевидна необходимость их детального критического обсуждения.

 

Миф №1: сексуальную ориентацию формирует воспитание, часто преступное

 

По мнению психолога Роды Ангер, “ключ к социальному процессу конструирования пола – это текущие социальные интеракции (взаимодействие индивида и общества. – М. Б.); что же касается психологических черт личности, приобретённых ею в ходе длительной половой социализации, то их роль второстепенна” (Unger R. K., 1990). Утверждение, что половое поведение определяется исключительно социальными факторами, а сексуальную ориентацию можно сформировать воспитанием вопреки врождённым биологическим предпосылкам, дезориентирует и врачей, и пациентов. Это – миф, ложность которого демонстрирует печально известный “эксперимент”, проведенный в США.

“Подопытным” оказался один из братьев-близнецов, который в возрасте восьми месяцев из-за крайне неудачного хирургического лечения фимоза лишился большей части полового члена. Родители обратились за советом к специалистам, которые рекомендовали им окончательно избавить ребёнка от мужских гениталий, с тем, чтобы воспитать его девочкой. Всё это и было неукоснительно выполнено, поскольку в качестве авторитетного консультанта пригласили Джона Мани. Он же руководствовался собственной концепцией, согласно которой смена пола на первом году жизни протекает без каких-либо трудностей, требуя лишь психологической переориентации родителей.

Случай превращения Джона в Джоан в течение долгих лет приводился как хрестоматийный пример “мудрого” выбора лечебной тактики и как доказательство того, что половая идентичность определяется исключительно воспитанием. К конфузу сторонников подобных воззрений, нашлись скептики, разыскавшие “хрестоматийную пациентку”. Проверка установила ложность “научных” публикаций. “Девочка”, вопреки полученному воспитанию, чувствовала себя мальчиком. Она даже мочилась стоя, так что “урода” изгнали из женского туалета. Не стоит перечислять все невзгоды и обиды, доставляемые Джоан её женским полом. Так продолжалось до 14 лет, покуда родители не покаялись в своём самоуправстве. Вновь нашедший себя Джон стал носить мужскую одежду и готовиться к операции по восстановлению природного пола. В 25 лет ему удалили грудные железы, выращенные с помощью женских половых гормонов, и сделали операцию, создав искусственный половой член. Разумеется, молодой человек принимал андрогены (ведь его кастрировали в грудном возрасте) и формировал своё тело по мужскому типу физическими упражнениями. В том же 25-летнем возрасте Джон женился и усыновил детей жены.

Так закончился этот весьма показательный “эксперимент” (речь идёт об экспериментальной модели транссексуальности). Он свидетельствует о наличии биологических механизмов, программирующих сексуальную ориентацию человека задолго до его рождения.

Миф о том, что гомосексуальная ориентация формируется исключительно воспитанием, очень часто  принимает агрессивный гомофобный характер. Так, психиатр Диля Еникеева (1997) ставит в вину гомосексуалам то, что они, совращая или насилуя мужчин, прежде испытывающих влечение к женщинам, превращают их в геев. Впрочем, её гомофобия выходят далеко за рамки разоблачения способов, с помощью которых, по её мнению, приверженцы нетрадиционного секса пополняют свои ряды. Еникеева пишет:

“Во-первых, что бы ни говорили сами гомосексуалы о том, что никогда не принуждают к сожительству “новичков”, а всё бывает только добровольно, – это не так. Нередко активный гомосексуал вовлекает в гомосексуальные отношения человека гетеросексуальной ориентации, используя его зависимость от него или его слабости.

Во-вторых, став пассивным гомосексуалистом, такой человек лишается свободы выбора отношений. Перспективы обзавестись нормальной гетеросексуальной семьёй у него практически нет. <…>

В-третьих, сам по себе гомосексуальный половой акт – отвратительное и противоестественное явление. Анус (заднепроходное отверстие) дан природой отнюдь не для удовлетворения своих низменных влечений. Поэтому психиатры рассматривают гомосексуальное влечение как патологию, а не как вариант нормы, как пытаются доказать сами гомосексуалы.

В-четвёртых, что бы ни говорили сами гомосексуалы о том, что каждый человек имеет право на свободу сексуального поведения, как психиатр, не могу с этим согласиться. Когда в общественном месте целуются два гомосексуала, то у многих людей гетеросексуальной ориентации это вызывает шоковую реакцию. Гомосексуалы живут не на необитаемом острове, а среди людей, поэтому должны соблюдать нормы поведения в обществе, так как сами они в меньшинстве, а гетеросексуальных людей всё же большинство. <…>

Возможно, многих гомосексуалов возмутит сказанное. Напрасно. Мнение гетеросексуальных людей здесь приведено для того, чтобы объяснить причины неприятия обществом гомосексуализма. Общество не готово расценивать гомосексуализм как норму. B порнографических фильмах для массового зрителя нет сцен гомосексуальных контактов двух мужчин. Почему? Потому что это зрелище далеко не эстетично даже по сравнению с другой малоэстетичной порнографической продукцией и может шокировать зрителя.

В-пятых, немаловажный негативный аспект этой проблемы – насилие гомосексуалов над людьми гетеросексуальной ориентации. <…> Если даже женщины, подвергшиеся изнасилованию мужчинами, потом страдают от общественного мнения, и ни в чём не повинную жертву насилия невежественные люди начинают презирать и сторониться, – то что говорить о подростках и мужчинах, если их изнасиловали гомосексуальным способом! Это позор на всю жизнь”.

Однополые союзы в глазах Еникеевой предстают подобием восточного гарема, в котором “наложницы”, вращая ягодицами, ублажают султана: “У мужчин пассивная гомосексуальная роль чаще всего сочетается с женственностью в манерах, поведении и голосе. У некоторых из них подражание поведению женщин принимает карикатурные формы – они говорят тоненьким голосом, манерны, жеманны, кокетливы, при ходьбе виляют бёдрами и как-то по особенному прогибают поясницу. Активные гомосексуалисты могут иметь обычный внешний вид, женственность обычно им не свойственна. Они в семье основные “добытчики” средств к существованию, а гомосексуальная “жена” может и не работать, полностью находясь на содержании мужа”.

Нечто подобное, конечно, бывает, но редко. Исследования учёных (Blumstein P., Schwartz P., 1983; Peplau L. A., Gordon S. L., 1982) показали, что обычно партнёры живут раздельно; чаще всего они материально независимы друг от друга. Своей маскулинностью и спортивностью оба могут превосходить многих гетеросексуалов. Что же касается активной или пассивной роли в сексе, то, как заметил гомосексуальный поэт и публицист Ярослав Могутин: “У нас с другом скользящий график”.

Правда, спрос на подчёркнуто мужественных (маскулинных) парней превышает спрос на более феминных (женственных). Если гетеросексуальных мужчин склоняют к однополой близости, то вовсе не для того, чтобы превратить их “в пассивных наложниц”, как утверждает Еникеева. Для геев они гораздо привлекательнее в активной роли. Если же гетеросексуал и испытает себя из любопытства в качестве рецептивного (принимающего) партнёра, то “пассивным гомосексуалистом” он от этого не станет. Сексуальная ориентация определяется не совращением; на эту тему предстоит обстоятельный разговор.

Может ли опыт, приобретённый в однополых связях, помешать кому-то жениться? Вопреки заклинаниям Еникеевой, вступление в брак менее всего зависит от гомосексуальной активности мужчины, если он её практиковал. Всё определяется его желанием обзавестись семьёй и силой его гетеросексуального потенциала.

Ей неприятно видеть целующихся юношей? Но её обвинения в адрес геев, демонстративно обменивающихся ласками в людных местах, вздорны: те избегают даже появляться где-нибудь вдвоём из-за боязни “засветиться”! Александр Зиненко, готовя телепередачу о геях “Другие”, не мог уговорить одного из парней сняться с отрытым лицом: «Он сказал: “Я работаю ночным сторожем. Уволят же!” Насколько же глубоко сидит этот страх! Я понимаю: политик, чиновник. Даже ночной сторож боится. Многие “шифруются”, то есть скрывают свою нетрадиционную сексуальность на работе, обманывают родителей». Необходимость поддакивать на каждом шагу гомофобам, выслушивать их злые шутки и анекдоты, вовсе не кажущиеся геям остроумными и смешными, угнетает и невротизирует представителей сексуальных меньшинств.

На гомосексуальных фестивалях геи появляются открыто, а, поскольку речь идёт о борьбе с дискриминацией, то есть о правом деле, в этих весёлых и добрых карнавалах принимают участие и вполне гетеросексуальные граждане. Во время “сексуальной оттепели” многие знаменитости (Жан Маре, Теннесси Уильямс, Джеймс Болдуин, Рудольф Нуреев, Фредди Меркьюри и другие) публично признались в своей нетрадиционной сексуальности. Но всё это относится к Европе и Америке; в России же геи ведут себя “ниже травы и тише воды”. Требование Еникеевой “не высовываться”, высказанное в их адрес, – явный перебор.

Что касается пресловутого ануса, роль которого ей представляется в дефекации возвышенной, а в однополом акте – низменной и отвратительной, то её слепота на этот счёт весьма красноречива. Естественно, в порнофильмах, адресованных гетеросексуалам, нет гомосексуальных сцен. Но Еникеева в упор не замечает того, без чего не обходится ни один из них. Речь идёт об обязательном введении члена в задний проход, причём по законам жанра женщины изображают при этом экстаз. Почему-то Еникееву это не шокирует. Похоже, её негодование вызывает не сам по себе анальный акт, а что-то иное. Что же именно и почему?

Ответ можно найти у самой Еникеевой. Её знакомая относится к геям вполне терпимо: “Если человек своей сексуальной жизнью не приносит вреда обществу, то пусть он сам решает свои сексуальные проблемы так, как ему хочется. Если ему не удаётся получить сексуального удовлетворения иным способом, но тем, как он его достигает, он не причиняет никому вреда, – то оставьте его в покое”. Еникеева же в своём осуждении геев непреклонна: «Приведенное мнение неверно в том, что гомосексуализм как явление вовсе не так “безобиден”, как считают сами гомосексуалы».

Знакомая Еникеевой любит мужчин, и, лишённая комплекса неполноценности, вполне адекватна в своих отношениях с представителями сексуальных меньшинств. В отличие от неё, женщины, неуверенные в собственной сексуальной привлекательности, ненавидят и боятся геев. По словам Еникеевой, “многие женщины относятся к мужчинам-гомосексуалам презрительно, считая их не мужчинами, поскольку те не проявляют к ним сексуального интереса и не способны оценить их женские прелести. А раз гомосексуал не может быть потенциальным поклонником, то и женщины не считают их объектом внимания и презирают”.

На самом же деле, речь идёт об особом невротическом способе психологической защиты: “Если он не оценил моих сексуальных достоинств, значит, он – педераст, значит для него мужской анус привлекательнее моего лица!” При этом гомосексуальность выдаётся за порок, затмевающий все другие, самые омерзительные. “Мало найдётся женщин, которые захотят стать женой пассивного гомосексуалиста. Одна мысль о возможности такого брака вызывает у многих женщин содрогание”, – так, совсем не в духе деонтологии (медицинской науки как не навредить пациенту), утверждает Еникеева. Геям не следует принимать близко к сердцу этот психотравмирующий набор гомофобных тирад. Никто не уполномочил Еникееву выступать от имени психиатрии и гетеросексуального мира в целом, вызывая невротическую реакцию у представителей сексуальных меньшинств.

К подобным выпадам надо относиться с иронией. Забавна отповедь, которую дал своей гомофобной соплеменнице древнегреческий поэт Анакреонт:

 – Что ты бежишь от меня, натёрши елеем

тощие груди, пустые, как дудки пастушьей свирели?..

Возмутительны рассуждения Еникеевой по поводу геев, якобы насилующих “нормальных” мужчин. Дело не в самом утверждении (есть насильники и среди геев, хоть их и несравнимо меньше, чем среди гетеросексуалов), а в системе её доказательств. Утверждать, подобно Еникеевой, что геи насилуют в тюрьмах заключённых, – всё равно, что обвинить людей, сожжённых в печах фашистами, в том, что это они истязали и умерщвляли своих палачей. Психиатр Еникеева, публикующая книги по сексологии, не ведает того, о чём знает большинство подростков, вступивших в пору гиперсексуальности: половая роль и половые предпочтения часто не совпадают. Заместительная гомосексуальная активность в однополых контингентах и, в первую очередь, в местах заключения, практикуется именно людьми с “нормальной” гетеросексуальной ориентацией. Геи, как и те заключённые, которых “опустили” в “зоне”, – не насильники, а жертвы насилия. Сексологам и судмедэкспертам это хорошо известно. Общество же предпочитает верить очередному мифу.

 

Миф №2: гомосексуальность – удел уголовников; тюрьмы – фабрики геев

 

Вот как представляет себе процесс формирования гомосексуальности юрист и правозащитник Валерий Чалидзе (1990):

“Социально важным является тот несомненный факт, что у многих гомосексуальные наклонности сложились во время их пребывания в местах заключения в результате насильственных действий со стороны других заключённых. При существующей системе организации мест заключения тюремные власти не в состоянии оградить всех заключённых от опасности такого насильственного гомосексуального совращения. Коль скоро человек, насильственно совращённый в местах заключения, считает, что этим ему был причинён ущерб, он вправе домогаться от властей возмещения этого ущерба, ибо именно власти поставили его в такие условия, в которых он сам был не в состоянии противодействовать насильственным посягательствам”.

Люди, полагающие, что гомосексуальную ориентацию можно навязать насильно, так что жертва, даже осознавая свою приобретённую ущербность и тяготясь ею, впредь будет предпочитать однополые контакты, крайне наивны и мало информированы. Тем не менее, миф о том, что “гомосексуальная перестройка” полового влечения чаще всего наступает в результате насильственного совращения в местах лишения свободы, широко распространён обществе. Этому способствуют рассказы людей, побывавших в “зоне”. Письмо бывшего заключённого, казалось бы, подтверждает взгляды Чалидзе:

“Волею судеб мне пришлось “покататься” по стране в арестантской робе. Довелось видеть масштабы столь позорного явления, как гомосексуализм.

В уголовной среде процветает такая мера наказания, как “плата натурой” (за проигрыш в карты и невозможность возмещения ущерба, за личное оскорбление словом и пр.). В колониях существуют целые бараки педерастов (в каждом – 100–150 человек). Страшно представить, сколько мужчин путём грубой силы стали “женщинами”. Знает ли об этом администрация? Безусловно. Более того, использует в “воспитательных целях” такой приём: не сделаешь того-то, переведу к “девочкам”.

Сам неоднократно был свидетелем картины: лязгают запоры, открывается массивная дверь и через порог “бетонного мешка” перешагивает новенький. Отпетые уголовники оживляются. Спрыгивают с нар. Внимательно изучают гостя. А тот испуганно переминается с ноги на ногу. За какую-то провинность на него завели дело и на время следствия бросили в общую камеру.

Наконец, слышны реплики: “О-о, да он молоденький!”. Другой вторит: “А симпатюля! Точь-в-точь, как моя первая любовь...” Всё. Новенький обречён. Через день-два он уже “маша”... В момент экзекуции не достучишься в массивную дверь – дежурный в звании прапорщика или сержанта храпит с чувством исполненного долга на стульях в конце коридора... Какое уж тут воспитание или исправление?”

Ситуация, на первый взгляд, выглядит предельно ясной: сильные удовлетворяют свою половую потребность за счёт слабых. Жестоко, противозаконно, но вроде бы есть некоторая лазейка для снисхождения: очень уж сексуально изголодались уголовники, а тут ещё появление в их грубой среде юного миловидного создания... На деле же, всё обстоит проще и страшнее. Участвуя в судебно-медицинских экспертизах, сексолог обычно видит не женственных юношей, а матёрых устрашающего вида уголовников, сплошь покрытых татуировкой. Их действительно изнасиловали (“опустили”), превратив в “педерастов”, но это было продиктовано отнюдь не тоской насильников по любовным утехам. Таковы приёмы междоусобной борьбы уголовников за власть.

Разумеется, и те строптивые заключённые, которых тюремное начальство переселило к “девочкам”, и те, кто, проигравшись в карты, стали “петухами”, никогда больше не вернут себе в тюрьме или в “зоне” прежнего социального статуса. “Спецбарака” в колонии может и не быть, а вот в любом из мест заключения “педерасты” (“пидоры”, “гомосеки”, “петухи”, “опущенные”, “обиженные”, “угловые”, “мастевые– кличек, придуманных уголовниками для обозначения регулярно насилуемых ими несчастных людей, не счесть) находятся вне закона. У них пробиты ложки и миски, чтобы не спутать их приборы с “чистой” посудой; они едят за отдельным столом и спят у параши; выполняют самые грязные и тяжёлые работы, не смея уклоняться от любых, часто издевательских поручений и приказов. Побои сыплются на них со всех сторон, каждый норовит продемонстрировать свою власть над теми, кто начисто лишён человеческих прав. Ослушание грозит им смертью, ведь поддерживая систему террора, уголовники не останавливаются ни перед чем. Однажды на Урале выдалась особенно студёная зима. На объекте, где работали заключённые, стояли каптёрки, чтобы обогреваться. Когда они сгорели, работы прекратились. Выгадали от этого все, кроме тех, конечно, кто совершил поджог: ведь им добавили большие сроки. Надо ли говорить, что сжечь каптёрки заставили “петухов”…

В сцене, изображённой в письме, по сути, шла охота на человека: из него делали раба. Насильники находили особое удовольствие, предвкушая события, предстоящие за стенами их камеры. Ведь весть о том, что они “опидарасили” юношу, хвостом последует за ним в “зону”. В этом-то и был скрытый смысл насилия. В уголовном мире секс стал орудием террора.

Кстати, прямое изнасилование новичков практикуется не всегда. Особый шик – обмануть наивную доверчивость того, кто не знаком с бесчеловечными нравами обитателей “зоны”. Бывалый уголовник окружает только что попавшего в колонию юнца заботой, защищает от притеснений. В ходе возникшей дружбы “старший товарищ” задушевно просит своего подопечного о маленькой сексуальной услуге, которая, конечно же, останется их тайной. Когда назавтра его обманутый “друг” идёт к столу, он слышит окрик:

 – Куда прёшь, “пидар”? Твоё место не здесь.

Отныне  в “зоне” он вне закона и конца его рабству не будет.

Вопреки утверждениям Еникеевой и Чалидзе, смена гетеросексуальной ориентации на гомосексуальную не происходит. Насилуемые “педерасты” не имеют ничего общего с геями. Те же, попав за решётку, скрывают свою нетрадиционную сексуальность куда строже, чем на свободе. Иначе – беда.

Иллюстрацией служит история, рассказанная судебным врачом А. Нохуровым (1988):

“Больной О. 33 лет, с раннего детства отставал в умственном развитии, обучался в школе для умственно отсталых. Окончил 8 классов, приобрёл навыки простого труда, в коллективе был уживчив, требования понимал.

Извращённое половое влечение сформировалось в 15 лет после сожительства с 32-летним “покровителем”. Этого человека привлекли к уголовной ответственности, и связь прекратилась. Работая разнорабочим в интернате, О. сам начал побуждать подростков к вступлению в гомосексуальные отношения с ним, продолжая играть при этом пассивную роль. За это впервые привлечён к уголовной ответственности.

При судебно-психиатрическом обследовании каких-либо гормональных нарушений не отмечено, определена умеренно выраженная дебильность. Ряд характерных для олигофрении проявлений эмоционально-волевой недостаточности позволил определить его невменяемость. О. был направлен на принудительное лечение.

Во время лечения пытался вступить в половые связи с больными в качестве пассивного партнёра, но затем на фоне аминазинотерапии поведение упорядочилось, охотно помогал хозяйственной службе в больнице и был выписан через 8 месяцев.

Последующие 4 года О. работал разнорабочим в магазине, алкоголем не злоупотреблял, в социальном плане был вполне адаптирован, но гомосексуальные связи продолжались. Вновь привлечён к уголовной ответственности.

При судебно-психиатрическом освидетельствовании диагностирована лёгкая дебильность; расстройства влечения не были признаны непреодолимыми и не имели эндокринно-сексуальной основы. Определена вменяемость. О. был осуждён на 5 лет лишения свободы. В исправительно-трудовой колонии О. вполне справлялся с работой, но вскоре стал жертвой гомосексуальных домогательств ряда осуждённых, подвергался групповому изнасилованию. Стал объектом издевательств. О. по его просьбе перевели в другую зону, но и на новом месте вскоре стало известно о его гомосексуализме, продолжались случаи изнасилования, моральные и физические истязания. О. был не против гомосексуальных связей, но хотел сближения “по любви”, хотел иметь постоянного “любовника” и крайне тяжело переносил грубость и жестокость заключённых.

В результате длительной психотравмирующей ситуации развилось депрессивное состояние с суицидальной попыткой, послужившее причиной помещения О. в психиатрическую больницу мест лишения свободы. После выхода из состояния реактивной депрессии О. перевели для дальнейшего отбывания наказания на строительные работы. О. жил в общежитии и вскоре вступил в гомосексуальную связь. Оба партнёра тщательно скрывали свои отношения. О. строил планы на дальнейшее (после освобождения) сожительство с этим мужчиной. Когда срок наказания у О. кончился, он остался на стройке до освобождения своего партнёра.

Однако партнёр, освободившись, уехал, не оставив О. своего адреса. О. сделал несколько попыток вновь найти себе постоянного партнёра, но неудачно. На О. обратила внимание одна женщина и предложила ему вступить в брак. В состоянии алкогольного опьянения они совершили один половой акт, от которого женщина получила полное удовлетворение, а у О. осталось “противное воспоминание”. Он прекратил всякое общение с этой женщиной и продолжал поиски партнёра.

Вскоре О. был вновь привлечён к уголовной ответственности. Во время экспертизы высказывал непонимание преследования за гомосексуальные связи, “если они добровольные и на взаимное удовольствие”, жаловался на свою судьбу, сломанную из-за “дурацких законов”. Не считал своё гомосексуальное влечение проявлением какой-либо болезни, заявлял, что ему лучше быть “с сильным и умным мужчиной, чем с глупыми бабами”.

Установлено, что О. не способен критически оценить своё состояние и сложившуюся ситуацию и корригировать своё поведение. Заключение: невменяем; направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа.

В больнице пробыл 3 года, тяготился пребыванием в стационаре, хорошо работал в мастерских, получал лечение аминазином, в гомосексуальных связях не замечен. За время пребывания в местах лишения свободы и на принудительном лечении О. потерял родственников, жилплощадь и после выписки оказался фактически без средств к существованию, так как испытывал трудности с устройством на работу.

О. приехал в Москву, где на привокзальной площади в туалетах пытался проституировать, выискивая гомосексуальных партнёров. Привлечён к уголовной ответственности. При амбулаторном судебно-медицинском освидетельствовании диагностированы лёгкая дебильность и склонность к половым извращениям. Узнав, что как признанный вменяемым он будет вновь осуждён и направлен в места лишения свободы, О. покончил жизнь самоубийством”.

То, что Нохуров именует “историей болезни”, следовало бы назвать документом, обличающим бесчеловечность нашей судебной системы. Вся жизнь О. с ранней юности до самой смерти – серия преследований и истязаний со стороны органов правосудия и уголовников. Судебный медик, с эпическим спокойствием поведавший эту историю, похоже, вовсе не испытывает сочувствия к жертве. Не замечает он и правоты вполне здравых сетований О. на нелепость закона (ныне, к неудовольствию гомофобов, отменённого). На фоне безыскусного отчёта о том, как сломали жизнь человеку недостаточно умному и осторожному, чтобы скрыть свою гомосексуальность, особенно очевидна жестокая глумливость Еникеевой, приписывающей насилие в тюрьмах самим геям.

 Главное же, заключённые не меняют своей сексуальной ориентации ни в условиях “зоны”, ни после выхода на свободу. Миф №2 о том, что тюрьма фабрикует гомосексуалов – подвид мифа №1 о том, что половую ориентацию можно сформировать или переделать вопреки врождённым биологическим предпосылкам человека. Кроме того, этот миф – свидетельство крайнего гомофобного предубеждения, царящего в общественном сознании. Термины, связанные с гомосексуальностью, в России, как ни в какой другой стране, спаянны с уголовным жаргоном, отражая понятия и нравы, заимствованные из жизни в “зоне”.

 

Кое-что о терминологии

 

Поучительна история превращения термина “педераст” в злобно-презрительную кличку “пидор”. Он возник на основе греческого языка и родствен словам “педагог” (“воспитатель детей”), “педиатр” (“лечащий детей”), а также имени Эраст (“горячо любящий”). “Педераст” в буквальном переводе означает “ любящий детей”.

Гомосексуальные граждане греческих городов-полисов были, в основном, эфебофилами, любившими старших подростков или юношей. По закону Солона совращение несовершеннолетнего свободного грека жестоко каралось (в отличие от принуждения к однополому сексу мальчика-раба). Тем не менее, в древней Греции слово “педерастия” практически не употреблялось. Зато в более поздние времена этот термин стали использовать и как эквивалент слова “гомосексуализм”, и для обозначения анального акта с ребёнком, не достигшим зрелости; и, наконец, как аналог судебного термина “мужеложство”, подразумевая под этим анальный акт двух взрослых мужчин.

В наши дни в словарях и даже в специальной литературе, отечественной и переводной, царит неразбериха. В одних книгах всемирно известного человека именуют педерастом, вовсе не желая унизить его; в других – то же слово применяется для обозначения преступников, совершивших насильственный “педерастический акт” (то ли с ребёнком, то ли с взрослым партнёром). Самым ярким показателем того, насколько гомофобную окраску приобрёл термин “педераст”, стала его трансформация в бранные клички “пидор” (или “пидар”) и “педик”. Очевидно, что от употребления столь скомпрометированного термина следует отказаться. Это не относится к такому специфическому понятию, как “тюремная педерастия”, прочно вошедшему в современный лексикон.

Происхождение уголовной клички “петух” связано с очевидной ассоциацией: при орогенитальном акте пассивный партнёр совершает “клюющие” движения. Но и с этим не так всё просто, слишком уж многозначно восприятие петушиного образа. У многих народов с ним ассоциируется и сам половой член: вытянутая шея поющего петуха с задранной кверху головкой, увенчанной красным гребнем, напоминает эрегированный член. Недаром кок (петух) – иносказательное название пениса у англичан, американцев, французов. В стихах Артюра Рембо:

Salut à lui, chaque fois

Que chante le coq gaulois,

славится вовсе не поющий петух, а пенис, превращённый эрекцией в фаллос. При этом он становится символом мужской мощи не только героя стихотворения (“я постигаю магию счастья”), но и Франции в целом – ведь coq-то галльский!

Как известно, петух – птица не только сексуальная, но и драчливая. В уголовной интерпретации гиперсексуальный и агрессивный потенциал петушиной символики сохранился, но изменил свою направленность и приобрёл драматический оттенок. “Петух” – жертва бесправия, беззакония, бесчеловечности, царящих в “зоне”. По-видимому, на происхождение клички оказал влияние характерный зрительный образ: согнутый подковой тощий заключённый с тюремным “клифом”, стянутым с туловища к голове, с торчащими лопатками и выгнутыми кверху остистыми отростками позвонков напоминает его насильникам, видящим его сверху и сбоку, ощипанного петуха.

Насколько гомофобная терминология и идеология, заимствованная из уголовного мира, отравляет общественное сознание, свидетельствует общепринятый фольклор. Известна пословица, предупреждающая о возможности неожиданной беды: “Пока жареный петух не клюнул в зад!” Речь при этом идёт о том самом бесправном “петухе”, которого могут насиловать (“жарить”) все обитатели “зоны”. Если он сам кого-то “клюнет” (изнасилует в задний проход), то это означает крайнюю степень унижения жертвы насилия; иными словами, полную утрату им прежнего социального статуса.

Декриминализацию гомосексуальности вряд ли стоит сводить лишь к отмене  уголовной статьи за мужеложство. И общественному мышлению, и современной лексике давно пора очиститься от гомофобных представлений и терминов, заимствованных из уголовного мира.

Термин “гомосексуалист” устарел. Принято говорить “гомосексуал”, а также прибегать к сленгу. Из английского во все языки мира проник термин “гей”. Активисты гей-движения выдают его за аббревиатуру, слово, составленное из начальных букв трёх слов “Good As You”, что в приблизительном переводе означает: “Ничем не хуже тебя”. Этим утверждается, что геи нормальны точно так же, как и представители сексуального большинства (гетеросексуалы или “натуралы”). На самом деле, термин восходит ещё ко временам провансальских поэтов-трубадуров, откуда он в XVI веке попал в английский язык. Всеобщее распространение ему принесло то, что по-английски “gay” означает “весёлый”. Сексуальная революция и движение за гражданские права подхватили этот термин, противопоставив мрачному “педераст”.

В России прижилось слово “голубой”. По мнению лингвиста Марка Пашкова, оно впервые появилось в середине 60-х годов ХХ века. Облюбовав площади и скверы Москвы, на которых издавна обосновались голубиные стаи, гомосексуалы получили кличку “голуби”. Места же их “тусовок” окрестили “голубятнями”. Постепенно самоназвание геев сменилось, и сизые “голуби” стали “голубыми”, чему способствовали ассоциации, связанные с этим цветом (“голубые мечты”, “голубой цветок” поэтов-романтиков и т. д.). Гомофобы придают слову “голубой” оскорбительный оттенок. Вместе с тем, им охотно пользуются сами гомосексуалы; без обид они воспринимают его в разговорах и в литературных текстах. Поэтому употребление слова “голубой” вполне допустимо; в печати его обычно берут в кавычки, но многие авторы этим правилом пренебрегают.

Заметны перемены и в научной терминологии. С некоторыми из них можно согласиться, с другими – это вряд ли целесообразно. Так, возникли сомнения в правомочности термина “девиация”, предложенного психоаналитиками. Поскольку его можно перевести как “отклонение от правильного пути” (латинское de – “от” и via – “дорога”), кое-кто приписал ему дискриминационный характер. Между тем, он незаменим при размежевании двух понятий – девиации как атипичного полового влечения и парафилии (от греческих слов para – “около, рядом” и philia – “любовь, влечение”).

Последним термином обозначаются “нарушения сексуального влечения и предпочтения, выражающиеся поведенческими феноменами педофилии, эксгибиционизма, мазохизма, фетишизма, зоофилии, вуайеризма,  сексуального садизма и т. д.” (Ткаченко А. А., 1999). Речь идёт о перверсиях (половых извращениях). Парафилиям свойственна аддиктивность, то есть зависимость поведения, напоминающая алкогольную. Термин берёт своё начало в латыни, где addictus означает – “увлечённый”, “пристрастившийся”, и в то же время, “обречённый”. В английском языке “addiction” – пристрастие, неистребимая привычка (например, к алкоголю и наркотикам).

Парафилии (перверсии) – это всегда “рост толерантности (отклоняемости сексуального поведения от нормативных стандартов), психофизический дискомфорт вне подготовки и реализации сексуальных эксцессов, увеличение продолжительности и повторяемости аномального сексуального поведения в виде серийности. <…> О зависимости (аддиктивности) при парафилиях можно судить по присутствию и выраженности обсессивно-компульсивной симптоматики, которая проявляется в труднопреодолимой тяге к действиям, снижении возможности контролировать своё поведение в период эксцесса” (Перехов А. Я., 2002). В быту таких субъектов именуют “сексуальными маньяками”.

Словом, отказываться от термина “девиация” не следует: он ясно выражает суть дела, звучит серьёзно и достойно. Надо лишь подчеркнуть, что речь идёт об отклонении не от психосексуальной нормы, а от стандартного гетеросексуального типа влечения и поведения. “Понятие же сексуального поведения, укладывающегося в границы нормы, является более широким, чем понятие типичного сексуального поведения” (Имелинский К., 1986).

Термин “нестандартное половое поведение” допустим лишь в случаях, когда его обидное истолкование исключено. Более удачный термин – “нетрадиционный секс”.

Самое существенное обретение психологической терминологии – понятие “гендер”, зародившееся среди феминисток и подхваченное психологами. Определённую роль в становлении учения о гендере сыграли кросскультурные исследования полового поведения. За ними вовсе не обязательно отправляться в Новую Гвинею или на Фиджи. Даже в Европе и в США представители разных народов ведут себя в сексе по-разному. Известно, что грузину, согласно традиции, приходится играть роль “гиперсексуального самца”. Похожий имидж у грека, испанца и латиноамериканца: мужчине положено быть “мачо” – грубым и сильным “самцом”, далёким от сантиментов; ему следует держать жену в повиновении и проявлять нетерпимость к любым отклонениям от стандартного мужского поведения.

Подобные наблюдения сочли доказательством факта, что тип полового поведения формируется лишь культурой и взаимодействием индивида с обществом (социальными интеракциями). Появился соблазн отделить “чисто социальное” от биологического, “животного”. Возникла концепция гендера, как совокупности “социокультурных и поведенческих характеристик и ролей, определяющих личный, социальный и правовой статус мужчины и женщины в определённом обществе” (Кон И. С., 1998). Иначе говоря, гендер – социальные, культурные, экономические и правовые аспекты взаимоотношения полов, полового самосознания и поведения. Изначально же слово “gender” служило в английском языке для обозначения грамматического рода, лишь изредка в шутливом плане означая “пол”.

В отечественной сексологии половая идентичность и полоролевое поведение всегда понимались в контексте неразрывного единства биологического и социального. Так, модель половой идентичности, предложенная Виктором Каганом, включает целый ряд уровней: “базовую идентичность (синтез врождённых нейропсихических особенностей и психологических установок, приобретённых в раннем детстве); персональную половую идентичность (сравнение собственных личностных характеристик с “калькой” личностей мужчин и женщин вообще); полоролевую идентичность (адаптационный образ Я как представителя пола) и, наконец, полоролевые идеалы” (Каган В. Е., 1991).

Говоря о гендерной роли, гомогендерной ориентации, трансгендеризме (транссексуализме), психологи имеют в виду то же, что и российские сексологи, но при этом полагают, что высвечивают именно социальные, а не биологические аспекты сексуальности. Между тем, одно неразрывно связано с другим. У нас формирование стереотипов полоролевого поведения, начиная с детства, понимается как “выбор половой роли наиболее соответствующей психофизиологическим особенностям ребёнка и идеалу мужественности (или женственности) микросоциальной среды” (Частная сексопатология, 1983). Словом, сексологи связывают полоролевое поведение с психофизиологическими возможностями индивида, то есть с той врождённой биологической основой, с которой взаимодействуют социальные факторы, воспитание, жизненный опыт. Для сравнения, по Гэрри Ф. Келли (2000): “Гендерная роль – внешнее выражение и демонстрация гендерной идентичности с помощью поведения, одежды и т. п., а также культурно обусловленные характеристики мужских и женских черт. <…> Решающее значение для формирования и закрепления сексуальных установок индивида имеет лишь социальная среда”.

Понятие “гендер” привилось: оно инициировало исследование социальных, культурных, экономических и даже лингвистических аспектов, связанных с полом. С этим спорить не приходится. Но психологи перегнули палку, “выплеснув из ванночки вместе с мыльной пеной и ребёнка”. Они лишь на словах придерживаются так называемой многофакторной модели, призванной объединить концепции, как биологического детерминизма, так и социального конструктивизма. “Представители последнего направления вслед за Дж. Стоккардом и М. Джонсоном считают, что пол биологический, врождённый (хромосомный и гормональный), может лишь помочь определить потенциальное поведение человека; главное же – пол психологический, социальный, на формирование которого оказывают большое влияние классовые, этнические, расовые вариации половых ролей и соответствующие им социальные ожидания общества” (Репина Т. А., 1987). Подобные установки, игнорирующие биологическую природу сексуальной ориентации, приводят к ошибкам и в теории, и на практике.

Это особенно досадно, когда ими руководствуются специалисты, всецело посвятивших себя работе с геями. Английские психотерапевты Доменик Дейвис и Чарлз Нил (“Розовая психотерапия”, 2001) правы, говоря о тщетности попыток изменить характер полового влечения гомосексуалов: “В прошлом с этой целью пытались использовать разные виды  лечения, включая электрошоковую терапию, хирургические операции на мозге, кастрацию, введение гормонов  и других биологических препаратов, различные виды психотерапии, главным образом, психоанализ. Ни один из этих видов лечения  не оказался сколько-нибудь эффективным в плане изменения гомосексуальной ориентации на гетеросексуальную”. Казалось бы, всё ясно. Но эти же авторы полностью согласны с Ричардом Изэем (1989), утверждающим, что психотерапевт, опираясь на желание пациента добиться его любви (психоаналитический феномен “переноса”), способен изменить сексуальную ориентацию гея! “Однако это может вести к серьёзным последствиям для психического здоровья пациента”, – на полном серьёзе сокрушаются Дейвис и Нил, не замечая явного противоречия в обоих суждениях. Мало того, они предлагают “помнить о том, что сексуальная ориентация большинства людей не является устойчивой. Многие из нас в определённые моменты своей жизни занимались сексом с представителями обоих полов”.

Если уж сексуальная ориентация, действительно, так изменчива, то почему бы её и не сменить, выполняя волю клиента, озабоченного своей респектабельностью?! Авторы не способны дать вразумительный ответ на этот вопрос, поскольку предают анафеме все попытки нейрофизиологов выделить “главную причину гомосексуальности. <…> Между тем, подобные исследования продолжаются и сегодня. Они направлены на изучение биологических причин гомосексуальности, в частности генетических и гормональных факторов, например, особенностей гормонального баланса в пренатальный период”. Такие антидемократические и опасные, по мнению Дейвиса и Нила, “происки”  учёных дискредитируют идею равенства геев и гетеросексуалов.

Психотерапевт, вооружённый знанием социокультурных аспектов гендерных отношений, но не разбирающийся в нейрофизиологических особенностях пациента, не вполне профессионален. Таковы издержки вульгарного социологизма в гендерном подходе. Недооценка биологической подоплёки, лежащей в основе различных типов гомосексуальности, стирает грань между ними, делая неэффективной помощь геям, обратившимся за ней к сексологу.

В лексиконе геев и психологов важное место отведено термину “coming out”, означающему “выход из подполья”, “самораскрытие”, “обнаружение”. Многозначность этого понятия особенно очевидна, если сопоставить определения, данные ему разными авторами. Так, Хэнли-Хеккенбрюк пишет: «“Обнаружение” предполагает комплекс изменений во внутри- и межличностной сферах и часто начинается в подростковом возрасте, продолжаясь в последующем, сопровождая разные события, связанные с признанием человеком своей сексуальной ориентации» (Hanley-Hackenbruck P., 1989). Коен и Стайн считают иначе: «“Обнаружение” – термин, означающий сложный процесс развития, связанный на психологическом уровне с осознанием и открытым признанием собственных гомосексуальных чувств и мыслей. Для многих людей “обнаружение” означает публичное признание своей принадлежности к геям и лесбиянкам. При этом различные факторы влияют на то, будет ли формирующаяся у человека идентичность восприниматься им как положительное или отрицательное явление» (Cohen T. S., Stein C. J., 1986).

Словом, “coming out” – это и осознание собственной гомосексуальной идентичности (в двух возможных вариантах – с её эго-дистоническим отвержением, либо с эго-синтоническим принятием), и публичное признание геем своей нестандартной сексуальности. При всей выразительности термина, он чересчур многозначен и потому не в меру противоречив. Обретение чёткой сексуальной идентичности, её интеграция в Я – необходимый этап становления индивида. Что же касается “обнаружения” или “самораскрытия” как отказа от вынужденной маскировки, то необходимость такого шага не всегда очевидна. Подталкивать к нему геев недопустимо; это может обернуться серьёзной бедой. Уместно ли, скажем, публичное признание собственной гомосексуальности в условиях тюрьмы?! Жизнь на свободе тоже не поощряет геев к откровенности. Пользоваться единым термином “самораскрытие” или “coming out”, обозначая им такие разные понятия как “осознание собственной гомосексуальной идентичности” и “открытое признание собственной сексуальной нестандартности”, не вполне логично.

 

Миф №3: большинство геев – эталон психосексуального здоровья

 

Согласно ещё одному весьма распространённому мифу, основная масса гомо- и бисексуалов не имеет никаких психосексуальных проблем, не страдает неврозами и социально адаптирована. Опыт сексолога свидетельствует, что на деле всё обстоит иначе.

Клинические наблюдения. Максим – студент университета. Он обратился за помощью в Центр сексуального здоровья с целым “букетом” вегетативных расстройств и невротических симптомов. Временами у него наступает чувство деперсонализации с утратой ощущения реальности собственного Я. Это сопровождается паническим страхом, мучительными сердцебиениями, повышением артериального давления, покраснением лица, болями в области живота, дрожанием конечностей, повышением температуры тела, обильным мочеиспусканием в конце приступа. Подобные симпатико-адреналовые пароксизмы иногда провоцируются внешними факторами (например, переживаниями по поводу болезни матери, тревожным ожиданием какого-то неприятного события, выпитым кофе и т. д.), но чаще возникают без видимых причин. Максима беспокоят также навязчивые мысли и страхи. Он понимает их вздорность, но все его попытки бороться с ними с помощью логических построений не приносят облегчения. Навязчивые страхи сопровождаются всей гаммой перечисленных вегетативных расстройств. Юноша давно и без особого успеха лечится у психиатров. Он ни на минуту не расстаётся с заветными таблетками, снижающими чувство страха и обрывающими вегетативные кризы.

Юношу мучает депрессия, вызванная мыслями о собственной никчемности и ненужности, бездарности и слабости воли, склонности к лени и сниженной работоспособности. Одолевает его и крайняя застенчивость, которая не позволяет ему мыться в общем душе, посещать пляж и т. д. Из-за этого в свои 22 года он так и не научился плавать. Застенчивость и связанный с нею страх покраснеть Максим помнит за собой с подросткового возраста. Тогда он приходил в отчаяние из-за крупных размеров своего члена, которые угадывались под брюками, несмотря на тугие плавки и прочую маскировку. Особые муки доставляют юноше размышления о собственной “немужественности” и страх перед разоблачением гомосексуальной ориентации.

Внешне, вопреки его мрачным самооценкам, Максим достаточно привлекателен, даже красив. У него высокий рост, большие карие глаза, серьёзное и умное лицо. Он выглядит старше своих лет, но временами (особенно когда он краснеет) его лицо приобретает детское, по-ребячьи наивное и обаятельное выражение.

Максим родился в больной семье: мать вышла замуж за пьяницу и дебошира. Во время её беременности не прекращались скандалы, сопровождавшиеся и рукоприкладством мужа. Впрочем, ещё до рождения сына тот ушёл от жены и вскоре завёл новую семью. Роды протекали неблагополучно для новорождённого. Околоплодные воды отошли слишком рано, а сами роды протекали чересчур быстро, что сопровождалось сдавливанием головки плода половыми путями роженицы, и, следовательно, травмами мозга. Ослабленного новорождённого приложили к материнской груди только на третий день.

В детстве Максим много болел, в том числе тяжёлой формой гепатита.

Отца своего он видел только издали и не может ему простить, что тот так и не познакомился с собственным сыном. Мать вышла замуж повторно. Отчим оказался выпивохой и грубияном. Максим ревновал её и упрекал в том, что она “пласталась” перед мужем. Мальчик вёл себя дерзко, переча отчиму и получая за это подзатыльники. Впрочем, задним числом Максим отмечает и его положительные качества: “Он был настоящим мужиком!” При этом Максим сознаёт и незаурядную проницательность отчима. “Ты же ведёшь себя как девчонка! Тебе не жениться, когда вырастешь, а замуж идти. Побегай с пацанами, научись драться, езди на велосипеде!” – увещал он мальчика.

Строптивый пасынок его не слушал. Чтобы доказать отчиму свою способность на нечто большее, чем драки, он засел за книги. При этом выявились его незаурядные способности, главным образом, в физике, математике и биологии. Максим считался в школе самым талантливым учеником: он зачитывался трудами серьёзных учёных, поражая своими способностями и эрудицией учителей и занимая первые места в научных олимпиадах.

В сексуальном плане, насколько он помнит, его всегда интересовали только мальчики и мужчины. Ближе всех был для Максима его двоюродный брат. Вдвоём они практиковали детские сексуальные игры, которые незаметно переросли во взаимную мастурбацию. Хотя кузен и был на 2,5 года моложе, в их дружбе именно он был заводилой и организатором всевозможных авантюр. Несмотря на разницу в возрасте, у обоих почти в одно время появилась способность испытывать оргазм. Случилось это задолго до полового созревания, с наступлением которого онанизм стал сопровождаться эякуляцией. Однажды во время взаимной мастурбации двоюродному брату пришла в голову мысль об оральном сексе. Всё сводилось к тому, что братья брали друг у друга член в рот, не доводя дело до семяизвержения. Подобное занятие стало постоянным компонентом их сексуальных игр.

Продолжая однополые игры, кузен очень рано начал и гетеросексуальную жизнь, заводя всё новые и новые интрижки с девчонками. Этому способствовали его смазливая внешность, обаяние, авантюризм и юношеская гиперсексуальность. Их собственную связь Максим расценивал как дополнительный и необязательный компонент половой жизни кузена, даже и не думая посвящать его в тайну своей гомосексуальности.

В 16 лет он безнадёжно полюбил одноклассника и признался ему в любви. Тот твёрдо ответил, что его привлекают лишь девочки. Надо отдать другу должное: о гомосексуальности Максима он никому не рассказал.

Сексуальные игры братьев продолжались до самого призыва кузена в армию. Максим же продолжал учёбу в университете, куда поступил сразу после окончания школы. На первых порах он оказался там одним из первых студентов. Однако уже к концу второго семестра успеваемость молодого человека резко упала. Он превратился в посредственность и “твёрдого” троечника. Это объяснялось резким обострением всех его невротических симптомов и утяжелением вегетативных кризов. С этого же времени начинается лечение молодого человека у психиатров.

Максим расценивал свою гомосексуальность двояко. С одной стороны, он считал её частью собственного Я, связанную со многими светлыми переживаниями. Ещё свежа была в памяти первая любовь, пусть и безответная; воспоминания о дружбе и сексуальных играх с двоюродным братом тоже грели душу. С другой стороны, он панически боялся разоблачения. Особенный ужас вызывала мысль, что о его гомосексуальности узнает мать.

Отношения с ней всегда были очень близкими. К моменту окончания Максимом школы они остались вдвоём. Отчим умер от рака. Максим трогательно ухаживал за ним до последнего дня, в отличие от матери, больше причитавшей, чем обеспечивающей должный уход за умирающим. С потерей мужа мать немедленно перенесла на сына ту степень подчинения и трепета, которая раньше предназначалась покойному. Она настояла на том, чтобы сын занял его комнату и место за обеденным столом. Он ловил на себе её преданные и почтительные взгляды. Как и прежде, когда они были обращены к отчиму, они бесили Максима: он хотел получить от неё сполна материнские, а не какие-то иные чувства. Она же стала ещё более беззащитной, позволяла себе время от времени прикладываться со своими подругами к бутылке, что вызывало упрёки сына. Сам он не переносил алкоголь даже в малых дозах. В своих взаимоотношениях с матерью Максим проявлял своеобразное сочетание инфантилизма с не свойственной его годам взрослостью. Собственно, таким он был не только в сыновних чувствах, но во всём и всегда.

Неврологическое обследование Максима и характер его электроэнцефалограммы давали сходные результаты: хотя грубых органических заболеваний головного мозга у него не было, но в то же время обнаруживались диэнцефальные нарушения, стоящие как бы на грани нормы и болезни. Психологическое тестирование выявило картину тяжёлого невроза, чувство собственной неполноценности, тревоги за собственное здоровье и “уход в болезнь”. Вместе с тем, тесты подтвердили наличие у юноши высокого интеллекта и незаурядных способностей.

Обследование обнаружило также дефект, о котором Максим не догадывался. Его крайняя плоть была чересчур узкой. При расспросе выяснилось, что молодой человек мастурбирует, не открывая головки, так как при эрекции члена это не удаётся. Ещё одно проявление его инфантилизма: видя при взаимной мастурбации головку члена кузена обнажённой, он считал это анатомическим дефектом партнёра, а неспособность обнажить головку собственного эрегированного члена – нормой.

Максим получал психотерапевтическое и медикаментозное лечение; одновременно он  “разрабатывал” член, расширяя отверстие крайней плоти с помощью специального аппарата. Поначалу это сопровождалось неприятными ощущениями и даже лёгкой болью, но, в конце концов, всё пришло в норму.

К этому времени состоялось знакомство Максима с Леонидом.

Молодые люди встретились, проходя курс лечения в Центре сексуального здоровья. Разумеется, ни один из них ничего не знал о проблемах и сексуальной ориентации другого.

Леонид старше Максима на 12 лет; он работал программистом, жил вдвоём с матерью. Он тоже рос без отца, которого вообще никогда не видел. Его сексуальность проснулась рано и всегда была направлена исключительно на мальчиков. Перед его глазами стоят сценки из раннего детства, сексуальные игры в детском саду. Так однажды, во время сончаса, они с соседом по койкам показывали друг другу половые органы из-под одеяла. Живо запомнились и чувство удовольствия от их занятия, и то, как сильно был возбуждён при этом его член.

Половую жизнь Леонид начал поздно, в 27 лет. К тому времени он отслужил в армии и затем закончил институт. Вообще-то Леонид мечтал о подростках 15–16 лет, но, на самом деле, за всё время самым молодым его партнёром был лишь один 17-летний юноша, уже имевший ко времени их знакомства немалый половой опыт.

Не только привязанность к подростковому возрасту лишала молодого человека радостей любви. Как правило, ухаживания Леонида были на редкость неуклюжими. Он любил ошарашить понравившегося ему юношу признанием в собственной гомосексуальности. Подобные заявления обычно делались в юридически отточенной форме и произносились подчёркнуто сухо. После признания воцарялась гнетущая тишина, во время которой Леонид испытующе глядел в глаза собеседнику. Почти всегда ошеломлённый юноша отвечал ему, что, придерживаясь самых либеральных взглядов на секс, он вовсе не собирается вступать в гомосексуальную связь с кем бы то ни было. Поведение Леонида носило, конечно же, мазохистский характер: тяжёлые вздохи, которыми он сопровождал свой отчёт об очередном неудачном ухаживании, не вязались с крайне довольным выражением его лица.

Надо заметить, что он был отличным “профилактическим средством”, своеобразной “прививкой” против гомосексуальности. После его объяснений в любви даже те юноши, у которых преобладали феминные черты, заводили себе подружек. При этом они оставались преданными друзьями Леонида.

Контакты с геями, найденными по газетным объявлениям, тоже складывались неудачно. Придя на свидание, Леонид скрипучим голосом объявлял, что новый знакомый ему очень нравится, но близость между ними возможна лишь в случае, если тот предъявит свежие результаты обследования на СПИД, сифилис, гонорею и хламидиоз. Чем больше ему нравился его собеседник, тем суше и строже всё это произносилось. Чаще всего их знакомство на этом и заканчивалось. Если же, несмотря ни на что, близость всё-таки осуществлялась, то она приводила к тягостной уверенности Леонида в заражении венерическими болезнями, сопровождаясь целой серией лабораторных обследований. При этом он принимал антибиотики, не дожидаясь результатов анализов.

Внешне Максим нисколько не походил на гея, и потому в тактике с ним был принят первый вариант ухаживания. Пристально глядя на юношу, Леонид скрипуче заявил о собственной гомосексуальной ориентации. В ответ он услышал неожиданное и наивное восклицание:

 – Как, и ты тоже?!

Поскольку этот вариант не сработал, Леонид прибег ко второму варианту, причём в самой мягкой его модификации. Молодой человек объявил, что Максим ему чрезвычайно нравится, в связи с чем он, Леонид, должен пройти полный курс обследования с целью исключения ЗППП (заболеваний, передающихся половым путём), а также выдержать карантин после своего последнего сексуального контакта, который состоялся две недели назад. При этом, как потом рассказывал Максим, Леонид почему-то посмотрел на свои ручные часы.

Немного комично начавшаяся половая связь оказалась прочной и пошла на пользу обоим молодым людям. На протяжении вот уже трёх лет Леонид не прибегает к тотальным обследованиям на вензаболевания, и, что самое важное, не принимает антибиотиков. Вместо этого он заботливо следит за здоровьем младшего друга, посвящая врача во все тонкости его переживаний и вегетативных реакций.

Максим тоже расцвёл. Он вновь стал отличником и даже обладателем именной стипендии. Таблетки, снимающие вегетативные кризы, нужны ему совсем редко. Исчезли депрессивные мысли о собственной ненужности и никчемности. Отнюдь не чувствуя себя младшим партнёром, он всё же поддаётся на уговоры Леонида и совершает “подвиги”, ранее для него невозможные. Так, он пошёл сначала на общий, а потом и на нудистский пляж. Правда, бывают и осечки. Раз, например, огорчённый Максим попросил врача помирить его с другом, которого он обидел своим отказом проводить на вокзал. Это оказалось ему не под силу. Он вообразил себе, что кто-нибудь, кто знает о гомосексуальности Леонида, может “вычислить” его самого, увидев их вместе. Вскоре пришёл и его партнёр, вернувшийся из командировки. Он покаялся в собственной бестактности. Ведь своей просьбой он вызвал психическое перенапряжение у друга, и теперь боится развития у него невротической реакции.

И тот и другой даже и не думают о связях на стороне. Правда, Леонид может по привычке восхищённо воскликнуть при виде какого-нибудь юного красавца, но в глазах его при этом нет былого голодного блеска. Что касается Максима, то, в отличие от его отношения к своему двоюродному брату, он воспринимает Леонида всерьёз.

Кузен же, приехав домой в отпуск из Москвы, где он проходит армейскую службу, сразу осведомился, есть ли у Максима подружка. В первый же день отпуска он отправился на поиски приключений и остался ночевать у любовницы. Выяснилось, что армейская служба, такая нелёгкая для большинства солдат, даётся ему более чем легко. Он – шофёр у какого-то крупного чина. Живёт не в казарме, а на частной квартире. Москву изучил вдоль и поперёк и знает, где и в какое время суток можно получить порцию любых наслаждений. Несколько дней двоюродный брат шастал по любовницам. Однажды кузенов оставили ночевать в одной комнате вдвоём. Тут выяснилось, что солдат жаждет любви своего брата. Обнимаясь с ним, он жарко говорил, что раньше они занимались оральным сексом неправильно, по-детски. Теперь же он способен доставить Максиму такое удовольствие, которое тому даже не снилось. Максим, вопреки сильнейшей эрекции, вёл себя отстранёно и несговорчиво. Врачу он объяснил свою уклончивость тем, что с Леонидом ему гораздо интереснее, чем с кузеном.

Только ли интереснее? Не идёт ли речь о чувствах гораздо более глубоких, чем простой интерес? Ведь в отношениях молодых людей есть и верность, и взаимопомощь, и альтруистическая забота друг о друге. Всё это – ценное подспорье в устранении невротических расстройств у обоих.

Девиация Максима связана, в первую очередь, с особенностями половой дифференциации его мозга во время внутриутробного развития (подробный разговор об этом впереди). Стрессы, пережитые в ходе беременности его матерью, привели к дефициту зародышевых андрогенов, необходимых для активации центров, определяющих сексуальную ориентацию по мужскому типу.

Вместе с тем, гомосексуальность юноши имеет и характерную психологическую подоплёку. Речь идёт о так называемом Эдиповом комплексе, выражающемся в слишком сильной эмоциональной привязанности к матери и в неприязненном отношении к отчиму. Взаимоотношения с ним сложнее, чем это кажется на первый взгляд. Ведь Максим, ненавидя отчима, в то же время любил его. Нежность и заботливость подростка, проявившаяся во время болезни отчима, объяснялись тем, что он, видимо, идентифицировал себя с матерью.

Биологические корни, определяющие гомосексуальность Максима (особенности половой дифференцировки ядер его мозга), таким образом, тесно переплелись с психологическими. К этому добавилось влияние социальных факторов. “Ядерная” гомосексуальность, которую польский сексолог Казимеж Имелинский (1986) называет “стержневой”, часто сочетается с элементами поведения, свойственными другому полу. Но, так как у мальчика не было сомнений в собственной мужской идентичности, то “девчоночьи манеры” (феминность своего характера и поведения) он счёл серьёзным дефектом. Сказались и усилия отчима, требовавшего от мальчика мужского поведения. Хотя подросток всегда был в оппозиции к нему, он, всё же, старался не давать поводов не уважать себя.

Это привело к психологической защите по типу гиперкомпенсации с выработкой подчёркнуто мужских манер поведения. Так сложилась своеобразная мозаичность характера Максима: неизжитый симбиоз с матерью обусловил его инфантилизм, сочетающийся с подчёркнуто мужскими манерами, выработанными по механизму гиперкомпенсации.

Двойственность подобного рода сказывается на его взаимоотношениях с матерью. С одной стороны, он опекает её и даёт ей дельные советы по поводу работы или отношений с подругами. С другой стороны, сам юноша крайне несамостоятелен. Скажем, Леонид подарил ему достаточно скромную сумму денег на день рождения. Тот долго думал, не зная как с ними поступить. Наконец, он отдал их матери и, чтобы объяснить их наличие, предварительно солгал ей, что получил временную работу.

Вегетативные кризы Максима, подъёмы артериального давления, спазмы органов брюшной полости, мучительные колебания настроения, необоснованная тревога и навязчивые сомнения молодого человека в сильной степени определяются дефектами его так называемого “эмоционального мозга” (Симонов П. В., 1981). Заболевание Максима затрагивает много уровней. Нарушения тонкой регуляции эмоционального мозга, включая и гипоталамус, без сомнения, вызваны родовой травмой. Вместе с тем, они преобразились в расстройства, имеющие психологический и социальный характер.

Полноценное лечение, медикаментозное и психотерапевтическое, в значительной степени нормализовало жизнь и здоровье обоих юношей. Это вряд ли удалось бы, если бы врач ограничился советами и беседами, основанными лишь на знании социокультурных аспектов половых взаимоотношений.

Вместе с тем, было бы ошибкой утверждать, что все геи без исключения страдают невротическим развитием. Это далеко не так, хотя даже те из них, кому удалось, казалось бы, абсолютно гармонично интегрировать гомосексуальную идентичность в собственное Я, часто испытывают неосознанную зависть к гетеро- и бисексуалам.

Клинический пример. Пациент Андрей “Рембо” (своим прозвищем обязанный удивительному сходству с великим французским поэтом), придя на врачебный приём много лет назад, заявил без обиняков:

– Я к вам не за лечением, а за советом. Меня призывают в армию, а я чувствую половое влечение к мужчинам. Боюсь, что если об этом догадаются, мне придётся там плохо.

Опасения юноши были напрасны. Андрей располагал к себе людей, легко сходился с ними, так что без труда вписался бы в армейскую жизнь. Кроме того, при всей его изысканной внешности, юноша вовсе не был изнежен. Он танцевал в балете оперного театра и привык к немалым перегрузкам. Своё 185-сантиметровое тело Андрей носил легко и красиво, словно парил в воздухе. В армейской среде он не дал бы себя в обиду.

И всё же у юноши были личные причины, достаточно веские, чтобы не гореть желанием попасть на службу. Он жаждал поступить в балетное училище и, поскольку его возраст был и без того критическим, армия поставила бы крест на его мечтах о балете. От военной службы в те годы обычно не уклонялись; тогда не было ещё чеченской войны. Существенного же вклада в оборону страны ждать от “Рембо” не приходилось. При обследовании у него был обнаружен синдром Жильбера и, кроме того, выявилось ещё несколько отклонений от нормы. В совокупности это позволяло освободить его от военной службы в мирное время.

К своим 18-ти годам юноша уже имел определённый половой опыт, кстати, более скромный, чем у большинства его сверстников с гетеросексуальным влечением. Таким уж было кредо Андрея: он полагал немыслимым для себя первым сделать шаги к сближению, как бы ни приглянулся ему мужчина. Юноша предпочитал любовников старше себя, но не оставался равнодушным и к своим достаточно мужественным ровесникам. К женщинам он не испытывал влечения. Андрей ценил партнёрш по балету; по его словам, красивые девушки нравились ему, как изящные статуэтки, но заниматься с ними сексом ему и в голову не приходило.

Лишь один-единственный гетеросексуальный эпизод можно было извлечь из его памяти: в возрасте 15-ти лет он испытал сильное чувство к однокласснице, сочтя себя влюблённым. Это было странное влечение: в присутствии избранницы у мальчика начинало колотиться сердце, но тщетно было бы искать в нём эротическое желание. Годом позже пережитое чувство нашло своё новое выражение: если Андрею очень нравился явно гетеросексуальный парень, то, мастурбируя, он фантазировал о “любви втроём” с участием недоступного сексуального партнёра, его самого и девушки, которая ему когда-то нравилась.

К моменту появления в сексологическом кабинете, подобные забавы практиковались крайне редко, но ошибки в выборе объекта влечения порой случались. Именно это и стало предметом обсуждения с врачом: молодой человек был озабочен взаимоотношениями с одним актёром, который ему очень нравился. Тот, казалось, и сам тянулся к нему, но при этом вёл себя как-то странно (а на самом деле, вполне естественно, поскольку, скорее всего, был гетеросексуалом и о вступлении в половую связь с юношей даже не помышлял). Так, он позволял себе сомнительные, на взгляд моего пациента, выходки – переодевался, например, в его присутствии. “Что бы всё это значило?” – терялся в догадках Андрей, советуясь с врачом.

Юноше был предложен совершенно неожиданный для него выход из душевного кризиса. Так как актёр водит его за нос, не попытать ли Андрею счастья со студенткой, явно влюблённой в него? Кстати, её отношение к нему как бы зеркально отражало недоумённое ожидание самого Андрея в его неудачном романе с актёром. Подозревая, что уклончивость её прекрасного избранника объясняется его девственностью, девушка прозрачно намекала ему, что не связывает его никакими условиями, не собирается выходить за него замуж, и, говоря на молодёжном сленге, мечтает просто “потрахаться” с ним, так что ему нечего опасаться.

Полученный совет озадачил юношу лишь поначалу. Андрей был твёрдо уверен в том, что, врач, во-первых, относится с полным уважением к гомосексуальной идентичности своего пациента. Во-вторых, что он отнюдь не склонен расценивать гомосексуальную ориентацию, как нечто второсортное и патологическое по сравнению с гетеросексуальной. Наконец, в-третьих, оба были единодушны в том, что гомосексуальность юноши имеет “ядерный” характер. Если, пользуясь своим влиянием на пациента, сексолог счёл полезным расширить континуум его сексуальной активности, то, по-видимому, это задумано не случайно. Мотивировка понятна: связь с девушкой успокоит, наконец, мать Андрея, всякий раз заводящую речь о том, что сыну пора обзавестись подругой. Притихнут разговоры за спиной о “голубизне”, которые явно удручали юношу, хоть он и предпочитал пропускать их мимо ушей. А какой фурор вызовет его появление на вечеринке вдвоём с девушкой! Подумав, Андрей согласился принять совет с тем, однако, условием, что врач обеспечит реализацию столь чуждой для юноши близости, в успехе которой у него были серьёзные сомнения. Инструктаж и психотерапевтическое напутствие действительно помогли Андрею, но первая в его жизни гетеросексуальная близость обескуражила его. Она показалась ему скучной, какой-то механической и даже не закончилась оргазмом.

– Ты кончил? – спросила его довольная подруга.

– Конечно! – ответил он, соврав.

Назавтра юноша поведал обо всём этом врачу, сопровождая бесхитростный рассказ своим особенным хрустальным смехом. При последующих интимных встречах с подругой он всё же научился испытывать оргазм.

Удачная гетеросексуальная связь отнюдь не превратила Андрея в бисексуала. Но, хотя он никогда не страдал комплексом неполноценности, приобретение гетеросексуального опыта явно повысило уровень его самооценки. Прежде Андрей испытывал дискомфорт во взаимоотношениях с прекрасным полом, особенно если ему приходилось уклоняться от настойчивого сексуального натиска девушек. Теперь это стало даваться ему легко и естественно, не вызывая страха, что его заподозрят в половой несостоятельности. Как ни странно, удачная гетеросексуальная связь повысила престиж Андрея и в глазах его друзей-геев.

О дальнейшей судьбе бывшего пациента мне известно, в основном, из телефонных разговоров, к которым он прибегает, впадая в душевный кризис. Таким способом он получает психотерапевтическую поддержку на расстоянии. Андрей “Рембо”  не стал ведущим танцовщиком, но в своей театральной труппе (одного из крупных городов России), он на хорошем счету; его знают и любят. Он счастлив, что занят любимым искусством, хотя балет отнимает у него массу сил и времени. Живёт Андрей один, содержа квартиру в образцовом порядке. С годами он всё больше ценит проведенную ему психотерапевтическую коррекцию, расширившую диапазон его сексуальных возможностей. Оказывается, он уже давно поддерживает связь с женщиной, живущей по соседству, что помогает ему переносить обиды на гомосексуальном фронте. Андрей многократно разочаровывался в любви и пришёл к горькому выводу, что уже “стар для юношей” (хотя ему нет и тридцати пяти лет!). Впадая в уныние, он порой подумывает о женитьбе. Не следует относиться к этим планам серьёзно, но сам факт ощущения свободы выбора дорогого стоит.

История Андрея “Рембо” поучительна в том плане, что даже “ядерные” гомосексуалы расценивают удачную реализацию половой близости с женщиной, как положительный фактор, повышающий уровень их самоуважения и их престиж в глазах окружающих.

Это не означает, что конверсия, то есть смена их половой ориентации на гетеросексуальную, возможна и целесообразна. Для большей ясности вернёмся к истории Максима. Сексуальная переориентация юноши не входила в планы его лечения и  попросту была бы невозможна. Слишком уж слабым был гетеросексуальный потенциал юноши. Характерен рассказ о его реакции на просмотр бисексуального порнофильма. Пока на экране мужчины ласкали друг друга, он испытывал мощное половое возбуждение. Оно сразу исчезло, заменившись скукой, как только между ними оказалась дама.

Отказ от гомосексуальности был бы воспринят и Максимом, и Леонидом как предательство по отношению друг к другу и к самим себе. Ведь она – часть личности каждого из них, выстраданная в борьбе с собой и с окружающими. Максим дорожил ею тем больше, чем сильнее терзался страхом разоблачения, особенно в глазах матери. Леонид же, отстаивая право быть самим собой, вступал в нешуточные схватки с гомофобами, как с подлинными, так и мнимыми. Пару раз ему пришлось сменить место работы в знак протеста против гомофобных выпадов начальства и сослуживцев. Между тем, враждебные реплики в адрес “голубых” отнюдь не предназначались лично ему, тем более что Леонида ценили на работе за порядочность, исполнительность и одарённость. Хула в адрес “гомиков” носила идиоматический и стереотипный характер, как упоминание о той самой матери, без чего редко обходятся мужские разговоры на Руси. Можно представить, как были ошарашены боссы Леонида  его бледностью, глазами, горящими гневом, и требованием расчёта, в связи с чьей-то фразой о “пидарах”! Уговоры не помогали, и он уходил, теряя в заработке и иных преимуществах прежнего места работы.

Мог ли лечащий врач бестактно предложить молодым людям стать гетеросексуалами, тем более что взаимная гомосексуальная привязанность обеспечивала явный лечебный эффект обоим?!

Мифу о том, большинство геев не страдает неврозами и социально адаптировано, противостоят мифы, утверждающие прямо противоположное: гомосексуальность – либо неизлечимое психическое заболевание, либо признак гермафродитизма, либо, наконец, проявление биологического вырождения.

 

Миф №4: геи – биологически ущербные “выродки”,  угрожающие  человечеству

 

Журнал “Русский дом” опубликовал гомофобную статью “Диктатура ублюдков” (Новохатский С. Н., 2000). Автор утверждает, что в мире произошёл биологический переворот, «угрожающий для самого существования нормального человека. И вопрос об “уравнении в правах” гомосексуалистов и прочих извращенцев и извращенок очень скоро может быть поставлен и у нас – достаточно прочитать статейки А. Гаспаряна в “Московском комсомольце”. Он даже термин такой изобрёл – “гомофобия” и всё время подленько сопрягает его с “юдофобией”.

За последние 30 лет гомосексуалисты проникли во все сферы западного общества. Летом 1998 года в Нью-Йорке состоялся парад “гомосексуальной гордости”. По улицам города по категориям промаршировали извращенцы всех родов. Но самое поразительное: городская власть в полном составе встала в их ряды, тем самым, показав всему миру, что Америкой правят психически и физически неполноценные люди. К демонстрантам присоединились некоторые религиозные объединения, например, “Голубая синагога”, которая открыто регистрирует однополые браки.<...>

А. Невзоров рассказал о гомосексуалисте, который убил и съел у себя дома 8 человек. Причём, он коптил мясо убитых и хранил его в стеклянных банках вперемешку с накрошенным луком. <...> Хочу особо подчеркнуть, что, как правило, половые извращенцы открыто исповедуют антихристовы ценности. Теперь становится совершенно объяснима позиция христианской церкви в отношении к половым извращенцам, которых считали одержимыми бесами. Действия инквизиции были не столь уж неправильными. <...>

Именно Голливуд, находясь во власти подобных извращенцев, создаёт фильмы, в которых смакование непрерывного насилия и убийств возводятся в ранг не только эстетики, но и этики.

Совсем недавно один из столпов “гей-искусства” Роман Виктюк заслал в Волгоград свой спектакль “Саломея”. Даже видавшие виды демократические журналисты пришли в замешательство: “Сладострастно прижимающиеся друг к другу мужские тела не могли доставить волгоградским зрителям должного эстетического удовольствия...”

Что сделает нормальный человек при виде подобного зрелища? Сплюнет от омерзения – в лучшем случае. А ведь нам не просто это показывают, но и навязывают. Вот что проглаголил сам Виктюк: “В результате человек становится ближе к Богу. А странными эти игры кажутся только для общества с его моралью”. Оказывается, общество с моралью – это нечто нехорошее, а раскрепощённые ублюдки на сцене, навязывающие нам свои “ценности” – это хорошо.

Значительное количество людей (примерно 30 %) есть биологические носители зла, которых никаким перевоспитанием не исправить. Более того, сегодня они, сомкнув ряды, перешли в наступление во всех сферах жизни.

Одержимые бесами являются по своим политическим взглядам ярыми демократами. Это не удивительно, ведь сказано: “Демократия в аду, а на небе – Царство”. После победы “великой” Французской революции для любителей половых извращений наступили “славные” времена. Извращенцы были защищены законом и приступили медленно, но верно к добиванию христианских ценностей. В России гомосексуалисты появились во власти в 1917 году, после Февральской, а затем и Октябрьской революции. <…> Сталин  медленно, но верно вытеснил геев из верхних эшелонов власти. Это одна из причин, по которой извращенцы люто ненавидят Сталина.

До 1991 года закон, карающий за гомосексуальные связи, исполнялся достаточно эффективно и, что самое главное, был неким профилактическим средством. В августе 1991 года власть пала, и гомосексуалисты получили ряд поблажек, а после печально известного апрельского референдума 1993 года – полную свободу. Сегодня извращенцы находятся в одном шаге от захвата политической власти в США и многих странах Западной Европы.

Христос в Евангельском предании об изгнании бесов в свиней ясно нам заповедовал бороться с бесноватыми ублюдками. Это и биологическая и духовная борьба, в которой не может быть мира с адептами извращенчества, уничтожающими не только отдельных людей (их уже за это надо карать смертью), но и насилующих нас навязыванием своей “культуры”».

Миф о биологической ущербности гомосексуалов придуман не Новохатским. Не нова и химера, слепленная из гомофобии и антисемитизма, политики и религии, похвал Сталину и ненависти к Америке. Оригинально лишь “скрещивание” демонологии с биологией: биологическая ущербность гомосексуалов объясняется тем, что в них вселились бесы.

Выводы из статьи Новохатского:

Страшные и ужасные гомосексуалисты (они же – демократы и многие из них – евреи) угрожают людям лютыми бедами: физическим уничтожением (часто с приготовлением копчёных деликатесов из человечины); поголовным изнасилованием (по извращённому принципу – женщины насилуют женщин, мужчины – мужчин); победой Антихриста и гибелью мира.

На Западе эти “выродки” то ли захватили власть, то ли близки к этому.

Спасти задний проход, душу и жизнь пока ещё возможно. Для этого надо уничтожить всех “ублюдков” (до 30 %  населения!) “биологически”, то есть, сжечь на костре по примеру инквизиции.

Поскольку действующие законы мешают решить проблему извращенцев “биологически”, то сойдут и тюрьмы, в прежние времена служившие эффективным средством обуздания гомосексуальности.

Западный психиатр посчитал бы Новохатского заурядным параноиком, а его рассуждения – бредом. Но тот, кто знает нашу жизнь, воздержится от такого поспешного заключения. Всем известны рецепты приготовления такого “бреда”. По ним пекутся неофашистские и антисемитские фальшивки.

Новохатского, как и параноика, бесполезно переубеждать, прибегая к доводам рассудка. Оба от этого способны лишь рассвирепеть. Но между ними есть существенная разница. Параноик не сомневается в достоверности своего бреда, Новохатский же прекрасно сознаёт, что лжёт на каждом шагу.

Лживы его попытки объяснить всё зло мира и наши отечественные неурядицы гомосексуальной пропагандой. Вот, скажем, самые заурядные для нашего судопроизводства дела, взятые почти наугад из Бюллетеней Верховного Суда: “В Алтайском крае при попытке изнасилования Б. встретил сопротивление потерпевшей, разорвал ей брюшную стенку, вырвал почти весь тонкий кишечник, после чего оставил истекающую кровью потерпевшую на снегу; через несколько часов она умерла. <…> М. после выпивки в доме своего знакомого взял на руки его трёхлетнюю дочь, вынес её в огород и изнасиловал, нанеся ей тяжёлые телесные повреждения”. По Новохатскому, все эти преступления связаны с растлевающим влиянием голливудских фильмов, созданных “извращенцами”. Но все эти зверства совершались задолго до того, как американские киноленты появились в наших кинотеатрах и на телеэкранах. И серийный убийца Чикатило действовал не по подсказке извне: он ненавидел США и кропал бездарные “патриотические” стихи.

Фальшивы “цитаты” из высказываний, приписываемых Роману Виктюку, о том, что его театральные постановки “странны лишь для общества с моралью”. Ничего подобного режиссёр сказать не мог, ибо грамотные люди не изъясняются обрубками фраз. Скорее, он заявил бы следующее: “Мои театральные постановки странны лишь для общества с деформированной моралью, питающего ненависть к любому инакомыслию”. Лживы уверения о том, что “Саломея” возмутила “волгоградских демократов”. Обычно публика принимает эту постановку Виктюка восторженно.

Лживы ссылки Новохатского на тексты из Библии. Христос никогда не призывал уничтожать гомосексуалов. Евангельский эпизод с изгнанием легиона бесов из закованного цепями бесноватого (помешанного) воспринимался современниками Иисуса отнюдь не буквально. Эта притча, передаваемая накануне восстания из уст в уста, была частью антиримской агитации. История рассказывалась народу на языке, близком ему и недоступном римским завоевателям. Суть её в том, что при исцелении бесноватого Иисус не стал выпускать из страны бесовский легион (легионом  называлось воинское подразделение римлян). Он вселил бесов в свиней и утопил их стадо в Тивериадском озере (одно из его названий - Геннисаретское море). Люди хорошо понимали, о каких “свиньях” идёт речь – самих этих животных во всём Израиле не было (их мясо запрещено к употреблению религией), зато страна была оккупирована римским легионом, эмблемой которого был вепрь (кабан).

Характерно, что апломб заменяет Новохатскому эрудицию. Так, он уверен, что термин “гомофобия” придумал журналист Гаспарян.

При всех прочих дефектах мышления автора, его главный стержень – человеконенавистничество. Собственную ненависть к людям и свою жажду убийства он проецирует на тех, кого ненавидит – на геев, евреев, демократов. Они сливаются у него в некое единое целое. Недаром же из всех религиозных организаций, терпимо относящихся к гомосексуалам, а их в Америке сотни, включая геев-католиков, мусульман, буддистов и т. д., он клеймит придуманную им “Голубую синагогу”. Лживость этой выдумки очевидна: термин “голубые” в США не известен, а синагогам не принадлежит функция регистрации браков.

Веря в Бога, автор не славил бы Сталина, лютого гонителя церкви. Исключённый из семинарии, он, став потом хозяином России, сполна отомстил своим учителям, организовав массовые расстрелы священников, закрытие церквей, заключение сотен тысяч верующих в Гулаг. Да и сам Новохатский, вопреки евангельским заветам, призывает умертвить 30 % населения как “извращенцев”. Напомним, что речь идёт о тех, кто не сделал ему ничего худого. И, заметим, что эти призывы к ненависти антиконституционны и должны бы заинтересовать прокуратуру. Тревожно, что они остаются в нашей стране безнаказанными.

Мечта Новохатского об истреблении гомосексуалов, демократов и евреев осуществлялась фашистами. Рассказы выживших узников концлагерей служат приговором человеконенавистничеству, как нацистов, так и Новохатского. Вот рассказ свидетелей (Цит. по Ф. Мондимору, 2002) об истязаниях гея, чья смерть отчасти напоминает гибель генерала Карбышева, превращённого фашистами в ледяную статую, но превосходит её по степени изуверства палачей. “Это был молодой и здоровый мужчина. Первая вечерняя перекличка, после которой он был добавлен к нашей группе, стала для него последней. Когда он прибыл, его схватили и стали издеваться, били и пинали. Затем поставили под холодный душ, а это был морозный зимний вечер, и всю ночь он простоял за дверями барака. Когда наступило утро, его дыхание превратилось в хрип. Позднее причиной его смерти была названа пневмония. Но прежде его снова били и пинали ногами. Затем его привязали к столбу и держали под дуговой лампой до тех пор, пока он не начал потеть, потом снова поставили под холодный душ и так далее. К вечеру он умер”.

Всё это противоречит россказням Новохатского о насилиях, творимых “извращенцами-гомосексуалами”, захватившими власть в мире. В чём же причины гомофобии?

 

Гетеросексизм и гомофобия, в том числе, интернализованная

 

Гомофобия – чувства страха, тревоги, отвращения, гнева и дискомфорта, испытываемые гетеросексуалами при их контакте с представителями сексуальных меньшинств (Дейвис Д., 2001). Ненависть к геям и страх перед гомосексуальностью порождены системой гетеросексизма, господствующей в общественном сознании и расценивающей “гетеросексуальность как единственную приемлемую форму сексуального поведения” (Blumenfeld W. J., Raymond D., 1988). Гомофобия формируются бинарной гендерной системой, признающей две роли – мужскую и женскую с порицанием пассивной роли в однополых связях. Она навязывается религиозными догмами; воспитанием в авторитарных семьях; невротическим развитием или психическими заболеваниями; установками, усвоенными в подростковых группах и асоциальных сообществах и т. д.

Пикантная деталь – в основе гомофобии часто лежит вытесненная из сознания собственная гомосексуальность субъекта. По типу проекции, одному из способов психологической защиты, она переносится (проецируется) на других людей и осуждается у них. Характерна одна исповедь по Интернету (жаргонные словечки и погрешности стиля сохранены в авторском тексте, поскольку они типичны для молодёжной среды). Юноша начал своё послание к гомофобам с энергичного призыва:

“Покопайтесь в себе и плюньте в своё лицо. Я адресую своё послание не ко всем, а к гомофобам. А ведь я сам когда-то ничем не отличался от них. Да-да, слово "пидар" я употреблял на каждом шагу. Моей любимой поговоркой было – "смерть педрилам от ножа". Это мне сейчас стыдно, а тогда не было.

Всё началось с того, что мне в детстве снилось, что я целовался и обнимался не с девочкой, а с мальчиком, и мне это было приятно. Просыпаясь, я не мог себе места найти от стыда. Это ведь кошмар был для меня. Ну, как же иначе? Ведь кругом только и говорили, что педики гады и их валить нужно. А раз мне такое снилось, и мне было приятно, то, значит, я тоже педик!

Мне казалось, что все смотрят на меня с подозрением. Поэтому я нарочно выпячивал всё, что мне тогда казалось мужским. Ругался матом, курил наркоту, пил, дрался до потери сознания. Лишь бы никто ничего не заподозрил. Никакой нежности, никаких заинтересованных взглядов в сторону лиц моего пола. Когда мы долго не виделись с приятелями, и при встрече они обнимали и похлопывали меня по спине, я вздрагивал и отталкивал от себя всех. Мне часто снилось, что кто-то догадался, что я не такой, как все, и что меня хотят "отремонтировать", как я "ремонтировал" других. Я мучался этими кошмарами на протяжении всей моей юности. Я был жутко издёрган.

Я, конечно же, любил девчонок. Красивых, нежных и ласковых существ. Словом, я был нормальным парнем, но только до того момента, пока не надо было притворяться. Я вёл себя совершенно так же, как вся уродливая братия, которая забредает сюда повонять и покочевряжиться. Я-то понимаю, отчего они такие. Это копия бывшего меня.

Почему я перестал бояться и стал самим собой? Потому, что я познакомился с одним парнем. Женя был для меня во всём примером. Он был высокий, привлекательный, жутко накачанный и спортивный (карате, дзюдо, большой теннис), владел иностранными языками и компьютерной техникой. У него хватало времени на всё, в том числе и на меня. Нет, вы не подумайте ничего такого, мы были просто хорошими друзьями. Я ничего не знал про его склонности и относился к нему, как ко всем. Но после продолжительного общения с ним я стал замечать, что он совсем не интересуется девчонками как сексуальными объектами. Иногда он восхищался ими, но не их "сисями-писями", а чем-то другим. Я стал присматриваться внимательнее и стал сам с собой спорить. Ну, ни чем я не мог его отличить от других мужиков. Вот только грусть какая-то в глазах и мечтательное выражение лица. И однажды в его присутствии я высказал какую-то пакость в адрес "гомиков". Вот тогда я увидел боль в его красивых глазах и понял, что эту боль ему причинил я. Он-то меня считал не уродом, а нормальным парнем. Мне стало стыдно, и я всё ему про себя рассказал. Оказывается, он давно обо всём догадался. Вот, наверное, с того самого времени я перестал бояться, что я не такой, как все.

Я не выпячиваю, что я бисексуал, но и не прячу этого. Если кто-то делает удивлённое лицо и выпучивает глаза в мою сторону, я пожимаю плечами, но не более того. А "ремонтники"?! Что ж, пусть только попробуют меня "отремонтировать".

Я никого не трогаю, девочек и мальчиков, не насилую, живу нормальной семейной жизнью. Думаю, что до моих сексуальных вкусов никому не должно быть дела.

Я нисколько не сомневаюсь, что все гомофобные вонючки в нашем эхе ru.sex.gay – это подобие меня самого, каким я был прежде.

Гомофобы, мне вас жаль. У меня нашлись силы стать самим собой и не врать себе, что я "натурал". Вам далеко до настоящей нормы, вот вы и тратитесь на оплёвывание людей, которые ничем не хуже вас. Вернее, они-то и есть люди.

Роман Руленко”.

“Ремонтники”, о которых пишет Роман, это хулиганы, поставившие перед собой цель – бить гомосексуалов. В группе они так и поступают, избивают и грабят геев. Зато в одиночку многие из них ищут однополых партнёров, вступая с ними в связь, как в активной, так и в пассивной форме. Словом, у них как бы две фазы гомосексуального поведения. В одной – они идут на поводу у своего влечения. В другой – по типу проекции они приписывает собственную гомосексуальность кому-то и “наказывая” за неё, как бы отрекаются от неё. На самом деле, карая “чужое” “выпадение из нормы”, такой субъект лишь сменяет одну форму собственной гомосексуальности (мазохистскую) на другую (садистскую).

Правда, девиантностью или комплексом неполноценности (продемонстрированным Еникеевой) объясняются далеко не все виды гомофобии. Показательна, например, реакция моего пациента В. К. на историю Андрея “Рембо”, прочитанную им в книге «Тайны и странности “голубого” мира»:

В. К.: Защищая больных, вы, сексологи, умалчиваете неприглядную правду. Надеюсь, никто не станет защищать педерастов-уголовников? Тогда почему мы должны прощать подобное же извращение тем, кто может жить нормально, но не делает этого из-за “половой девиации”? Всегда найдутся преступники, которых нельзя не сажать в тюрьму, и потому тюремная педерастия практически неизбежна. Вечны и девиации, потому что они неизлечимы. Вы сами подтвердили это историей своего пациента. Выгораживать же “голубых” непозволительно. Вам бы сказать без обиняков, что большинство из них подонки, насильники и педофилы! Если кто-нибудь из мужчин попытается соблазнить моего сына, я в суд обращаться не стану. Пристрелю мерзавца собственноручно!

Я: Бог с вами! Никто не оправдывает преступников. Но, согласитесь, их среди геев в тысячу раз меньше, чем тех, кто насилует и убивает девочек и женщин. Не станем же мы из-за этого считать всех гетеросексуалов потенциальными насильниками!

В. К.: Но вы описываете в книге многих “голубых” как вполне здоровых людей! В это невозможно поверить. Все они выродки; гуманизм врача не для них.

Я: А если вашего сына никто не станет совращать, но он придёт к вам за советом и признается, что его тянет к мужчинам?

В. К.: Надену на него наручники и приволоку к вам лечиться.

Не только гомофобы, питающие невротическую ненависть к гомосексуалам, встретили в штыки «Тайны и странности “голубого” мира». Критика в адрес книги приходила и с другой стороны – от геев. Причём упрёки тех и других были настолько противоположными, что, казалось, они относятся к двум разным изданиям. Читатели-геи (к счастью, меньшинство) приписали книге прямо противоположный грех: они, де, представлены в ней психопатами за одно лишь наличие их девиации. Обе стороны поражены странной слепотой: каждый видит в книге лишь своё. Трагикомичность ситуации в том, что сам факт такой избирательной слепоты – свидетельство её болезненной природы. Она делает явными невротические расстройства, свойственные как гомосексуалам, так и гомофобам.

Следует добавить, что обычно В. К. оказывал мне, своему лечащему врачу, полное уважение и доверие. Книгу он воспринял сквозь призму гомофобии. Десятки судеб, прослеженных в ней, анализ писем и исповедей – всё то, что свидетельствует о наличии у многих гомосексуалов невротических расстройств, требующих лечебной помощи, он счёл “выгораживанием отщепенцев”. Описание же свободных от невроза гармоничных людей, подобных Андрею, и вовсе его возмутило.

У В. К. нет гомосексуальности, ни скрытой, ни явной. Его гомофобия – одно из проявлений авторитарного характера. В структуре такой личности стремление доминировать, агрессивность, ненависть к слабым сочетаются с преклонением перед авторитетами, с завистливостью, с националистическими предрассудками. Суть же авторитаризма состоит в системе соподчинения по рангу: слабый подчиняется сильному; рядовой – начальнику, командиру, лидеру; простые воры – преступным “авторитетам”; народ – вождю (пример – “отец народов” Сталин); женщины – мужчине; национальные меньшинства – этническому большинству. Такой тип – результат воспитания в авторитарной семье и в авторитарном обществе. Ему свойственна ксенофобия – насторожённое и враждебное отношение ко всему чужому и нестандартному. В ненависти и презрении к любым меньшинствам авторитарные субъекты черпают чувство собственного достоинства и гордости за себя. В сфере секса авторитарность оборачивается неспособностью любить и половыми расстройствами.

Гомофобия общества и дискриминация сексуальных меньшинств порождают у гомосексуалов интернализованную (усвоенную) гомофобию, то есть невротическое отвращение к самим себе. Дон Кларк (Цит. по Дейвису Д., 2001) пишет: “Самооценка геев постепенно снижается из-за того, что каждый день общество демонстрирует нежелание признать их человеческую ценность и достоинство, заставляя их, таким образом, обратить свой гнев против самих себя”.

Приведенные фундаментальные понятия, определяющие суть взаимоотношений геев с обществом и объясняющие механизм невротического развития как гомофобов, так и гомосексуалов, порой ставятся под сомнение. Так, Риктор Нортон (2002) считает концепцию интернализованной гомофобии спекуляцией, придуманной психоаналитиками и некритически подхваченной социологами.

В доказательство он ссылается на “эмпирическое исследование, проведенное в конце 1980-х и начале 1990-х годов, продемонстрировавшее, что чувство собственного достоинства геев отнюдь не ниже, чем у гетеросексуалов, а у лесбиянок оно даже выше, чем у гетеросексуальных женщин”.

Кроме того, приводя исторические факты, он язвительно замечает: “Это правда, что гомосексуалы в течение различных периодов чувствовали страх перед обезглавливанием, повешением или публичным унижением, но это – разумные опасения. <…> В 1707 г. в ходе систематических рейдов и провокаций было арестовано более сорока мужчин-проституток, трое из которых повесились в тюрьме в ожидании суда, а один перерезал горло бритвой. Схожие примеры найдены в записях начала 18-го столетия в Амстердаме и Париже. Стыд перед публичным бесчестием руководил этими самоубийцами в большей мере, чем интернализованная ими вина. <…> В конце 19-го и вначале 20-го столетия Хиршфельд собрал истории 10 000 гомосексуалов и лесбиянок; 25 % из них из-за угрозы юридического преследования совершили попытку самоубийства; многие думали о её осуществлении. Люди носили с собой яд, чтобы убить себя в момент ареста. Это не соответствует модели интернализованной гомофобии” (Norton R., 2002).

Ошибочно отождествляя интернализованную гомофобию с эго-дистонической формой девиации, Нортон не находит подобного тождества в произведениях геев. На этом основании он заявляет, что сама идея интернализованной гомофобии – приём рационализации, “помогающий геям принимать себя такими, какие они есть”, но не имеющий ничего общего с действительностью, так  как “самоуничижение геев” литературный приём писателей-гомосексуалов, а не факт их реальной жизни.

Истоки подобных умозаключений понятны: Нортон, не будучи врачом, не знаком с медицинскими аспектами “ядерной” гомосексуальности. То, что боязнь публичного позора может стать причиной самоубийства, ни в коей мере не является аргументом против существования интернализованной гомофобии. Кроме того, нельзя сводить все суициды геев к одной-единственной причине. Пациенты сексологического центра, ранее совершившие попытку покончить с собой, решились на этот роковой шаг не только из-за интернализованной гомофобии. Депрессию могла вызвать измена партнёра или несчастная любовь, особенно если избранником гея был гетеросексуал. Наконец, геи подвергаются в местах лишения свободы насилию и истязаниям со стороны других заключённых, что также может привести к суициду.

Гордость по поводу своей нестандартной сексуальной ориентации, часто декларируемая “ядерными” гомосексуалами, вопреки утверждениям Нортона, вовсе не исключает наличия у них интернализованной гомофобии. Примером тому могут служить публикуемые геями объявления. Молодой человек, назначающий встречу партнёру, рисует собственный образ в таких радужных тонах, что никому и в голову не придёт заподозрить его в отсутствии самоуважения. Но его уличает презрение к тем, кого он наделяет признаками, считающимися типичными для гомосексуалов. “Всех подобных прошу не беспокоиться!” – с неожиданной и неоправданной агрессивностью заканчиваются такие публикации. Адекватнее было бы просто указать, что речь идёт о поисках активного партнёра, внешне непохожего на гея. Поток упрёков и оскорблений в адрес незнакомых людей нелеп; он свидетельствует о том, что авторы объявлений проецируют на своих корреспондентов те признаки “голубизны”, которые они презирают в себе, и в геях вообще. Они даже не догадываются о собственной интернализованной гомофобии, но её наличие не вызывает сомнений у сексолога.

Похоже обстоит дело и с литературными произведениями геев. Бесчисленные сексуальные авантюры Дмитрия Лычёва, автора армейских мемуаров, носят характер аддиктивной зависимости; они опасны и бессмысленны. Точно такие же похождения его близкого знакомого стоили ему жизни. Дима обожествляет крупные мужские гениталии и их владельцев-“натуралов”, наделённых половой неутомимостью. Но стоит ему самому выступить в активной роли, благоговейное отношение к  партнёрам сменяется презрением к ним. Дима гордится принадлежностью к геям; он полагает, что своим прогрессом человечество обязано в первую очередь им. И в то же время он презирает своих друзей-геев, именуя их “педовками”. Словом, вопреки декларируемой им “гомосексуальной гордости”, не приходится сомневаться – интернализованная гомофобия присуща ему в полной мере.

Трагический парадокс, остался незамеченным Нортоном: гомофобия общества формирует у геев интернализованную гомофобию, обрекая многих из них на невротическую незрелость половой психологии. В свою очередь, их невротическое поведение – анонимный групповой секс, “туалетные тусовки”, садомазохизм и т. д. – ещё больше нагнетают гомофобные настроения в обществе.

Нет сомнений в невротической подоплёке гомофобных установок. Но применим ли медицинский термин “гомофобия” к обществу в целом? Уместно ли сравнение общества, хотя бы и “больного”, согласно метафоре Фромма (1988), с пациентом, лечащимся у врача? Сомнения в этом привели к появлению нейтральных терминов:  “гомонегативизм” (Hudson W. W. and Rickets W. A., 1980), “стыд, связанный с гетеросексизмом” (Neisen J. H., 1990), “антигомосексуальные предрассудки” (Herek G. M., 1991).

Дейвис (2001) нашёл изящный компромисс: он говорит об “антигомосексуальных предрассудках общества”, употребляя термин “гомофобия”, когда речь заходит о конкретных гомофобах. Но так ли уж далеки от патологии “антигомосексуальные предрассудки общества”, если они представляют собой устойчивое иррациональное искажение общественного сознания, сопряжённое с яркой негативной окраской? Геев окарикатуривают и демонизируют в СМИ и в Думе, причём их суровые обличители забывают, что они и сами небезгрешны. Телевидение беспощадно высвечивает нравственные изъяны, отразившиеся на лице “борца с пороком, противоречащим природе и религии”, когда он с думской трибуны выдаёт в эфир очередную порцию гомофобных “разоблачений”.

Сводить причины гомофобии лишь к невротическим комплексам и социокультурным традициям,  игнорируя её биологические корни, было бы неверно. Ведь она присуща даже культурам, вполне толерантным к гомосексуальности. Похоже, Зосимов (1995) прав, утверждая, что “гомофобия – не просто предрассудок”. Всё-таки мозг у гетеро- и гомосексуалов устроен по-разному! Человеку, даже очень далёкому от гомофобных предрассудков, чужды многие эмоциональные и эстетические нюансы мироощущения, присущие “ядерным” гомосексуалам. Очевидно, что даже при максимальной политкорректности по отношению к представителям сексуальных меньшинств, “ядерные” гомо- и бисексуалы обречены прилагать немало усилий, адаптируясь к жизни гетеросексуального общества.

Это ни в коей мере не ставит под сомнение необходимость настойчивой борьбы врачей, психологов, педагогов, юристов, политиков, и, наконец, самих геев с гетеросексизмом и гомофобией.

 

Миф №5: гомосексуальность – эндокринопатия или симптом гермафродитизма

 

Нестандартное мышление Еникеевой не укладывается ни в рамки сексологии, ни в границы логики. “У гомосексуалов обнаружено иное соотношение мужских и женских половых гормонов, чем у людей гетеросексуальной ориентации”, – утверждает она. Читателям, далёким от медицины, напомню: гормоны – это высокоактивные, вырабатываемые организмом в очень малых количествах вещества, влияющие на рост и развитие всех органов и тканей, обмен веществ. Они получили своё название от греческого слова “hormao” – “возбуждать, двигать”. Вырабатывают их железы внутренней секреции, откуда гормоны поступают в кровь и разносятся с ней по всему телу. Мужские половые гормоны – андрогены – вырабатываются, в основном, в яичках. Красноречив перевод этого греческого слова: “андроген” – “рождающий мужчин”.

На заре эндокринологии в самом начале ХХ века учёные, действительно, предположили, что по уровню андрогенов и женских половых гормонов (эстрогенов) геи отличаются от гетеросексуалов. Эту версию вскоре отвергли, поскольку гормональное тестирование искомой разницы не обнаружило. Допустим, что “новости” эндокринологии за последние 75100 лет ещё не успели до Еникеевой дойти, и она верит собственным словам. Как же тогда быть с её утверждением, что гомосексуальное совращение превращает обычного гетеросексуального мужчину в “пассивного гомосексуалиста”? Каков механизм столь кардинальной “гормональной перестройки”? Изменяет ли поглощённая сперма строение и функцию головного мозга, в том числе гипоталамуса с его центрами, регулирующими половое поведение и работу эндокринных желез; поражает ли она яички пассивного гея? Ненаучность любого из этих допущений не смущает Еникееву.

Между тем, в фантастических представлениях по поводу природы гомосексуальности она не одинока. Уролог Игорь Деревянко сделал “открытие”:

“Сексуальное поведение не зависит ни от "велений сердца", ни от воспитания, ни от головного мозга. Половое поведение зависит от воздействия на головной мозг половых гормонов, которые вырабатываются в гонадах (половых железах). <…> Есть половые гормоны – есть любовь, нет половых гормонов – нет любви. Есть мужские половые гормоны – будет любовь к женщине. Есть женские половые гормоны – будет любовь к мужчине. Есть мужские и женские половые гормоны – будет любовь и к женщине и к мужчине, то есть бисексуализм”.

Сказано энергично, но абсолютно неверно.

Во-первых, мужские и женские гормоны в норме вырабатываются и в женском, и в мужском организме, только, разумеется, в разных соотношениях.

Во-вторых, имея решающее значение в развитии тела по женскому типу, эстрогены не влияют на направленность и интенсивность полового влечения женщин. Женскую сексуальность активируют мужские половые гормоны (андрогены), которые образуются у женщин в надпочечниках (разумеется, в гораздо меньшем количестве, чем у мужчин в яичках).

Приём женщиной андрогенов приводит к эффекту, полностью противоположному вымыслам Деревянко: усиливаясь, её сексуальность остаётся направленной на мужчин. Впрочем, мужские гормоны могут даже тормозить её половую активность. Этот парадокс объясняется тем, что сексуальная расторможенность порой гасится чувством стыда. Манфред Блёйлер, швейцарский психиатр, хорошо знакомый с эндокринологией, верно заметил, что  при введении женщине андрогенов “она способна удариться в мастурбацию или в проституцию, впасть в депрессию или испытать светлое чувство любви” (Bleuler M., 1954). Сексолог, зная законы эндокринологии, учитывает и индивидуальную психологию женщины, сформированную её воспитанием и жизненным опытом.

В-третьих, в прежние времена при лечении гормонально зависимых опухолей мужчинам назначали женские, а женщинам – мужские гормоны. Это никогда не приводило к смене половой ориентации.

Эти доводы Деревянко парирует очередными фантастическими утверждениями:

“Гомосексуализм – это симптоматика какого-то заболевания. Причём это заболевание надо локализовать. Психиатры и сексологи считают, что это симптоматика заболевания головного мозга. Урологи, гинекологи и эндокринологи считают гомосексуализм клиническим проявлением разных аномалий (уродств, пороков развития) внутренних или наружных половых органов. <…>

Поскольку у гермафродитов в крови циркулируют и мужские, и женские половые гормоны, эти люди ведут себя и как мужчины, и как женщины, что обозначается терминами: перемежающийся пол, бисексуализм, транссексуализм и др.

Многие авторы пишут, что гомосексуализм известен с глубокой древности. Особенно широко он был распространён на Востоке и на Юге Азии (Ассирия, Вавилон, Древняя Индия), а также в Африке (Египет). Авторы пишут, что оттуда он распространился в Древнюю Грецию и Рим, а затем уже в Западную Европу и Америку. Это высказывание характеризует абсолютное непонимание сути гомосексуализма. Это не инфекционное заболевание (как, например, СПИД), и поэтому гомосексуализм не может распространяться из одной географической местности в другую. Гомосексуализм – это аномалии половых органов, и эти аномалии не распространяются из одной страны в другую. В любой стране рождались и рождаются люди с уродствами половых органов”.

Отметим, что Деревянко напрасно делится своими лаврами “первооткрывателя”: в публикациях эндокринологов и гинекологов нет ничего подобного на его измышления. Его попытки опереться на научные факты безуспешны, поэтому он либо отрицает их, либо даёт им собственную трактовку, прибегая к “генетическими доказательствами”.

 

Генетика пола и аномалии половых органов

 

Известно, что пол человека определяется в момент оплодотворения яйцеклетки матери сперматозоидом отца. Читателям, далёким от медицины, напомним, что сперматозоид и яйцеклетка содержат ДНК, в чьих молекулах “записана” программа формирования и развития человека. Цепочки её молекул сосредоточены в 23 хромосомах, каждая из которых имеет свою пару в сперматозоиде и яйцеклетке. Под микроскопом парные хромосомы неотличимы друг от друга. Исключение – две половые хромосомы Х и Y (“икс” и “игрек”), названные так из-за сходства с этими латинскими буквами. Женская хромосома, содержащаяся в яйцеклетке, по форме напоминает букву Х. В сперматозоиде же есть либо Х, либо Y-хромосома. Общее число хромосом в клетках тела, как у женщин, так и мужчин, одинаково, составляя в сумме 46 (по 22 пары аутосом плюс две половые хромосомы).

Если яйцеклетка оплодотворена сперматозоидом с Х-хромосомой, зародыш получает свойственный женскому генетическому полу набор ХХ (“икс – икс”), что сопровождается закладкой зародышевых яичников. При её оплодотворении сперматозоидом с Y-хромосомой у зародыша будет мужской набор XY (“икс – игрек”), что обеспечит ему закладку яичек.

Французский биолог Альфред Жост (Jost A., 1946, 1947, 1951, 1953, 1974) проводил ювелирные опыты. Он извлекал из матки беременной крольчихи зародыши, кастрировал их (удалял яички или яичники) и подсаживал в матку вновь. Оказалось, что наличие зародышевых яичек определяет закладку мужских гениталий (члена, мошонки, семявыносящих путей). Женский же половой аппарат формировался как при наличии зародышевых яичников, так в отсутствии их. Чем ближе к концу внутриутробного развития проводились эксперименты, тем больше строение гениталий новорождённого крольчонка соответствовало его кариотипу, то есть генетическому полу. Кастрация мужского зародыша сразу же после закладки яичек приводила к рождению особи женского пола (вот только яичников у неё не было, и в дальнейшем выявлялось её бесплодие).

У людей развитие происходит аналогично описанному. В норме к концу внутриутробного развития рождается либо мальчик с генетическим набором XY и мужскими гениталиями, либо девочка с ХХ-хромосомным набором и с женскими внутренними и наружными половыми органами (яичниками, маткой, яйцеводами, влагалищем, клитором, малыми и большими половыми губами).

Случается, однако, что нормальный ход событий нарушается, например, из-за неверного распределения хромосом по клеткам. Оплодотворённая яйцеклетка может при этом оказаться не со стандартным, а положим, с XXY-хромосомным набором. В таких случаях рождается мальчик, но его яички в дальнейшем окажутся неполноценными. Могут быть и иные хромосомные аномалии, что вызовет уродство половых органов.

К таким же последствиям приводит и гибель зародышевых яичек на любом этапе внутриутробного развития плода. Чем раньше она произошла, тем ближе к женскому типу сформируются половые органы младенца. Может родиться девочка с мужским XY-хромосомным набором, у которой в подростковом периоде не наступит половое созревание и не вырастут молочные железы (ведь яичников-то у неё нет, речь идёт о мужском генетическом поле субъекта в сочетании с гибелью его зародышевых яичек на ранних стадиях внутриутробного развития).

При более поздней утрате яичек зародыша рождается ребенок с уродствами гениталий.

Иногда аномалии обусловлены болезнью будущей матери или гормональным лечением, ошибочно проведенным ей во время беременности. Если в организме беременной чересчур высок уровень гормонов коры надпочечников, обладающих андрогенными свойствами (то ли по причине повышенной функции этой парной эндокринной железы, то ли в связи с приёмом гормональных препаратов), возникают уродства женского полового аппарата плода.

К подобным же изменениям приводит и адреногенитальный синдром самого плодаврождённое заболевание, сопровождающееся гипертрофией надпочечников. Девочка рождается с чрезмерным развитием клитора, который выглядит как недоразвитый член; с той или иной степенью заращения влагалища; с уродством половых губ. Это объясняется тем, что при адреногенитальном синдроме надпочечники вырабатывают избыток гормонов, близких по своему химическому строению к мужским (надпочечниковые андрогены).

При повышенной функции надпочечников мальчику свойственно преждевременное половое развитие. Его член отличается крупными размерами, “взрослым” строением и постоянной готовностью к эрекции. У ребёнка могут расти волосы на лобке. Среди своих сверстников он выглядит богатырём.

Уродства девочек и женщин, вызванные гипертрофией их надпочечников, называются ложным женским гермафродитизмом.

Истинный гермафродитизм (по имени Гермафродита из древнегреческой мифологии, имевшего мужские и женские органы) возникает крайне редко при закладке желёз обоих полов. При этом в клетках тела кроме женской хромосомы должна быть также и мужская (либо хотя бы её часть). У таких людей есть и влагалище, и половой член. Обычно подобное сочетание особой радости их владельцам не приносит, так как сопровождается гормональной недостаточностью, требующей врачебной коррекции.

Всё же исключительно редко встречаются индивиды, способные вступать в половую связь с представителями обоих полов, используя обе свои ипостаси, мужскую и женскую. Такой случай наблюдали знаменитый немецкий учёный Рудольф Вирхов и его сотрудники Шульц и Фридрейх. “Эти авторы описали гермафродита Катарину Гоман, который считал себя мужчиной и с 16 лет имел половые сношения с женщинами. В 20 лет у него появились менструации, увеличились грудные железы, и он стал жить с мужчинами как нормальная женщина. В 42 года после прекращения месячных, переменив имя Катарина на Карл, он женился и имел сына. При его обследовании, Вирхов нашёл живых сперматозоидов; в то же время правильные менструации свидетельствовали о существовании функционирующего яичника” (Auslender, Цит. Медведева Н. Б., 1946).

Обычно же гермафродиты появляются на свет с уродливым строением половых органов: той или иной степенью приближения гипертрофии клитора к недоразвитому половому члену; с мочеиспускательным каналом, открывающимся на нижней поверхности аномального члена; с уродством половых губ, напоминающих как бы раздвоенную мошонку; с заращением влагалища. При этом у человека находят гонады обоего пола, расположенные либо отдельно, либо соединённые в одну железу (“овотестес” – “яйцеклетка-яичник”).

Диагностика аномалий полового аппарата у новорождённого делает абсолютно необходимой консультацию эндокринолога. Чем раньше ребёнок попадёт в его поле зрения, тем полнее удастся коррекция аномалий, тем меньше будет допущено ошибок с определением паспортного  (социального) пола, то есть с записью пола в документах. Тогда впоследствии проще и полнее удастся коррекция половой идентификации (о том, насколько такая задача трудна, речь впереди).

Хромосомный набор может быть с лишней Y-хромосомой, что делает кариотип “сверхмужским” – XYY (“икс – игрек – игрек”). Как правило, у таких субъектов ростом около двух метров с крупными чертами лица и чрезмерно развитой нижней челюстью, гениталий сформированы нормально.

Интерес к подобной патологии вызвали работы Джейкобса и его сотрудников (Jacobs P. A. еt al., 1971). Проведя массовое исследование хромосомного набора у заключённых и пациентов тюремных психиатрических больниц США, они установили, что кариотип XYY непропорционально  часто наблюдается у агрессивных уголовников. Кое-кто из них попал в заключение за гомосексуальное насилие. Поначалу это открытие вызвало ажиотаж у генетиков. Казалось бы, они, вплотную подошли, наконец, к разгадке природы гомосексуальности. Наблюдая за психопатами с XYY-кариотипом, учёные заподозрили связь агрессивности и гомосексуальности с Y-хромосомой.

Но вскоре к восторгу научного открытия присоединилось разочарование.

Выяснилось, что преступники с XYY-хромосомным набором насиловали женщин и девочек столь же охотно, как мужчин и подростков. Иными словами, психопаты с XYY-кариотипом настолько сексуально расторможены, что готовы вопреки своей гетеросексуальной ориентации изнасиловать объект любого пола и возраста. К тому же, их число составляет лишь 0,5 % от всего населения, то есть ничтожно малую часть людей с гомосексуальной активностью. Мало того, большинство мужчин с XYY-кариотипом, обследованных не в тюрьмах, а среди законопослушных граждан, оказалось не психопатическим, не агрессивным и преимущественно гетеросексуальным. Словом, попытки доказать генетическую природу гомосексуальности, исследуя хромосомные аномалии, зашли в тупик.

 

Успехи и новые загадки генетики

 

Генетики, однако, не оставили своих попыток объяснить происхождение девиаций. В частности, они предложили гипотезу о существовании особого “гена гомосексуальности”. В доказательство обычно ссылаются на результаты наблюдений за близнецами. Дж. Бейли и Ричард Пиллард (Bailey J. M., Pillard R. C., 1991, 1995) обследовали 56 близнецов, 54 родных и 57 сводных братьев. Они сравнили конкордантность (“согласованность” – так называют одновременное появление какого-то признака у обоих близнецов) по гомосексуальности у однояйцевых (монозиготных, развившихся из одной яйцеклетки матери) и у разнояйцевых (дизиготных, развившихся из двух разных оплодотворённых яйцеклеток) близнецов. Если у вторых конкордантность была в пределах 24 %, то у первых достигала 52 % у мужчин и 48 % у женщин. Что же касается сводных братьев, то среди них лишь 11 % пар состояли из двух геев; среди родных братьев этот показатель возрастал до 22 %. Интересно, что у братьев и сестёр никакой зависимости по частоте обнаружения гомосексуальности нет (иными словами, сёстры геев вряд ли станут лесбиянками, а братья лесбиянок – геями).

Эти цифры намного ниже тех, что были получены в самом начале наблюдений над близнецами. Франц Каллмэн (Kallman F., 1952) сообщал, что у гомозиготных пар, обследованных ими, гомосексуальная ориентация совпадала в 100 % случаев, а у дизиготных пар лишь в 11,5 %. Тогда же появились сведения о том, что если однояйцевых близнецов разлучить в самом раннем детстве и воспитать в разных условиях (подобное случается, оказывается, не столь уж редко), то их половое влечение развивается идентично, хотя они и не подозревают о существовании друг друга. И если один из них вырастает гомосексуалом, то, как правило, таким же станет и второй близнец.

Наблюдения Каллмэна гораздо понятнее, чем результаты, полученные Бейли и Пиллардом. Ведь если близнецы монозиготны, то их генотип одинаков; кроме того, их внутриутробное развитие также протекает в одних и тех же условиях. Чем же тогда объяснить, что одинаковая сексуальная ориентация наблюдалась лишь у 52 % из них? Думается, что конкордантность по гомосексуальности, найденная при исследовании монозиготных близнецов, окажется различной у “ядерных” гомосексуалов и тех, кто практикует иные формы гомосексуальной активности.

Блестящее открытие сделали Дин Хеймер и его сотрудники (Hamer D. et al., 1993; Hamer D., Copeland P., 1994). Обследовав родственников 76 геев, они выяснили, что гомосексуальная ориентация наблюдается у них по линии матери гораздо чаще, чем по линии отца. Склонность к гомосексуальности, следовательно, может наследоваться, причём гены, ответственные за это, находятся в женской Х-хромосоме. В пробах ДНК, взятых у 33-х пар гомосексуальных братьев, обнаружились одинаковые маркёры, локализованные на одном из концов Х-хромосомы. Механизмы эндокринной и нервной регуляции, запускаемые этими генами, станут предметом обсуждения чуть позже.

 

Паранойя или преступный умысел?

 

Как правило, генетический пол транс- и гомосексуалов полностью совпадает с физическим и паспортным, а самое тщательное обследование не выявляет у них никаких аномалий в строении её половых органов. Эти факты не способны поколебать взглядов Игоря Деревянко. Оценивая по журнальным публикациям результаты операций по смене пола, проведенных академиком Виктором Калнберзом транссексуалам, уролог умудрился, не видя самих пациентов, диагностировать у них гомосексуализм и “истинный гермафродитизм”. При этом он упрекнул латышского врача в недостаточной радикальности проведенных им хирургических вмешательств. Комментируя статью Р. Клузака, опубликованную в “Международном журнале пластической хирургии”, Деревянко прибегнул всё к той же тактике: он заочно поставил диагноз “истинного гермафродитизма” пациентке чешского хирурга. Между тем, транссексуалка до операции успела побывать замужем и родить ребёнка. Словом, она была гермафродитом ровно в той же мере, что и любая нормальная женщина. Вопреки этим очевидным фактам, Клузак, подобно Калнбернзу, получил от неведомого ему критика суровый выговор за недостаточно радикальную “чистку” организма его пациентки от “засорения” женскими органами (своей терминологией Деревянко лишний раз демонстрирует насколько он далёк от сексологии).

Уролог щедро диагностирует “истинный гермафродитизм” у людей, не имеющих ни малейших гормональных нарушений и, тем  более, каких-либо аномалий полового аппарата. Он готов оперировать всех гомосексуалов.

Между тем, истинный гермафродитизм наблюдается так редко, что ссылками на него объяснить распространённость гомосексуальности попросту невозможно. Подобный аргумент уролог отвергает: “Авторы ошибочно пишут, что в отечественной литературе описано около 40 наблюдений, а в мировой литературе немногим более 200 случаев истинного гермафродитизма. Удивляет мизерность этих цифр. Очевидно, они характеризуют невысокую компетентность врачей в вопросах урологии, а также в вопросах гомосексуализма и бисексуализма. Истинный гермафродитизм встречается часто”. Словом, весь медицинский мир ошибается, один лишь Деревянко прав.

Чтобы подвести “теоретическую” базу под свою сверхценную идею, он ссылается на распространённость истинного гермафродитизма у низших животных. Дескать, “у червей есть полный набор как женских, так и мужских половых органов, и для размножения достаточно одной особи. Гермафродитизм широко распространён среди насекомых и растительного мира”. И всё это делается для вывода: “Поскольку человек в процессе эмбрионального, внутриутробного развития повторяет весь процесс эволюционного развития животного мира на планете Земля, то у людей всегда был, есть и будет гермафродитизм в тех или иных вариантах”. Вот уж, подлинно, нелепое “доказательство”! Как будто, человек произошёл от глистов-гермафродитов, а не от предка-примата, общего для нас и обезьян!

Что же касается больных, у которых действительно имеются аномалии гениталий, то при описании их поведения Деревянко противоречит всему тому, что наблюдают в своей постоянной практике врачи. Именно так можно отнестись к его словам: “Гинекологи хорошо знают женский псевдогермафродитизм. Он заключается в том, что у женщины, имеющей женский генетический (хромосомный) пол и нормальное строение внутренних половых органов (матка с трубами и яичниками), наружные половые органы напоминают мужские половые органы. При рождении таким больным нередко ошибочно устанавливают мужской паспортный пол. По достижении половозрелости такой "мужчина" ведёт себя как женщина и становится пассивным гомосексуалистом”.

Судя по данным, которые сообщает уролог, можно предположить, что у кого-то из его пациентов, действительно, имел место не диагностированный в детстве адреногенитальный синдром (такие больные встречаются нередко). Детям, родившимся с гипертрофией клитора, по ошибке приписали мужской пол, хотя, если бы исследовали их кариотип, то он оказался бы женским (ХХ-хромосомным). В дальнейшем такие больные пытаются, насколько это им удаётся, быть мужчинами. Но, повторим, ни о каком гомосексуализме здесь нет и речи. Если человек с мужскими половыми признаками, хотя бы и аномальными, носящий мужское имя и записанный в документах мужчиной, испытывает влечение к лицам, имеющим все признаки (и документы) противоположного пола, то это трагическое недоразумение можно назвать как угодно, но только не гомосексуальностью.

Ребёнок с гипертрофией клитора, записанный мальчиком, с детства стыдится обнажаться перед сверстниками. Расценивая свой дефект как недоразвитие полового члена, он не посещает бань; добивается от врачей освобождения от уроков физкультуры, чтобы не раздеваться в душевых на глазах сверстников и мужчин. По мере взросления, он испытывает к ним чувства неприязни и зависти, ревнуя нравящихся ему девушек. Став “юношей”, он с ещё большим упорством обходит мужчин за версту. Какой уж там “пассивный гомосексуализм” и “поведение по женскому типу”, о чём пишет Деревянко! Другое дело – девушки: “юношу” мучительно влечёт к ним, хотя он и вынужден в общении с ними ограничиться духовным компонентом полового влечения. Иногда, впрочем, дело доходит до петтинга; были в моей практике и такие, кто, признавшись избраннице в собственной половой неполноценности, всё-таки, мучительно любя, умолял её вступить с “ним” в брак.

Порой человек цепляется за свой мужской паспортный пол тем упрямее, чем сомнительнее его половая принадлежность. Это особенно досадно, когда речь идёт о больных с адреногенитальным синдромом. Ведь им легко помочь. Для этого вовсе не нужна хирургическая операция. Как только человек, страдающий ложным гермафродитизмом с выраженной вирилизацией и гипертрофией клитора, начинает принимать недостающие ему гормоны коры надпочечников, избыточная выработка андрогенов прекращается. Постепенно всё приходит в норму: тело приобретает естественную женственность, вырастают грудные железы, уменьшается рост волос на лице; устанавливается регулярный месячный цикл (что, однако, бывает далеко не всегда). Почему бы, всем таким пациенткам не ухватиться за возможность обрести, наконец,  счастье, вступить в брак и родить детей? Ведь, казалось бы, так просто всё поправить!

Увы, обычно они предпочитает сохранять мужской паспортный пол, а с ним и аномалию гениталий. Своей особой уклончивостью больные с врождённым адреногенитальным синдромом обязаны не столько безнадёжному упрямству, с каким они отказываются, вопреки здравому смыслу, от предлагаемого им здоровья и счастья, сколько иным причинам. Забегая вперёд, скажем, что избыток андрогенов особым образом формирует центры головного мозга плода, ответственных за половое поведение. Лица с женским набором хромосом, родившиеся с адреногенитальным синдромом, ведут себя точно так же, как уже известный читателю Джон–Джоан. Напомню, что мальчик, превращённый неразумными родителями в девочку, даже не подозревая о собственном мужском генетическом поле, вопреки воспитанию и приёму эстрогенов упорно отрицал свою принадлежность к женщинам. Ведь его мозг под воздействием мужского гормона, продуцируемого зародышевыми яичками ещё во время пребывания в утробе матери, сформировался по мужскому типу.

Чем объяснить фантастические спекуляции Деревянко – его невежеством, паранойей или преступным умыслом? Если речь идёт об адреногенитальном синдроме, то его лечение сводится к назначению кортикостероидов; хирургическое удаление гипертрофированной коры надпочечников, во-первых, смертельно опасно, а во-вторых, абсолютно бесполезно.

Мошенническая операция с удалением мифических яичников из брюшной полости обманутых пациентов-гомосексуалов также бесполезна и преступна. По-видимому, основной контингент хирурга составляют транссексуалы, выдаваемые Деревянко за гомосексуалов. Он приписывает им гермафродитизм и на этом основании кастрирует.

 

Транссексуализм

 

Клинический пример. Все, не задумываясь, принимают стройного длинноногого красавца с серьёзным лицом и огромными серыми глазами за юношу. К Саше льнут девчонки и мужчины-гомосексуалы (хотелось бы посмотреть, как бы вытянулись лица у её случайных “голубых” поклонников, узнай они, что перед ними девушка!). Будучи по документам и по всем своим физическим данным девушкой, Саша, тем не менее, упорно носит мужскую одежду и настаивает на смене пола. Собственные нормально развитые женские грудные железы она считает косметическим дефектом и настаивает на их ампутации.

У Саши есть кое-какой половой опыт. С несколькими из подруг, которые ей нравились, у неё были любовные связи, причём, лаская друг дружку, обе испытывали чувство оргазма. Примечательно, что большинство из её подруг бросили ради Саши своих мальчиков. Никого из них не оттолкнуло, что они вступали в гомосексуальную связь. Но полного счастья это не приносит: несмотря на то, что ласки грудных желёз, сосков, половых органов и других эрогенных зон приводят к оргазму, Саша одновременно испытывает и чувство дискомфорта. В частности, она стыдится, по крайней мере, поначалу, обнажаться перед новой подругой.

Среди жителей городка пошли пересуды. Кто-то считает Сашу гермафродитом, кто-то – лесбиянкой. И та, и другая версия заставляют её мучительно переживать. Она чувствует насторожённость, с которой к ней стали относиться окружающие. Девушка, которая ей нравится в последнее время, приходит к ней в гости только в сопровождении кого-нибудь из посторонних, явно остерегаясь оставаться с Сашей наедине.

Самое интересное, что, с негодованием отвергая сплетни о гермафродитизме, Саша сама высказывает на этот счёт весьма сомнительные идеи. Несмотря на регулярные месячные, она подозревает, что яички у неё всё-таки есть либо в брюшной полости, либо в ином месте! Посещая кабинеты врачей, она требует самого тщательного обследования: а вдруг то, что заставляет её чувствовать себя мужчиной будет, наконец-то, обнаружено. Тогда лечение поставит всё на своё место. Разумеется, самое тщательное обследование не выявило никаких аномалий в строении её половых органов; они были безукоризненно женскими.

Саша настояла на своём генетическом обследовании. По просьбе пациентки было сделано исследование набора её хромосом, то есть кариотипа. Как и следовало ожидать, её генетический пол полностью совпадал с физическим и паспортным. У неё был классический женский XX-хромосомный набор. Речь идёт о транссексуальности, когда половая идентичность, не совпадает с паспортным и генетическим полом (Саша чувствует себя мужчиной, живущим в женском теле).

Транссексуализм был получен и экспериментально (история Джона, перенесшего кастрацию и воспитанного девочкой). Вопреки утверждениям Деревянко, транссексуальность не имеет ничего общего с гермафродитизмом.

 

Миф №6: гомосексуальность – удел немногих отщепенцев и развратников

 

Следуя ещё одному мифу, принято считать гомосексуалов отщепенцами, привязанными к своему пороку. При этом неизбежно встаёт вопрос: какова же их численность? Ведь для того, чтобы считаться “отщепенцами”, надо быть не простым, а крайне малочисленным меньшинством.

Между тем, в России число лиц с гомосексуальной ориентацией никому не известно. Во-первых, собственные интимные особенности обычно никто не афиширует, а у геев есть особые причины для скрытности (если нынче их и не казнят, как в библейские времена, то и не очень-то жалуют). Во-вторых, если бы удалось провести анонимный опрос населения и получить у людей искреннюю самооценку их сексуальной ориентации, это мало что дало бы исследователям.

Разберём в качестве примера поведение Ч., “певца” и “теоретика” гомосексуальности. У него с юности особое хобби, – слоняясь по городу, он пристаёт к молодым людям спортивного склада. Надо сказать, что он их “снимает” (склоняет к половой близости) мастерски, почти мгновенно подбирая ключи к большинству из тех, с кем заговорил. При этом он может представиться, например, тренером, подыскивающим спортсменов в секцию, или режиссёром, подбирающим актёров для съёмок фильма.

Однажды я заметил Ч., направлявшегося ко мне на приём. В дверях поликлиники он столкнулся с выходившим из неё обаятельным парнем лет двадцати, похожим на ковбоя из американских вестернов. Сходу, чудом умудрившись не разминуться с ним, Ч. что-то выпалил ему. Ошарашено повернувшись к нему, парень ответил. Продолжая разговор, молодые люди отошли от двери и сели на скамью перед входом. Вскоре они уже оживлённо беседовали и смеялись, причём Ч. обнимал своего нового приятеля за плечи. Чуть позже они поцеловались, и мой пациент увёл с собой “ковбоя”, придерживающего рукой, засунутой в карман, торчащий член. Так Ч. и не добрался в тот день до кабинета врача.

Разумеется, не всегда авантюры Ч. оставались безнаказанными. Порой его “украшали” ссадины на лбу или синяк под глазом. Ничто, однако, его не останавливало.

Каково же было изумление врача, когда Ч. вдруг провозгласил себя горячим поборником любви к противоположному полу! Оказывается, он пошёл на содержание к женщине, поверившей в его неординарность и искренность. Отныне, заявил Ч., он презирает гомосексуальность, эту досадно затянувшуюся фазу становления его нормальной ориентации.

Пару месяцев спустя Ч. снова горячо отстаивал преимущества и “духовную красоту” однополой любви. Нетрудно оценить, насколько достоверными были бы ответы Ч. на вопрос о характере его полового влечения, полученные в разные фазы его сексуального самосознания.

Очевидно, что самооценка половой ориентации не всегда объективна и достоверна. Вернее было бы судить по делам, а не словам. Однако и тут есть свои подводные камни и противоречия. О том, что они испытывают половое влечение к лицам своего пола, признались исследователям от 16 до 21 % опрошенных европейцев, причём на его реализацию решилась лишь половина из них. В то же время, по данным одного из основателей современной сексологии Альфреда Кинси (Kinsey A. С. et al., 1948), гомосексуальные контакты, закончившиеся оргазмом, имели хоть раз в жизни 37 % мужчин. При этом в периоде юношеской гиперсексуальности половое возбуждение вовсе не обязательно вызвано любовными чувствами, испытываемыми к партнёру. Кого же, в таком случае, следует считать геем?

Более достоверны сведения, учитывающие соотношение гетеро- и гомосексуальной активности. Любой из обследованных по шкале Кинси попадает в одну из семи групп. Две крайних группы представлены: первая – людьми со строго гетеросексуальным опытом, вторая – с исключительно гомосексуальной активностью. Посередине между ними находятся бисексуалы; их в равной мере влечёт и к женщинам, и к мужчинам. В промежутки между бисексуалами и крайними группами попадают лица, которые при явном преобладании гетеро- или гомосексуальной активности имеют случайные или постоянные связи по типу конкурентного влечения. По определению Кинси (Kinsey A. С. et al., 1948), оценке “0” соответствовали те, кто были “исключительно гетеросексуальными и не имели гомосексуального опыта”; “1” – “преимущественно гетеросексуальные, имевшие случайный гомосексуальный опыт”; “2” – “больше гетеросексуальных контактов, чем гомосексуальных”; “3” – “равенство гетеро- и гомосексуального опыта”; “4” – “больше гомосексуальных контактов, чем гетеросексуальных”; “5” – “преимущественно гомосексуальный опыт и случайные гетеросексуальные контакты”; “6” – “исключительно гомосексуальные, не имеющие гетеросексуального опыта”.

10 % мужчин оказались “исключительно гомосексуальными (то есть, соответствовали оценке “6”) на протяжении, по крайней мере, трёх лет в периоде между 16 и 25 годами”. Если с помощью собеседования, подкреплённого психологическим тестированием и иными исследованиями, исключить из этой группы лиц с транзиторной (преходящей) и заместительной (связанной с условиями жизни) гомосексуальной активностью, в ней останутся “ядерные” гомосексуалы. По Дж. Хайду (Hyde J., 1986), относительная численность “ядерных” гомосексуалов одинакова для большинства изученных культур. Их число составляет 4 % мужского и 1 % женского населения (Ellis M., Ames M., 1987). В крупных городах эти цифры выше: геи составляют там 9 % от мужского населения, а лесбиянки – 3 % женского.

Метод, предложенный Кинси, позволил по-новому взглянуть на колебания гомосексуальной активности у разных народов в разные исторические эпохи. При соответствующих особенностях национальной культуры и при достаточной терпимости общества, число лиц, практикующих гомосексуальную активность, возрастает. Это происходит за счёт представителей групп, промежуточных между крайними полюсами по шкале Кинси.

Революционные исследования Кинси кардинально изменили взгляды общества на половые отношения. Идея дихотомии полоролевого поведения, признаваемая обществом единственной реальностью, сменилась представлением о наличии континуума, непрерывности форм сексуальной активности людей. Тем самым была продемонстрирована научная и этическая несостоятельность гетеросексизма и гомофобии, ограниченность бинарной гендерной системы, признающей лишь две роли – мужскую и женскую.

Нам никогда не узнать, какими цифрами выражалась гомосексуальная активность в древнем Израиле или в средневековой Европе, перенявшей библейскую нетерпимость к “содомскому греху”. Не знаем мы и числа геев в сегодняшней России. Зато можно с уверенностью судить о минимальном количестве мужчин с абсолютно гомосексуальной ориентацией, живущих нынче или живших когда-то в любом уголке нашей планеты, включая империю ацтеков, Израиль, Византию или острова Полинезии. Большинство исследователей, изучавших распространённость “ядерной” гомосексуальности, получили цифры, близкие к 4%. По-видимому, именно этот показатель надо считать стабильным, не зависящим ни от “моды” на однополую любовь, ни от жестокости гонений, которым подвергались геи. Это “ядро” девиации, численность которого отражает некие фундаментальные биологические особенности, присущие человеческому виду.

Нетрудно подсчитать минимальное число наших собственных “отщепенцев”, что позволяет усомниться в справедливости мифа о малочисленности геев в России, а также в правомочности отнесения “голубых” сограждан к категории “отщепенцев”. Ориентиром может служить также стабильно высокий показатель численности “ядерных” геев в любом из крупных городов  (9 % мужчин). А ведь при этом надо учитывать и, гораздо большую, в сравнении с масштабами “ядерной”, распространённость других форм гомосексуальной активности. Словом, счёт идёт на миллионы.

Исследования Кинси связаны с досадным перегибом, вызванным абсолютизацией сделанного им открытия. По меткому замечанию Френсиса Мондимора, он “подчёркивал, что каждый человек обладает потенциалом бесконечного разнообразия сексуальных проявлений. Кинси и его коллеги считали, что “гетеросексуальный потенциал” и “гомосексуальный потенциал” соединяются и перемешиваются в человеке под влиянием воспитания, семьи, общества и раннего сексуального опыта. Как с помощью кранов, регулирующих горячую и холодную воду, можно получить воду любой температуры, так, по мнению Кинси, возможна и любая смесь сексуальной ориентации”. (Мондимор Ф. M., 2002).

Своей шкалой половой активности Кинси вверг психологов в транс, из которого они не вышли и поныне. Убедившись в многообразии полового опыта людей и в том, что с годами соотношение гомо- и гетеросексуальной активности может меняться, они стали относится к сексуальной ориентации как к явлению, крайне изменчивому и многофакторному. “С помощью понятия, описывающего отдельную сексуальную категорию, нельзя определить половую идентичность и ориентацию человека”, – пишет Г. Келли (2000).

Фриц Клейн (Klein F., 1990) расширил шкалу Кинси, заменив простой учёт соотношения гомо- и гетеросексуальных контактов исследованием семи факторов. Он предложил учитывать сексуальные пристрастия, сексуальные фантазии, сексуальное поведение, эмоциональные предпочтения, социальные предпочтения, половую идентификацию и реальный образ жизни. Кроме того, он ввёл в предложенную им матрицу сексуальной ориентации показатели динамики этих факторов во времени (сопоставляя их в прошлом и настоящем, а также экстраполируя их на будущее в графе “идеальное представление”).

Кое-кому казалось что, такие многофакторные исследования сделают идею о социальной сущности сексуальной ориентации настолько исчерпывающей, что концепция о её нейроэндокринной природе окажется окончательно отвергнутой.

Этого-то как раз и не случилось: представления Кинси о безграничной изменчивости форм половой активности и о том, что они составляют непрерывный континуум, оказались явно преувеличенными. Гораздо точнее говорить о сочетании континуума (непрерывности) с дискретностью (от латинского discretus – “прерывистый”, “раздельный”). Из непрерывной цепи переходов от гетеро- к гомосексуальности выпадают истинные бисексуалы. Они способны переключаться с одной половой доминанты (гетеросексуальной) на другую (гомосексуальную), в то время как характер и сила обоих потенциалов их влечения, гомо- и гетеросексуальный, по сути, остаются у них равноценно выраженными и неизменными.

Не изменяется со временем и половая ориентация подавляющего большинства “ядерных” гетеро- (показатель “0” по шкале Кинси) и гомосексуалов (показатель “6”). Это особенно заметно, если сравнить тех и других с представителями промежуточных групп (главным образом, “2” и “4”), которым, действительно, свойственны – одним, переход от транзиторной и заместительной гомосексуальности к гетеросексуальному поведению, а другим, напротив, от транзиторной гетеросексуальности к гомосексуальной активности.

Итак, больны ли те, кто испытывает влечение к лицам своего пола?

Согласно мифам №№ 3–5, гомосексуальность – заболевание, вызванное психическим недугом, гормональными или генетическими неполадками в организме. Их ошибочность очевидна. Есть, однако, мнение, что однополое влечение не болезнь, а просто нестандартная сексуальность, альтернативная гетеросексуальной.

 

Контрольные вопросы

 

1. Чем объясняется толерантность древних культур к гомосексуальности?

2.                Каковы социальные и психологические корни гетеросексизма?

3.                Каковы социальные и патопсихологические аспекты гомофобии? В чём причина проникновения в русскую речь гомофобной уголовной терминологии?

4.                Чем определяется генетический, гормональный и паспортный (социальный) пол?

5.                Что такое сексуальная ориентация и сексуальная идентичность?

6.                Чем отличается гомосексуальность от транссексуальности?

7.                Какова клиника адреногенитального синдрома у новорождённых? Что такое ложный женский гермафродитизм?

8.                Исследования Альфреда Кинси; трактовка полученных им результатов.

9. Как сочетаются принципы континуума и дискретности в полоролевом поведении?

10. Каковы причины интернализованной гомофобии? Понятие об эго-синтонической и эго-дистонической гомосексуальности.

11.            Можно ли воспитать гомосексуальную ориентацию вопреки нейрофизиогическим особенностям индивида?

12.            Каковы достоинства и недостатки учения о гендере?

13.            Что такое конверсия сексуальной ориентации? Всегда ли она возможна и целесообразна?

14.            Каковы типичные мифы  о сущности, причинах и распространённости гомосексуальной активности? В чём их ложность? В чём причина их живучести?

Глава II. Альтернативный секс или патология?

 

Вкусили от запретного плода.

Опустошённые, встают. Не смотрят друг

 на друга.

Поспешно одеваются. Молчат.

Выходят крадучись – и не вдвоём, а порознь.

Константинос Кавафис

 

Три взгляда на гомосексуальность как медицинскую проблему

 

Рихард фон Крафт-Эбинг, один из самых известных сексологов прошлого, утверждал, что главная причина развития гомосексуальности и прочих “извращений” – мастурбация. Приведу красноречивую выдержку о “юных онанистах” из его труда “Половая психопатия” (Krafft-Ebing R. von, 1903):

“Этот порок, если ему предаются с ранних лет, отражается в высшей степени вредно на всех благородных, идеальных чувствах, возникающих в ходе нормального полового развития; иногда он прямо губит эти чувства. Онанизм не даёт распуститься зачаткам идеальной любви, он лишает растущий цветок его красоты и аромата и оставляет только грубое животное стремление к половому удовлетворению. Когда испорченный таким образом индивид достигает возраста половой зрелости, то оказывается, что у него нет чисто-эстетического, идеализированного стремления к другому полу.

Это уменьшает и силу его чувственных ощущений, так что его влечение к лицам другого пола оказывается в значительной степени ослабленным. Этот дефект отражается крайне вредно на всей психике юных онанистов, как мужчин, так и женщин; у них страдает этика, характер, поведение, фантазия, настроение, вся их инстинктивная и чувственная жизнь. Нередко влечение к другому полу падает до нуля, так что мастурбант предпочитает свой порок естественным половым сношениям.

Слишком раннее и извращённое половое удовлетворение губит не только душу, но и тело; оно вызывает целый ряд неврозов полового аппарата (раздражительную слабость эрекционного центра и центра эякуляции в спинном мозге, ослабление сладострастного ощущения при коитусе и т. д.) и в то же время ведёт к постоянному возбуждению фантазии и к усилению похотливости.

В жизни почти всякого мастурбанта наступает момент, когда, узнав о грозящих ему последствиях онанизма или же испытав некоторые из этих последствий на самом себе (неврастению), он делает попытку избавиться от порока и направить свою половую жизнь на нормальный путь. При этом он оказывается в самых неблагоприятных моральных и физических условиях, какие только можно себе представить. В нём погасли все искры живого чувства, в нём нет жара здорового полового влечения; он, кроме того, не верит в свои силы, ибо все мастурбанты в большей или меньшей степени отличаются малодушием и робостью. Если этот юный грешник решается, наконец, на попытку совокупления, то дело оканчивается либо разочарованием, либо неудачей, вследствие недостатка эрекции для совершения полового акта. Это первое фиаско является настоящей катастрофой в жизни онаниста и ведёт к абсолютной психической импотенции. Угрызения совести и воспоминания о пережитом стыде делают безуспешными и его дальнейшие попытки”.

События, по Крафту-Эбингу, развиваются по следующей схеме. Онанизм искажает формирование полового влечения и снижает эротические ощущения. Это приводит к исчезновению эрекции в интимной ситуации и делает невозможным близость с женщиной. Страх перед неудачей переключает интересы “мастурбанта” с представительниц прекрасного пола на любой другой подвернувшийся сексуальный объект. Чаще всего им становится мужчина – “извращенец”, соблазняющий юношу.

Крафт-Эбинг учитывал и органические причины “заболевания”. Гомосексуальность, по его мнению, является продуктом “вырождения и психической деградации”. “Вырождением” (например, аристократических семей, чья история прослеживалась на протяжении ряда поколений) объясняли в те времена природу шизофрении. Автор ввёл термин “эвирация” (в переводе – “обезмужествление”), означающий утрату мужских качеств, включая гетеросексуальную идентичность. К начальной фазе “извращения” он отнёс взаимную мастурбацию подростков. Иллюстрацией же конечного этапа “эвирации” стало описание токсической шизофрении с бредом половой метаморфозы: больной считал, что у него появились матка и яичники, и что он превратился в женщину.

Согласно фантасмагории Крафта-Эбинга, если вовремя начатое лечение ещё способно оборвать привычку к онанизму, приостановив дальнейшее развитие “тяжёлого недуга”, каким он считал гомосексуальность, то в далеко зашедших случаях “эвирации” медицина бессильна. В качестве примера он сослался на случай токсической шизофрении, приведшей к смерти молодого человека. Автор всё истолковал на свой лад, приписав трагический исход заболевания всё той же “открытой” им “эвирации”, как высшей точки развития гомосексуальности.

Книга Крафта-Эбинга отражала уровень знаний и характерные догмы его эпохи.  В тогдашнем обществе царил страх перед мастурбацией. Психиатры были твёрдо уверены, что именно она приводит к психическому заболеванию, позднее названному шизофренией. Молодые, рано деградировавшие больные, мастурбировали, не таясь. Врачи ничего не могли с этим поделать. Путая причину со следствием, они решили, что чем интенсивнее онанизм, тем быстрее идёт распад личности больного. Крафт-Эбинг свёл всё воедино – онанофобию, учение о вырождении, чувство бессилия перед шизофренией вообще и особый ужас перед её токсической формой. А поскольку бред своего больного он ошибочно принял за “острую гомосексуальность”, то в его сознании нетрадиционный секс стал ужасной, порой смертельной патологией. Так, Крафт-Эбинг дал дополнительный импульс гомофобным страхам, присущим врачам и обществу.

Современные психиатры не так по-доктринёрски нетерпимы в неприятии гомосексуальности, но и они в своём большинстве не сомневаются, что однополое влечение – болезнь. Так, известный психиатр А. М. Свядощ (1974) утверждает: “Мы не можем признать естественным, когда человек испытывает половое влечение к лицам своего пола и отвращение к лицам противоположного пола. Если бы все люди стали гомосексуалистами, род человеческий прекратился бы”. Убедительность этих аргументов снижается, однако, простыми соображениями.

Во-первых, основная масса людей, практикующих гомосексуальную активность, вовсе не испытывает отвращения к лицам противоположного пола. Гею свойственно не столько отвращение, сколько безразличное отношение к женщине как к сексуальному объекту. Аналогичным образом обстоит дело и с лесбиянками: мужчины для них не враги, а, скорее, “представители другого биологического вида”, как сказала одна из них в телепередаче. Во-вторых, если исходить из критерия продления рода, то к лицам с девиациями придётся причислить, скажем, большинство балерин. Ведь отказываются же они из любви к своей профессии от деторождения! Здравый смысл и долгая предыдущая история человечества позволяет надеяться, однако, что все женщины не ринутся в балерины и лесбиянки, а мужчины – в геи, так что жизнь на Земле всё-таки сохранится.

Точку зрения, полярную позициям Крафт-Эбинга, представляют те, кто категорически отвергает версию о том, что однополое влечение – болезнь и считает его вариантом нормальной сексуальности.

В книжке “Если ты голубой” (Алексей Зосимов 1995), предназначенной для юношей с гомосексуальной ориентацией, молодой психолог пишет:

«“Голубизна” не связана ни с нарушениями в организме, ни с отклонениями в психике – это доказано (есть даже соответствующий документ, принятый Всемирной организацией здравоохранения). Просто существуют три варианта нормального сексуального пола: гомосексуальность – влечение к людям своего пола, гетеросексуальность – влечение к людям противоположного пола и бисексуальность – влечение к людям как одного, так и другого пола. Наиболее распространённое мнение о голубых как о каких-то совершенно особенных людях, резко отличающихся от “нормальных”, – это мнение неверно. На самом деле изначально все люди бисексуальны: они способны испытывать влечение и к своему полу, и к другому (это открытие сделал больше ста лет назад Зигмунд Фрейд). Те или иные предпочтения (в том числе, разумеется, и более частые: той или иной внешности, того или иного темперамента и т. п.) формируются обществом, культурой, собственным жизненным опытом».

Отметим талант и искренность Алексея Зосимова. Обращаясь к начинающим геям, он пишет:

“Вероятнее всего, первыми геями, с которыми ты столкнёшься, будут постоянные посетители общественных туалетов, а если ты живёшь в более или менее крупном городе – завсегдатаи того места, где каждый вечер собирается голубая “тусовка”. Многие из них имеют привычку подчёркивать и демонстрировать свою гомосексуальность (так, как они её понимают). Они любят говорить о себе и друг о друге в женском роде, подражать (в искажённой и преувеличенной форме) женской речи, женским жестам; зачастую их интересует только секс в самом узком смысле этого слова, а в сексе – количественные показатели (число партнёров, размер половых органов и т. п.). Как реагировать на всё это? Напрашивающиеся реакции: отвращение (“Я не такой! Я не хочу быть таким!”) или отождествление (“Они – геи и я – гей; значит, это мой образ жизни и моё поведение”). И то, и другое вполне понятно, но правда – и сложнее, и проще: геи бывают разными. С одной стороны, не место красит человека: и в привокзальном сортире иной раз может оказаться вполне достойный человек, которому плохо, которому просто некуда больше пойти, потому что никого на свете у него нет. И демонстративная, внешняя гомосексуальность, так называемое “хабальство” у кого-то – свидетельство умственной ограниченности и душевной пустоты, а у кого-то – маска, под которой человек пытается защитить ранимую душу и отчаявшееся сердце. С другой стороны, геи туалетов и “плешек” – это ещё не все геи, а только весьма небольшая, но зато наиболее бросающаяся в глаза их часть, причём часть, может быть, наименее удачливая и счастливая, обречённая, в конечном счете, на глубокое одиночество, – стоит ли принимать эти правила игры?

Вполне возможно, что встретишь ты и вечно испуганных молодых (или не очень молодых) людей, пытающихся завести знакомство, тесно прижавшись в общественном транспорте, и больших и маленьких начальников, пытающихся решить свои личные и сексуальные проблемы с помощью служебного положения... И в этих, и в каких-то ещё подобных ситуациях необходимо помнить: с одной стороны, эти люди могут и не заслуживать презрения и осуждения, да и сам ты в какой-то момент можешь оказаться на их месте (хотя мы тебе искренне желаем, чтобы этого не случилось)”.

Ссылки Зосимова на Фрейда мало удачны. Тот ничего не ведал о критическом сроке половой дифференциации головного мозга. Он полагал, что изначальная бисексуальность под влиянием детских невротических переживаний и накопленного жизненного опыта с возрастом переходит в тот или иной тип половых предпочтений. Это близко к идее Кинси о континууме, охватывающем бессчётные вариации сексуальной активности.

Своё утверждение о равноценности трёх альтернативных форм половой ориентации, Зосимову логичнее было бы подкрепить фактом взаимонезависимости гетеро- и гомосексуального потенциалов. При этом, однако, становятся явными пробелы его концепции: непонятно, почему у “ядерных” гомо- или гетеросексуалов один из потенциалов преобладает над другим и почему они равны по силе у истинных бисексуалов? Тем самым, вопрос о природе гомосексуальности и о степени её нормальности повисает в воздухе.

Зато психологические трудности, связанные с нетрадиционным сексом, перечисленные Зосимовым, наводят на грустные размышления. В его достаточно точном описании жизни геев девиация неразрывна с дисгармонией характера и невротическим развитием. Представителям гетеросексуального большинства живётся легче: они могут спастись от одиночества, не прибегая к унизительным и опасным знакомствам с завсегдатаями сортиров. Сколько же геев жаждут порой сменить свою хлопотную половую ориентацию, с тем, чтобы однажды утром проснуться такими как все?! Заметим, что Зосимов даже не задаётся вопросом, а что делать тем, кто не нашёл своего счастья ни на “плешке”, ни в сортире? Что полнее и эффективнее поможет им обрести душевное здоровье и способность любить, чем психотерапевтическая поддержка врача? Всё это ускользает от внимания автора.

Словом, концепция Зосимова о гомосексуальности как альтернативном сексе слабо аргументирована. То ли геи в своём большинстве становятся психопатами-“хабалками”, то ли психопаты со временем приобщаются к нетрадиционной сексуальности, но психосексуальной гармонии и тем и другим явно не хватает. 

В отличие от полярных позиций Крафта-Эбинга и Зосимова, точка зрения сексологов сводится к тому, что гомосексуальность, не будучи болезнью, обрекает часть геев и лесбиянок на невротическое развитие, порождённое интернализованной гомофобией. Эта серьёзная беда, но она вполне поправима.

Чтобы в полной мере оценить подобный подход к проблеме, надо хорошо знать особенности сексуальных неврозов.

 

Неврозы и акцентуации характера в сексологии

 

Газета “СПИД-инфо” опубликовала характерное письмо:

«Этот эпизод (очень печальный) своей жизни я ношу в себе уже более двух месяцев. А начиналось всё как нельзя хорошо. Я с приятелем отмечал праздник, выпили. Решили поехать на танцы в парк. Я чувствовал себя очень свободно, чем, наверное, и привлёк внимание милиции. Недолго наблюдая за мной, они засунули меня в “козёл” и увезли. Привезли в отделение, тут были и другие – девчонки, парни. Из разговоров я понял, что нужны деньги, чтобы отделаться к полуночи и без формальностей. Тут я заметил, что по другую сторону двери стоит сержант и наблюдает за мной. Жестами я показал ему, что хочу с ним поговорить. С доверительной улыбкой (он был года на 2-3 старше меня) он вывел меня из этого приёмника и с такой же улыбкой выслушал моё заявление о неплатёжеспособности. Его ответ меня сначала поразил. Смысл его заключался в том, что ему ничего не остаётся, как оценить моё “очко”».

Сергей (автор письма) поначалу отказался, было, от этого предложения, но дома его ждала больная мать, и он пошёл за сержантом.

“Мы очутились в каком-то классе, где стояли парты и висела доска. Он предложил подойти к парте и стать на колени. Меня всего трясло. Он снял брюки и плавки. Держа свой член одной рукой, сел на парту. Другой рукой взял меня за затылок и заявил, чтобы я “с энтузиазмом сделал минет”. Процедура продолжалась довольно-таки долго. Я был весь мокрый от жара. Сержант же был в полном восторге.

Закончив, я стал было уходить, но резкое движение милиционера меня остановило. Схватив за брюки, он сказал, чтобы я разделся. Положив мой корпус на стол, раздвинул ягодицы и ввёл свой член… Боль была адская. Я был в полуобморочном состоянии. Потом, перевернув меня на спину, поддерживая таз руками, он с большой уверенностью опять всадил в меня член. Ноги оказались в таком неловком положении, что мне не оставалось ничего другого, как положить их ему на плечи. Я чувствовал себя шлюхой... Сержант же был в экстазе, после всего он ещё минут пять лежал на мне, пуская слюни на шею. Придя домой, успокоив мать, я осмотрел себя. Грешная дыра ещё болела, но серьёзных последствий не было...

Теперь я живу, как в монастыре. Редко гуляю, про танцы забыл, на девчонок смотреть не могу. Раньше по утрам была эрекция, теперь её нет. Наверное, надо идти к врачу. Такое чувство, что что-то происходит с моей психикой...”

Характер и степень болезненного состояния Сергея врачи разных специальностей расценили бы по-разному.

В “СПИД-инфо” опубликовано мнение психиатра по поводу всего случившегося с юношей. Консультант начал с сопоставления переживаний детей обоих полов, вызванных сексуальной агрессией. Выяснилось, что мальчики и девочки реагируют на неё не столько в зависимости от степени полученных ими телесных повреждений, сколько в зависимости от своей половой принадлежности. Мальчики, даже с ранениями прямой кишки, прекрасно обходятся без помощи психолога или психиатра (из 142 в ней нуждался лишь 1). Иное дело девочки – после изнасилования у них, как правило, развивались невротические расстройства.

Перейдя после такого вступления к анализу психического состояния Сергея, доктор сделал несколько неожиданный вывод: “Депрессия, которую он переживает, – обычная (?!М. Б.) реакция на такие потрясения. Думаю, что при здоровой, гармонично развитой психике всё нормализуется. Время всё лечит. Если же Сергей предрасположен к невротизации (а это не исключено: угнетённое состояние у него не прошло и спустя два месяца после случившегося), то ему понадобится помощь психотерапевта или психиатра”.

Высокая квалификация психиатра, давшего Сергею заочную консультацию, не вызывает сомнений. Сексолог, однако, пользуясь своими профессиональными приёмами, замечает в письме множество, казалось бы, мелких, но на самом деле весьма красноречивых деталей переживаний юноши. Уместен ли, скажем, рассказ о том, как долго (больше пяти минут!) удовлетворённый сержант “пускал слюни” на шею своего партнёра? Похоже, что “слюнки-то текли” не у милиционера.

Речь идёт о психологической защите по типу проекции: Сергею мучительны подробности течения его собственных физиологических процессов и потому он неосознанно приписывает их своему обидчику, проецируя на него свои же эмоции. В самом деле, если бы юноша был парализован страхом, как он пишет в письме, во рту у него пересохло бы настолько, что такая долгая, в деталях описанная фелляция (орогенитальный акт), была бы невозможна. Не случайным было и то, что выбор сержанта пал на Сергея. Отнюдь не случайной была и необъяснимая с позиций логики его покорность совращению. Строго говоря, милиционер не изнасиловал юношу, а совершил другое преступление: воспользовался своим служебным положением, чтобы принудить его к половому акту. Ссылки же Сергея на болезнь матери – это тоже психологическая защита.

Термином “психологическая защита” Фрейд назвал бессознательные психологические механизмы, которые служат для оправдания каких-то неприемлемых для человека собственных желаний и поступков. Ссылки юноши на болезнь матери относятся к защите по типу рационализации. Чтобы оправдаться в своих глазах, он выбирает внешне разумную (рациональную), но, на самом деле, ложную линию поведения. Ведь ему вовсе не обязательно было соглашаться на такую плату. Другой на его месте нашёл бы более разумный способ успокоить мать, например, позвонив ей.

И если уж говорить о том, насколько “обычна” депрессивная реакция Сергея (именно такой её считает, противореча себе же, психиатр, комментирующий письмо), то ведь она типична для девочек. Между тем, их невротическая реакция объясняется не столько фактом дефлорации, сколько ложным чувством вины: они ошибочно связывают всё случившееся со своими тайными желаниями и сексуальными фантазиями.

Депрессивная реакция Сергея вызвана тем, что в свете всего с ним случившегося, он впервые обнаружил собственную гомосексуальность. Этим-то объясняется и замеченное с острой тревогой исчезновение у него эрекции, и возникшая холодность к противоположному полу (“смотреть на девчонок не могу”) и его самонаказание символическим домашним арестом (“редко гуляю”). Проговаривается он о чувстве собственной вины, именуя свой анус “грешной дырой”.

Тревога связана не столько со страхом разоблачения (хотя, конечно, есть и он, иначе Сергей пошёл бы к врачу, а не написал письмо в надежде, что ему помогут разобраться в самом себе заочно). Молодой человек боится, что гомосексуальность гибельна для его психики; что его влечение будет прогрессировать, и впредь он сам станет искать встреч с однополыми партнёрами, уже не дожидаясь случайного “насильника”; что он потерял право называться “нормальным” парнем. Эти опасения и скрываются за фразой: “Что-то происходит с моей психикой”. И печаль, и самообвинения, и угасание полового влечения, и отсутствие эрекции, и тревога по поводу того, насколько он, оказывается, далёк от сексуальной “нормы” – всё это и есть проявления невроза. C учётом сказанного очевидно и то, что невротическая реакция сама по себе со временем не пройдет.

Читателям, не получившим медицинского образования, поясню, что недуг Сергея носит психогенный характер, то есть, его возникновение объясняется психологическими причинами. Невроз – заболевание, вызванное действием психотравмы или наличием психологического конфликта, неразрешимого для больного и потому требующего для своего преодоления помощи врача. Конфликт Сергея носит внутриличностный характер: юноша осуждает те свои желания и эмоции, которые связаны с его же собственной гомосексуальностью. Уточним, что Сергей нуждается не в помощи психиатра или психотерапевта. У них свой круг заболеваний; собственно сексуальные расстройства они, как правило, не лечат. Адрес обращения юноши за помощью очевиден: это кабинет сексолога.

Описанные проявления невроза и механизмы его развития, способы психологической защиты – всё это, конечно же, свойственно не только гомосексуалам, но всем представителям человеческого рода. Теоретически неврозом способен заболеть любой: всё зависит от тяжести психотравмы и её значимости для данного человека. От личности индивида зависит, насколько болезнетворной окажется для него та или иная психотравмирующая ситуация. То, что ввергает в невроз одного, другому приносит полное удовлетворение, предохраняя от заболевания. Форма развившегося невроза и особенности его клинической картины также зависят от личности заболевшего.

Скажем, Сергею тягостны воспоминания о позе, какую он принял во время полового акта. Он с отвращением называет себя “шлюхой”. Психологический механизм самообвинения понятен: юноша осуждает то, что, вопреки его же установкам, принесло ему удовольствие. Его травмируют любые проявления его подсознательных гомосексуальных желаний. Не случайно же до происшествия в отделении милиции они были вытеснены из его сознания.

В точно такой же ситуации другой человек способен, ничуть не мучаясь угрызениями совести, любоваться собой. В качестве примера приведу отчёт Эдуарда Лимонова (1991) о чувствах, испытанных им во время первого в его жизни гомосексуального акта. “Мне захотелось его (негра Криса, которого случайно повстречал на ночном пустыре Эдичка. – М. Б.). Среди нашей беседы, я совсем распустился, я чёрт знает, что стал творить. Я стащил с себя брюки, стащил сапоги. Трусы я приказал ему разорвать на мне, мне хотелось, чтобы он именно разорвал, и он послушно разорвал на мне мои красные трусики. Я отшвырнул их далеко в сторону.

В этот момент я действительно был женщиной, капризной, требовательной и, наверное, соблазнительной, потому что я помню себя игриво вихляющим своей попкой, упёршись руками в песок. Моя оттопыренная попка, – оттопыренности которой завидовала даже Елена, она делала что-то помимо меня – она сладостно изгибалась, и помню, что её голость, белость и беззащитность доставляли мне величайшее наслаждение”.

Похоже, что пассажи Еникеевой о “пассивных гомосексуалистах, как-то по особенному виляющих поясницей” навеяны Лимоновым. Но и сам он заимствовал “вихляющую попку” из романа, приписываемого маркизу де Саду. Этот любопытный факт раскопал, как истинный археолог, Клейн (2000). Так словесная жвачка о “вихляющих задах” переходит из уст в уста, из одной книги в другую.

Эдичке присущи совсем иные, чем у Сергея, личностные особенности. Между тем, у обоих есть и нечто общее. И тот и другой – не совсем обычные, эмоционально уравновешенные люди. Их принято называть личностями с акцентуацией характера или акцентуантами. Термин происходит от слова “акцент” – своеобразие, выделение чего-нибудь. Немецкий психиатр Карл Леонгард (1981) предложил называть акцентуированными те личности, у которых дисгармоничность характера не достигает степени явного уродства, как у психопатов, но и не укладывается в рамки нормы.

Лимонов – личность демонстративная (истерическая). У таких людей есть одна “пламенная страсть”: они постоянно должны быть в центре внимания. Невозможность удовлетворить эту потребность ввергла Эдичку в состояние депрессии. Не оценив его драгоценных качеств, от него ушла жена Елена (завидовавшая, по мнению автора, оттопыренности его попки). Чужим и никому ненужным он почувствовал себя в США. В ситуации отверженности и пребывания в тени гомосексуальные похождения оказали на Лимонова целебное воздействие: таким способом он привлёк к себе внимание Криса. Продемонстрировав ему и самому себе свою неординарность, Эдичка вышел из кризиса.

Напомним, что у Сергея дело обстояло прямо противоположным образом. Обнаруженная им собственная гомосексуальность, вызвала у него чувство вины и тревоги. Особенностью же Сергея является его способность легко переходить к крайним полюсам настроения (циклоидный тип акцентуации характера). В начале своего приключения он был настолько весел и расторможен, что даже попал в милицейскую машину. Возвратившись домой, он впал в депрессию, определившую клинику его невроза.

История Сергея высвечивает невротический механизм, уже промелькнувший в письме Романа. Руленко рассказал не только об интернализованной гомофобии, преодолённой им, но и о своей мучительной гомосексуальной тревоге. Иногда она принимает особо острые формы, переходя в панику.

 

Гомосексуальная паника и её клинические варианты

 

“Гомосексуальная паника” – невротическая реакция, развивающаяся у лиц, впервые обнаруживших у себя гомосексуальность (до того вытесненную из их сознания) и боящихся разоблачения, либо реализовавших девиантное влечение вопреки своим же антигомосексуальным установкам.

Клинический пример. Врач А. известен в медицинских кругах своими профессиональными успехами. Однажды он позвонил с просьбой о срочной консультации. На приёме А. мечется так, что его едва удаётся удержать на месте. В крайней тревоге, страхе и печали он причитает:

 – Я – педераст! На работе об этом уже догадываются, а скоро о моём позоре узнает весь город. Конец семье, карьере, конец всему!

Выяснилось, что около месяца назад А. был на банкете, устроенном в честь одного заведующего кафедрой. Жена его осталась дома. За столиком он оказался по соседству с молодым московским учёным, приехавшим на чествование юбиляра. Беседуя, они так понравились друг другу, что покинули банкет и ушли в гостиничный номер гостя. Ни малейшей тревоги во время близости у А. не было, но затем пришли запоздалое раскаяние и мысли о возможном заражении. Ведь презервативом они не воспользовались, и А. не принял профилактическую дозу антибиотика! На всякий случай он решил воздерживаться от половых контактов с женой.

Испортили его настроение и те сослуживцы, кто был на банкете. Ехидно, как ему показалось, они спросили его, куда это они с молодым человеком отправились на ночь глядя? Ответ А. был неудачным, и теперь он замечает презрительные взгляды и перешёптывания за своей спиной. Заподозрила неладное и жена.

Наконец, вчера стряслась и вовсе страшная беда: А. нащупал у себя в области прямой кишки твёрдый шанкр. Предательское расположение сифиломы его погубит!

Наличие у А. тяжёлого психогенного расстройства сомнений не вызывало. Обследование выявило, что “сифилома” была мнимой – в области ануса обнаружился геморроидальный узел. Отрицательный ответ реакции на сифилис, полученный вскоре, и вовсе должен был успокоить А., если бы речь шла только о сифилофобии. (Невротический страх заболевания сифилисом – не редкость у пациентов сексологического кабинета). Между тем, оставаясь печальным, он поведал грустную тайну своей жизни.

С подросткового возраста А. панически боится разоблачения своей девиации и с трудом избегает гомосексуальных соблазнов. Тогда он дружил со сверстником, с которым они вместе онанировали. Позднее им пришла мысль о половой близости; пару раз они её осуществили. И тут друг неожиданно с презрением обругал и их гомосексуальные акты, и “педерастические наклонности” своего приятеля. Порвав дружеские отношения с А., он тут же завёл себе подружку.

Из всех чувств, пережитых пациентом, ему запомнился панический ужас, с которым он ждал, что о его гомосексуальности станет известно подружке приятеля, а та раструбит о ней всему свету. С тех пор А. избегает однополых контактов, как чёрт ладана, лишь изредка уступая соблазнам. Между тем, несмотря на все его ухищрения, предательская гомосексуальность бросается людям в глаза. Неспроста же он ловит обращённые к нему пристальные взгляды прохожих!

Из женщин он был близок лишь с женой; они счастливы в браке и любят двух своих детей. Радуют А. и перспективы его служебного роста. Но всё отравляется ожиданием катастрофы: либо он не удержится от очередного соблазна, а это приведёт к скандалу и разоблачению; либо о его “извращённости” проболтается кто-то из бывших партнёров; наконец, его порок может стать неуправляемым и А. покатится по наклонной плоскости. Всё это висит над его головой дамокловым мечом в течение всей жизни.

Я успокоил коллегу. Для психотерапевтического экспромта была использована шкала Кинси. По ней мы вместе с пациентом установили истинное соотношение его гомо- и гетеросексуальной активности. Оказалось, что ни о его “извращённости”, ни о грядущей “педерастической деградации” и речи быть не может. Что же касается предательской гомосексуальной внешности, то она – плод его тревожного воображения; враждебно-презрительное отношение со стороны окружающих – явная ошибка в интерпретации подлинного положения дел. Словом, пациента удалось успокоить, но, его гомосексуальная паника может вспыхнуть в любой момент с новой силой.

Гомосексуальная паника – удачный термин, закреплённый в психиатрии США за психическим расстройством, развивающимся у мужчин. По Гарольду Каплану и Бенджамину Сэдоку (1994), речь идёт о пациенте, убеждённом, что о его гомосексуальности стало всем известно. Отчаяние его так велико и настолько сопряжено с бредом, что в США его лечащим врачом назначают только психиатра-женщину. Врача-мужчину больной может вплести в свой бред, истолковав самый невинный его поступок или жест как попытку к изнасилованию. Дело может закончиться нападением на врача.

Сексолог чаще имеет дело с пациентами, у которых страх перед собственной гомосексуальностью или её разоблачением не сопровождается бредом или галлюцинациями. Обычно речь идёт о сравнительно мягком варианте заболевания, о гомосексуальной тревоге. Её-то и не заметил психиатр, заочно консультировавший Сергея. Между тем, хотя в клинической картине невроза юноши преобладают депрессивные переживания, они вызваны именно его гомосексуальной тревогой.

Паника по типу развёрнутого реактивного параноида развивается редко, зато гомосексуальная тревога наблюдается у многих геев, часто определяя клиническую картину их невротического развития. В качестве иллюстрации приведём анализ одного письма.

 

Клинический анализ одного анонимного письма

 

Это письмо было получено после публикации книги “Об интимном вслух” (Бейлькин М. М., 1988):

“Уважаемый автор!

Если во время чтения моей исповеди у Вас появится ироническая улыбка, я не увижу её. Именно это придаёт мне смелости, чтобы писать совершено откровенно.

Я прочитал о гомосексуализме всё, что можно заказать в библиотеках, и, когда вышла в свет Ваша книга, я был неприятно поражён тем, что Вы обошли эту тему стороной, отделавшись лишь общими местами в главе о девиациях. Подобно мне, многие ждут от врачей честной информации, а Вы либо боитесь её дать, способствуя тем самым гомофобным кривотолкам, либо Вам нечего сказать людям.

В таком случае, позвольте мне самому рассказать о наших болях и обидах.

Я хорошо помню себя зелёным юнцом. Помню первую поллюцию: яркий образ обнажённой женщины, а потом провал и острый страх смерти. Это повторялось многократно. А чуть позже меня поразила красота, сила и выразительность мужского тела. И вот новый образ пришёл в мои сны: я в объятиях сильного и обязательно усатого мужчины.

С этого времени страх ушёл из моих сновидений, но не исчез совсем, а перешёл в мою жизнь наяву. Я начал бояться разоблачения: стыдился появляться в бане и на пляже; казалось, все видят мою эрекцию и блеск в глазах. Самое ужасное, что с годами страх не проходил. Мечта же о мужчине превратилась в неистовое желание.

В 20 лет я вступил в половую близость с женщиной. Контакты мне удавались, если я представлял её в объятиях другого мужчины. Чувствуя неестественность того, что происходило, я порвал эти отношения. Что же дальше? Снова одиночество?

Но меня ждал подарок судьбы, – я встретил мужчину, который понял меня, как никто раньше. Я не буду описывать подробности этой встречи. Скажу лишь, что это был взрыв, полёт души и тела! Я не могу передать те краски, в которых передо мной предстал мир! Я как бы родился заново. Это было не простое романтическое приключение или увлечение, называйте, как хотите, – я наконец-то стал личностью. Но главное, я попал в мир людей с совершенно новой для меня психологией, но так похожих на меня. Людей, чья жизнь наполнена поэзией; тонко чувствующих, легко ранимых, часто одиноких, не понятых другими, но всегда нестандартных.

В этом мире не оказалось того цинизма и грубости, которые нам приписывают окружающие. В отношении к нам сложились нелепые стереотипы: если гомосексуал, то обязательно неполноценный человек, отребье. Вспомните фильмы и телепередачи, где показывают явных “шизоидов”, которые говорят ненатуральными голосами, прогуливаются по улицам в женском платье и вытворяют Бог знает что! И всех их, претендуя на объективность, авторы выдают за “гомосексуалов”! Обидно и за нас, и за людей, которые этому верят.

Может быть, я слишком резок. Просто наболело. В атмосфере травли и окарикатуривания трудно сохранить чувство собственного достоинства. Кое-кто спивается, у других необратимо изменяется психика. Страшно бывает порой узнавать о самоубийствах подростков, оказавшихся вдруг “извращенцами”, отринутых своими друзьями.

Мало того, на нас нацепили ещё ярлык разносчиков СПИДа! Поймите, мы тоже люди, мы способны на альтруизм и избирательность. Когда-нибудь к нам станут относиться по-человечески. Я верю, что в гуманном обществе найдётся толика человечности и для нас. У нас ведь есть творческий потенциал и, чтобы проявить его, нам нужно немного – право быть собой и право быть счастливым. А это, согласитесь, права каждого человека.

Без подписи…”

Полученное послание вызвало не улыбку, которой так боялся анонимный корреспондент, а желание понять мотивацию его поступка. Письмо потребовало немалого труда и больших затрат времени. Его содержание не было вымыслом: придумать такую логичную последовательность переживаний и событий невозможно. Но каковы мотивы этих усилий?

Горячность автора письма можно объяснить лишь одним: психологической защитой, что свидетельствует о наличии чего-то, что неприемлемо для него и вызывает у него тревогу.

Он утверждает, что “шизоиды”, демонстрируемые в телепередачах – плод гомофобной фантазии журналистов и репортёров. Однако, зададимся вопросом: а геев–“хабалок”, кто, сбиваясь в стайки на своих излюбленных “пятачках”–“плешках”, паясничает и юродствует на потеху прохожим – их, что же, так уж никогда и не видел автор письма?! Именно о них предупреждает начинающих геев Зосимов. Не замечать их, игнорировать их мнимую или подлинную психопатию, утверждая, что “их психика необратимо изменилась” исключительно в результате гомофобных гонений, может лишь очень наивный человек.

Может быть, анонимный корреспондент (сокращённо А. К.), действительно, крайне наивен? Грязи он избежал, попав в кружок интеллигентных людей, сплочённых общей девиацией, и вот, возмущённый гомофобными предрассудками, обнаруженными в моей книге, он призывает меня изменить отношение к гомосексуалам, а заодно делится со мной своим любовным счастьем. Такая версия, однако, не выдерживает критики. Книгу он читал, недаром же в письме упоминаются избирательность и альтруизм как атрибуты любви. Но если бы в ней были гомофобные выпады, А. К. не преминул бы привести соответствующую цитату. Не сделано это по той простой причине, что ничего похожего в книге нет, точно так же, как нет вообще никаких разумных причин, чтобы писать мне письмо протеста.

Словом, единственное объяснение письму – гомосексуальная тревога (в данном случае она вызвана признанием капитуляции в долгой борьбе с собственной девиантностью). Не врача пытался убедить анонимный корреспондент; прибегая к психологической защите, он стремился успокоить себя самого.

Этот вывод подтверждается анализом письма. Несмотря на искренность, оно написано скрытным человеком: А. К. ни словом не обмолвился о том, каковы его возраст и профессия, кто его родители.

И стиль, и содержание письма выдают чувствительную (сенситивную) акцентуацию характера. Такие акцентуанты – люди робкие и в то же время экзальтированные. Они импульсивны, самолюбивы и, на взгляд окружающих, очень непоследовательны в своих поступках. На самом же деле, их поведению присущи чёткие психологические закономерности.

По классическому описанию психиатра Петра Ганнушкина (1964), им свойственна “чрезмерная впечатлительность, с одной стороны, и резко выраженное чувство собственной недостаточности – с другой. <...> Так как это обыкновенно люди самолюбивые, то особенно их угнетает, прежде всего, сознание, что они не как все, а затем и вытекающая отсюда крайняя неуверенность в себе. Это создаёт у них чувство внутренней напряжённости и тревоги. Если у больных к тому же есть какие-нибудь дефекты, то их застенчивость легко переходит всякие границы, и у них развивается крайняя подозрительность (человеку кажется, что окружающие критикуют его и смеются над ним). <...> Другие же, стремясь преодолеть мучительное для них чувство своей слабости и недостаточности, надевают на себя не всегда удающуюся им личину внешней развязности и даже заносчивости, под которой, однако, нетрудно разглядеть того же самого внутренне смущённого и робкого человека”.

Обращает на себя внимание мнительность, болезненное самолюбие и обидчивость А.К: ведь он заранее боится иронической улыбки того, кому пишет. Не самый удачный способ настроиться на контакт.

Излюбленный способ психологической защиты сенситивных юношей – гиперкомпенсация, в том числе, когда какой-то недостаток (часто мнимый) путём тренировок замещается своей противоположностью. Постоянным самоконтролем и занятиями спортом гомосексуалы стараются стать подчёркнуто мужественными. При этом поведение, как и внешность, приобретают противоречивый характер: спортивность и щегольство временами переходят в манерность, сквозь утрированную мужественность проступают женственность и инфантилизм (“детскость”, психологическая незрелость); за деланной самоуверенностью и напускной решительностью чувствуется готовность в любой момент стушеваться. Именно такое поведение поверхностному наблюдателю кажется капризным и непредсказуемым.

При наличии явных интеллектуальных способностей А. К., его письмо грешит этой мозаичностью в полной мере. Начало послания, хотя и выдаёт крайнее самолюбие юноши, остаётся сдержанным. Середина письма экзальтированна: “…взрыв, полёт души и тела!”; его концовка манерна (“Без подписи…”). Это не просто особенности стиля – это проявления акцентуации характера.

Письмо даёт важные сведения об этапах невротического развития А. К. Сенситивные акцентуанты вообще склонны к невротическим реакциям. У автора письма к тому же были и особые причины для развития невроза, очень похожие на те, что исследовал Фрейд (1989а). Речь идёт о страхе мальчика перед инцестом – бессознательным желанием физической близости с матерью. Этот психологический механизм делает понятными ночные страхи А. К.: в эротических снах он бессознательно отождествлял нагую женщину с матерью. Поллюции при этом сопровождались паническим страхом смерти. Неосознанно отождествляя со своей матерью всех женщин, подросток распространял на них запрет на половую близость, что усиливало его гомосексуальность.

Следует заметить, что к такой гипертрофированной сыновней любви со временем часто присоединяется и неприязненное чувство к матери, ибо на неё возлагается вина за робость, “женственность” и другие последствия “неправильного воспитания”. Чаще всего подобный механизм “любви – ненависти” наблюдается у сыновей из неполных семей. Некоторые же факты, проглядываемые из письма, дают основание полагать, что его автор рос без отца.

Письмо позволяет реконструировать этапы становления гомосексуальности молодого человека. Скорее всего, у него были к ней врождённые биологические предпосылки: она обнаружилась рано и без каких-либо внешних поводов. В дальнейшем к действию биологических факторов присоединился патопсихологический механизм: слишком сильная привязанность к матери и страх перед инцестом, а также переживания, связанные с отсутствием отца.

Страх, сопровождающий его гетеросексуальные сны, подросток расценил как проявление привычной для него робости. Борясь с ней, он пуще прежнего старается вести себя “по-мужски”. Ища объекты для подражания, он приглядывается к мужчинам, оценивая их внешность и поведение. Поиски мужского идеала усиливают его гомосексуальные тенденции. По-видимому, и прежде, задолго до полового созревания, он безотчётно искал того, кто мог бы заменить ему отца. Теперь же подросток конструирует идеальный образ, включающий мужественность, сексуальную привлекательность, а, кроме того, те черты, которые он и раньше приписывал человеку, способному заменить отца – зрелость (усы – её показатель и гарантия), силу, способность опекать и защищать (женщину и сына).

В отличие от гетеросексуальных сновидений, в которых женщина отождествлялась с матерью, эротические сны с появившимся в них “усатым мужчиной”, не сопровождались страхом. Зато возникшая ассоциативная связь между половым возбуждением и видом нагого мужского тела стала его дневным кошмаром.

Подросток панически боится, что предательская эрекция, с головой выдающая его гомосексуальность, обязательно возникнет при виде обнажённых мужчин в бане и на пляже. И действительно, по невротическому механизму, страх вместо того, чтобы подавлять эрекцию, усиливал её. Пришлось отказаться от посещения пляжа и бани, тем самым, лишив себя удовольствия любоваться нагими мужчинами. Убедившись в том, что поиски мужского идеала лишь усиливают его гомосексуальность, подросток (впрочем, уже юноша) решается идти “ва-банк”. В его глазах самым надёжным показателем (а возможно, и средством достижения) мужественности и психической зрелости могла бы стать его половая связь с женщиной. Её-то он и собрался осуществить на деле.

На “проверочный акт” со случайной женщиной А. К. вряд ли польстился бы (надо учесть его экзальтированность и болезненное самолюбие). Скорее всего, юноша решился на близость с девушкой, к которой испытывал романтические чувства.

Для любовной связи этого оказалось слишком мало (в интимной ситуации не было полового возбуждения). И тогда, чтобы вызвать эрекцию, достаточную для половой близости, он воспользовался тем, что раньше было его кошмаром. Прежде А. К. боялся взглянуть на нагое мужское тело или представить его себе – ведь это вызывало у него непрошеную эрекцию. Теперь же, чтобы добиться её, он представляет себе обнажённого и эротически возбуждённого мужчину, совершающего половой акт с его же партнёршей. Тем самым влечение к девушке стало как бы “двойственным”, дополняясь гомосексуальным компонентом. Скорее всего (это просматривается в письме), в своих фантазиях А. К. представлял не “усатого мужчину”, ведь тот был строго гомосексуальным, являясь частью интимного мира юноши, а кого-то другого – гетеросексуального и, возможно, реального мужчину, связанного с этой девушкой. (“Контакты мне удавались, если я представлял её в объятиях другого мужчины”). Получилась своеобразная “матрёшка”: внутрь гетеросексуального компонента втискивался гомосексуальный. Связь с женщиной, таким образом, не оправдала надежд юноши на “усиление его мужского начала”, зато усилила гомосексуальный потенциал его либидо.

Логичным выходом из подобной ситуации было бы обращение за советом к сексологу. Вместо этого юноша вошёл в гомосексуальную среду.

В своём письме А. К. уверяет, что обрёл, наконец, счастье и стал “самим собой”. Так ли это? В какой-то мере он, действительно, пролил целебный бальзам на свои невротические переживания. Попав в компанию, где страх разоблачения, мучавший его много лет, потерял свою актуальность, юноша почувствовал себя уверенней, раскованней. В гомосексуальной связи он обрёл, наконец, то, что отсутствовало в гетеросексуальной – единство сексуального и романтического компонентов влечения.

Можно было бы только порадоваться за А. К., если бы не его письмо. Оно выдаёт новый страх. Его автор пытается доказать, что гомосексуальность вовсе не исключает тех душевных качеств, которые ценятся во всём мире – альтруизма, избирательности, способности к творчеству и т. д. Врачу такое утверждение представляется бесспорным, но верит ли в него сам юноша? Факты из жизни его новых друзей могли бы показать, что они, действительно, способны любить, социально активны, не шляются по сортирам, обходят стороной “плешки”, словом, что они достойны всяческого уважения.

И тут-то последовал странный провал. Вместо фактов юноша прибегает к стёртым словесным штампам – его новые друзья “тонко чувствующие люди”. Совсем неубедительно (если не фальшиво) звучит фраза: “их жизнь наполнена поэзией”. Предпочтительнее было бы узнать какие-нибудь конкретные сведения на этот счёт, например: “Мой старший друг – знаток поэтов серебряного века, он может часами читать Мандельштама и Цветаеву”; или: “Друг приобщил меня к поэзии Рильке (или Рембо и т. д.), сравнивая переводы его стихов с подлинниками”. Речь идёт не о сомнениях в том, что среди геев немало талантливых, светлых и порядочных людей. Дело в другом: если юноша внезапно утратил свою прежнюю способность к конкретному и убедительному повествованию  именно тогда, когда она понадобилась ему всерьёз, то это случилось неспроста.

В том-то и дело, что настоящая попытка опереться на факты показала бы, что их нет, и А. К. лишь выдаёт желаемое за действительность.

Юноша обнаруживает новый страх, на этот раз перед сделанным им гомосексуальным выбором. Его мучает неуверенность в том, что девиантные друзья компенсируют всё то, что дала бы ему “нормальная” сексуальность, от которой он отказался. Ведь гомосексуальные наклонности тяготили юношу не только из-за боязни разоблачения. Долгая борьба с девиацией – свидетельство того, насколько А. К. дорожил гетеросексуальным потенциалом своего полового влечения и цеплялся за него. Для этого есть причины, понятные всем: семья, дети, социальный престиж – всё это преимущества гетеросексуального большинства. Но кроме таких общих обстоятельств, есть и нечто характерное именно для А. К.

Вспомним, что сновидения юноши, заканчивающиеся поллюциями, поначалу были гетеросексуальными. Как сообщает автор письма, лишь позже меня поразила красота, сила и выразительность мужского тела”. Не случайно его первая половая связь была гетеросексуальной. Она разочаровала юношу, который намеревался придать ей инструментальный характер, сделать из неё “лечебное средство” в попытке избавиться от гомосексуальности. Если в следующей связи он сможет руководствоваться чувствами, а не расчётом, то найдёт в ней столь же полный сплав романтического и сексуального, как и в гомосексуальной близости. Для влечения к женщинам у него есть точно такие же биологические предпосылки, как и для влечения к мужчинам, но они блокированы невротическим механизмом. А. К. – бисексуал. Он сам пока не знает этого, но чувствует, что женщины ему вовсе не безразличны. Юношу тревожит не только то, что он связал свою судьбу с сексуальным меньшинством, но и то, что сделанный им выбор не вполне совпадает с его природными особенностями.

Повторим, если бы не гомосексуальная тревога, письмо не было бы написано. Всё это означает, что, как и прежде, когда страх впервые пришёл в его сны, когда он трансформировался в страх разоблачения, когда обнаружилась болезненная “раздвоенность” в любовной связи с женщиной и разочарование в ней, юноша остро нуждается в помощи врача.

Утраченные, было, убедительность и красноречие в полной мере вернулись к нему в конце его исповеди, когда он выступил в защиту своего права на счастье. В этом он абсолютно прав. Спорить с ним было бы несправедливо и нелепо. Между тем, в этой части письма всплывает новое противоречие.

Письмо утверждает, что неврозы у лиц с девиациями вызваны лишь одним-единственным фактором – гомофобией общества. Правда, из рассказа юноши о его собственном невротическом развитии, очевидно, что сам он с гомофобными гонениями напрямую не сталкивался. Иначе А. К. поведал бы именно о них, а не об обидах, связанных с просмотром телевизионных передач. Письмо свидетельствует о его собственной интернализованной гомофобии. Ведь утверждая на словах, что он примирился со своей гомосексуальностью, юноша, на самом деле, испытывает страх перед ней.

Почему автор письма не обратился за помощью к сексологу лично? Таков уж его характер – крайнее самолюбие в сочетании с робостью, готовность скорее пойти на авантюру, чем на откровенный разговор с врачом с глазу на глаз. А вдруг в ответ на свои откровения он увидит ту самую “ироническую улыбку”, о которой пишет в письме?! В помощи же врача он очень нуждался; лечение помогло бы ему осознать его бисексуальность (скрытую от него в момент написания письма), сняло бы невротические страхи и блокаду, мешающую реализовать столь желанный для него гетеросексуальный потенциал его полового влечения.

Вряд ли связь молодого человека с его усатым “подарком судьбы продолжается до сих пор. Это утверждение основано не на каких-то теоретических предпосылках, а вытекает из анализа письма: оно не было бы написано, если бы его автор не сомневался в своем первом любовнике. Прошли годы с той поры, как пришло это послание. Многое должно было произойти за такой срок. Самым вероятным представляется следующая последовательность событий: разочарование в усатом “подарке судьбы” и разрыв с ним; вступление в гетеросексуальную связь (полученный гомосексуальный опыт, как ни парадоксально, мог даже способствовать этому); сочетание постоянной гетеросексуальной связи (не исключена и вероятность женитьбы) с относительно редкими гомосексуальными контактами. Возможны и другие варианты: постоянная гомосексуальная связь с редкими гетеросексуальными контактами или половая жизнь с женой и с постоянным любовником, дополненная гомосексуальными контактами со случайными партнёрами. В одном можно быть уверенным наверняка – А. К. по-прежнему нуждается в помощи врача и, как и прежде, боится к ней прибегнуть.

Таковы парадоксы гомосексуальности, подробный разговор о которых ещё предстоит.

Пока же нужно обсудить одну весьма щекотливую тему. Насколько правомочны ссылки на Фрейда, которых немало в книге? Учению, совершившему революцию в представлениях о психической жизни человека, не повезло. Оно попало в нашей стране под запрет как “идеологически вредное”. Сейчас его реабилитировали в России, но зато подвергли критике на Западе, где многие аксиомы фрейдизма поставлены под сомнение. Так ли основательна эта критика?

 

Насколько можно доверять Фрейду?

 

Алан Белл с соавторами проделали титаническую работу, обследовав около тысячи гомо- и почти полтысячи гетеросексуалов. Сравнив ответы респондентов на вопросы, заданные в анкете, исследователи пришли к выводу, что “идентификация с родителями мужского или женского пола, по всей видимости, не оказывает существенного влияния на формирование сексуальной ориентации” (Bell A. P., Weinberg M. G., Hammersmith S. K., 1981). Этим общеизвестная гипотеза Фрейда ставится под сомнение.

Отвернулся от создателя психоанализа и Лев Клейн. Он пишет: “Фрейд строил чрезвычайно искусственные и надуманные психоаналитические конструкции – о самоидентификации юноши с матерью и о его видении себя её глазами, а через это – аналогичном восприятии других мужчин”. Сам же Клейн полагает, что во взаимоотношениях матерей с их гомосексуальными сыновьями царит не изначальная близость, а жестокий антагонизм. В качестве доказательства он ссылается на биографию, приведенную в книге немецкого автора Юргена Лемке (Lehmke J., Цит. по Л. Клейну, 2000). И сама эта история, и то, как воспринял её Клейн, заслуживают самого тщательного анализа.

Клейн пишет: “Среди биографий в книге Лемке есть одна, где подробно рассказано о реакции матери на обнаруженную гомосексуальность сына, об упорном и длительном давлении на него. Йозеф вернулся из армии, где он вступил в связь со своим напарником по комнате, а после армии вёл с ним любовную переписку. Он учился в мединституте в другом городе и жил у приятельницы своей матери. Мать, сама врач, часто к нему приезжала”.

Далее следует рассказ самого юноши:

“Однажды вечером я пришёл из университета, и в общей комнате сидел Совет Богинь (мать с её подругой, домохозяйкой Йозефа. – М. Б.). Визит матери без предупреждения сулил опасность. Её выражение лица свидетельствовало, что заседали они изнурительно и всерьёз. Я ещё держался за ручку двери, как начался убийственный спектакль. Без вводных слов мать выпалила из всех орудий. Свинья, гомик, педераст, грязная собака. Я был как глухой. <...> В моём черепе билась одна мысль: эта женщина тебе не мать.

Когда спазма медленно отпустила меня, я закричал в ответ. Своих слов я сегодня не помню. До того все письма моего армейского приятеля я тотчас по прочтении уничтожал, только последнее я засунул в бельевой ящик между нижним бельём. Мне не могло прийти в голову, что столь культурная женщина будет тайком совать нос в моё нижнее бельё. На следующий же день они вдвоём потащили меня к врачу. Своего гомика они взяли в середину, чтобы он по дороге не удрал.

Без стеснения я разговаривал с врачом о моих чувствах к другу и что они много, много сильнее, чем то, что я до сих пор чувствовал по отношению к девушкам. Никакого сравнения. Он заинтересованно слушал меня и делал свои пометки. Через десять минут он выслал меня. После этого он пригласил в комнату мою мать. Через пять минут она вышла наружу онемевшая с лицом, белым, как мел. Ей пришлось ненадолго присесть.

Врач объяснил ей, что если я не хочу спать с девушками, решать это мне, ведь мне как-никак почти двадцать один. Его опыт с другими пациентами показывает, что ничего с этим поделать нельзя. Это не болезнь, любая терапия может лишь повредить”.

Вопреки совету консультанта, мать всё-таки заставила Йозефа лечится у психоаналитика. Получив письмо от друга с отказом от дальнейшей переписки, молодой человек бросил навязанное ему “лечение”. “Мать, узнав об этом, вскипела. “Неисправимый, неблагодарный, упрямый, лишь бы другим на зло делать, но тебе эта забава даром не пройдёт, кто не хочет дать себе помочь, тот должен на себе почувствовать последствия, а они будут решающими. Можешь выбирать между одним годом перерыва в учёбе и работе санитаром в больнице отца или переводом в маленький университетский городок. Тут она прервалась, чтобы хватить воздуха, и добавила. Из Л., во всяком случае, придётся убраться, чего бы это ни стоило. В конце концов, каждый знает, что это рассадник гомиков в стране. Переписку с этим типом придётся прервать, она уже отправила ему такое письмо, что он вовек не забудет”. Так выяснилась причина разрыва с другом. Йозеф сказал: у меня нет больше матери! Он оставил университет и устроился работать санитаром.

Мать умоляла сына возобновить учёбу, но тот был непреклонен. На свадьбу брата он согласился приехать при условии: мать должна признать его таким, каков он есть. И приедет он в сопровождении своего нового любовника! Ей пришлось согласиться со всеми требованиями Йозефа.

“Открыв дверь, она остолбенела. В полной растерянности смотрела она на моего друга. Перед ней стоял парень как из журнала. Высокий, сильный, с чёрными волнистыми волосами на голове, а из открытого ворота рубашки выбивались ещё такие же. Она не могла совладать с собой. Это совершенно не совпадало с её представлением о гомике”. С этого дня для неё не существовало проблемы, “мой сын гомосексуален”.

Отец в ходе конфликта держался в стороне. Он не принял гомосексуальность сына. “Когда я заговорил с ним о несправедливости матери, он мне коротко отрезал: об этом тебе лучше побеседовать с каким-нибудь гомиком”.

Предварим анализ этой истории кратким отступлением от темы.

Лев Клейн – талантливый археолог, сделавший важное открытие. В полированных каменных предметах, именуемых “зооморфными скипетрами”, он распознал инструменты, которыми шаманы (или жрецы) дефлорировали в древности девственниц. Врач охотно верит, что скипетры увенчаны изображением головы единорога. Пусть же и археолог поверит специалисту, что в переданной им истории речь идёт о той самой идентификации гомосексуального сына с матерью, которую Клейн так упорно отрицает.

В самом деле, почему их борьба была столь ожесточённой? Виной тому не одна лишь приверженность матери гетеросексуальной морали; в противном случае она никогда не примирилась бы с гомосексуальностью сына. Дело и не в её обманутых надеждах обзавестись внуками. В конце концов, в семье есть ещё и гетеросексуальный сын. Секрет её ожесточения в том, что Йозеф, с которым она отождествляла себя, вступил в противоречие с её подсознательным желанием приобщиться к мужским возможностям и достоинствам. (Многие женщины в глубине души мечтают хотя бы на время обзавестись половым членом и стать мужчиной). Веди он себя “как надо”, она через любимого сына, своего мужского двойника, приобщилась бы к тому, в чём ей отказала природа. Он же, вместо того, чтобы, подобно принцу из сказки, покорять девичьи сердца, полез в постель к мужчине!

Не будем, однако, преувеличивать степень её “зависти к мужскому члену”. Главным было всё-таки её женское начало. Сын знал об этом доподлинно, ведь с ранних лет он мыслил и чувствовал заодно с ней. Потому-то его так больно ранило двойное предательство матери: сомневаясь в его вкусе и в способности любить (именно так расценивал Йозеф оскорбления в адрес любовника), она отрекалась от своих же ценностей, воспринятых её сыном. Потому-то он и бросает ей с горечью: “Ты мне не мать!” Но недаром Йозеф знал её как себя самого. В конце концов, он избрал единственно верный способ убедить мать в её неправоте. Как только он привёл своего любовника, она тут же узнала в нём предмет своих же тайных женских желаний. Выбор, сделанный сыном, оказывается, был её выбором, абсолютно соответствующим её собственным представлениям о мужской красоте и о счастье в любви. Единство и полное взаимопонимание матери и сына воскресли вмиг, как Феникс из пепла.

С отцом всё было по-иному. Выбор Йозефа был ему абсолютно чужд; в характере сексуальных предпочтений у них с сыном не было ничего общего. Потому-то отец уклонился от суждений по поводу споров сына с матерью, с горечью отослав его за советом к гомикам.

Интересно мнение Андрея Ткаченко (1999). Он пишет о свойственной многим геям и транссексуалам привычке, всматриваясь в зеркало, оценивать свои мужские и женские качества. Автор трактует такое пристрастие как нарушение половой идентичности. Мало того, он проводит при этом параллель с психическим расстройством – синдромом дисморфомании (бредовой убеждённостью человека в своём уродстве или, по крайней мере, в наличии у него серьёзных физических дефектов). Но ведь и вполне гетеросексуальные мужчины смотрятся в зеркало часто и охотно. “В одном из крупных универмагов Стокгольма группа шведских психологов установила большое зеркало и скрытую камеру. В течение одного дня в зеркало заглянуло 412 женщин, чтобы поправить причёску, и 778 мужчин, чтобы полюбоваться собой”. (Ильин Е. П., 2002). Сексологи вполне благодушны, оценивая привязанность к зеркалам, свойственную иным гомосексуалам. Кое-кто из них ищет у себя женские черты, унаследованные от матери. Такие поиски отразились в многочисленных рисунках Леонардо да Винчи, любившего изображать себя в женском виде. Даже у знаменитой Джоконды находят портретное сходство с самим художником. Словом, речь идёт всё о той же склонности гомосексуала идентифицировать себя с матерью, которую отрицают противники психоанализа.

Фрейд не только открыл в науке новый мир, он был на редкость прозорлив и в частностях. Разумеется, многие из его догадок получили у его последователей иное истолкование; часть из его предположений отвергнута. Но это вовсе не означает, что устарел сам психоанализ, что сегодня ему уготовано место в музее где-то рядом со станком первопечатника Гутенберга.

Российские психотерапевты выстрадали своё бережное отношение к Фрейду. В России сложилась своя школа психоанализа, представленная талантливыми и самобытными специалистами. Почти все они были арестованы по указанию Сталина. Психоанализ запретили: его клеймили в книгах и лекциях, труды фрейдистов изымались и сжигались. Правда, в закрытых фондах библиотек кое-что осталось.

Между тем, лечение больных, страдающих неврозами, было невозможным без фундаментальных открытий, сделанных психоанализом. Труды Фрейда и неофрейдистов добывались всеми способами, их конспектировали и копировали. В замаскированном виде азам психоанализа обучали ведущие психотерапевты – В. Н. Мясищев, Н. В. Иванов, А. И. Белкин и многие другие учёные. Сами они передавали знания, полученные ими от их учителей, например, от И. С. Сумбаева, сосланного за преданность фрейдизму.

Так возник вариант психоанализа, далёкий от классического. К тому же у каждого специалиста он приобретает индивидуальную форму. Чаще всего вытесненные в подсознание психологические комплексы выявляются в ходе дискуссий и бесед с пациентом. Такое лечение помогает больному решать конфликты и проблемы, осознаваемые в ходе терапии.

После ухода коммунистов ничто не мешало возрождению фрейдизма в России. Возникли психоаналитические ассоциации, были организованы учебные циклы для подготовки специалистов. Публикации психоаналитиков появились на страницах газет и журналов. Однако на Западе отношение к психоанализу к этому времени претерпело серьёзные изменения. Его модификации, например, в Германии стали в чём-то напоминать российские. Подобно им, они сочетаются с другими методами психотерапии. Словом, в своём подавляющем большинстве российские сексологи так и не пришли к классическому психоанализу. Не отказавшись от привычных лечебных приёмов, они лишь модернизируют их в соответствии с новыми открытиями в области психотерапии.

Психологические механизмы, приводящие, по Фрейду, к гомосексуальности, постоянно наблюдаются в практике сексолога. Они во многом определяют индивидуальные формы “ядерной” девиации (возраст и характер предпочитаемого сексуального объекта; особенности партнёрских ролей; невротические симптомы, связанные с осознанием собственной инаковости, выпадения из общепризнанной нормы). Но что касается самого факта возникновения девиации, то Белл и его соавторы правы, сомневаясь, достаточно ли для этого лишь воздействия психологических причин. Они высказались в пользу существования некоего биологического фактора, определяющего при прочих равных условиях психологического развития в одних случаях становление гомосексуальной, а в других – гетеросексуальной ориентации. Забегая вперёд, скажем, что таким фактором является тип функционирования нервных центров, складывающийся в процессе половой дифференциации головного мозга в периоде внутриутробного развития. Это подтверждают морфологические исследования и эксперименты на животных.

 

Контрольные вопросы

 

1. Почему Крафт-Эбинг счёл гомосексуальность тяжёлым недугом, порой приводящим к смерти?

2. Может ли подростковая мастурбация сформировать характер сексуальной ориентации?

3. Обоснованы ли опасения, что всё человечество приобщится к однополому влечению и  вымрет?

4. Соответствует ли истине концепция об изначальной бисексуальности всех новорождённых?

5. Какова роль психопатий и акцентуаций характера в становлении нетрадиционной сексуальности?

6. Какова роль невротических механизмов, открытых психоанализом, в формировании девиаций?

7. Интерпретация результатов исследований, проведенных Аланом Беллом и Мартином Вейнбергом.

8. Анализ писем и публикаций геев как ключ к пониманию их неосознанных желаний и переживаний.

9. Какой из трёх подходов к оценке гомосексуальности (болезнь; альтернативный секс; девиация, которая, не будучи заболеванием, приводит к невротическому развитию в рамках интернализованной гомофобии) научно обоснован?

10. Какое место принадлежит психоанализу в истории и в современных буднях психотерапии?


 

Глава III. Гомосексуальность на заказ – эксперименты на животных

 

Ведь человек дорос,

Чтоб знать ответ на все свои загадки.

И.-В. Гёте

Половая дифференциация мозга

 

“Не существует женского ума. Мозг – не половой орган. С таким же успехом можно говорить о женской печени”, – эти слова принадлежат Шарлотте Уильямс (Цит. по Г. Келли, 2000). В 1892 году, когда они были произнесены, человечество уже знало о половом диморфизме, то есть о разнице в строении тела женских и мужских особей. За время, прошедшее со времён миссис Уильямс, науке стали известны половые гормоны, обеспечивающие рост гривы льва и петушиного гребня, формирование женских грудных желёз и мужского тела. Оказалось, что в женской и мужской печени обмен веществ по многим параметрам протекает различно (Moor P. de, Denef C., 1968; Gustaffson J.-A., Gustaffson S. A., 1974). То же относится и к мозгу – не будучи, разумеется, половым органом, он функционирует у женщин и мужчин неодинаково. Мало того, оказалось, что он и устроен у них по-разному, то есть существует половой диморфизм головного мозга, закладывающийся ещё в периоде внутриутробного развития плода. Так Саймон Левэй (Le Vay S., 1993) обнаружил, что группа нейронов гипоталамуса (так называемое третье промежуточное ядро) у мужчин в 2–3 раза больше, чем у женщин. Оказалось также, что размеры передней спайки, то есть структуры, участвующей в обмене информации между полушариями мозга, у женщин больше, чем у мужчин (Allen L. S. et al., 1989; Hines M., Green R., 1991; Swaab D. E., Fliers E., 1985; Goy R. W. et al., 1964). У обоих полов различна величина ядер преоптической области (Gorski R. A. et al., 1978), а также миндалевидного комплекса (Supprian T. et al., 1996): у особей мужского пола они достоверно крупнее, чем у особей женского (Mizukami S. et al., 1983); это же относится и к размерам секдиморфного ядра преоптической области (Allen L. S. et al., 1989).

Морфологические и функциональные особенности женского и мужского мозга определяют различный характер поведения, свойственный представителям того или иного пола. Психологические особенности человека, приобретённые в ходе его социального развития, накладываются на биологическую основу.

Исследователи нашли анатомические отличия между мозгом геев и представителей сексуального большинства. Тот же Саймон Левэй (Le Vay S., 1993) установил, что третье промежуточное ядро гипоталамуса у мужчин-гомосексуалов в 2-3 раза больше, чем у гетеросексуалов, то есть его размеры одинаковы у геев и женщин.

Кульминационным этапом в познании биологической природы сексуальности стали работы Уильяма Янга, Чарлза Феникса, Роберта Гоя, Гюнтера Дёрнера и многих других исследователей, научившихся формировать анатомическое строение мозга экспериментальных животных вопреки их генетическому полу. Так была открыта роль гормонов в критическом периоде половой дифференциации головного мозга (чаще речь идёт о внутриутробном развитии, но у многих видов этот период захватывает нескольких суток после рождения детёныша). Забегая вперёд, скажем, что, Гюнтер Дёрнер (Dörner G., 1972), Михаил Мицкевич и Ольг Румянцева (Mitskevich M. S., Rumyantseva O. N., 1973) показали: критическим периодом дифференцировки центров полового поведения у человека является второй триместр (сроки между четвёртым и седьмым месяцами) беременности его матери. Именно тогда и закладывается будущий мужской или женский тип полового поведения, а также будущая гетеро- или гомосексуальность.

Чтобы понять суть этих открытий, надо помнить, что в гипоталамусе (этот отдел межуточного мозга находится в самом центре черепа над гипофизом, главной железой внутренней секреции), обнаруживаются скопления нейронов, обеспечивающие половое поведение. Вон и Фишер (Vaughan E., Fisher A. E., 1962) показали, что электрическая стимуляция нервных ядер гипоталамуса вызывает эрекцию и эякуляцию у самцов животных. Одну крысу стимулировали 7,5 часов (продолжительностью по 5 минут с перерывами на 6 минут). За это время самец копулировал с самками 155 раз, из них 45 раз с эякуляцией. Разрушение этих ядер приводит к полному подавлению полового влечения и поведения (Bard P., 1940; Brookhart J. M., Dey F. L., 1941; Clark G., 1942). Подобные ядра есть и в других отделах, в частности, в лимбической системе, в том числе в миндалевидном комплексе; в перегородке и ростральных участках межуточного мозга и т. д. (MacLean P. D., Ploog D. W., 1962).

Итак, мужской или женский тип гормональной регуляции гонад, а также мужское или женское половое поведение определяется, в первую очередь, нервными ядрами. В вентромедиальной области гипоталамуса находятся центры женского полового поведения, в переднелатеральной – ядра, обеспечивающие поведение по мужскому типу. Как показали эксперименты, эти центры “запускаются” действием половых гормонов во время внутриутробной жизни плода. Происходит половая дифференциация головного мозга, ход которой можно изменить экспериментально. Вводя андрогены беременным самкам морских свинок, Чарлз Феникс (Phoenix C. H. et al., 1959) и Роберт Гой с соавторами (Goy R. et al., 1964) вызывали у родившихся самок половое поведение по мужскому типу. Уильям Янг с соавторами (Young W. C. et al., 1964) наблюдали такой же эффект у самок обезьян, а Джеролл и Уорд (Gerall A. A., 1966; Gerall A. A., Ward I. L., 1966) – у крыс.

С крысами и хомячками, с которыми экспериментировал Дёрнер (Dörner G., 1973), дело обстоит похожим образом. Если кастрировать новорождённого крысёнка, то с возрастом у него не наступит половое созревание. Если вводить ему мужские половые гормоны, то при абсолютно нормальном развитии его полового члена, выросшего благодаря инъекциям андрогенов, поведение подопытного станет гомосексуальным. В присутствии другого самца он специфически прогибает спину и отводит в сторону хвост, принимая позу лордоза, характерную для рецептивной самки, готовой вступить в половой акт. Одна-единственная инъекция тестостерона (мужского гормона) может предотвратить такое поведение. Разумеется, сделать её надо вовремя – в первый день после рождения крысёнка (крайний срок критического периода половой дифференциации мозга у крыс).

Эксперименты Нойманна и его сотрудников (Neumann F. et al., 1970) показали, что такой же эффект может быть получен на самцах собак. Для этого в критическом периоде половой дифференциации мозга им надо ввести антиандрогены (антагонисты мужских половых гормонов). Разрушение ядер гипоталамуса, обеспечивающих половое поведение по женскому типу, тождественно инъекции тестостерона сразу после рождения. И то и другое освобождает животных мужского пола, развивавшихся в условиях дефицита андрогенов, от полового возбуждения в присутствии нормального самца и от иных реакций, типичных для самок.

Следовательно, для включения центров, ответственных за мужское половое поведение, необходим достаточный уровень андрогенов, вырабатываемых яичками зародыша. Анализируя чужие и свои собственные экспериментальные наблюдения, Дёрнер сделал вывод о том, что если в критическом периоде половой дифференциации мозга имел место дефицит андрогенов, или если животному были введены их антагонисты, а также, если были разрушены группы клеток, образующих мужские половые центры, то при последующем половом созревании самца обнаружится его гомосексуальная ориентация. При этом могут выявляться и другие атрибуты женского полового поведения.

По наблюдениям Ф. Нойманна и Х. Стейнбека (Neumann F., Steinbeck H., 1974), экспериментировавших с собаками-самцами, пёс, получивший в критическом периоде инъекцию препарата – антагониста мужского полового гормона, по достижении взрослого возраста будет испытывать половое возбуждение не в присутствии самки, а при виде самца; он будет мочиться не “по-кобелиному” (поднимая заднюю лапу), а “по-сучьи”, приседая на обе лапы. Если в критическом периоде ввести андрогены суке, как это делали Т. Мартинс и Дж. Валле (Martins T., Valle J., 1948), то, повзрослев, она будет мочиться подобно заправскому кобелю. Такие животные, вопреки своему женскому строению тела, проявляют сексуальный интерес лишь к самкам.

Как тут снова не вспомнить бедного Джона, превращённого в Джоан, который, следуя внутреннему позыву, вопреки воспитанию родителей и психологическому давлению подруг, гордо мочился по-мужски, стоя!

Эксперименты, проведенные учёными в самых различных модификациях, дали однозначный ответ: факторы, нарушающие стандартную половую дифференцировку нервных центров, ответственных за сексуальное поведение, формируют гомосексуальность.

Так, Уорд (Ward I. L., 1972) вызывал стресс у подопытных беременных крыс. Напомним, что стресс (от английского stress – “напряжение”) – это состояние, возникающее у животного или человека под сильным воздействием неблагоприятных факторов (психических и физических травм, инфекций, болезней и т. д.). Оказалось, что стресс, перенесенный в определённые сроки беременности, вызывает у родившихся крыс-самцов сбой в половой дифференциации головного мозга. В зрелом возрасте они оказываются равнодушными к самкам и возбуждаются лишь в присутствии нормальных самцов, принимая при этом женскую позу лордоза с прогибом спины и отведением хвоста в сторону.

Ли и Гриффо (Lee C. T., Griffo W., 1973), вводя андрогены новорождённым крысам-самкам, изменяли характер их феромонов. Дело в том, что животных возбуждают запахи, присущие представителям противоположного пола (Beach F. A., Gilmore R. W., 1949; Carr W. J. et al., 1966). Их носители – особые пахучие вещества, феромоны. Крысы-самцы способны различать запахи рецептивных и нерецептивных самок (готовых или не готовых по своему гормональному статусу к спариванию). Запах первых возбуждает их и инициирует садки (маунтинг), а также интромиссию (введение полового члена в половую щель) и эякуляцию. Запах вторых оставляет их равнодушными. А запах, присущий самцам, вызывает у их возможных соперников агрессивное поведение. Крысы-самки, получившие в критический срок андрогены, провоцируют злобные атаки самцов, поскольку их феромоны имеют характер, свойственный мужскому полу.

Вместе с тем, выявились подробности обмена половых гормонов в нервных клетках. Оказалось, что введение новорождённым крысятам-самкам эстрадиола (женского полового гормона), в дальнейшем определяет их гомосексуальность. На основании этих опытов была выдвинута гипотеза о том, что дифференциация половых центров идёт в два этапа. У самцов нервные клетки вначале должны подвергнуться действию женского гормона, что приводит к дефеминизации нейронов (от латинской приставки de-, означающей “удаление, отмену” и слова femina – “женщина”). Потом наступает очередь мужских половых гормонов, определяющих мужской тип строения и функционирования головного мозга, или иными словами, обеспечивающих его андрогенизацию (от греческого andros – “мужчина”). У гетеросексуальных самок дефеминизация нервных клеток предотвращается особым белком, альфа-фетопротеином, связывающим эстрадиол. Поэтому в эксперименте самкам вводили сравнительно большие дозы препарата или прибегали к даче им синтетических эстрогенов.

Р. Уолен (Whalen R. E., 1974) считает феминизацию и маскулинизацию полового поведения не идентичными, хотя и взаимосвязанными процессами. По его мнению, роль гормонов в ходе зародышевого развития мозга мужских особей состоит не столько в организации мужского типа (в маскулинизации), сколько в подавлении женского типа – в дефеминизации полового поведения.

Нет нужды говорить, что именно эти открытия – ключ к разгадке биологических тайн “ядерной” гомосексуальности. Они не оставляют камня на камне от “теории” Деревянко. А ведь основополагающие работы о биологической природе половой дифференциации головного мозга были опубликованы ещё в 60–80-х годах прошлого века. Деревянко, подобно Шарлотте Уильямс, их игнорирует. “Эта теория по нашему мнению, не выдерживает никакой критики. В мозгу нет центров мужского и женского сексуального поведения. Головной мозг может обеспечить как женское, так мужское поведение одного и того же человека, в зависимости от воздействия на него женских или мужских половых гормонов”.

Для понимания Деревянко оказалась недоступной идея, что существуют критические сроки внутриутробного развития, когда, воздействуя на мозг, гормоны определяют половой тип его функционирования на всю жизнь. Что в периоде полового созревания сексуальная ориентация индивида лишь проявляется, а не формируется под влиянием его исключительно мужского или женского гормонального профиля. Что половыми гормонами невозможно изменить сексуальную ориентацию взрослого человека.

Следует напомнить, что половая дифференциация человека не ограничивается мозгом. Обсуждая вопросы генетики пола, мы уже говорили, что у зародышей происходит, прежде всего, дифференцировка внутренних и внешних половых органов. Половой диморфизм усиливается в ходе пубертата (полового созревания), достигая максимума в зрелом возрасте, за счёт развития вторичных половых признаков (включая специфический характер оволосения и отложения жировой ткани, рост молочных желёз у женщин, установление характерного тембра голоса и т. д.). Эти различия вызваны действием половых гормонов, продуцируемых гонадами, то есть яичками и яичниками.

На регуляции секреторной функции гонад необходимо остановиться подробнее.

 

Гипоталамус, гипофиз, гонады – два типа саморегуляции системы

 

Гипофиз – дирижёр эндокринной системы, направляющий работу всех желёз внутренней секреции, включая гонады. Он вырабатывает гонадотропные гормоны, стимулирующие рост и развитие половых желёз, секрецию ими гормонов, созревание сперматозоидов и яйцеклеток. Его гибель из-за опухолевого роста, травмы или инфекции равносильна кастрации. Если эта беда случится до наступления полового созревания, то тело сохранит детские пропорции, не вырастет половой член у мужчин, не станут расти грудные железы у женщин. Введением гонадотропных гормонов, извлечённых из гипофизов животных, удаётся восстановить работу гонад и как следствие, добиться развития вторичных половых признаков. Приостановка заместительной терапии гипофизарными гормонами ведёт к утяжелению степени гипогонадизма (недостаточности половых желёз); сексуальное влечение исчезает и половая жизнь прекращается.

Гипофиз “командует” гонадами отнюдь не автономно. Его активность контролируется ядрами гипоталамуса уникальным способом: нервные клетки секретируют особые вещества – либерины, которые стекают по воронке в гипофиз, активируя секрецию гипофизарных гормонов. Так, гонадолиберин или гонадотропин-рилизинг-гормон приводит к выбросу гонадотропного гормона гипофиза. Разрушение ядер гипоталамуса сопровождается эффектом, аналогичным удалению гипофиза.

Кроме приказов “сверху”, из гипоталамуса, работу гипофиза направляют сигналы, поступающие “снизу”, из гонад. Это исключает выработку излишка гонадотропных гормонов. Если же их уровень чересчур снижается, дефицит андрогенов подхлёстывает их секрецию. Это и есть мужской или обратный тип связи между гонадами и гипофизом: чем выше уровень андрогенов, тем сильнее тормозится продукция гонадотропинов; напротив, падение уровня тестостерона стимулирует секреторную активность гипофиза.

Грубое вмешательство извне приводит эту систему саморегуляции к поломке. Урологи или андрологи, слабо знакомые с закономерностями эндокринной регуляции половой функции, думают, что чем выше уровень мужских половых гормонов, тем выше потенция. На самом деле, это справедливо лишь для гипогонадизма (евнухоидизма). Когда же в организме достигается достаточный уровень андрогенов, их дополнительное введение никак не сказывается на потенции и половом влечении. Если, в ущерб здравому смыслу, андрогены назначают взрослому человеку, не страдающему гипогонадизмом, это может привести к неприятным последствиям.

Худшее из них – атрофия яичек. Она наступает, когда андрогены, вводимые извне, полностью блокируют гонадотропную функцию гипофиза. Увы, сексологу нередко приходится констатировать факт медикаментозной кастрации, вызванной некомпетентным лечением “импотенции” (Бейлькин М. М. с соавт., 2002).

Иногда назначение андрогенов и их отмена приводят по механизму “пружинного эффекта” к росту грудных желёз у мужчины. “Вы принимали половые гормоны?”– такой вопрос обычно задаешь больному, обратившемуся по поводу гинекомастии (от греческих слов gyne – “женщина” и mastos – “грудь”). “Мне назначали по поводу половой слабости тестостерон (или сустанон, омнадрен, андростенолон)”, – таков обычный ответ пациента. Нередко дело кончается хирургическим удалением грудных желёз пациента.

В отличие от мужского тонического типа саморегуляции, при котором между гонадами и гипофизом устанавливается обратная связь, у женщин она носит прямой и циклический характер. Поступление в кровь большого количества эстрогенов в середине менструального цикла приводит к подъёму уровня гонадотропного гормона. Затем наблюдается быстрый спад секреции обоих гормонов, что сопровождается выходом из яичника яйцеклетки и выработкой прогестерона, женского полового гормона второго типа. Такой цикл прерывается беременностью. При её наступлении гормональный фон изменяется за счёт секреторной деятельности плаценты – органа, в котором протекает развитие зародыша.

Именно плацента матери и затем развивающийся гипофиз обеспечивают рост яичек зародыша (яичники у женского плода не функционируют). По мере развития зародышевых яичек, андрогены включаются в процесс половой дифференциации мозга, а затем формируют связь “гонады – гипофиз” по тоническому мужскому типу.

Как мужской тонический, так и женский циклический тип саморегуляции системы “гипофиз – гонады” контролируется гипоталамусом. Те же самые вмешательства (например, введение андрогенов или эстрогенов зародышам в критические сроки половой дифференциации головного мозга или разрушение ядер гипоталамуса), делающие в дальнейшем поведение экспериментальных животных гомосексуальным, вызывают нарушения и в гормональной регуляции их гонад. Они наделяют самцов способностью, подобно самкам, реагировать выбросом гонадотропина в ответ на введение эстрогенов. Введение же тестостерона новорождённой самке приведёт к тому, что, достигнув половой зрелости, она окажется неспособной к овуляции и потому бесплодной, а также к тому, что половое возбуждение у неё будут вызывать не самцы, а рецептивные самки, находящиеся в соответствующей стадии полового цикла.

Дёрнер с Хинцем (Dörner G., Hinz G., 1972) обнаружили, что критические периоды маскулинизации центров, ответственных за половое поведение, и центров, регулирующих цикличность секреции гонадотропинов, не совпадают. Если крысам самкам ввести 100 мкг эстрадиола на 10-й день жизни, то во взрослом состоянии животные будут делать садки на рецептивных самок, тем не менее сохраняя циклическую функцию яичников. Кроме того, Павел Вундер (1980) считает, что нервные структуры, ответственные за циклическую секрецию гонадотропинов, более чувствительны к действию андрогенов, чем центры, определяющие специфику полового поведения. Для сексолога эти факты крайне важны.

Клинические наблюдения, разумеется, целиком не вписываются в узкие рамки экспериментальной модели, но зачастую они объясняются именно особенностями половой дифференциации мозга. Женщины, страдающие ановуляторным бесплодием, вовсе не обязательно склонны к лесбийской любви. Зато сочетание гомосексуального поведения с нарушением менструального цикла – свидетельство гормонального дисбаланса, имевшего место в периоде зародышевого развития и приведшего к сбою половую дифференцировку ядер гипоталамуса будущей женщины.

Геи (правда, не все) реагируют на введение им эстрогенов резким подъёмом уровня лютеотропного гормона (одного из гонадотропинов). У мужчин-гетеросексуалов такое же  вмешательство напротив, снижает количество гипофизарного гонадотропина; оно приходит к исходному уровню лишь спустя несколько дней (Dörner G., 1978). Это доказывает, что при “ядерной” гомосексуальности сосуществуют оба гипоталамических центра гонадотропной регуляции – тонический (мужской) и циклический (женский).

Многие элементы сексуального поведения и его регуляции взаимосвязаны (тип функционирования гипоталамических центров гормональной регуляции; характер выработки феромонов; специфическая реакция индивида, связанная с их обонянием; тип половой ориентации и т. д. ), но в то же время они относительно независимы друг от друга. К тому же следует учитывать разницу в тяжести и в характере происхождения гормонального сбоя в ходе половой дифференциации мозга. Вариабельность всех этих факторов и их сочетания объясняет то, что одни и те же биологические причины могут привести к развитию различных девиаций, таких как гомосексуальность, трансвестизм (стремление носить одежду противоположного пола), и, наконец, транссексуальность. Сказанное имеет важное практическое значение и станет предметом нашего обсуждения.

 

Если научная истина не по нутру…

 

Учёные, исследовавшие гормональную регуляцию дифференцировки половых центров, предпочитали говорить о феминизации самцов в условиях дефицита андрогенов или о маскулинизации самок, получавших мужские половые гормоны в критическом периоде половой дифференциации мозга. Такой же терминологии придерживался и Уорд (Ward I. L., 1972), получавший от беременных самок, перенесших стресс, мужское потомство, ведущее себя подобно самкам.

Дёрнер, разглядел в этих экспериментах модель гомосексуального поведения и сделал свои выводы достоянием учёного мира. Он поступил вполне логично, но, как оказалось, опрометчиво. Его коллеги пришли в ярость. По словам Френсиса Мондимора (Мондимор Ф. M., 2002), известный нейрофизиолог Роджер Горски явился на конференцию, посвящённую биологическим аспектам сексуальной ориентации, с коротким фильмом. Заснятые на плёнку “мужские особи крыс бегали по маленькой клетке, обнюхивали друг друга, подёргивали усами и иногда выгибали спины. «Я представляю вам возможность решить, что может быть общего у этого с человеческой сексуальной ориентацией», – сказал он присутствующим учёным”.

Вряд ли подобные “аргументыможно счесть исчерпывающими.

Важнейшим показателем полового поведения является коэффициент лордоза – процентное отношение числа лордозных реакций к числу садок. Приведу в качестве примера эксперименты Б. Голдмана (Goldman B. D. et al., 1972) с введением антигонадотропной сыворотки самцам крыс в критическом периоде половой дифференциации их мозга. Достигнув зрелого возраста, животные демонстрировали половое поведение следующего типа: за 30-минутный период наблюдения у 10 из 14 подопытных самцов коэффициент лордоза превысил 70 %, в то время как среди контрольных – только у 1 из 14 он превысил 30 %. Мог ли Горски не знать о результатах этого эксперимента, если он был соавтором Голдмана?!

Взгляды Дёрнера не вызвали должной оценки ни у психологов, ни у определённой группы врачей, ни у самих геев. Отчасти это объясняется элементарным невежеством некоторых из них (вспомним “критические” замечания Деревянко по поводу наличия половых центров в головном мозге или утверждения Еникеевой о различном гормональном статусе у взрослых гомо- и гетеросексуалов). Психологи же (обычно знакомые с эндокринологией лишь понаслышке) загипнотизированы идеей, что сексуальная ориентация формируется исключительно воспитанием, половым опытом и текущими социальными интеракциями (Unger R. K., 1990). Нельзя сбросить со счётов и субъективные моменты неприятия концепции, так ярко проявившие себя в выходке Роджера Горски с демонстрацией фильма-опровержения. Лучше всего об этом сказал Лев Клейн:

“Гипотеза Дёрнера встретилась с ожесточённой критикой. Крысы и люди – как можно сравнивать! Крысы только спариваются, а человек испытывает и любовь. У крыс нет гомосексуальности, то есть изменившихся предпочтений в выборе сексуального партнёра при сохранении своего пола, у них просто изменено половое поведение в целом. Особенно возмутились организации гомосексуалов – им не понравилось товарищество “голубых крыс”, не понравилось и вообще выяснение причин гомосексуальности. Сама задача выяснения причин резонно связывается ими со стремлением предотвратить появление гомосексуальных детей, а в этом они видят проявление общего негативного отношения к гомосексуалам. Мне гипотеза Дёрнера кажется очень реалистичной”.

Чутьё не подвело Клейна, когда он вступился за Дёрнера, но, углубившись в дебри эндокринологии и эмбриологии, археолог в них запутался. Согласно его представлениям, решающую роль в формировании мозга плода по мужскому типу играют андрогены матери (а не те, что вырабатываются в яичках самого зародыша). Откуда берутся у неё мужские половые гормоны, зачем они нужны ей при стрессе и как они в этом состоянии расходуются, Клейну неведомо. Он лишь с пафосом констатирует: “Андрогены матери сгорают в топке стресса, а мозг зародыша, испытывая при этом их дефицит, формируется неправильно”.

Стресс, переживаемый беременной, действительно приводит к дифференциации мозга зародыша по гомосексуальному типу (об этом уже неоднократно говорилось). Только происходит это иначе, чем представляется Клейну, который, не разобравшись в деталях, усомнился в клиническом аспекте концепции Дёрнера, мол, “нет данных о том, чтобы все гомосексуалы прошли в утробном периоде через нехватку гормонов под действием материнского стресса или других причин, да ещё всё в узко ограниченный период”.

Оппонентом этой концепции оказался и Френсис Мондимор. В своей книге “Гомосексуальность. Естественная история” (2002) он подробно излагает сведения о разнице в строении головного мозга у мужчин, женщин, гетеро- и гомосексуалов. У него не вызывает сомнений, что она определяется гормонами, обеспечивающими половую дифференциацию мозга в критическом периоде развития зародыша. Признаёт он и наличие центров, ведающих половым поведением. Остаётся согласиться с утверждением Дёрнера, что биологические корни “ядерной” гомосексуальности у людей (вне зависимости от степени их феминности или маскулинности) и у экспериментальных животных одни и те же. Мондимор отказывается сделать такой вывод, приводя свою превосходную книгу к досадным противоречиям.

Не повезло Дёрнеру и с оценкой его работ, сделанной Игорем Коном. Сославшись на мнение Х. Майер-Бальбурга (Meyer-Bahlburg H.), философ холодно роняет: “Наиболее авторитетные специалисты считают, что говорить о решающей или существенной роли пре- или постнатальной гормональной регуляции в развитии гомосексуальности, за исключением лиц с явными физическими признаками интерсексуальности (феминизированные мужчины и маскулинизированные женщины) преждевременно”. Последним камнем, брошенным им в Дёрнера, было: “Неоднозначна и связь сексуальной ориентации с эстрогенами”.

Читатели, надеюсь, успели убедиться в том, что эстрадиол принимает участие в половой дифференциации головного мозга зародыша вовсе не вопреки механизму, предложенному Дёрнером. Смею также уверить, что, взяв на себя роль третейского судьи в спорных проблемах эмбриологии, биохимии и нейрофизиологии, Кон остановил свой выбор не на самом беспристрастном эксперте. Мы ещё вернёмся к ключевому вопросу о том, как срабатывает дефицит (или избыток) андрогенов и эстрогенов в ходе половой дифференциации мозга, а также о том, что происходит при стрессе, переживаемом беременной. Но сначала сделаем ещё ряд экскурсов в биологию.

Ведь если критики Дёрнера ошибаются, сомневаясь, что именно гормональный дисбаланс в мозге зародыша – стержневой биологический механизм становления гомосексуальной ориентации, то они абсолютно правы в другом: проблемы возникновения девиаций этим не исчерпываются. Во всяком случае, наблюдения над птицами (и в меньшей степени, над животными других видов) выявили некоторые важные механизмы, определяющие становление как нормальной, так и девиантной сексуальности.

 

“Я милого узнаю по походке”, или что такое импринтинг

 

В первую очередь речь идёт о так называемом “импринтинге”, что переводится на русский язык, как “запечатление”. Первооткрыватель импринтинга – Сполдинг 120 лет тому назад заметил, что цыплята, недавно вылупившиеся из яйца, следуют за любым движущимся предметом, который попался им на глаза первым. Птенцы узнают “по походке” свою маму, курицу или гусыню, и повсюду следуют за ней. Такая способность запечатлеть в своей памяти некий движущийся предмет и затем неотступно следовать за ним, проявляется у них в течение нескольких часов после того, как они вылупятся из яйца. Если же, например, утята вместо мамы-утки “запечатлеют” человека, то они так и будут ходить гуськом именно за ним.

Голландский этолог (исследователь поведения животных в естественной среде) Николас Тинберген (1993) рассказал о наблюдениях коллеги: “Он вывел в инкубаторе нескольких гусят, а затем подбросил их гусиной паре, у которой только что вылупилось собственное потомство. К его удивлению, инкубаторные птенцы не присоединились к другим птицам, а бежали к нему, всякий раз, когда он пытался оставить их в гусином семействе. Очевидно, они считали его “матерью-гусыней”, а собственный вид вообще не признавали. Однако этого не наблюдалось, если гусята не видели его перед тем, как их перенесли к другим гусям”.

Этот механизм наблюдается у многих видов животных (ягнят или оленят, например). Интересно, что импринтинг часто сопровождается чувством привязанности, которое приёмные родители испытывают к приставшему к ним детёнышу, принимая его за своего.

Подобным же механизмом импринтинга формируются и половые пристрастия птичьей молодёжи. Разумеется, критический период сексуального импринтинга относится к более поздним срокам жизни, различным для того или иного вида животного. У серых гусей, например, характер полового предпочтения закладывается в сроки от 50 до 140 дней, у крякв – в течение нескольких первых недель жизни.

Вообще в “социальной” жизни птичьей стаи импринтинг играет важную роль. Существует специальный код движений и криков, от точности воспроизведения которого зависит приём или отвержение гуся стаей. Точно так же, пользуясь этим кодом, ведут себя гуси в периоде брачных ухаживаний. Их чувства настолько обострены, что предпочтение, высказанное в рамках врождённого “общегусиного” кода, приводит к “любви”, точнее, к индивидуальному выбору партнёра. Это удивительно напоминает половую избирательность, свойственную зрелой сексуальности человека (разговор о ней предстоит в следующей главе).

Благодаря импринтингу, выбор партнёра у гусей делается раз и навсегда. Юный гусак совершает при этом сложный ритуал движений перед своей избранницей, завершая их особым криком. С тех пор их супружеская пара неразлучна “в счастье и в несчастье”. Они и от врагов отбиваются “спиной к спине”.

Избирательность настолько свойственна серым гусям, что Лоренц (1994) считает их способными на подлинную любовь. В какой-то мере он прав. Вот, например, как биолог описывает поведение влюблённого гусака: “Со мной случалось, что я буквально не узнавал хорошо знакомого гусака, если он успевал “влюбиться” с вчера на сегодня. Мышечный тонус повышен, в результате возникает энергичная напряжённая осанка, меняющая обычный контур птицы; каждое движение производится с избыточной мощью; взлёт, на который в другом состоянии решиться трудно, влюблённому гусаку удаётся так, словно он не гусь, а колибри; крошечные расстояния, которые каждый разумный гусь прошёл бы пешком, он пролетает, чтобы шумно, с триумфальным криком обрушиться возле своей обожаемой. Такой гусак разгоняется и тормозит, как подросток на мотоцикле, и так же, как он, постоянно нарывается на ссоры”.

В ходе полового импринтинга возможны сбои и ошибки. Это было установлено в наблюдениях за животными-“девиантами”. Знаток этой проблемы, всё тот же знакомый нам Конрад Лоренц, рассказывает:

“Многие животные, особенно птицы, воспитанные вне стаи, непоправимо ошибаются в выборе своего полового партнёра. Даже если им представляется богатый выбор особей противоположного пола их собственного биологического вида, они предпочитают безответно любить друга своего детства и юности, хотя он относится, увы, к чужому виду. Подобные драмы наблюдали, кроме птиц, и у лосей, морских свинок и т. д. (всего у 25 видов).

Птицы, выращенные в изоляции от своих собратьев, вообще не знают, к какому виду они относятся – иными словами, у них не только действия, связанные с общественной жизнью, но и половое влечение направлено на животных, с которыми они провели много времени в определённую фазу их юности, фазу повышенной восприимчивости. Следовательно, существа, выращенные в домашних условиях в одиночку, имеют склонность рассматривать людей, и только их, в качестве объекта половой любви...

Один взрослый самец галки влюбился в меня и обращался со мной точно так, как если бы я был галкой-самкой. Эта птица часами пыталась заставить меня вползти в отверстие шириной в несколько дюймов, избранное ею для устройства гнезда. Точно так же ручной самец домового воробья старался заманить меня в карман моего собственного жилета. Ещё более настойчивым самец галки становился в тот момент, когда пытался накормить меня отборнейшими, с его точки зрения, лакомствами – дождевыми червями. Замечательно, что птица совершенно правильно разбиралась в анатомии, считая человеческий рот отверстием для приёма пищи. Она была очень обрадована, когда я приоткрывал губы и глядя на неё, одновременно произносил соответствующие просительные звуки. Несомненно, с моей стороны это был акт самопожертвования, потому что даже я не мог заставить себя полюбить вкус измельчённых червей, обильно смоченных галочьей слюной. <…>

Героем другой подобной же трагикомедии был прекрасный белый павлин из зоосада. Он оказался единственным выжившим из слишком рано вылупившегося выводка, не пережившего периода похолодания. Служитель зоопарка пересадил павлина в самое тёплое помещение – террариум, где содержались гигантские галапагосские черепахи. Остальную часть своей жизни несчастная птица признавала предметом своих сексуальных желаний только громадных рептилий и оставалась безучастной к прелестям хорошеньких павлиних.

Типичной чертой этих удивительных состояний развития полового влечения к исключительным и противоестественным объектам является их необратимость”.

Николас Тинберген (1993) описывает и более сложную форму импринтинга:

“Если выкормить из рук галчонка, он привязывается к человеку, играющему роль приёмного отца, всё время держится рядом и выпрашивает у него пищу. Когда такая ручная галка начинает летать, человеческая компания её больше не удовлетворяет, и она присоединяется к птичьим полётам. Её социальными партнёрами становятся оказавшиеся рядом дикие галки и вороны. Однако по достижении половой зрелости обнаруживается, что несмотря на долгое пребывание вместе с птицами, первоначальное воспитание оставило свои следы: ухаживание направляется на людей. Когда позже просыпается родительский инстинкт, птица снова стремится к галчатам, а не к человеческим детям. Таким образом, объект её внимания зависит от конкретного инстинкта. Одна из таких галок, самец Джок, принадлежавший профессору Лоренцу, относился к приёмному отцу как к родителю, к серым воронам как к пищевым компаньонам, к девочке как половому партнёру и к галчонку как к собственному птенцу”.

Поскольку половой диморфизм (различие в строении самцов и самок) у серых гусей выражен слабо, то юный гусак часто ошибается, останавливая свой выбор на особи своего же пола. Гомосексуальная семья, состоящая из двух гусаков, так же прочна, как и гетеросексуальная. И если в ней и бывают измены, то неверный супруг делает всё, чтобы загладить свою вину в глазах спутника жизни. Приведу любопытный рассказ Лоренца, наблюдавшего супружеские измены в гомосексуальной гусиной семье. При этом один из однополых супругов изменял другому с гусыней. Выглядело это так: “Он приплывал к ней второпях, а тотчас же после соития снимался и летел через весь пруд к своему другу, чтобы исполнить с ним эпилог спаривания, что казалось особенно недружелюбным по отношению к даме. Впрочем, она оскорблённой не выглядела”. В пику Деревянко добавлю, что эндокринные аномалии у гусей-гомосексуалов никогда не отмечались. Мало того, благодаря полноценной “мужественности” обоих партнёров, такая пара обычно осуществляет гегемонию над всей гусиной стаей и выполняет функции её защиты (поэтому Лоренц считает гомосексуальность серых гусей феноменом, эволюционно выгодным для вида в целом). В отличие от наблюдавшегося им “неверного супруга”, допускавшего гетеросексуальные измены своему гомосексуальному партнёру, среди животных есть и абсолютно строгие “геи”.

Интересно, что у стадных животных, привыкших к иерархическому подразделению по признаку силы, можно наблюдать и поведение, живо напоминающее гомосексуальные отношения людей в авторитарных группах и сообществах, отношения, имеющие, казалось бы, чисто социальную подоплёку. “Я видел однажды, – пишет Лоренц, – как два сильных самца-гамадрила на какое-то мгновение схватились в серьёзной драке. В следующий миг один из них побежал, а победитель гнался за ним, пока не загнал его в угол. У побеждённого не оставалось другого выхода кроме жеста смирения. В ответ победитель тотчас отвернулся и гордо на вытянутых ногах пошёл прочь. Тогда побеждённый, вереща, догнал его и начал просто-таки назойливо преследовать подставленной задницей. Так продолжалось до тех пор, пока сильнейший не принял к сведению его покорность: со скучающей миной он оседлал его и проделал несколько небрежных копулятивных движений. (Копуляция – половой акт. – М. Б.). Только после этого побеждённый успокоился, очевидно, убеждённый, что мятеж прощён”.

Читая автобиографическую повесть Дмитрия Лычёва “(Интро)миссия” (1998), я время от времени вспоминал этот эпизод с гамадрилами.

 

Эксперименты с изоляцией детёнышей

 

Половое поведение животных определяется не только врождёнными инстинктами, но и научением. Казалось бы, этого вполне достаточно, чтобы гарантировать максимальную пластичность действий, обеспечивающих размножение. Однако опыты с изолированным содержанием детёнышей показали, что для многих видов, особенно живущих стаей, необходимым условием является усвоение особями какого-то особого опыта, на первый взгляд, далёкого от сексуального.

Оказалось, что самцы морских свинок, отлучённые от родителей и выращенные в изоляции, став взрослыми, не способны совершить половой акт (Valenstein Е. S. et al., 1955). При виде самки у такого животного возникает достаточная эрекция, но вместо того, чтобы подойти к ней сзади и обхватить её лапами, он заходит со стороны головы и кладёт лапы ей на спину. Самка при этом инстинктивно отскакивает от своего незадачливого ухажёра. Выяснилось, что первые десять дней жизни являются критическим возрастом для формирования в последующем способности спариваться. Если они были проведены в стае, то спаривание по достижении взрослого состояния удавалось, несмотря на длительную изоляцию детёныша, осуществлённую вне этого критического срока.

Точно так же, как самец морской свинки, неэффективно и нелепо ведёт себя самец крысы, даже если он выращен не в полной изоляции от стаи, а просто был отделён от неё сеткой (Gerall H. D. et al., 1967; Gerall A. A., Ward I. L., 1966). Достигнув брачного возраста, он выбирает объект противоположного пола, демонстрируя при этом отличную эрекцию. Однако в попытках ухаживания он делает всё, что угодно, кроме того, чтобы подойти к самке сзади и обхватить её лапами. Вместо этого он прыгает в воздух, кувыркается, подлезает под самку и делает массу бесполезных движений.

Ещё более убедительными в этом плане оказались опыты американского учёного Гарри Харлоу (Harlow H. F., 1965, 1975), проведенные с целью выяснить, как влияет изолированное воспитание на детёнышей обезьян. В комнате, где жил детёныш, оставляли либо плюшевую обезьяну, либо просто проволочный каркас, обтянутый куском меха или плюша. Пугаясь чего-нибудь, детёныш немедленно кидался к “плюшевой маме” и прижимался к ней. Спал он обычно, обхватив “маму” лапками. Детёныши, воспитанные в изоляции, имея полноценное питание и уход, вырастали внешне здоровыми. Но когда, подрастая, они возвращались в родную стаю, у них выявлялось психическое уродство: крайняя неуживчивость и агрессивность. Остальные обезьяны отвергали своих некоммуникабельных сородичей, преследуя и избивая их при каждом промахе. По мере взросления обнаруживались и дефекты их полового поведения. Самец, выросший в изоляции, не мог спариваться с самками. От спаривания отказывались и самки, выросшие с “плюшевой мамой”.

“Если выращенные в лаборатории самки, – пишет Гарри Харлоу, – были меньше, чем опытные самцы, они пятились назад и садились лицом к самцам, умоляюще глядя на своих возможных супругов. Сердцем они были с ними, но всё остальное шло неправильно. Если самки были больше самцов, можно было полагать, что они неверно понимают намерения последних, так как после краткого периода ухаживания они бросались и терзали несчастного самца. Самки не проявляли уважения к самцу, над которым могли господствовать”.

Когда же таких самок удавалось оплодотворить, то после родов они оказались лишёнными родительского инстинкта: оставляли своих детенышей без присмотра, бросали их лицом об пол, откусывали им пальцы. Физиолог Питер Милнер (Milner P. M., 1970) справедливо считает, что “по-видимому, половое поведение, хотя ему и не надо обучаться, тем не менее, зависит от неспецифического социального опыта, полученного в детстве”. Возможно, что опыты с изоляцией детёнышей приоткрывают завесу над регуляторным механизмом более широкого спектра, отсекающим особей с дефектами “социального” поведения от генофонда вида.

Эксперименты Дёрнера и наблюдения этологов выявляют биологические причины и  приспособительный характер гомосексуальности животных.

 

Биологический смысл гомосексуальности животных

 

Надо признать, что гомосексуальное поведение наблюдается практически у всех видов “братьев наших меньших”. Есть животные, вступающие в гомосексуальные контакты эпизодически, главным образом, в пору своей юности, не прибегая к ним в периоде зрелости. У других гомосексуальность сохраняется, как у тех крыс, чьё внутриутробное развитие протекало на фоне дефицита андрогенов, какими бы ни были его причины.

По мнению Игоря Кона: “На ранних стадиях полового созревания пол партнёра ещё не имеет существенного значения; в своих сексуальных играх молодые животные просто отрабатывают технику спаривания, которая понадобится им в дальнейшем. <…> “Гомосексуальное” поведение чаще встречается у тех обезьян, которых с раннего детства выращивают в однополой среде, в условиях половой сегрегации. <…> Гомосексуальные контакты стимулируются наличием общего эмоционального возбуждения в группе, а также зрелищем спаривающихся сородичей”.

Замечание, что гомосексуальное поведение молодняка – игра, в которой “просто отрабатывается техника спаривания”, звучит наивно. том, что обучение – непрерывная цепь стимулов и ответных реакций. Однополые игры подрастающих самцов – необходимая фаза становления их гетеросексуального поведения. Транзиторная (преходящая) гомосексуальность молодняка животных играет важную роль в воспроизведении животных видов, живущих стадом или большими семьями.

У многих обезьян (ревунов, резусов и других) доминирующие самцы обзаводятся “гаремом”, захватывая всех половозрелых самок. Молодняк держится особняком от взрослых сородичей в группах “холостых” обезьяньих подростков. Их гомосексуальное поведение  – обычный этап полового развития. Японский этолог Ямагива установил, что члены однополых групп горных горилл Центральной Африки, в отличие от своих драчливых взрослых сородичей, отличаются сплочённостью и дружелюбием, нередко образуя устойчивые гомосексуальные пары. Однополые игры поражают своей изобретательностью. Так, карликовые шимпанзе бонобо практикуют оральный секс, а акробатические позы их анального спаривания комментировались авторами фильма об их жизни, как “верх разврата”.

Выполнив свою задачу, фаза транзиторной гомосексуальности становится ненужной и у большинства животных замещается гетеросексуальностью. Вместе с тем определённая часть как самцов, так и самок, сохраняет однополую ориентацию, став взрослыми.

Демонстративно заключая термин “гомосексуальность” в кавычки в применении его к животным, Кон проявляет излишнюю щепетильность. Половое поведение является именно гомосексуальным, идёт ли речь об однополых играх обезьяньего молодняка или о сексуальных контактах двух взрослых партнёров любого биологического вида. Заместительные гомосексуальные контакты пары, изолированной от сородичей, к какому бы из полов она не относилась, по степени их влияния на психофизиологические процессы почти не уступают гетеросексуальным. Сошлюсь на Тинбергена, который пишет: “В неволе бывает, что в отсутствие самцов пару образуют две голубки, одна из которых демонстрирует поведенческие особенности, обычно присущие самцу. Хотя их репродуктивные ритмы сначала могут быть разными, в результате обе несут яйца одновременно. Действия в отношении друг друга как-то стимулируют синхронизацию, причём не только поведенческую, но и связанную с развитием яиц в яичниках”.

Разумеется, яйца, снесённые обеими голубками, не оплодотворены. Но сам факт, что гомосексуальные взаимоотношения индуцируют соответствующий гормональный процесс в системе “гипоталамус – гипофиз – яичники” птиц, синхронизируют его и реализуют одновременную овуляцию (выход яйцеклетки), говорит о многом. Инстинкт – мощная сила. Удовлетворив связанную с ним потребность, пара однополых голубок не могла решить биологической задачи размножения. Но порой остаётся довольствоваться тем, что есть. Главное, обеим удалось сохранить функциональную способность системы органов размножения до лучших времён, а также снять болезненное состояние фрустрации (дискомфорта, вызванного невозможностью реализовать биологически важную потребность). Словом, заместительное гомосексуальное поведение, связанное с отсутствием партнёра противоположного пола, биологически полезно.

 

Урок, преподанный “голубыми” мышами

 

Гомосексуальность “по Дёрнеру”, вызванная гормональным сбоем половой дифференциации мозга, особенно демонстративно наблюдается у серых мышей.

Мыши – очень агрессивный вид. Встречаясь на общей территории, самцы немедленно вступают в ожесточённые драки. Доминирующий самец обращает в бегство менее сильного, тот – следующего и т. д. Так в стае устанавливается иерархия. Самые сильные и агрессивные животные захватывают лучшие участки и строят на них свои гнёзда. Их самки остаются сравнительно мирными, пока у них не наступает беременность, после чего они способны убить любую неосторожную мышку, если та подойдёт к гнезду. Никто не смеет приблизиться к “семейному очагу”, ни возможная соперница, ни тем более, чужой самец (его немедленно атакует хозяин гнезда, совершающий дозорный обход контролируемой им территории).

Самцы, занимающие нижние ступени иерархической лестницы, держатся вместе. Так, распределяя между собой невзгоды, им проще уберечься от преследований и укусов. Спят они общим клубком в неудобном месте, на который не претендуют “мышиные бароны”. Самки, оставшиеся вне гнёзд, тоже держатся кучно; живётся им всё-таки получше, чем “холостякам”. “Аутсайдеры” отвратительно пахнут, выглядят жалким образом и умирают гораздо раньше, чем их гонители.

Агрессивность мышей способствует расселению вида: часть особей уходит обживать новые места обитания.

В конце концов, на мышиной территории образуются несколько семей, состоящих из родителей и их помёта. Как ни странно, в части таких гнёзд, к которым чужой не смеет приблизиться, английский зоолог Питер Кроукрофт (Crowcroft P., 1966) обнаружил взрослых самцов, уступающих по величине хозяевам. Он предположил, что пришлым самцам помог замаскироваться пропитавший их семейный запах гнезда. Учёный решил, что истинными отцами молодняка являются не хозяева гнёзд, а именно они, эти коварные приживалы. “Хозяева участков слишком заняты тем, что выгоняли посторонних самцов, и пренебрегали своими супружескими обязанностями”. Автора даже не надоумили замеченные им садки крупных самцов на своих меньших по размерам однополых собратьев.

Кроукрофт же наблюдал самцов-гомосексуалов; им не было никакого дела до оплодотворения самок. Дифференцировка половых центров их мозга проходила на фоне дефицита андрогенов. Поэтому-то их запах вводил в заблуждение хозяев гнезда. Как уже говорилось, с самками, которым Ли и Гриффо (Lee C. T., Griffo W., 1973) в критический период вводили андрогены, дело обстоит прямо противоположным образом: те выделяют мужские феромоны, провоцирующие агрессивность самцов.

Всё это не некий казус, а важное биологическое явление. Дело в закономерности, открытой Джоном Арчером (Archer J., 1970, 1973): чем выше плотность популяции (иными словами, чем больше скученность), тем больше вес надпочечников и тем меньше гонады, яички или яичники, у отдельных особей. Чем изначально слабее животное, тем быстрее по мере возрастания скученности у него развивается асексуальность и бесплодие. Ведь скученность – один из факторов, ведущих к стрессу.

При стрессе же резко меняется работа мозга и эндокринной системы. Ядра гипоталамуса выбрасывают кортикотропин-рилизинг-гормон (кортиколиберин), который стимулирует секрецию гипофизарного адренокортикотропного гормона (АКТГ), активирующего надпочечники. Биологически этот механизм крайне важен – гормоны коры надпочечников, глюкокортикоиды, в частности, кортизол, противостоят действию повреждающих агентов и обеспечивают выживание животного. Функция же половых желёз тормозится до минимума. Как показали исследования Джорджа Крусоса, Дэвида Торпи и Филипа Голда (Chrousos G. P. et al., 1998), этот процесс затрагивает несколько уровней регуляции. Во-первых, кортиколиберин подавляет синтез гонадотропин-рилизинг-гормона. Во-вторых, глюкокортикоиды тормозят и секрецию гонадотропин-рилизинг-гормона ядрами гипоталамуса, и секрецию гонадотропных гормонов гипофизом. В-третьих, они же подавляют функциональную активность ткани гонад (яичек и яичников) непосредственно. Словом, если речь идёт о выживании животного, функция размножения становится “лишней”. Правда, этот процесс не безотказен: когда ресурсы надпочечников истощаются, наступает смерть. Такова саморегуляция численности популяции: при перенаселении вначале снижается размножение животных, а затем происходит их падёж.

Стресс, переживаемый беременной самкой, редко сопровождается прерыванием её беременности, поскольку в организме сохраняется высокий уровень гормонов плаценты. Это орган, в котором развивается оплодотворённая яйцеклетка, превращаясь в зародыш, а затем в плод. Плацента становится железой внутренней секреции, продуцируя эстрогены и хорионические гонадотропные гормоны, близкие по действию к гипофизарным.

Между тем, стресс приводит к установлению особых отношений между матерью и плодом. Гипофизарные гормоны матери, в том числе и АКТГ, не проходят через плацентарный барьер, зато он легко проницаем для глюкокортикоидов. Такой процесс имеет двусторонний характер: если у самки удалить надпочечники, она умрёт, но если подобная операция проведена в периоде беременности, продолжительность жизни экспериментального животного резко возрастает. Это объясняется компенсаторной гипертрофией (увеличением объёма ткани и усилением функции) надпочечников зародыша. Спасительный эффект не наступит, если удалить у зародыша гипофиз, но сохранится, если АКТГ вводить ему извне. Эти факты были установлены работами многих учёных: Milković К., Milković S., 1958, 1959, 1962, 1963; Eguchi V. et al., 1964; Cohen A., Pernot J.-C., 1968.

Стресс беременной самки сопровождается выбросом в её кровь веществ (в частности, адреналина), которые, как было установлено перечисленными выше авторами, способны проникать через плаценту, стимулируя выработку АКТГ гипофизом зародыша и вызывая тем самым гипертрофию его надпочечников. Но главное, в организм зародыша в избытке поступают глюкокортикоиды матери, подавляя секрецию гонадолиберина, гипофизарных гонадотропинов и, наконец, андрогенов в самих яичках. Это показано исследованиями Т. Усиу (Usiu T. et al., 1988), Дж. Крусоса (Chrousos G. P. et al., 1998), Т. О'Коннора (O'Connor T. M. et al., 2000). Таким образом, стресс матери  приводит к дефициту зародышевых андрогенов и к половой дифференциации головного мозга зародыша по гомосексуальному типу.

Если стресс продолжится после родов, у роженицы может пропасть молоко. Это погубит родившийся помёт, оставив его без пищи, но зато спасёт мать. Если потомство всё же выживет, то за счёт гомосексуальности родившихся самцов численность популяции снизится. Тут есть свои секреты. Обычно численность популяции контролируют самки. От их количества и плодовитости зависит число молодняка, как бы ни были активны самцы. Но эволюция придумала особо хитрый трюк: самцы-гомосексуалы, попадая в семейные гнёзда, переключают на себя половую активность мышиных производителей и снижают приплод. На случай если плотность популяции всё-таки окончательно не придёт в норму, природа приберегает козырные карты. Кроукрофт поставил изящный эксперимент. Учёный позволил наблюдаемой им популяции мышей плодиться без ограничений. Когда вся территория, отведённая под эксперимент, была занята, самки, несмотря на полноценное питание, утратили способность не только к размножению, но и к спариванию. Это объяснялось тем, что из-за снижения уровня гонадотропных гормонов у каждой из них закрылась половая щель, то есть наступила стадия анэструса и прекратилась рецептивность самок. Между тем, гомосексуальные самцы остались “рецептивными”!

Биологические особенности, присущие человеку, а главное, тот факт, что он – существо мыслящее и социальное, придают человеческой гомосексуальности черты, несвойственные однополой активности животных. Но не видеть явного сходства между ними и отрицать возможность моделирования гомосексуального поведения в эксперименте – позиция ошибочная и неконструктивная.

 

Контрольные вопросы

 

1.    Понятие о половом диморфизме у животных и человека.

2.  Половая дифференциация мозга: процесс дефеминизации и андрогенизации нейронов у особей мужского пола.

3.    Механизм предотвращения дефеминизации нейронов у особей женского пола.

4. Понятие о критическом сроке половой дифференциации головного мозга. Каковы его сроки у человеческого зародыша?

5. Женский и мужской типы полового поведения. Маунтинг, интромиссия, лордоз; статистические методы при анализе экспериментально индуцированного полового поведения крыс.

6. Феромоны как знаки половой принадлежности и показатели степени готовности самок к спариванию.

7. Женский и мужской типы гормональной саморегуляции в системе гипофиз – гонады.

8. Роль полового импринтинга в выборе партнёра у животных.

9. Поведенческие особенности животных, выращенных в изоляции.

10. Роль кортиколиберина, АКТГ и глюкокортикоидов в развитии стресса.

11. Дефицит зародышевых андрогенов как причина феминного поведения самцов, достигших зрелости. Методы его вызывания в эксперименте.

12. Андрогенизация самок в критическом периоде половой дифференциации их головного мозга в  экспериментальном исследовании её маскулинного поведения и подавления овуляции. Зависимость степени маскулинности   поведения (в интервале от би- до гомосексуального) от полученной дозы тестостерона.

13 Роль стресса, перенесенного беременной самкой, в развитии гомосексуального поведения у потомства.

14. Транзиторная и заместительная гомосексуальная активность у молодняка обезьян.

15. Гомосексуальный выбор при половом импринтинге у серых гусей.

16. Возможный приспособительный характер гомосексуальности животных.


Глава IV. Виды гомосексуальной активности человека

 

Безмолвный крик желанья пленного:

“Ты кто, скажи?” – ответ: “Кто ты?”

В. Брюсов

 

Транзиторная гомосексуальность подростков

 

Напомним, что половое поведение стадных животных отрабатывается в группах “холостого” молодняка. В однополых играх самцы постигают последовательность реакций и поз, которые понадобятся им потом в спаривании с самками.

У человека период детства несравнимо продолжительнее, чем у животных. Возрастные этапы, когда обретается основополагающая информация о половом поведении, появляется способность к её эротическому восприятию и, наконец, становится возможной её практическая реализация, разделены долгими паузами.

Раньше всего дети постигают разницу между полами, осознавая при этом свою собственную сексуальную принадлежность. Половая идентификация обычно эмоционально окрашена. Малыши негодуют, если кто-то ошибается в определении их пола.

В отличие от животных, закрепляющих в памяти приёмы полового поведения с помощью сексуальной разрядки, дети, играя в “папы-мамы”, в “доктора” и т. д., обычно не испытывают полового возбуждения. Однако важность этих игр для становления полоролевого поведения в будущем ничуть не меньше, чем роль гомосексуальных игр детёнышей обезьян. Сексологи убеждены, что пропуск этих этапов приводит к блокаде сексуального развития и к половым расстройствам у гетеросексуальных взрослых. Напротив, активная роль, усвоенная мальчиком в играх с детьми обоих полов, позволяет ему, даже вопреки его “ядерной” гомосексуальности, реализовать бисексуальное поведение в юности.

О соотношении однополых и разнополых сексуальных игр детей можно судить по статистике, полученной А. Кинси при расспросе взрослых. Насколько они могли вспомнить, сексуальные игры со сверстниками своего пола практиковали в детстве 33% женщин и 48% мужчин; с партнёрами противоположного пола – 30% женщин и 40% мужчин.

Чтобы оценить эти цифры, следует учесть множество факторов, влияющих на половое поведение детей и подростков. 

Важным фактором является половая сегрегация детей. Обычно мальчики и девочки объединяются в однополые группы. “Девчонки – ябеды и сплетницы; они ничего не смыслят в мужских делах; они слабы физически и чуть что, начинают плакать”, – считают мальчики. Подобная “идеология”, как и утрированно мужское поведение подростков, призваны закрепить их мужскую идентичность.

 Девочки организуют свои компании, обмениваясь информацией о сердечных увлечениях, любимых артистах, о тонкостях и преимуществах тех или иных “женских” занятий.

По мере полового созревания эротическая заинтересованность подростков возрастает. К прежним интересам, связанным с исследованием гениталий, собственных и чужих (о взаимном рассматривании их в разнополых и однополых детских компаниях упоминают 100% мужчин и 99% женщин), присоединяется интенсивное желание сексуальной разрядки (аналог полового поискового инстинкта животных). Это время подростковой гиперсексуальности, переходящей затем в юношескую. Понять его помогает эксперимент, демонстрирующий “накопление полового инстинкта” у животных. Лоренц отбирал у самца горлицы самку, регистрируя затем объекты, вызывающие у него токование (ритуал ухаживания): “Спустя несколько дней после исчезновения самки своего вида, самец горлицы был готов ухаживать за белой домашней голубкой, которую он перед этим полностью игнорировал. Ещё через несколько дней он пошёл дальше и стал исполнять свои поклоны и воркования перед чучелом голубя, ещё позже – перед смотанной в узел тряпкой; и, наконец, через несколько недель одиночества стал адресовать своё токование в пустой угол клетки”.

Собственно транзиторная гомосексуальность приурочена к подростковому и юношескому возрасту.

К началу полового созревания половая сегрегация ещё сохраняется. Кроме того, происходит процесс группирования, столь необходимый для эмансипации подростков от влияния родителей. В однополых группах царит утрированно маскулинное поведение. Подчиняясь законам гетеросексизма, мужская идентификация приобретает особую важность. Возникает клубок противоречий: с одной стороны, резко возрастает потребность в сексуальной разрядке, с другой – возможность контактов с противоположным полом резко ограничена; пассивная же роль в гомосексуальных связях осуждается и презирается. Самый доступный способ снятия дискомфорта – онанизм. Групповая и взаимная мастурбация в этом возрасте – обычное явление. В обход догмам гетеросексизма, всерьёз и в шутку практикуются однополые сношения (при анкетировании, проведенном разными исследователями, в них признаются от 14 % до 37 % всех опрошенных). Как правило, при равной степени маскулинности обоих партнёров, подобные гомосексуальные контакты скрываются от остальных членов группы. Если же один из участников подобной пары испытывает гомосексуальное влечение, то ему приходиться прибегать к уловкам, чтобы сохранить уважительное отношение к себе. В этом плане типичны признания гомосексуального журналиста Дмитрия Лычёва, опубликованные в Интернете:

“Мне ещё не было 13, когда я ни с того ни с сего почувствовал острую необходимость у кого-нибудь отсосать. Конечно, мне тогда и в голову не могло прийти, что это гомосексуальностью зовется, я и слов-то таких не знал. На летние каникулы я уезжал в деревню к бабке. Был у меня там друг, на год старше, с которым мы ходили купаться, на рыбалку, по грибы. Грибы-то и стали судьбоносными. Вернее, это я их сделал судьбоносными. Даже в том возрасте я уже был мальчиком смышлёным и понимал, что попросить пососать просто так – значит просто потерять в общем-то единственного друга, который бы попросту счёл тебя за перверзного и, стало быть, небезопасного. И я своими маленькими мозгами разработал план. Мы пошли по грибы. Друг мой был изрядным спорщиком, мы часто по разным пустякам заключали пари. На щелбаны в основном. <…>

А тут я предложил ему как бы в шутку, что можно поспорить на минет (понятно, что я обозвал это тогда как-то по-другому). Покосившись, он принял пари. Для выигрыша рта друга нужна была малость – первым найти гриб. Вы уже знаете, чего хотелось мне, и поэтому я пропустил четыре больших гриба, прежде чем он издал победный крик. (За ними я потом незаметно вернулся). Ну и всё. Этим в тот день всё и кончилось.

Он вспомнил назавтра. В самый неподходящий момент – по ТВ шёл футбол. Говорит: А ты помнишь, на что мы вчера спорили? Я лишь немного поломал из себя целку (а оно так и было!), потом, сидя в кресле, просто открыл рот, он подошёл... Сердце стучало так, что наверняка пульс передался и тому мягкому предмету, который я ощутил во рту. Не могу сказать, что мне понравились вкус, запах и т. д. Я тащился только от осознания, что во рту у меня молодой красивый член. Да ещё член моего друга. У него так не встал, мы через пару минут бросили это занятие. Он в шутку обозвал меня вафлёром, я в шутку обиделся. Назавтра мы пошли купаться и заговорили о бабах (понятно, это была моя инициатива – мне хотелось закончить то, что вчера начали). Он возбудился и захотел повторить вчерашнее. Я опять ломался лишь чуть-чуть. Сегодня стояло. Он хотел в зад. Не получилось. Моя дырка, с мышиный глаз величиной, противилась силой всех своих маломощных мышц. Зато он кончил в рот. Та же история – ни вкус, ни цвет, ни запах не прельщали. Тащился от того, что знал – мне спустили в рот сперму. <…> Так и повелось до сих дней: в постели я люблю скорее мозгами, чем, как сказал бы поэт, душой или сердцем. <…> Все каникулы он меня просношал, пару раз – я его”.

Чаще, конечно, старший подросток совращает младшего, но, в целом, опыт Лычёва не противоречит статистике Кинси. По его данным, более 60% из тех, кто имел опыт однополой любви, вступили в половой контакт в 12–14 лет, при этом в 52,5% случаев их партнёрам было по 12–15 лет, в 8% случаев первый партнёр был младше, а в 14% случаев – старше,  в возрасте 16–18 лет.

Гораздо менее счастливо, чем у Лычёва, может обернуться дело, если гомосексуальная связь реализуется не в паре, а в группе. Тогда пассивный партнёр превращается в человека второго сорта, причём достаточно часто эта роль навязывается вполне гетеросексуальным подросткам, которые просто не могут постоять за себя или становятся жертвами шантажа.

Поскольку гомосексуальные игры подростков практикуются реже, чем разнополые, очевидно, что в отличие от молодняка стадных животных, транзиторная гомосексуальная активность для людей не столь уж важна. Об этом свидетельствуют и кросскультурные  наблюдения.

Одни народы считают гомосексуальность необходимой фазой гетеросексуального созревания. Работы этнолога Гилберта Хердта (Herdt G., Цит. по У. Мастерсу с соавт., 1998) сделали знаменитой новогвинейскую народность самбия. Её представители уверены, что мальчики могут достичь полноценной мужественности с помощью лишь одного средства – юношеской спермы, регулярно заглатываемой на протяжении 67 лет. С этой целью, начиная с семилетнего возраста, они ежедневно делают фелляцию своим 16–18-летним соплеменникам, не состоящим с ними в близком родстве и пока ещё не практикующим введение члена во влагалище. Достигнув возраста 16 лет, каждый сам становится активным партнёром. Вступив в брак, юноша ограничивает супружескую жизнь всё теми же орогенитальными актами, деля свою сперму поровну между юной женой и опекаемым им мальчиком. Только с того момента, когда жена достигнет периода зрелости и у неё появятся месячные, супруг начинает полноценную гетеросексуальную жизнь. При этом гомосексуальную активность он прекращает навсегда. Самбия считают, что, побывав во влагалище, половой член становится губительным для мальчика, взявшего его в рот. Тот, кто не подчиняется подобной регламентации, считается “извращенцем” и всеми презирается. Речь идёт, в первую очередь, о тех 45 % мужчин, кто предпочитает однополую близость гетеросексуальной. Так что “ядерные” гомосексуалы, принадлежащие народности самбия, получают свою порцию гомофобного осуждения сполна, хоть, по европейским меркам, и с некоторым запозданием.

Между тем, малочисленные первобытные племена обходятся и без однополых групп (из-за  нехватки мальчиков), и без транзиторной гомосексуальности. Этнолог Клод Леви-Стросс (1984) так описывает игры детей, которые когда-то вступят в брак: “Иногда они ведут себя как настоящие супруги: покидают по вечерам семейный очаг и переносят головешки в какой-нибудь уголок лагеря, где зажигают свой огонь. Они устраиваются подле него и предаются в меру своих возможностей такому излиянию чувств, что и старшие, взрослые бросают на эту сцену весёлые взгляды”.

У народов, достигших современного уровня цивилизации, однополые группы и транзиторная гомосексуальность – явления типичные, несмотря на систему гетеросексизма.

Нейроэндокринное обеспечение гомосексуального поведения у подростков различно. У некоторых половая потребность минимальна, тем не менее, гомосексуальность порой наблюдается и у них, принимая подражательный характер. Это выясняется, если много лет спустя, женатый человек обращается к сексологу по поводу сексуальной дисгармонии, вызванной слабостью его половой конституции. К удивлению врача, пациент может поведать о своём богатом гомосексуальном опыте в подростковом возрасте. На вопрос, что толкало его на однополые связи, он уверяет, что стремился к сексуальной разрядке. Между тем, он и онанизмом-то не занимался. Конечно же, его гомосексуальность была подражательной, индуцированной сверстниками. Наблюдения над лицами, практиковавшими в детстве подражательную однополую активность, служат доказательством реальности и распространённости транзиторной гомосексуальности, но, разумеется, динамика у той и другой различна. Подражательная гомосексуальность с распадом однополых групп подростков исчезает сама собой. Транзиторная же может перерасти в заместительную гомосексуальность.

 

Заместительная гомосексуальность

 

Заместительная гомосексуальностьявление, обычное для учебных заведений закрытого типа, флота, армии и мест лишения свободы. Она порождается фрустрацией влечения к противоположному полу; при этом однополые акты могут сопровождаться гетеросексуальными фантазиями. Как только появляется возможность реализовать половое влечение к женщинам, заместительная гомосексуальность прекращается.

Все противоречия, свойственные транзиторной гомосексуальности, остаются в силе при реализации заместительной однополой активности. Они становятся более наглядными, если обратиться к поведению так называемых хастлеров – молодых людей, занимающихся гомосексуальной проституцией на Западе.

Об их нынешних российских собратьях речь не идёт, поскольку они – самые обычные “голубые” и бисексуальные юноши и мужчины, делающие бизнес на особенностях своей сексуальной ориентации. Любой из них безропотно выполняет прихоти заказчика, не выдавая собственных претензий (если, конечно, таковые есть) считаться не геем, а гетеросексуалом.

Представитель же большинства западных хастлеров (называемый на сленге baggage-boy или goofer) придерживается особой тактики, которая, вопреки способу его заработка, позволяет ему отмежеваться от геев, причислив себя к гетеросексуалам. Во взаимоотношениях с клиентом он демонстрирует своеобразную сдержанность: мол, так уж и быть, я позволяю тебе получить удовольствие, но для меня оно остаётся сомнительным; по-настоящему я испытываю “кайф” лишь с женщиной. Такой хастлер избегает “нежностей” и поцелуев с партнёрами. Обязательным условием считается его активная роль в сексе. За схемой такого поведения могут скрываться самые разнообразные чувства и желания. Большинство из подобных хастлеров – бисексуалы, а кое-кто из них чувствует себя с гомосексуальным партнёром гораздо комфортнее, чем с женщиной, и в глубине души сознаёт свою девиантность. Однако отказ от гетеросексуальной идентичности означал бы для него потерю уважения со стороны окружающих и самого себя.

Всё это проливает свет как на эмоции, связанные с заместительной гомосексуальностью гетеросексуальных мужчин, так и на характерные проблемы гомосексуалов. От горлиц, оставшихся без пары и попавших в ситуацию накопления полового инстинкта, одних отличает потребность в самоутверждении с демонстрацией презрительного отношения к гомосексуальным партнёрам; других – невротический страх перед девиацией и отказ от её реализации; третьих – отрицание собственной гомосексуальной природы, порой вопреки достаточно интенсивной и регулярной однополой активности. В исследовании, проведенном работниками Национального агентства здоровья и общественной жизни США (Laumann E. O. et al., 1994), предлагались анкеты с вопросами о характере половой идентичности (кем себя считает опрашиваемый: гетеро- или гомосексуалом?), о наличии полового влечения к лицам своего пола, а также о наличии гомосексуальных половых контактов. Лишь 24 % из 143 мужчин (общее же количество опрошенных составляло 1410 человек) ответили утвердительно на все три вопроса. Ещё 44 % мужчин, заявляя о наличии у них гомосексуального желания, тем не менее, сочли себя гетеросексуалами, даже не помышляющими о реализации своего однополого влечения. 22 % признались, что живут с партнёром собственного пола, но заявили, что делают это “без желания”. Что же касается ещё 1 % опрошенных мужчин, то они признали свою гомосексуальную идентичность, отметив, что не реализовали однополого влечения. Наконец, 2 % отнесли себя к гомосексуалам, но дали отрицательный ответ на вопрос о наличии у них как соответствующего полового поведения, так и желания.

Разумеется, у большинства лиц, практикующих гомосексуальную активность, она  имела заместительный характер, когда половая роль не совпадает с половым предпочтением. Однако возможно ли вступать в однополый контакт без сексуального желания? Даже если бы кого-то принудили к этому, вызвав у него эрекцию под гипнозом, то и тогда речь шла бы об эротическом желании, хотя бы и внушённом. Словом, очевидны две закономерности:

Во-первых, сам факт того, что множество мужчин охотно практикует гомосексуальную активность, казалось бы, вопреки своим половым предпочтениям, свидетельствует не только о необоримости желания половой разрядки в периоде юношеской гиперсексуальности, но и о неполноте дефеминизации соответствующих нервных центров в ходе половой дифференциации головного мозга. Похоже, это явление  весьма распространено.

Во-вторых, подавляющему большинству опрошенных, как гетеро-, так и гомосексуальной ориентации, свойствен конфликт между стремлением к однополой близости и нежеланием признаться в нём себе и другим. Часть из них не решается реализовать своё гомосексуальное влечение из-за робости или нежелания связываться с малопрестижной прослойкой общества; другие по механизму психологической защиты отрицают собственную принадлежность к геям, вопреки тому, что живут с партнёрами своего пола.

Итак, гомосексуалами хотят быть далеко не все те, кто способен на однополую близость. Но если транзиторная и заместительная гомосексуальность легко и без сожаления отбрасываются за ненадобностью, заменяясь при первой же возможности гетеросексуальным образом жизни, то с “ядерной” дело обстоит иначе.

 

“Ядерная” гомосексуальность

 

“Ядерную” гомосексуальность вызывают стрессы, переживаемые беременной; её заболевания: ревматизм, токсикоз беременности, гипертония, болезни желёз внутренней секреции, а также приём женских половых гормонов и определённых медикаментов (резерпина, снотворных, нейролептиков).

Основной фактор, определяющий развитие “ядерной” девиации у мужчин – низкий уровень андрогенов, вырабатываемых зародышевыми яичками в критический период половой дифференциации мозга.

Гомосексуальность, тем более “ядерную”, как правило, ошибочно отождествляют с пассивностью и с отсутствием традиционно мужских качеств, свойственных сильной половой конституции. Подобный взгляд подкрепляется, казалось бы, и фактами, добытыми экспериментально. Известно, что дефицит андрогенов, полученный кастрацией или иным способом в критическом периоде половой дифференциации мозга, вызывает у подопытных самцов гомосексуальность. Если же новорождённым крысам-самцам дать тестостерон, то, став взрослыми, они будут отличаться гиперсексуальностью. Чаще контрольных животных они совершают маунтинг (покрытие рецептивных самок, находящихся в периоде течки), чаще добиваются интромиссии (введения полового члена) и эякуляции (Dörner G., 1972, 1976). Что же касается лордоза (специфического для рецептивных самок прогибания спины с отведением хвоста в сторону), то ни он, ни другие женские поведенческие реакции у них почти не наблюдаются.

Эти наблюдения Дёрнера противоречат, казалось бы, его же собственным экспериментам. Большая доза андрогенов, введённая в критическом периоде половой дифференциации мозга, приводила экспериментальных животных при достижении ими половой зрелости не к гиперсексуальности, а, напротив, к снижению половой активности (Dörner G., Hinz G., 1971). Но если самцу, получившему сразу после рождения 1 мг тестостерона (что в 50 раз выше дозы в 20 мкг, полученной экспериментальной самкой, речь о которой пойдёт чуть позже при обсуждении истинной бисексуальности), назначить в зрелом возрасте андрогены, его поведение станет гиперсексуальным. Иначе говоря, избыточная доза тестостерона, полученная новорождённым крысёнком, подавляет активность его гипофиза и снижает чувствительность яичек к гонадотропину, но зато повышает активность центров, обеспечивающих поведение по мужскому типу.

Высокий уровень андрогенов в головном мозге мужского зародыша предопределяет будущую гиперсексуальность мужчины и в какой-то мере даже формирует тип строения его тела. Между тем, возникновение гомосексуальности, тем более “ядерной”, напрямую связано с дефицитом зародышевых андрогенов. Возможно ли, в таком случае, её сочетание с сильной половой конституцией, в основе которой лежит высокий уровень мужских половых гормонов?

Чтобы разрешить подобное противоречие, сопоставим динамику процессов, происходящих в организме беременной женщины и в тканях зародыша, повторив применительно к человеческому виду то, о чём в предыдущей главе говорилось о мышах.

С первого же дня существования плацента превращается в эндокринную железу, продуцирующую женские половые гормоны, а также хорионический гонадотропин (от названия одной из составных частей плаценты – хориона). Секреция же гипофизарных гонадотропных гормонов у беременной неудержимо падает, полностью прекращаясь на втором месяце (Мицкевич М. С., 1978). Динамику секреции хорионического гонадотропина у людей изучали И. С. Розовский с соавторами (1966). Пик его секреции приходится на первые две недели; высокий уровень гормона легко обнаруживается в моче женщины, что позволяет диагностировать беременность уже на самых ранних сроках. В конце этого периода его выработка снижается, падая к исходу второго месяца до уровня, составляющего едва лишь треть от былого максимума. В самом конце беременности она вновь вырастает в десятки раз по сравнению с уровнем плато, установившимся ко второму месяцу.

Яички зародыша подчиняются стимулирующему воздействию гонадотропного гормона плаценты. Они могут быть обнаружены уже на четвёртой неделе беременности (длина зародыша в этом возрасте составляет всего 3–4 мм); тестостерон в их тканях определяется с девятой недели (Резников А. Г., 1982). Максимум секреции андрогенов приходится на период с 11-й по 25-ю неделю. Во время этого первого критического срока концентрация тестостерона в крови зародыша такая же, как у взрослого мужчины.

Нетрудно заметить, однако, что первые критические сроки максимальной секреции гонадотропина и андрогенов совпадают не полностью. Это можно объяснить только одним – спад секреции хорионического гонадотропина, начавшийся с четвёртой недели, компенсируется началом работы зародышевого гипофиза. Эксперименты, проведенные Шураки на зародышах кроликов и обезьян, показали, что удаление их мозга или разрушение гипофиза приводит к резкому спаду выработки андрогенов, хотя и не к её полному прекращению (Chouraqui J. et al., 1977). Подобная закономерность характерна и для человеческого вида. Иными словами, хотя рост и развитие яичек определяется как гонадотропинами гипофиза зародыша, так и плаценты, основным фактором, определяющим их функцию  в периоде половой дифференциации головного мозга по мужскому типу, является развивающаяся гипоталамо-гипофизарная система.

Второй пик секреторной активности плаценты, наблюдающийся перед самыми родами, вызывает мощную стимуляцию яичек плода. Концентрация тестостерона в крови новорождённого мальчика почти приближается к максимальному уровню первого критического срока. Но, оказавшись вне стимулирующего воздействия материнского организма, яички новорождённого реагируют быстрым спадом продукции андрогенов. Через неделю после рождения уровень тестостерона снижается в 10 раз. Такой резкий перепад приводит к растормаживанию гонадотропной функции гипофиза ребёнка, вызывая мощный выброс лютеотропного гормона и, как следствие, новый подъём уровня тестостерона. Его продукция к концу второго месяца жизни в 10–12 раз превышает уровень, отмеченный в конце второй недели. Этот механизм подтверждается исследованиями Фореста с соавторами (Forest M. G. et al., 1974), сравнившими продукцию андрогенов в течение первых дней жизни у преждевременно родившихся новорождённых с теми, кто появился на свет в срок.

Постепенно эта гормональная буря стихает. К концу седьмого месяца жизни концентрация тестостерона в крови мальчика уменьшается в 90 раз по сравнению с той, что наблюдалась у него ранее, в периоде второго критического срока, оставаясь на таком низком уровне до наступления полового созревания, то есть до 11–13 лет (Forest M. G. et al., 1974).

Нетрудно понять мудрый замысел природы, предусмотревшей предродовой пик активности плаценты. Подъём, а затем резкий спад секреции андрогенов в полной мере включает механизм обратной связи (по мужскому типу) между яичками и гипофизом. Кроме того, избыток андрогенов, достигаемый в конце внутриутробного развития и, главное, во время второго критического срока, нивелирует многие дефекты андрогенизации головного мозга, если они имели место ранее. Многие, но не все. Ведь к этому сроку половая дифференциация головного мозга завершилась. Каким бы высоким ни был уровень тестостерона “вдогонку”, какой гиперсексуальностью он не наделял бы мужчину впоследствии, всё это не в силах исправить уже сложившийся гомо- или бисексуальный тип строения и функционирования центров, ответственных за сексуальную ориентацию.

Итак, поскольку сроки становления половой конституции продолжительнее сроков критического периода половой дифференциации головного мозга, сильный тип половой конституции вполне может сочетаться с “ядерной” гомосексуальностью мужчины. Иными словами, сильная или слабая половая конституция наблюдаются у гомосексуалов с той же частотой, что и у гетеросексуальных мужчин. В повседневной практике сексолог наблюдает самые разнообразные сочетания вариантов половой конституции типов телосложения и проявлений “ядерной” гомосексуальности. Девиация может сопровождаться феминностью, физической и поведенческой, но “ядерными” гомосексуалами бывают и атлеты, и внешне грубые “мужчины-самцы”, задиры и драчуны. Иногда же, внешность и манеры приобретают своеобразный мозаичный характер: утрированная мужественность сочетается с феминными чертами. Следует добавить, что воспитание и социальный опыт, накладываясь на биологические особенности индивида, делают клубок причин, определяющих его половое поведение, неповторимым, но вполне доступным анализу.

Для формирования женской “ядерной” гомосексуальности большое значение имеет высокий уровень метаболитов, обладающих андрогенной активностью (адреногенитальный синдром плода или дефицитарность фермента 21-гидроксилазы у беременной), а также приём женских и, тем более, мужских половых гормонов во время беременности. В случае избытка эстрогенов срабатывает механизм дефеминизации нейронов, изученный в экспериментах на крысах, приводящий к половой дифференциации мозга по мужскому типу.

Нетрудно заметить существенную разницу в развитии женской и мужской “ядерной” гомосексуальности, в том числе вызванной стрессом, пережитым во время беременности. В женском варианте главная роль принадлежит чрезмерной продукции надпочечниковых андрогенов или слишком высокому уровню эстрогенов, а также дефекту их связывания специальным белком. Для плода мужского пола важен дефицит андрогенов, вырабатываемых его собственными яичками. Что же касается воздействия на него синтетических женских половых гормонов, принимаемых в больших дозах с целью сохранения беременности будущей матерью, это приводит к атрофии яичек (к гипогонадизму).

“Гены гомосексуальности”, открытые Дином Хеймером и его сотрудниками, реализуют своё действие, по-видимому, путём повышения порога чувствительности нервных клеток к андрогенам. Подобный наследственный механизм имеет приспособительный характер при так называемом семейном гирсутизме (от латинского “hirsutis” – “волосатый”). У женщин в подобных семьях из-за дефицитарности фермента 21-гидроксилазы наблюдается, как уже говорилось, накопление метаболитов, обладающих андрогенными свойствами (White P. C., Speiser P. W., 2000). В отличие от развёрнутого адреногенитального синдрома, повышенный уровень надпочечниковых андрогенов в лёгких случаях приводит, скорее, к косметическим проблемам, чем к подлинным расстройствам здоровья. Нередко наблюдается и так называемый “гирсутизм беременности”. Разумеется, стресс, переживаемый такой беременной, заметно усиливает рост волос по мужскому типу.

В таких случаях механизм повышения порога чувствительности нейронов половых центров к андрогенам, обусловленный генами, играет защитную роль. Он предотвращает формирование “ядерной” гомосексуальности у девочек. Зато плод мужского пола будет вынужден развиваться в условиях относительного дефицита мужских половых гормонов (ведь уровень его зародышевых андрогенов ниже, чем того требует завышенный порог чувствительности к ним нейронов). Это приведёт к гомосексуальному или бисексуальному типу полового поведения в последующем.

Биологический смысл подобного явления, порождённого эволюцией, очевиден. Поскольку женщины в большей мере, чем мужчины, контролируют численность популяции, природа охотнее производит полноценных матерей, жертвуя выпадающими из цикла воспроизведения потомства гомосексуальными мужчинами. Реальное существование подобного механизма подтверждается относительной редкостью женской гомосексуальности по сравнению с мужской. Напомню, что в крупных городах геи составляют более 9 % мужского населения, а лесбиянки – меньше 3 % женского. Следует, однако, учесть, что гомосексуальность, обусловленная генами, наблюдается гораздо реже той, что вызвана стрессами или болезнями, перенесенными в ходе беременности.

Нетрудно заметить, что само название “гены гомосексуальности”, закрепившееся за открытием Хеймера, весьма приблизительно отражает суть проблемы. Ведь увеличивая риск развития девиации у мужчин, они снижают его у представительниц женского пола. И если уж говорить о генах, влияющих на половую ориентацию, то вполне допустимо, что они могут поддерживать гетеросексуальность.

В отличие от “генов гомосексуальности”, локализованных в Х-хромосомах, “гетеросексуальные гены” никто не искал. Между тем, логично предположить, что их наличие в Y-хромосоме вполне могло бы, снижая порог чувствительности нейронов к андрогенам, свести к минимуму возможность половой дифференциации мозга по гомосексуальному типу. Это снижает вероятность нейроэндокринного сбоя, ограничивая его лишь самыми тяжёлыми формами стресса у беременных или воздействия других вредностей, имеющих значение для возникновения “ядерной” гомосексуальности.

Основное отличие “ядерной” гомосексуальности (оценка “6” по шкале Кинси) от транзиторной и заместительной заключается в том, что она полностью (или почти полностью) исключает гетеросексуальную активность. “Ядерного” гомосексуала с детства влечёт к сверстникам мужского пола или к взрослым мужчинам. Вид чужого члена может вызвать у него эрекцию, в то время как женская нагота обычно оставляет равнодушным.

Его волнуют запахи спермы и мужского тела, особенно полового члена, промежности, подмышек. (Как тут не вспомнить про полностью противоположную способность гетеросексуальных самцов мышей возбуждаться при запахе рецептивной самки и впадать в ярость, почуяв запах, исходящий от самки, получавшей андрогены!). Когда читаешь отчёты о первом опыте однополых контактов (они в избытке цитируются Л. Клейном), восторженное воспоминание о будоражащем действии запахов встречается на каждом шагу. Вот некоторые из них: “мускусный захватывающий аромат мужского пота из промежности”, “вызывающий головокружение кисловатый запах члена”, “терпкий, но очень приятный запах спермы”. В скобках заметим, что пот и сперма и одного и того же индивида пахнут похоже, так как их феромоны идентичны.

Запахи, источаемые подразделением солдат, заворожили в раннем детстве японского писателя Юкио Мисиму (2000): “Какого мальчишку не привлекает топот тяжёлых сапог, вид грязных гимнастёрок?! Но меня манило не это, и даже не гильзы были главным, – меня влёк запах пота. Солдатский пот, похожий на аромат прилива, золотистого морского воздуха, проникал в мои ноздри и пьянил меня. Наверное, это было первым запомнившимся обонятельным ощущением в моей жизни”.

Сны таких подростков, особенно закончившиеся поллюцией, почти исключительно гомосексуальны. Наконец, объекты подростковой влюблённости – это либо однополые сверстники, либо более взрослые мужчины.

В медицинском плане важна спаянность “ядерной” гомосексуальности с неврозами, в частности, с интернализованной (усвоенной) гомофобией и гомосексуальной тревогой. В этом тоже одно из важных отличий между “ядерной” и транзиторной (или заместительной) гомосексуальностью. Гетеросексуальный юноша сравнительно легко позволяет себе гомосексуальные развлечения, поскольку чувствует их второстепенность, их несоизмеримость с накалом гетеросексуальных желаний. Юноша-гомосексуал, напротив, испытывает страх перед необоримостью собственных гомоэротических фантазий, желаний, сновидений, хорошо зная, что они вызывают насмешки у сверстников и осуждаются общественным мнением.

Когда же гомосексуальная тревога сменяется “гордостью” по поводу нетрадиционного характера собственной сексуальности, то речь, опять-таки, идёт о явно невротической защитной реакции, о гиперкомпенсации. Обычный способ психологической защиты гомосексуалов – гордость за свою причастность к более талантливой и редкой совокупности людей, чем гетеросексуальное большинство. Яркие образчики высказываний на эту тему можно найти у Дмитрия Лычёва (речь о нём пойдёт в следующей главе). Подобный подход кажется сексуальному большинству нелепым и даже наглым. Ведь,  девиация того или иного гения, простительная, по мнению гетеросексуалов, лишь ввиду его общей нестандартности, становится предметом гордости геев.

Раздражение по этому поводу звучит порой в рассуждениях людей, хорошо понимающих защитный характер подобной позиции. Так Евгений Ильин (2002) пишет: «Гомосексуалисты стремятся выработать определённую систему представлений, в основе которой лежат претензии на исключительность, элитарные установки (поэтому гомосексуализм находит благоприятную почву в околомузыкальных, околохудожественных и т. п. кругах). Эта претензия на исключительность является и средством психологической защиты гомосексуалистов от отрицательного к ним отношения общества: чувствовать себя в изоляции легче с позиции “избранничества”».

Разумеется, с точки зрения сексолога, реакция гиперкомпенсации – проявление невротического развития и потому может нуждаться в психотерапевтической коррекции. И всё же, гомосексуальная гордость за “своих” не столь уж вызывающа. Подобная психология присуща представителям любых меньшинств, этнических и конфессиональных. Горькую иронию, примешанную к такому “чувству локтя”, передал Феликс Кривин: “Когда Калигула ввёл своего коня в сенат, все лошади Рима воспрянули духом”.

Алексей Зосимов логичнее и скромнее, чем прямолинейные “певцы гомосексуальности”. Он полагает недопустимым провозглашать, что “геем быть замечательно, что на геях лежит печать избранничества, они наиболее талантливые, наиболее тонко чувствующие; все лучшие люди человечества были геями”. Всё же и он на полном серьёзе считает, что гомосексуалы “более полноценные личности”.

Такова “ядерная” гомосексуальность, особенно если она носит осознанный характер.

Если же она неосознанна, то подросток или юноша, воспитанный в системе гетеросексизма, искренне недоумевает, отчего ему так скучно с девушками в интимной обстановке? Его удручает отсутствие эрекции при попытках осуществления половой связи с ними. Если близость всё же удаётся, она разочаровывает бледным оргазмом и сопровождается чувством дисфории. Многие “донжуаны”, меняющие любовниц как перчатки – скрытые гомосексуалы; они подхлёстывают своё слабое гетеросексуальное влечение, вступая в новые связи.

Вопреки всему юноши-гомосексуалы пробуют себя и на гетеросексуальном поприще, кажущемся им престижным и социально перспективным. Осуществлению близости с женщиной способствует активная роль, усвоенная в детских сексуальных играх. Крайне важен тип половой конституции: чем он сильнее, чем острее сексуальная потребность, чем в более раннем возрасте началась половая жизнь, тем надёжнее способность к гетеросексуальным связям и тем продолжительнее сроки, когда их реализация остаётся возможной. Существенным преходящим фактором является юношеская гиперсексуальность.

 

Транзиторная и заместительная гетеросексуальность гомосексуалов

 

Транзиторная гетеросексуальность обычно возможна при относительно мягком варианте “ядерной” девиации. По мере выхода из периода юношеской гиперсексуальности она идёт на спад: связи с женщинами удаются всё реже, вытесняясь гомосексуальными привязанностями, в которых вполне присутствуют и заинтересованность партнёром, и нежность к нему. Может наблюдаться и иное развитие событий: при наличии сильного гетеросексуального потенциала и мощной антигомосексуальной мотивации (обусловленной соображениями престижа или моральными причинами) практикуется заместительная гетеросексуальность с полным либо частичным отказом от гомосексуальной активности.

Транзиторная гетеросексуальность, являясь антиподом транзиторной гомосексуальности, имеет с ней много общего (обе реализуются благодаря юношеской гиперсексуальности). Но в их основе лежит противоположная мотивация: транзиторная гетеросексуальность вызвана бессознательным или осознанным стремлением направить половые интересы в одобряемое обществом гетеросексуальное русло.

 

Камуфлирующая гетеросексуальность

 

В ещё большей мере, чем в случае транзиторной, очевидна социальная подоплёка заместительной и, тем более, камуфлирующей гетеросексуальности.

Клинический пример.

47-летнего работника торговой фирмы разбудил приснившийся ему кошмар: его душила жена. Несмотря на страх, переживаемый спросонья, включился исследовательский инстинкт. Подышав носом и ртом, Х. убедился в том, что его дыхательные пути абсолютно свободны. “Значит, сон вызван чисто психологическими причинами”, – заключил он. И был прав. Его отношения с женой давно зашли в тупик; вот уже 3 года он живёт отдельно от семьи.

Гомосексуальность Х. проявилась очень рано. Если воспоминания его не обманывают, то ещё в возрасте 4-5 лет он любил забираться на колени к симпатичным мужчинам. Ласковый ангелочек становился проказливым бесёнком: ёрзая на своём смущённом избраннике, мальчик с удовольствием чувствовал под собой его отвердевающий горячий член. Вместе с тем, он охотно участвовал в детских играх, в которых девочки поручали ему исключительно активные, “мальчиковые” роли.

В 18 лет Х. влюбился в старшекурсника, напарника по комнате в студенческом общежитии. Однажды он забрался в постель к соседу и принялся его мастурбировать. Тот терпеливо “спал”, не открыв глаз даже после собственной эякуляции. Такая игра продолжалась несколько месяцев: Х. ластился к старшекурснику, мастурбировал его, ласкал ртом его член, словом, делал всё, что хотел. Свою странную отстранённость от активного секса напарник объяснил ему обиняком, сказав как-то: “Прежде я был точно таким же, как ты, но переборол себя”. Словом, гомосексуальная игра вполне устраивала его партнёра, но он не хотел признаваться в этом даже себе самому.

Между тем, у обоих были и гетеросексуальные связи. В общежитии, отличавшемся вольными нравами, никого не удивляло, если к ним на ночь забредали девушки. Х. и сам мог остаться в комнате какой-нибудь соседки, причём это вовсе не обязательно приводило к половой близости. Его уклончивое поведение в чужой постели, впрочем, не воспринималось как обида. Всё что он ни делал, получалось красиво и естественно. Он славился щедростью, бескорыстием, готовностью всегда и всем помочь. К тому же Х. обладал на редкость выигрышной внешностью. Первое место в стихийно возникающих конкурсах красоты неизменно оставалось за высоким и статным юношей с золотистой копной вьющихся волос и большими голубыми глазами. При полушутливых замерах, проводимых в студенческих компаниях, ноги у него оказывались длиннее, а талия уже, чем у всех парней и девушек. Бог не обидел Х. и мышечной силой, и шириной плеч. Прибавьте к этому лёгкую танцующую походку, безупречный вкус, умение радоваться жизни, веселя всех окружающих, и станет понятно, что он был всеобщим любимцем.

В возрасте 20 лет юноше понравился 35-летний мужчина, не сводивший с него горящих глаз в троллейбусе. Случайное знакомство обернулось любовью. Дружба бывших партнёров сохраняется до сих пор, хотя их половая связь прекратилась более двух десятков лет назад.

“Медовый месяц” растянулся почти на год. Х. с благодарностью вспоминает, как деликатно его партнёр осуществил их первую близость. Юноша боготворил любовника, впитывая новые для себя взгляды на жизнь, секс, театр, литературу, музыку, историю. Увы, такта его избраннику хватило ненадолго. Однажды Х. застал его в постели со своим ровесником и получил предложение принять участие в “любви втроём”. Казалось, их общая встреча удалась к удовольствию всех троих, но чуть позже она обернулась невротической реакцией. Юноша повёл себя странно даже для себя самого. Он мог прийти в гости к любовнику, усесться в уголке и заплакать, говоря сквозь слёзы: “Не подумайте, что я ревную. Просто мне плохо”. Любовнику хватило ума распознать у своего младшего партнёра невротический срыв и привести его к врачу. Именно тогда Х. попал под наблюдение сексолога. Лечение помогло ему выйти из невроза, но в полной мере былая любовь к нему уже не вернулась. Оставаясь в связи с постоянным партнёром, Х. мог завести интрижку с кем-нибудь из тех, кто к нему льнул. На старших курсах у юноши не было проблем с поклонниками. В него часто влюблялись студенты-младшекурсники, чьи нежные признания он терпеливо и чутко выслушивал, выполняя, в основном, активную роль в постели (в близости с постоянным партнёром Х. традиционно отдавался любовнику, что вполне устраивало обоих).

Иногда он и сам делал первый шаг к сближению с понравившимся ему человеком. Одно из таких приключений относится к периоду, когда Х. на время каникул устроился работать проводником в поезде. Со свойственной ему непосредственностью и прямотой он предложил вступить в половую близость своему напарнику по работе, тоже студенту. Тот был ошарашен: “Тут к девушке подойти боишься, а ты запросто говоришь такие вещи парню!” Тем не менее, его без особого труда удалось склонить к заместительной гомосексуальной связи (как в активной, так и в пассивной роли). Через пару лет она сменилась гетеросексуальными увлечениями и последовательными женитьбами бывшего партнёра, но их дружба продолжается, причём родители друга любят Х. как собственного сына.

В поездках произошла ещё одна встреча, коренным образом изменившая жизнь юноши. В него влюбилась напарница, и он позволил уговорить себя на половую близость. Подруга забеременела. Тщетно Х. убеждал её в том, что он ни в коей мере не годится ни в мужья, ни в отцы семейства. Она отказалась сделать аборт и родила мальчика. В конце концов, молодой человек решил пойти навстречу судьбе и женился на матери своего сына. Чтобы обзавестись семейным гнездом, Х. бросил свою профессию и стал строителем. В полученной двухкомнатной квартире вскоре родилась дочь.

Гетеросексуальная активность Х. не могла заставить его отказаться от вспыхивающих время от времени гомосексуальных привязанностей. Однажды жена застала своего супруга, изменяющего ей с парнем. Все её попытки обсудить случившееся остались без ответа.

Х. устроился на службу, связанную с командировками, что позволяло ему хотя бы на время отдохнуть от гетеросексуальной активности. Он оставался заботливым отцом, отдавая семье весь заработок. Сын с дочерью не чаяли в нём души, причём, по мере взросления, они всё больше воспринимали отца как друга. Но с женой отношения неудержимо портились; по временам гетеросексуальная близость становилась непереносимой. Полный крах наступил семь лет назад, когда он завёл себе постоянного любовника. Начались скандалы, которые привели семью к распаду. Х. оставил жене квартиру и сад с домом. Детей, ставших уже студентами, он обеспечивает деньгами и почти ежедневно видится с ними. Они же предпочитают не вникать в сердечные дела любимого отца и в споры родителей.

К этому времени любовник Х. окончил институт; он быстро продвинулся по службе и обзавёлся собственной квартирой. Казалось бы, Х., ставшему “человеком без определённого места жительства”, сам Бог велел перебраться к нему жить. Он не делает этого по двум причинам. Во-первых, старается не ставить в неловкое положение своих детей. На вопросы знакомых им легче отвечать, что их отец ушёл к чужой женщине, чем к мужчине. Во-вторых, Х. опасается повредить репутации и карьере друга.

Между тем, скромному работнику фирмы не хватает средств, чтобы содержать детей, откладывать деньги на покупку собственной квартиры и снимать временное жильё. Потому-то Х. решился на странный, казалось бы, шаг, уйдя жить к сотруднице по фирме, влюблённой в него и прощающей ему всё: гомосексуальность, временный характер их связи, и, наконец, редкость их половых контактов. Расчётливый характер этой камуфлирующей гетеросексуальной связи с лихвой компенсируется тем, что Х. выполняет в доме все мужские работы (чего стоит один лишь ремонт квартиры, мастерски сделанный им!), вносит равную долю в общие расходы, помогает подруге в её служебных делах и чутко относится к ней.

Сексологу нетрудно увидеть в этой истории факторы, обеспечившие возможность осуществления транзиторной, заместительной и камуфлирующей гетеросексуальности: сильную половую конституцию и опыт активной роли в детских сексуальных играх. А чтобы понять мотивацию такого поведения, специальных знаний не требуется. Речь идёт о вынужденном подчинении гомосексуала социальным правилам общества, отнюдь не поощряющего сексуальное инакомыслие.

Бисексуальное поведение в рамках транзиторной, заместительной или камуфлирующей гетеросексуальности следует отличать от истинной бисексуальности, хотя по шкале Кинси все они порой получают одинаковую оценку “3”.

 

Истинная бисексуальность

 

Истинная бисексуальность – это особый феномен, в основе которого лежит одинаковая функциональная активность как тех центров мозга, что определяют влечение к женщинам, так и, тех, которые определяют влечение к мужчинам. Истинные бисексуалы в равной мере способны чувствовать сексуальную привлекательность представителей обоих полов, ценя при этом абсолютно противоположные качества своих избранников и избранниц. Им биологически присущи равнозначность и независимость гетеро- и гомосексуального потенциалов полового влечения, хотя в силу тех или иных причин оба потенциала могут развиваться не совсем симметрично.

В основе становления бисексуальности лежит относительно мягкий сбой половой дифференциации мозга. Дёрнер (Dörner G., 1972, 1976), давая новорождённым крысам-самкам не слишком большую дозу тестостерона (20 мкг одноразово), наблюдал у них во взрослом возрасте бисексуальное поведение. В общении с активными самцами такая крыса вела себя как обыкновенная самка, принимая позу лордоза, в общении же с рецептивными самками – как самец, совершая маунтинг (садки).

Оппоненты Дёрнера, яростно отрицая его концепцию о том, что экспериментальную и “ядерную” гомосексуальность вызывают одни и те же биологические причины, не способны объяснить феномен истинной бисексуальности. Досадно, когда в подобную ошибку впадают исследователи, хорошо знакомые с биологией. Так, Ф. Мондимор (2002) делает неоправданно осторожные высказывания: “Вопрос о том, оказывают ли биологические факторы влияние на формирование бисексуальной идентичности, остаётся без ответа – это предмет будущего исследования”. Но очевидно: половая мотивация, как и сексуальное поведение, обеспечиваются соответствующими биологическими структурами.

Бисексуальность иногда сочетается с феминностью мужчин, что, однако не является её абсолютным признаком.

Клинический пример. 28-летний бизнесмен Ю. обратился в Центр сексуального здоровья с жалобой на невозможность завести в семье второго ребёнка. При его обследовании была выявлена хроническая хламидийная инфекция мочеполовой сферы, диагностированы хронический эпидидимит, осложнённый аутоиммунным орхитом, и тяжёлая олигоастеноспермия (бесплодие).

Внешность и поведение этого молодого человека были характерны для ядерного гомосексуала. На прямой вопрос, заданный по этому поводу, пациент ответил утвердительно, согласившись привести для обследования своего постоянного партнёра. У него, как и у жены Ю., тоже был обнаружен высокий титр антител к хламидиям.

Ю. не только не скрывал своей гомосексуальной активности, но и бравировал тем, о чём обычно принято умалчивать. Это соответствует демонстративному (истероидному) типу акцентуации его характера.

Воспитывался он матерью, так как отец ушёл из семьи ещё до рождения сына. У него были детские влюблённости, как в девочек, так и в мальчиков. Первые поллюции вызывались гетеросексуальными снами, но переживались своеобразно. Проснувшись, Ю. упивался запахом собственной спермы, причём в эти минуты представлял себя в объятиях взрослого мужчины.

Гомосексуальное влечение и феминность телосложения вызвали у мальчика тревогу. Чтобы обрести мужественность, он бросился заниматься плаванием и стрельбой из лука, добившись в последнем виде спорта заметных успехов. Кстати, физические тренировки он практикует до сих пор.

Первая половая близость была им осуществлена в 19-летнем возрасте с девушкой, которая нравилась Ю. ещё со школы. Юноша оказался нежным любовником: он страстно практиковал орогенитальные ласки, ласкал грудные железы; ему доставляло удовольствие и введение члена во влагалище, и сами фрикции.

Вместе с тем, Ю. не оставляло желание реализовать свой гомосексуальный потенциал. Чтобы сделать это, он решился на авантюру, прикрепив к стене общественного туалета записку с предложением отдаться мужчине, указав свой возраст и приметы. Ему повезло: он не нарвался на “ремонтника”; в назначенное время появился человек почти вдвое старше юноши, совершенно очаровавший его. Ю. быстро обучился и отдаваться, и выступать в роли активного партнёра. По его словам, в объятиях любимого человека он испытывал особо мощный оргазм, идущий как бы изнутри и достигаемый без какой бы то ни было стимуляции полового члена. При выполнении активной роли оргазм был таким же, как и в гетеросексуальной близости, но переживался ярче. Впрочем, в течение полугода Ю. с девушками не встречался.

Любовь к первому партнёру закончилась обидой и разочарованием, поскольку тот привёл к себе своего прежнего друга и предложил юношам секс втроём. (Как помнит читатель, подобная же ситуация сложилась и у Х.). Ю. оскорбился и навсегда покинул своего партнёра. Он так никогда и не простил его. Мало того, когда его бывшего любовника зарезали (нагой труп с множественными резаными и колотыми ранами нашли в закрытой квартире убитого, так что убийцей, скорее всего, был опрометчиво приглашённый садист, “снятый” на “плешке” или найденный по объявлению в газете), Ю. даже не пошёл на похороны.

После разрыва с первым любовником, Ю. пустился во все тяжкие. Он менял партнёров, вступая в заведомо опасные авантюры. Так, однажды его застигли в момент полового акта с сослуживцем, после чего обоим срочно пришлось менять место работы. Одним из самых ярких впечатлений был недолгий роман с молодым бисексуальным курдом, пленившим Ю. властным мужским поведением и “нецивилизованностью”. Спермой партнёров Ю. пропитывал иногда свою одежду, наслаждаясь её запахом.

Гетеросексуальные связи были чрезвычайно редкими; тем не менее, одна из них закончилась женитьбой. Подруга влюбилась в него и настояла на браке. Ю. оставалось только радоваться этому. К моменту обращения к врачу он уже много лет дорожил своей женой и души не чаял в сыне. Всё это не мешало ему, однако, вступать в гомосексуальные связи; щупать гениталии незнакомых мужчин в общественном транспорте; наконец, иметь постоянного любовника. С ним Ю. до сих пор иногда практикует опасные затеи, уговаривая, например, вступать в половую близость где-нибудь в укромном уголке парка, где их могут однажды всё-таки заметить. Единственное место, которое молодой человек избегает посещать – гей-дискотеки. Очень уж его не устраивает феминность тамошних завсегдатаев. Впрочем, Ю. не отрицает и своего страха “засветиться” (вот уж поистине парадоксальная осторожность неисправимого авантюриста!).

Однажды молодой человек затеял эротическую переписку с незнакомым мужчиной, выдавая себя за женщину. Корреспонденты делились друг с другом скабрёзными признаниями и даже обменялись фотографиями в голом виде (Ю. выслал порнографическое изображение какой-то дамы).

Авантюры Ю. не всегда сходят ему с рук. Однажды вечером в троллейбусе он ошибся в выборе объекта ласк. Ю. был жестоко избит кастетом, едва не лишился глаза и перенёс сложное хирургическое вмешательство на лицевом черепе.

Постоянный партнёр Ю. – его ровесник. Он часто ночует в семье своего любовника (понятно, в присутствии жены друзья спят раздельно). Его мать дорожит Ю. как преданным другом своего сына, будучи осведомлённой о гомосексуальности обоих.

Жена Ю. предпочитает ни о чём не догадываться. Муж устраивает её во всех отношениях. Кстати, во время близости супруги часто смотрят гетеросексуальные порнофильмы, которые возбуждают мужа гораздо больше, чем гомосексуальные. Любовник Ю., напротив, испытывает крайнее отвращение к гетеросексуальной порнографии и предпочитает смотреть гомосексуальную. Оба практикуют в сексе как активную, так и пассивную роль.

Разумеется, авантюризм – отнюдь не непременное качество бисексуалов, а лишь черта характера Ю. В этом плане уместно напомнить об анонимном корреспонденте (А. К.). В жизни обоих молодых людей есть много общего. У обоих эротические сны поначалу были гетеросексуальными, но затем сменились гомосексуальными; оба начали свою половую жизнь с женщинами, оба затем переключились на гомосексуальную активность: А. К. влюбился в усатого мужчину, символически заменившего ему отца; Х. нашёл своего любовника в сортире.

На этом сходство кончается. Они принадлежат к акцентуантам разного круга: Ю. – к истерическим (демонстративным) личностям, а А. К. – к сенситивным (чувствительным). А. К. мы застали в момент психологического кризиса: он ещё не осознал своей бисексуальности; невротический страх мешал ему реализовать собственный гетеросексуальный потенциал; он мучался тревогой в связи со сделанным им гомосексуальным выбором. Именно поэтому юноша и написал мне письмо.

Что касается Ю., то он полностью примирился с собственной бисексуальностью. Если ничего не знать о его пристрастии к промискуитету (приведшему его к инфицированию, переданному затем жене и любовнику); о его авантюризме и вечном балансировании на грани катастрофы; если замечать лишь внешние стороны его жизни, видя в нём молодого удачливого бизнесмена и счастливого отца семейства (у супругов после лечения родился долгожданный второй сын), то Ю. мог бы служить живой иллюстрацией к любимому мифу психологов: основная масса гомо- и бисексуалов не имеет никаких психосексуальных проблем, не страдает неврозами и социально адаптирована.

 

Как разобраться в подвидах бисексуального поведения?

 

Как правило, сексологу удаётся отличить истинную бисексуальность от бисексуального поведения в рамках транзиторной или заместительной гетеросексуальности, но иногда граница между ними едва определяется. В качестве примера приведу историю некоего хирурга, рассказанную в характерной манере позапрошлого столетия английским сексологом Генри Хейвлоком Эллисом (Ellis H. H., 1936).

“Хирург 40 лет. Сексуальные приключения начались в 10 лет. Приятель поведал, что с сестрой они по её почину играли своими половыми органами. Он сказал, что это очень забавно и предложил другу увести двух своих сестёр в сарай и повторить этот опыт. Сёстры согласились, “но ничего возбуждающего не произошло и я не получил от этого никакого удовольствия. Вернувшись из дома в школьный интернат, я привлёк внимание одного из старших мальчиков, спавших в той же комнате, что и я. Он перелез в мою кровать и начал играть моим членом, говоря, что это обычная вещь так делать и что это доставит мне удовольствие. Я не испытал особого наслаждения, но мне нравилось это внимание и, пожалуй, нравилось играть с его членом, который был большим, окружённый густыми лобковыми волосами. Поиграв с ним некоторое время, я был удивлён тем, что он выпустил липкую жидкость. Потом он снова натирал мой член, говоря, что если я дам ему делать это достаточно долго, он добудет такую же жидкость из меня. Но он не сумел этого добиться, хотя и натирал мой член долго в этот раз и многие другие разы. Я был очень разочарован тем, что не способен иметь излияние… Я обычно просился выйти из класса два или три раза в день и удалялся в туалет, где практиковался сам с собой чрезвычайно усердно, но безрезультатно в то время, хотя я и начинал испытывать приятные эмоции от этого акта”.

Приехав домой, мальчик на лестнице погладил одну из служанок отца по ляжкам. Он боялся, что она возмутится, но она зазвала его в свою комнату и, полураздетая, упала с ним в кровать. “Затем она расстегнула мои штаны, ласкала и целовала мой член и направила мою руку к своим интимным частям. Я был очень возбуждён и сильно дрожал, но сумел делать то, что она просила путём мастурбации, пока она не увлажнилась. После этого мы имели много встреч, во время которых мы обнимались, и она позволяла мне вводить мой член до её удовлетворения, хотя я был слишком юн, чтобы иметь излияние.

По возвращению в школу я практиковал взаимную мастурбацию с рядом моих школьных приятелей и, наконец, в возрасте 14 лет получил первое излияние. Я был очень рад, и от этого и от роста волос на лобке стал чувствовать себя мужчиной. Я любил лежать в объятиях другого мальчика, прижимаясь к его телу и лаская его гениталии и получая от него ласки взамен. Мы всегда кончали взаимной мастурбацией. Никогда мы не вступали в какие либо неестественные сношения”.

После школы юноша не имел случая, да и не хотел вступать в сексуальные связи с представителями своего пола, потому что был порабощён прелестями противоположного пола и проводил массу времени в любовных приключениях. “Зрелище женских конечностей или бюста, особенно частично прикрытого красивым бельём, а особенно если удалось подсмотреть украдкой, было достаточно, чтобы породить роскошные ощущения и сильнейшую эрекцию…

В возрасте 17 лет я часто имел сношения и регулярно мастурбировал”. Он очень любил мастурбировать девушек, особенно тех, для кого это было внове. “Я обожал видеть выражение приятного удивления на их лицах”. Чтобы иметь больше интимного доступа к ним, он поступил на медицинский факультет.

Двадцати пяти лет он женился и описывает, как много и разнообразно занимался сексуальными утехами с женой, соединяясь с ней не менее двух раз в сутки, пока она не забеременела.

“Во время этого перерыва я остановился в доме одного старого школьного приятеля, который был одним из моих любовников в прошлые годы. Так произошло, что по случаю большого стечения гостей в доме было мало спальных мест, и я согласился разделить с ним спальную. Вид его голого тела, когда он разделся, пробудил во мне сладострастные чувства, и когда он выключил свет, я прокрался к его кровати и улёгся рядом с ним. Он не возражал, и мы провели ночь во взаимной мастурбации и в объятиях, с коитусом inter femora (между бёдер. – М. Б.) и т. д. Я был удивлён, обнаружив, сколь предпочтительнее это для меня оказалось, чем коитус с моей женой, и постановил получить удовольствие от этого полной мерой.

Мы провели две недели вместе вышеописанным манером, и хоть я потом вернулся домой и исполнял обязанности при жене, я никогда не испытывал с ней снова того удовольствия. Когда она пятью годами позже умерла, я не стал заключать нового брака, а посвятил себя целиком и полностью школьному другу, с которым я продолжал нежные отношения до его смерти в прошлом году. С тех пор я утратил всякий интерес к жизни”.

Цитируя эту историю, рассказанную Хейвлоком Эллисом, Лев Клейн недоумённо вопрошает: “Кто же этот хирург – гетеросексуал, гомосексуал или бисексуал? В детстве вроде бисексуал, но это можно отнести к детским сексуальным играм и проигнорировать, в юности он определённо гетеросексуал, в зрелом возрасте – внезапно гомосексуал”.

Клейн совершенно прав, квалифицировав половые опыты 10-летнего мальчика как “детские сексуальные игры”, вот только “игнорировать” их никак нельзя!

Знакомство с тем, как устроены гениталии девочек и мальчиков – важный шаг в становлении сексуальности. Этот первый этап, хоть он и оставил мальчика невозмутимым, был для него абсолютно необходим; за ним должен был последовать и второй, формирующий обычно гетеросексуальный компонент влечения. Однако первый этап получил своё дальнейшее развитие в спальне школьного интерната.

Тут дело приняло совсем иной оборот, гораздо более эмоционально насыщенный, чем взаимное разглядывание гениталий в сарае. Даже в свои 40 лет “английский пациент” помнит тогдашнее чувство благодарности к подростку, избравшему его своим партнёром, удовольствие, испытанное им от вида большого члена, окружённого лобковыми волосами. Кульминацией всего стало сложное чувство, испытанное при виде эякуляции напарника.

Способность к семяизвержению и восхитила мальчика, и вызвала у него сильную зависть. Сопоставив взрослые габариты члена и способность своего партнёра к эякуляции с его заявлением, что мастурбация – “дело обычное” (то есть нормальное и даже необходимое), мальчик решил, что половое развитие достигается именно таким способом! Надо заметить, что подобные заблуждения всегда бытуют в среде подростков. Многие из них всерьёз верят, что, занимаясь онанизмом, они путём тренировок обеспечивают собственному члену величину, достаточную, чтобы не ударить лицом в грязь при встрече с женщиной во взрослой жизни. Упорство, с которым мальчик “практиковал сам с собой” эти занятия, свидетельствует о том, с какой одержимостью он стремился стать мужчиной.

Наряду с этими индивидуальными “тренировками” не прекращалась и взаимная мастурбация со сверстниками. Сложилось своеобразное разделение функций: мастурбация в спальной комнате служила средством выражения взаимной симпатии и однополой привязанности, а занятиями онанизмом в туалете (единственный способ уединиться в условиях интерната – отпроситься в туалет во время урока) осуществлялась заветная мечта об обретении мужественности, взрослых габаритов члена и способности к эякуляции.

Между тем, вскоре после первого в том же 10-летнем возрасте последовал и второй этап в формировании сексуального поведения – мальчик, руководствуясь своей сильной половой конституцией, импульсивно проявил эротический интерес к служанке отца. Чтобы сделать подобный шаг, нужно было иметь немалое мужество и мощный природный стимул. То, что девушка не только не обиделась, но и затащила его в свою постель, говорит о том, что и окружающие чувствовали в ребёнке потенциального мужчину. Мальчик вёл себя мужественно: “он сильно дрожал, но сумел сделать то, что она просила”. И вскоре был вознаграждён за своё поведение, обретя взрослую способность к введению эрегированного члена во влагалище партнёрши.

Одновременно он “открыл” существенную разницу между мастурбацией подростков и девушек: увлажнение есть у тех и других, а член, в конце концов, вырастает лишь у мужчин!

Ласки с мальчиками продолжались и после 14-летнего возраста, когда начали расти волосы на лобке и была достигнута, наконец, вожделенная эякуляция, долгожданное свидетельство наступившей мужественности.

В 17 лет, окончив школу и уйдя из интерната, юноша получил возможность беспрепятственно вступать в гетеросексуальные связи. Эллис употребляет для характеристики этого периода его жизни галантно-витиеватое выражение: “он был порабощён прелестями противоположного пола”. Однако чрезмерная изысканность рассказа самого юноши вызывает сомнения в подлинности его чувств. Его партнёрши “сервировались” подобно салату – “бюст должен быть… прикрыт красивым бельём”. Эрекция была максимальной, если он “видел девушку украдкой” (из чего следует, что по мере её разглядывания возбуждение слабело). Наконец, характерно его стремление преувеличить собственные гетеросексуальные подвиги. Нет никаких сомнений в том, что молодой человек 25 лет, только что вступивший в брак, способен на многократные половые эксцессы (так сексологи именуют повторные половые акты). Но “английский пациент” называет весьма скромную цифру (“не менее двух раз в сутки”), да к тому же он и её преувеличивает. Ведь если бы дело обстояло именно так, его жена не забеременела бы (для созревания спермы обычно нужны трёхдневные интервалы между эякуляциями). Настораживает и чересчур частый онанизм – свидетельство того, что гетеросексуальные половые акты не удовлетворяли его полностью. Кстати, особая склонность мастурбировать партнёрш, так удивлявшая их, выдаёт его подсознательное желание превратить их в мужчин (недаром же он так упорно пытался с помощью онанизма вырастить собственный член!). Словом, утверждение Эллиса о том, что после окончания школы молодой человек “не хотел вступать в сексуальные связи с представителями своего пола”, следует принимать с большой долей скептицизма. Сам “английский пациент”, похоже, не был в этом убеждён. Недаром он выбрал профессию медика. Объяснения Эллиса по этому поводу (“он поступил на медицинский факультет, чтобы иметь больше интимного доступа к женщинам”) не выдерживают критики. Молодой человек и так не был ограничен в выборе партнёрш. А вот изучить медицину для того, чтобы понять природу своей нестандартной сексуальности, в этом был определённый смысл. Сильное мужское начало и здесь сыграло свою роль: следуя ему, “английский пациент” стал именно хирургом.

Встреча молодого человека с гомосексуальным партнёром, решившая его жизнь, конечно же, не была случайной. Дальше – всё понятно и без знания сексологии. Если, гордясь своими явно преувеличенными подвигами в супружеской постели, молодой человек “занимался любовью” лишь по два раза в сутки, то эксцессы с гомосексуальным партнёром не прекращались, по его скромному признанию, “всю ночь”.

Даже убедившись в силе собственного гомосексуального потенциала, “английский пациент”, будучи ответственным человеком, не бросил жену на произвол судьбы. Он терпеливо практиковал гетеросексуальную активность до самой смерти супруги и лишь после этого полностью переключился на гомосексуальность. По-видимому, они с любовником не изменяли друг другу. После его гибели, случившейся спустя 9 лет от начала их любви, он впал в глубокую и искреннюю скорбь: “С тех пор я утратил всякий интерес к жизни”.

Очевидно, что половая ориентация “английского пациента” была бисексуально запрограммирована ещё во время его пребывания в утробе матери. Однако отношение к гомосексуальной активности и у него самого, и у Эллиса было отрицательным. Дело в том, что они были детьми своего викторианского века. Это их ханжеское общество бросило в тюрьму Оскара Уайльда и сплясало над поверженным “извращенцем” канкан. Помнится, очерк Эллиса, написанный по поводу судебного процесса писателя, вполне вписывался в общий хор злорадного улюлюканья. Викторианская мораль гласила, что даже законные жёны не смеют шелохнуться во время полового акта (“Ladies don’t move”)! Что уж тут говорить о гомосексуальности, этом “ужасном извращённом преступлении”?! Потому-то Эллис так сдержан в оценках девиации своего пациента, явно преувеличивая степень его гетеросексуальных интересов. Именно поэтому “английский пациент” гордится тем, что они с партнёрами “не вступали в неестественные сношения” (?! – М. Б.). Понятно, что он всеми силами цеплялся за свою способность к гетеросексуальной жизни, такой престижной и социально поощряемой. Лишь закономерно настигшая его гомосексуальная любовь заставила молодого мужчину безропотно принять свою судьбу.

Если сравнивать пациента Эллиса с Ю. и моим анонимным корреспондентом (А.К.), очевидно их большее сходство между собой, чем с Х. Если гетеросексуальная активность Х. была транзиторной, а затем камуфлирующей, то английский хирург, как Ю. и автор анонимного письма – истинные бисексуалы. Влечение англичанина к женщинам определялось многими факторами – удачным опытом его детских сексуальных игр, сильной половой конституцией, юношеской гиперсексуальностью, но главное, сравнительно лёгкой степенью дефицита андрогенов, сложившегося в ходе половой дифференциации его мозга. Гомосексуальный потенциал, сдерживаемый и осуждаемый им самим, взял, однако, верх. Внешне это выглядит так же, как в истории нашего современника и соотечественника Х. Однако, в дальнейшем сходство между ними может сойти к минимуму. Гетеросексуальный потенциал Х. никогда уже полностью не восстановится, в то время как к хирургу, когда он оправится от депрессии, вызванной потерей любовника, может ещё прийти любовь или хотя бы привязанность к женщине.

Не будучи медиком, Клейн зачастую не справляется с клинической трактовкой историй болезни и биографий, почерпнутых им у других авторов. Констатируя это, вовсе не хотелось бы, чтобы критические замечания в адрес его книги воспринимались как нападки на её автора. Он подкупает своей правдивостью, честным стремлением разобраться в тайнах гомосексуальности; обладает хорошим слогом. Это искупает все огрехи, связанные с отсутствием у Клейна медицинского образования и с его неумением мыслить клинически. Если я и использую цитируемые им тексты в ином аспекте, чем он сам, или даже привожу их в качестве иллюстрации ошибочных взглядов самого Клейна, это не умаляет достоинств его книги. Думаю, что от внесения поправок, сделанных с учётом замечаний сексологов, она только выиграет в глазах читателя при переизданиях.

 

Гомосексуальность, возникшая по типу импринтинга

 

Порой девиация формируется как бы молниеносно на фоне сильного эмоционального возбуждения по типу импринтинга, определяя характер сексуальности на всю последующую жизнь. Сходство с импринтингом кажется при этом тем более полным, что половое возбуждение может совпасть с переживаниями и впечатлениями, порой далёкими от секса вообще и от “гетеросексуальной нормы” в особенности.

И всё же аналогия с импринтингом, наблюдаемым у животных, весьма условна.

Во-первых, в отличие от классического моментального “запечатления”, формирование сексуальности человека растянуто во времени (в частности, подростковая или юношеская “дружба – любовь”, в недрах которой обычно формируется гомосексуальность, продолжается порой годами). “Запечатление”, при всём его молниеносном характере, лишь выявляет заранее предуготованную для этого почву.

Во-вторых, в отличие от импринтинга животных, в ходе которого определяется выбор партнёра на всю оставшуюся жизнь (именно так обстоит дело, скажем, у серых гусей), у людей формируется лишь тип сексуального предпочтения.

В-третьих, в отличие от узких временных рамок критического срока импринтинга животных, “запечатление” у человека может произойти в подростковом возрасте и даже в юности; хотя чаще всего такое случается в раннем детстве.

Клинический пример. Пациент Ф., молодой человек гомосексуальной ориентации, хранит в памяти случай, относящийся к самым ранним его детским впечатлениям. В возрасте четырёх лет он уединился с двумя сверстниками, девочкой и мальчиком. Они собрались посмотреть друг у друга половые органы. Вид гениталий подружки оставил его совершенно равнодушным. Зато с первого же взгляда, брошенного на обнажённые половые органы мальчика, у Ф. возникла настолько мощная эрекция, что он не на шутку испугался, не останется ли его член таким навсегда! Половое возбуждение, конечно, прошло, но Ф. на всю жизнь запомнил чувство странной автономии его собственного члена, а также своё изумление, вызванное столь неожиданным его “одеревенением”. Запомнилась и связь пережитых им чувств с видом обнажённого полового органа другого мальчика.

В пятилетнем возрасте ребёнок совершенно самостоятельно открыл для себя онанизм. Мастурбация сопровождалась чувством оргазма (хотя, разумеется, эякуляция появилась значительно позже, в 12 лет). Чувства страха и “неуправляемости” собственным членом Ф. уже не испытывал, но время от времени вспоминал обо всём случившемся с ним когда-то, тем более что вид обнажённых мужских органов вызывал у него половое возбуждение всегда и в любых условиях. Влечение к более старшим мальчикам и к мужчинам он почувствовал уже в шестилетнем возрасте, хотя осознание собственной гомосексуальности пришло намного позднее, в 15 лет. Между тем, первый в его жизни гомосексуальный половой акт молодой человек реализовал поздно – в 24 года, причём почти сразу выявилось его преимущественное влечение к пожилым и, по возможности, седовласым элегантным “красавцам-мужчинам”.

Говоря о психологических особенностях пациента, должен заметить, что Ф. талантлив и работоспособен. Благодаря этому, несмотря на молодость, он хорошо известен у нас в стране как мастер в избранной им области искусства. Думаю, что со временем он станет знаменитостью. Вместе с тем, ему свойственна акцентуация характера по истерическому типу. До последнего времени у моего пациента сохраняется крайняя психологическая зависимость от матери, причём иначе как “мамулей” в разговоре с врачом он её не называет.

К тому же с раннего детства у него наблюдались и особые “нервные” отклонения: он часто плакал при психическом перевозбуждении, от чувства холода (к нему он крайне чувствителен до сих пор), из-за головных болей. До 14 лет Ф. страдал ночным энурезом (недержанием мочи). При неврологическом обследовании у него обнаруживаются патологические рефлексы; отклонения от нормы выявляются и при энцефалографии. Всё это связано с тяжёлыми родами, в ходе которых Ф. появился на свет.

Нестандартность нервной системы Ф., конечно же, и явилась причиной необычайных переживаний, испытанных им в ситуации вполне обычной детской сексуальной игры. Их “запечатление” на всю жизнь; а также слишком рано приобретённая (в возрасте 5 лет!) способность испытывать оргазм – всё это не укладывается в рамки нормы. Ф. страдает низким порогом возбудимости глубоких структур мозга.

Приведенный пример весьма типичен для лиц, у которых наблюдался импринтинг с гомосексуальной фиксацией. Такое возможно лишь у особо возбудимых людей, способных к сильному чувству, оставляющему неизгладимый след в их психике и обыденной жизни. Они и в детстве отличаются чрезмерной возбудимостью, сопровождаемой нарушениями сна и аппетита, немотивированными повышениями температуры и т. д. Их матери во время беременности нередко испытывали стресс, а роды протекали с осложнениями. Словом, девиация, формирующаяся путём импринтинга, зачастую лишь кажется чисто психологическим явлением. Как правило, у неё есть чёткая органическая подоплёка. Гомосексуальность по типу импринтинга развивается у людей перенесших травму во время родов, страдающих различными поражениями головного мозга, акцентуацией характера или психопатией. Нет нужды говорить, что в подобных случаях имеет место и сбой половой дифференциации мозга в критическом периоде внутриутробной жизни.

Между последствиями ошибочного импринтинга у животных и “ядерной” гомосексуальностью человека есть важное сходство. Оно заключается в своеобразной “запрограммированности” девиации. Как тут не вспомнить слова Лоренца о необратимости полового влечения у животных, когда оно, став следствием ошибочного запечатления, направлено на представителей других биологических видов?!

Порой воспитание в семье и, казалось бы, отсутствие каких-либо серьёзных гомосексуальных впечатлений в отрочестве и в юности настраивает человека на исключительно гетеросексуальные планы. Если сказать ему в ранней юности, что он когда-либо вступит в однополую связь, то подобное утверждение вызовет у него смех, гнев, крайнее удивление, словом, любые эмоции, кроме согласия. Но, как гласит восточная мудрость, “что налито в кувшин, то из него и выльется”. Рано или поздно врождённая гомосексуальность проявляется. И тогда вдруг высвечиваются те детские впечатления, которые по типу импринтинга сформировали его будущую сексуальную программу, но были активно “забыты”, точнее вытеснены в подсознание. У Ф., как помнит читатель, детские гомосексуальные впечатления сохранились полностью. Им вопреки, он честно, но тщетно пытался стать “нормальным”. Увы, все его многочисленные попытки вступить в половой акт с женщиной заканчивались неудачей из-за полного отсутствия эрекции: гетеросексуальный потенциал у Ф. был нулевым. Его попытки стать “натуралом” диктовались чисто социальными соображениями и страхом перед тем, что о его “ненормальности” может узнать “мамуля”. Психологический конфликт (двойственное отношение к девиации) в немалой степени повлиял на его невротическое развитие, но и тут необходимо сделать важную оговорку: истериком Ф. стал не в силу своей гомосексуальности, а в силу врождённых особенностей нервной системы.

Невротическое развитие, свойственное многим гомосексуалам, порой маскирует биологическую природу “ядерной” гомосексуальности, создаёт иллюзию того, что подобный тип половой ориентации возник психогенно. А возможно ли такое вообще?

 

Невротическая гомосексуальность

 

Психоаналитические схемы, формирующие “ядерную” гомосексуальность (симбиоз с матерью, неизжитый Эдипов комплекс, застревание на ранних стадиях сексуальности и т. д.), почти постоянно наблюдаются в клинике девиаций. Но характер половой ориентации определяют всё же не они. Невротические механизмы проявляют себя на фоне биологической программы, уже заложенной в периоде внутриутробного развития мозга.

Исключает ли подобный вывод самую возможность невротической гомосексуальности, когда гетеросексуальное поведение блокируется чисто психологическим механизмом? Вопрос этот совсем не прост, но я полагаю, что такое вполне возможно.

Клинический пример. Молодой человек 25 лет обратился ко мне после своего недавнего выхода на свободу из повторного заключения. Он жалуется на невозможность реализовать гетеросексуальное влечение. В интимной ситуации с женщинами у него либо вовсе нет эрекции, либо она настолько слаба, что акт не удаётся. Между тем, в гомосексуальных связях никаких проблем с эрекцией не возникает.

Он сам объясняет это привычкой, приобретённой в заключении. Там у него была длительная половая связь с юношей, причём к чести моего пациента, он своего партнёра никому не выдал, помогая ему морально и материально. (Сам он, будучи искусным картёжником и ювелиром, имел “в зоне” сравнительно солидный достаток). После выхода на свободу, пациент регулярно передавал ему посылки. Словом, он продолжал испытывать тёплые чувства к юноше, хотя после своего освобождения предпочёл бы быть ему другом, а не любовником.

Женщин же молодой человек презирает, причём так было всегда, даже когда в перерывах между своими заключениями он имел множество любовниц. Его половая жизнь в прошлом нередко принимала криминальный характер. Так однажды, бродя со своим атлетически сложённым приятелем по берегу озера, они наткнулись на любовную парочку. Девушку они с напарником изнасиловали, а её парня издевательски поставили “на стрёме”. Инициатором преступления, оставшегося безнаказанным, был, разумеется, мой будущий пациент.

До своего первого заключения молодой человек не замечал у себя однополого влечения. Выйдя на свободу во второй раз, он практиковал гомосексуальные акты нехотя, сознавая их заместительный характер, связанный с невозможностью гетеросексуальной близости. Это и послужило поводом обращения к врачу.

В данном случае, речь шла не о врождённом характере гомосексуальной ориентации, а о невротической блокаде гетеросексуального влечения у человека с незрелым типом половой психологии на фоне психопатии. Результаты лечения и дальнейшее наблюдение подтвердило невротический характер заболевания. Пациент успешно женился и обзавёлся сыном. Довольно долго он оставался верным мужем, затем начал изменять супруге, но всегда только с женщинами, даже не помышляя о гомосексуальных связях. Спустя 15 лет после обращения за врачебной помощью, он погиб в ходе криминальных разборок (так, по крайней мере, истолковали его смерть вдова и отец покойного, не раз обращавшиеся ко мне за советами ещё при жизни моего пациента).

 

Латентная гомосексуальность

 

Клинический пример. 25-летний Ян обратился с жалобами на невозможность половой близости с женщиной. В возрасте 19 лет у него было несколько половых актов с двумя случайными партнёршами, после чего он до последнего времени никаких попыток вступления в новую связь не предпринимал. Год назад он подружился с девушкой. Их отношения оставались платоническими, но сейчас Ян стал подумывать о женитьбе. Между тем, он столкнулся с фактом отсутствием у него эрекции в интимной ситуации, хотя при мастурбации она достаточна.

Внешность и манеры Яна имеют своеобразно противоречивый характер. Тембр голоса, особенности его телосложения и поведения характерны для “ядерной” гомосексуальности. Между тем, в поведении молодого человека заметна нарочитая грубость и жёсткость. Это противоречие отразилось и на результатах психологического тестирования пациента. Ответы Яна отличались уклончивостью и стремлением скрыть подлинные чувства и желания; феминность сочеталась гипермаскулинностью, то есть с выпячиванием черт, традиционно считающихся мужскими. Необычным было и поведение пациента при его физическом обследовании. Так при исследовании простаты он совсем некстати заметил: “А ведь это кому-то нравится!” Вслед за этим Ян впал в полуобморочное состояние, заставившее его прилечь на кушетку и прибегнуть к нашатырному спирту. Между тем, его простата была абсолютно безболезненной, а отсутствие в ней воспалительного процесса подтвердилось микроскопическим исследованием сока железы, полученного при массаже.

В разговоре с пациентом определились характерные “болевые точки”. На расспросы, обычно не вызывающие особых эмоций у большинства молодых людей (например, практиковалась ли в подростковом возрасте взаимная мастурбация, обсуждаются ли с близкими друзьями интимные проблемы, приятно ли смотреть порнофильмы в мужской компании и т. д.), Ян реагировал с явным замешательством, тревогой, даже агрессивностью. Констатировалось отсутствие подлинного сексуального интереса к женщине; его стремление вступить в половую связь имело, скорее, социальную подоплёку.

Словом, речь идёт о “ядерном” гомосексуале, вытеснившем из сознания свои подлинные желания и сексуальные предпочтения. Такая гомосексуальность называется латентной (от латинского latentis – “скрытый”). Особое эмоциональное напряжение, с которым Ян воспринимает всё, что хотя бы отдалённо приближается к девиантной теме, свидетельствует о его неосознаваемой гомосексуальной тревоге и интернализованной гомофобии.

Особенности внешности и поведения, характерные для “ядерных” гомосексуалов, могут наблюдаться у парня, никогда не слышавшего о существовании геев (когда эта тема была у нас под запретом и не обсуждалась в средствах информации, подобное случалось сплошь и рядом). Это может относиться к мужчине, не имевшему ни одного гомосексуального контакта, и даже к тому, кто всю свою жизнь слыл яростным гомофобом (по типу проекции, когда нечто неприемлемое в себе самом проецируется на окружающих и осуждается у них).

Термин “латентная гомосексуальность” вполне объясняет подобный парадокс. Это подтверждается и той лёгкостью, с которой многие мужчины начинают свою однополую активность, как только характер их половых предпочтений становится для них очевидным. Порой, перешагнув в третий десяток жизни, они неожиданно для себя и окружающих заводят гомосексуальную связь, навсегда оставляя половые контакты с женщинами. Иногда, впрочем, имеет место сознательный отказ от реализации гомосексуального потенциала. При этом кто-то, подобно Яну, начинает лечить свою мнимую “импотенцию”, кто-то предпочитает оставаться холостяком, вообще избегающим секса. Всё зависит от соотношения силы гомо- и гетеросексуального потенциалов, связанного с особенностями протекания половой дифференциации головного мозга; от половой конституции; от наличия интернализованной гомофобии и от социальных установок личности.

 

Существуют ли гомо- и гетеросексуальный инстинкты?

 

Наблюдения сексологов свидетельствуют в пользу врождённости и необратимости “ядерных” форм сексуальной ориентации, становление которых порой невозможно объяснить социальными интеракциями и воспитанием. Сильная половая конституция закономерно приводит к ранней реализации как гетеро-, так и гомосексуальной ориентации вопреки самому “правильному” или, напротив, “ошибочному” воспитанию (Bell A. et al., 1981).

“Ядерный” гомосексуал, несмотря на все свои старания, часто не способен реализовать гетеросексуальную близость, а “ядерный” гетеросексуал – гомосексуальную. Гетеросексуальный выбор при этом не всегда объясняется гомофобией микросоциальной среды, поскольку иногда окружающие не только не осуждают гомосексуальность, но даже испытывают уважение к активному партнёру.

Приведу иллюстрацию к сказанному. В подростковом возрасте Давид попал в заключение. Его другу, совершившему преступление, грозил большой срок наказания, так как у него прежде уже были конфликты с правосудием. Давид, ценящий дружбу превыше всего, взял его вину на себя. Оказавшись в колонии, подросток тут же обзавёлся непререкаемым авторитетом среди сверстников. Этому способствовали его храбрость и умение драться, а также дар мгновенно находить правильную тактику в контактах с окружающими. Увы, чтобы вызвать при этом одобрительное ликование одних, в ход пускались агрессивные приёмы унижения и подавления других. Своё право находиться на верхней ступени иерархической лестницы, лидер должен был подтверждать, по традиции активно вступая в гомосексуальные акты. Несмотря на сильную половую конституцию, Давид оказался неспособным к этому, хотя не испытывал ни моральных запретов, ни отвращения к гомосексуальному поведению. Вопреки намерениям подростка, эрекция, мучающая его почти постоянно, так и не появлялась при виде даже самых, казалось бы, привлекательных и вполне доступных партнёров, поскольку в его либидо гомосексуальный потенциал отсутствовал напрочь.

Выйдя из колонии, 16-летний подросток пустился в “любовные” авантюры. Вокруг него вечно вились случайные подружки, в бесконечных ночных похождениях с которыми он побывал в подъездах множества домов. Затем настал период “серьёзных” влюблённостей. Влюбляясь, он всякий раз даже начинал заикаться от избытка чувств и уважения к любимой, но рано или поздно наступал неминуемый разрыв. В периоде между очередными женитьбами, Давид был кумиром множества женщин. Всеобщим любимцем его делали сильная половая конституция, твёрдый характер, властное отношение к подругам и незаурядная красота.

К нему подходят слова Цветаевой: “Пушкин, любя, презирал, дружа – чтил”. Давид был так преданно привязан к своему другу (обожая уже не того, ради которого он пошёл в колонию, а нового, выделенного им из множества друзей), что готов был избить любого, кто посмел бы его задеть. Явный сексуальный момент в этой любви всегда отсутствовал. Потеряв друга, умершего очень молодым, Давид на протяжении десятков лет верен его памяти; он материально помогает его вдове и сыну, отмечает все даты, связанные с ним.

Давид никогда не был гомофобом. Среди его близких друзей есть и гомосексуал. Делая вид, что не ведает о характере его половой ориентации, он, тем не менее, не упускает возможности поймать приятеля на какой-нибудь гомосексуальной оговорке, как бы в шутку уличая его в “скрытой голубизне”. При всём том, человек, позволивший себе однажды гомофобный выпад в адрес “голубого” друга Давида, тут же в этом горько раскаялся. Словом, налицо сильная половая конституция, юношеская гиперсексуальность, отсутствие гомофобии и при этом неспособность не только к систематической заместительной гомосексуальности, но даже к однократному акту, весьма желательному по соображениям престижа.

Точно такие же инстинктивные половые предпочтения (только с иным полюсом влечения) обнаруживаются у большинства “ядерных” гомосексуалов, занимающих крайнюю позицию “6” по шкале Кинси. Женщины не привлекают их с самого детства. Многие из них никакими стараниями не могут вызвать у себя эрекцию, находясь в постели с представительницей прекрасного пола. Временами их эмоции, связанные с эротическими оценками, приобретают комичный оттенок. Так, по рассказам моих пациентов, они, приходя в восторг при виде незнакомого изящного юноши спортивного типа, испытывали мгновенную перемену в чувствах, когда убеждались, приблизившись, что перед ними девушка. Или вот характерная запись из дневника девятиклассника, тщетно борющегося со своими гомосексуальными чувствами: “Опять не мог оторвать глаз от красивого парня в трамвае. Стараюсь глядеть на девушек или на пейзаж за окном, но всё бесполезно!”

В свою очередь, нечто подобное, но с обратным знаком, присуще и “ядерным” гетеросексуалам. Красивый гетеросексуальный юноша из романа Томаса Манна (1960), отвергший любовь весьма уважаемого им лорда, у наиболее последовательных поклонников женщин вызывает крайнюю неприязнь. Писатель объясняет это так: “Мужчины, которых волнуют только женщины, ощущают своего рода обиду, когда чувственно привлекательное предстаёт перед ними в мужском обличье, и это, надо думать, объясняется тем, что границу между чувственностью общего характера и чувственностью в более узком её значении провести очень нелегко, природа же такого человека всеми силами противится воздействию этого второго значения и связанных с ним ассоциаций, отчего на его лице и появляются подобные рефлекторные гримасы (отвращения. – М. Б.)”.

То, что сексуальная ориентация у “ядерных” гомо- и гетеросексуалов имеет врождённый инстинктивный характер, подтверждается существованием половых центров, формирующихся в зависимости от уровня гормонов в критическом периоде половой дифференциации мозга зародыша и определяющих тип половой ориентации. Об этом свидетельствуют и открытые Хеймером гены гомосексуальности. Заметим, что тип половой конституции мало влияет на выбор активной или пассивной роли в однополых связях. Сильная половая конституция определяет, скорее, неутомимость партнёра, как в той, так и в другой роли.

Поскольку “ядерная” гомосексуальность формируется в процессе внутриутробного развития, возникает предположение о возможности особых врождённых телесных и поведенческих признаков, характерных именно для геев. Насколько оно верно?

 

Как он догадался, что я “голубой”?!

 

Разумеется, какие-либо внешние признаки, позволяющие безошибочно установить чью-то гомосексуальность, не существуют. Геи могут быть похожими друг на друга, не более чем болонка на сенбернара. Суровый средневековый рыцарь-тамплиер и нежный танцор Вацлав Нижинский, которых в равной мере привлекали мужчины, а женское тело оставляло равнодушными, имеют мало общего между собой и в манерах поведения, и в строении тела, и в образе мыслей. И всё же, некоторые особенности манер, облика, тембра голоса, походки, способов реагирования, присутствуют у части гомосексуалов “ядерного” типа чаще, чем у представителей гетеросексуального большинства.

Расскажу об эпизоде, относящемся к ранней юности одного моего пациента. В 16 лет Слава ничего не знал о гомосексуальности и тем более не подозревал о том, что и сам принадлежит к сексуальному меньшинству. Однажды, счастливый в связи с покупкой замечательных кроссовок, он зашёл в общественный туалет. Там юноша привлёк внимание парня, который самым странным образом стал крутиться вокруг него, пока тот мочился, а потом долго ещё шёл следом за ним по улице. Мой будущий пациент был уверен, что тот покушался на коробку с кроссовками, зажатую под мышкой. Лишь спустя несколько лет он понял, наконец, истинную мотивацию поведения своего “преследователя”.

Что же выдало гомосексуальную сущность Славы?

Задав такой вопрос, мы вступаем на шаткую почву.

Надёжным признаком может послужить неподдельный интерес парня к случайно встреченному прохожему, особенно если его оценивающий взгляд, обойдя всё тело, упрётся в область гениталий. (Из этого вовсе не следует, что гомосексуалы именно так находят любовников, хотя подобные встречи порой приводят и к любовной интрижке). Слава, действительно, вполне мог заинтересовано смотреть на член своего соседа по писсуару, даже не отдавая себе в том отчёта (сработал врождённый механизм, свойственный “ядерной” гомосексуальности). Но его поведение не вписывалось в рамки типичного ритуала выбора партнёра, присущего геям. Для этого необходим соответствующий опыт, а его у Славы не было.

Может, он обращал на себя внимание особым контрастным сочетанием мужских и женских черт, что, по мнению многих, свойственно гомосексуалам, составляя секрет их привлекательности? Герой одной из новелл китайского писателя Пу Сунлина – “юноша, яркой красотой своей превосходящий любую женщину. <…> Он был нежен, словно теремная девушка. Как только речь переходила на вольные шутки, его сейчас же охватывал стыд, и он отворачивался лицом к стене”. При всём том, юноша оказался способен на решительное и твёрдое мужское поведение. Когда влюблённый в него молодой человек, “положив руку на бёдра, стал его похотливо обнимать, усердно прося его об интимном сближении, юноша вскипел гневом:

 – Я считал вас, – сказал он, – тонким, просвещённым учёным. Вот отчего я так к вам и льну... А это делать – значит считать меня скотиной и по скотски меня любить” (Пу Сунлин, 1970).

Немецкий писатель Томас Манн согласен с китайцем, верно угадавшим гомосексуальность “нежного красавца Хуана” по сочетанию мужественности и женственности. Манн (1987) полагает, что в юности гомосексуалы наделены особенным обаянием. “Семнадцатилетний юноша красив не своей совершенной мужественностью. Красив он, однако, вовсе и не своей практически ненужной женственностью, – это мало кого привлекло бы. Но нужно признать, что красота как обаяние молодости всегда чуть-чуть тяготеет к женственности – и внешне, и внутренне; это объясняется её сущностью, нежным её отношением к миру и мира к ней и отражается в её улыбке. <…> В семнадцать лет можно быть красивее, чем мужчина и женщина, красивым и так и этак, на все лады, красивым и прекрасным на удивленье и загляденье мужчинам и женщинам. Семнадцатилетний юноша являет восхищённым взорам такие стройные ноги и узкие бёдра, такую ладную грудь, такую золотисто-смуглую кожу, что его полубожественная осанка и поступь и его сложение обязательно сочетают в себе силу и нежность”.

Такое лукавое описание “миловидного сына Рахили” понадобилось Манну, чтобы объяснить упорство, с каким библейский Иосиф отвергал сексуальные домогательства влюблённой в него супруги египетского вельможи. Так что, по Томасу Манну, непорочность, приведшая в темницу оклеветанного Иосифа, отчасти объясняется его нереализованной гомосексуальностью. Что ж, писатель может позволить себе любую вольность.

С возрастом обаяние юности в том особенном варианте, который присущ гомосексуалам, тускнеет, но по-прежнему легко угадывается. Вот характерная зарисовка подобного типа внешности, сделанная Джеймсом Болдуином (1993): “Лицо его стало по-детски печальным и одновременно по-старчески беззащитным, – так, наверное, страдают пожилые актрисы, которые в юности славились нежной, как у ребёнка, красотой”.

Словом, сочетание юношеского обаяния с особой мягкостью, делает их легко узнаваемыми. К тому же геи этого типа часто склонны к экзальтации и безудержным рыданиям, а также наделены обострённым чувством красоты во всех её проявлениях.

Должен, однако, решительно отвергнуть предположение о женственности Славы. Чего не было, того не было. Он был подчёркнуто спортивным парнем, добившимся весьма завидных успехов в фехтовании. Но при этом он обладал особой лёгкостью походки и своеобразной утончённостью телосложения. Врачи именуют её грацильностью (от латинского слова gracilitas – тонкость, стройность, нежность, худоба). В медицину этот термин пришёл из антропологии, в которой им обозначали тип телосложения, характеризующийся утончённостью, худобой, неразвитой мускулатурой, тонкими костями и чертами лица. У таких индивидов часто отмечается особая пластика движений. Составляя свою типологию психологических характеров, Кречмер приписал грацильному типу эксцентричность, повышенную эмоциональность, богатую фантазию, артистичность, инфантилизм. Разумеется, ко всем этим признакам надо относиться достаточно критично. Скажем, неразвитость мускулатуры можно устранить физическими упражнениями. И всё же комбинация перечисленных черт, несомненно, привлекала к Славе внимание “голубых”. Кстати, эти же особенности телосложения и манеры двигаться приводят гомосексуалов в балет. Лёгкая танцующая походка, вызывающая насмешки сверстников в общей школе, становится объектом восхищения у преподавателей балетного училища, во многом определяя выбор профессии гомосексуальными мальчиками. В этом виде искусства геев гораздо больше, чем в каком-либо ином.

Ни в коей мере не следует связывать грацильность телосложения части “ядерных” гомосексуалов с ролью, активной или пассивной, которую они предпочитают в сексе. Разумеется, не все геи грацильны и тем более красивы. “Ядерным” гомосексуалом вполне может быть старый, лысый и толстый мужчина, предпочитающий в сексе исключительно активную роль.

Наконец, следует оговорить и то обстоятельство, что молодой человек, отличающийся грацильным телосложением и повышенной эмоциональностью, принимаемый многими геями за “своего”, вполне может оказаться гетеросексуалом, к тому же гомофобно настроенным. Подобные ошибки не раз приводили гомосексуальных юношей к разочарованиям. Нечто похожее случилось и со Славой. Он дружит с юношей, настолько похожим на него самого, что их издали часто принимают друг за друга. В детстве они вместе онанировали. Казалось бы, уж он-то должен относится к гомосексуалам вполне терпимо! Между тем, гомофобные нападки друга обескураживают Славу. Узнав, что сравнительная величина безымянных и указательных пальцев часто отражает уровень зародышевых андрогенов, сложившийся в период половой дифференциации головного мозга, Слава сделал такое исследование себе и другу. Измерения выявили существенную разницу в анатомии юношей. У Славы указательный палец длиннее безымянного (что типично для женщин и свидетельствует о дефиците зародышевых андрогенов во втором триместре внутриутробного развития). У его друга безымянный палец оказался длиннее указательного.

Если речь идёт о “ядерных” гомосексуалах грацильного типа, нетрудно заметить у них черты, которые Манн и Пу Сунлин считают женственными. Медики называют их феминными, вкладывая в этот термин особый смысл. Ведь говорят же о феминизации молодого поколения на основании нынешнего пристрастия юношей к ношению серёг, яркой и пёстрой одежды, скорее женского, чем мужского покроя. Говорят и о маскулинизации (“омужествлении”) девушек. Верно, многие женщины курят, носят джинсы и прибегают к ненормативной лексике. Но от этого юноши не становятся женственными, а девушки мужеподобными в полном смысле этого слова. Словом, говоря о большинстве геев с феминными чертами, надо помнить, что они всё же не столько женственны, сколько именно гомосексуальны.

Приведу пример, иллюстрирующий эту мысль. Кирилл, студент-медик и мой пациент, рассказал мне забавную историю. Его отец занимал видное положение в своём городе. Однажды он устроил домашний приём для актёров, приехавших на гастроли. После ужина их оставили ночевать, причём одному из самых почётных гостей постелили в комнате юноши. Оба перед сном постояли некоторое время на балконе, глядя на ночной город. Актёр курил. Потом он, обняв за плечи юношу, сказал:

 – Ну что ж, пойдём спать!

 – Как он догадался?! – изумлялся юноша, рассказывая об этом эпизоде.

Не знаю, насколько верно истолковал слова гостя студент, но распознать его гомосексуальность не составляло особого труда. Если отбросить разницу в возрасте, таланте, известности и красоте, оба походили друг на друга так, как могут походить лишь гомосексуалы этого типа. Тембр голоса, грацильность телосложения, жестикуляция – всё было невероятно похожим. Даже роль, которую попеременно сыграли случайные любовники в постели, была идентичной. Разница была лишь в том, что один называл другого на “вы”, а другой – “ты”. Между тем, московский актёр, о котором идёт речь, – один из ведущих героев-любовников на отечественной сцене. Его боготворят женщины, которым и в голову не пришло бы называть мягкий, обволакивающий голос их кумира, выразительный взгляд его карих глаз, аристократическую изысканность жестов женственными! Считается, что перед его мужским обаянием не устоит ни одна представительница прекрасного пола. Его верность жене и холодность в общении с поклонницами расцениваются всеми как проявления твёрдого мужского характера и высоких моральных качеств. Уместно ли, в таком случае, называть “женственными” обоих: и актёра, и юношу?!

Даже любовь к переодеванию в женскую одежду, свойственная части гомосексуалов, обычно не имеет ничего общего с подлинной женственностью. Тот же студент-медик рассказал мне, как однажды он из чистого озорства прошёлся по курортному городу в женской одежде. Никогда в жизни Кирилл не рыдал так, как вернувшись с этой прогулки. Транссексуалом он не был и вовсе не хотел стать женщиной. Не грешил он и трансвестизмом (влечением к переодеванию в одежду противоположного пола). Бурные рыдания вызвало внезапно сделанное открытие: как удобно и легко жить представителям сексуального большинства! Они вправе не скрывать своего сексуального желания. Сколько восторженных взглядов и заманчивых предложений получил переодетый юноша от парней и мужчин!

– Ну почему родители сделали меня педиком?! – сокрушался юноша.

Скоро слёзы были позабыты. Вернувшемуся с юга Кириллу навязали знакомство с девушкой, представлявшей выгодную партию для брака. Побывав в гостях у невесты, студент был настолько очарован её братом, что с восторгом говорил “голубым” друзьям:

 – Женюсь, непременно женюсь на ней! У неё такой замечательный брат!

Увы, в отличие от молниеносно осуществлённой любовной близости с потенциальным шурином, с реализацией гетеросексуального полового акта у жениха вышла осечка. Этим и объяснялось обращение Кирилла к врачу.

Нередко женственное поведение и переодевание в женскую одежду является проявлением невротического развития. Джеймс Болдуин (1993) описывает “бешеных девок”, непременную принадлежность гей-баров и дискотек: “Крикливо одетые, они вопили как попугаи, обсуждая подробности последней ночи, а ночи у них всегда были сногсшибательные. <…> Среди них был один мальчик, который, как мне говорили, днём работал на почте, а ночью появлялся в баре, нарумяненный, в серьгах, с высоко взбитыми белокурыми волосами. Иногда он даже надевал юбку и туфли на высоких каблуках”.

Между тем, именно “бешеные девки”, при всей их феминности, были самой отчаянной ударной силой при обороне “Стоунуолла”. Об этом эпизоде из истории борьбы геев за свои права речь ещё впереди.

На самом деле, утрированная феминность “бешеных девок” – это отрицание подлинной женственности. Марк Симпсон (Цит. по Дейвису Д., 2001) совершенно справедливо заметил: “Конечно же, демонстрация феминности создаёт эффект гротеска, но это тот гротеск, который всё опошляет, включая и самих геев. Они словно говорят окружающим: “Не обращайте на меня внимания! Я всего лишь сумасшедшая потаскуха!” Душа таких геев изнывает, сердце разрывается, а чувства комичны”.

Как это ни покажется странным, “хабальство” “бешеных девок” имеет те же психологические корни, что и застенчивость английского лорда, уже упомянутого персонажа одного из романов Томаса Манна (1960). “Когда он входил в зал, в нём замечалась странная застенчивость, не вязавшаяся с важной и аристократической внешностью. Столько достоинства было в этом человеке, что такая его манера держаться заставляла предполагать в нём какую-то странность, которая, по его ощущению, должна была привлекать к нему назойливое внимание”.

Лорд находит (с помощью Томаса Манна, конечно!) удивительно точное выражение, объясняющее его чувства: “самоотрицание”. Именно оно лежит в основе карикатурной женственности “хабалок”. Самое интересное, что зачастую утрированная мужественность, горы мускулов, наработанных бодибилдингом, и деланная агрессивность, словом, всё то, что было в одно время модным у “голубого люда” на Западе, – проявления всё того же невротического самоотрицания. Карикатурные “женственность” и “мужественность” показатели отчаяния гомосексуалов, их крайнего недовольства своим Я. Можно согласиться с Домиником Дейвисом (2001), полагающим: “Оба эти стереотипа связаны с попыткой геев избежать принятия своей гомосексуальности в качестве составной части собственной идентичности”. Между тем, подавляющее большинство из них вовсе не подпадает под рубрику эго-дистонической формы девиации (термин, предложенный З. Фрейдом для гомосексуалов, тяготящихся собственной девиацией). Скорее, речь идёт о проявлениях их неосознанной интернализованной гомофобии. Надёжнее всего (хотя и непомерно высокой ценой) избавляются от самоотрицания транссексуалы. После операции по смене пола, их женственность становится, наконец, естественной. К их числу, похоже, принадлежит и склонный к трансвестизму мальчик из романа Болдуина.

Итак, многие “ядерные” гомосексуалы, при всех их индивидуальных особенностях и сексуальных предпочтениях, часто имеют некие общие черты, делающие их узнаваемыми. Речь идёт об особенностях телосложения, манере двигаться, тембре голоса, некоторых специфических навыках, накопленных в ходе жизненного опыта. Взгляды, жесты, способы перемещения относительно друг друга – отражают отношение к объекту, сексуально привлекательному или непривлекательному; они складываются в сложные ритуалы при выборе партнёра в ходе гомосексуальных “тусовок”.

Некоторые типичные черты свидетельствуют о наличии невротического развития, специфически спаянного с гомосексуальностью и требующего психотерапевтической коррекции. Лечение тем сложнее, чем острее гомосексуальная тревога и чем упорнее невротическое сопротивление пациента. Этим термином называют стремление не допустить обратно в сознание вытесненные из него переживания, которые лежат в основе невроза. Искусство сексолога отчасти сводится к способности преодолеть невротическое сопротивление пациента.

Особенность работы с латентными гомосексуалами, стремящимися, подобно Яну, обрести гетеросексуальность, заключается в том, что врачу приходится обходить молчанием истинную причину их половых нарушений. Существенную помощь оказывает в таких случаях библиотерапия. Она позволяет подменить разговор о собственных проблемах пациента обсуждением коллизий, описанных в книге. Так преодолевается невротическое сопротивление и снижается уровень гомосексуальной тревоги. Параллельно активируется гетеросексуальный потенциал либидо. Впрочем, если в процессе самопознания взгляды больного меняются настолько, что он не только осознаёт свою гомосексуальность, но и начинает расценивать её как неотъемлемую часть своего Я, позиция врача может также существенно измениться.

Что касается Кирилла и Андрея “Рембо”, то они не были невротиками. Помогая им обрести способность вступать в гетеросексуальную близость, врач не столько лечил своих пациентов, сколько помогал им адаптироваться к условиям жизни в гетеросексуальном обществе.

Одним из главных аргументов в преодолении гомофобных предрассудков служит доказательство того, что гомосексуалы способны любить точно так же, как представители гетеросексуального большинства.

Правда, любовь, избирательность, моногамность в сексуальных отношениях – всё это вызывает у части исследователей – психологов и психотерапевтов – отнюдь не однозначную оценку.

 

Контрольные вопросы

 

1. Что подталкивает гетеросексуальных подростков вступать в однополые связи?

2. Почему их гомосексуальная активность названа транзиторной?

3. Какие социальные и психологические факторы ограничивают, а какие, напротив, способствуют распространённости транзиторной гомосексуальности?

4. К какому возрасту относится пик транзиторной активности?

5. Справедлива ли версия самбия о том, что транзиторная гомосексуальность необходима для формирования мужского поведения у молодого поколения?

6. В чём сходство и различие между транзиторной и заместительной гомосексуальностью?

7. Какие факторы определяют половую дифференциацию мозга по типу, противоположному генетическому полу зародыша?

8. В чём сходство и различие “ядерной” гомосексуальности и транссексуальности?

9. Каков механизм развития “ядерной” гомосексуальности у зародышей мужского и женского пола?

10. Каким образом стресс, перенесенный во время беременности, приводит к дефициту зародышевых андрогенов?

11. Почему женская гомосексуальность часто сочетаться с нарушениями месячного цикла?

12. Может ли утрата плодом обоих яичек на последних месяцах внутриутробного развития привести впоследствии к “ядерной” гомосексуальности?

13. Почему врождённый адреногенитальный синдром сочетается с влечением к женщинам? Почему эту особенность ложного женского гермафродитизма не следует квалифицировать как гомосексуальность?

14. Сопровождается ли вирилизация, развившаяся в раннем детстве девочки формированием у неё гомосексуальной ориентации?

15. Какова причина гетеросексуальной заместительной активности у “ядерных” гомосексуалов?

16. Каков возможный механизм действия “генов гомосексуальности”? Справедливо ли это название, если он предотвращает формирование гомосексуальной ориентации у плодов женского пола?

17. В чём суть невротической гомосексуальности? Приводит ли транзиторная или заместительная гомосексуальная активность к смене сексуальной ориентации?

18. В чём отличие истинной бисексуальности от бисексуальной активности гомо- или гетеросексуалов?

19. Перечислите возможные варианты развития латентной гомосексуальности.


Глава V. Любовь: эволюционно-биологические и философские аспекты

 

   Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны

 и имею всякое познание, и всю веру, так что могу

и горы переставлять, а не имею любви, – то я                                   ничто.

Апостол Павел

 

Психоаналитик, не верующий в любовь

 

Немецкий психоаналитик Иоганнес Кемпер написал превосходную книгу “Практика сексуальной психотерапии” (1994). У этого отличного врача есть одна странность: к любви он относится очень уж скептически. “Должен сознаться, – пишет он, – что у меня всегда вызывали ужас книги о сексуальности, пронизанные рассуждениями о любви. Я считаю важным разделять понятия любви и сексуальности. Не говоря уж о том, что каждый под любовью понимает что-то своё, она так перегружает собой несчастную сексуальность, что люди заболевают от этого. <…> Существовавшая в течение длительного времени экзистенциальная связь секса и любви (секс без любви рассматривался обществом как грех) оказалась чрезмерным требованием к человеку и неиссякаемым источником конфликтов, вплоть до бесчеловечности (смерть за измену и т. д.). Речь идёт о том, чтобы помочь сексуальности как структуре, не связанной с ценностями, восстановить свои прежние права путём освобождения от связанности высшими системами ценностей, например, любовью”.

Если кто-то поверил Кемперу, назвавшему любовь хоть и мешающей сексуальности, но, тем не менее, “высшей ценностью”, то он заблуждается. Психоаналитик иронизирует; общепризнанные проявления супружеской любви и верности он называет “заблуждениями”. К ним относится, по его мнению, всё то, что привычно считается неотъемлемыми свойствами любви и супружеского взаимопонимания, выражаясь в следующих формулировках: “Мой партнёр должен быть также моим лучшим другом”, “Чем сильнее любовь, тем счастливее брак”, “Измены разрушают любую связь”, “Партнёры не должны иметь тайн друг от друга”, “Я обязан сделать счастливым своего партнёра” и т. д. Надо признать, что, перечисляя дальнейшие “заблуждения”, а их ни много, ни мало, больше дюжины, пришлось бы назвать и явно наивные. Дело, однако, не в частностях. Позволительно ли Кемперу отрицать альтруистические принципы, лежащие в основе любви? Само слово “альтруизм” предложил французский философ Огюст Конт. Он назвал так нравственный принцип, противоположный эгоизму. Термин “эгоизм” происходит от латинского “эго” (я), а “альтруизм” – от “альтер” (другой). О. Конт сформулировал сущность альтруизма фразой: “Жить для других”.

Кемпер же этот принцип отрицает, посвящая альтруизму следующие убийственные фразы: “Альтруистическое представление о любви опасно. Я считаю, что человек сконструирован так, что всё, что он делает для другого, должно быть полезно ему самому. Если мысль о собственной пользе отвергается, то часто она просто выводится из-под контроля и проявляется в различных ожиданиях благодарности и признания, а также разочарования, когда эти ожидания не оправдываются.

Самоотверженной любви не бывает.

Возможность воспользоваться предложением партнёра, быть одаренным и избалованным им, не связывая себя никакими претензиями с его стороны, поначалу кажется заманчивой. Но это иллюзия. Даже если одаривающий партнёр в самом деле ни на что не претендует, то вы таким образом всё же испытываете долг благодарности к нему, ведущий к болезнетворным последствиям в виде обязанности, зависимости и чувства вины”.

Даже чилийскому нейрофизиологу Умберто Матуране (Maturana H., 1978), которого он боготворит и с почтением упоминает чуть ли не на каждой странице своей книги, Кемпер не прощает ни малейших потакательств “идеологии любви”. Так, Матурана заявил однажды: “без любви нет человеческой социализации. <…> Это условие чисто биологической природы было основополагающим в эволюции человеческого вида, определив протекание развития человечества, приведшее к появлению речи, и через сотрудничество, а не конкуренцию, ставшего источником формирования интеллекта”.

Отдавая должное глубине этих рассуждений, Кемпер, тем не менее, отказывает им в правоте: “Насколько бы симпатичным ни казалось это высказывание и как бы обнадёживающе ни звучало соединение биологии, коммуникации и языка, но оно не более чем идеология, гипотеза и словесная конструкция”.

Тот, кто счёл спор Кемпера с Матураной схоластическим, далёким от реальной жизни, ошибается.

Если Кемпер и неправ, то сексологам близки и понятны мотивы, которыми он руководствовался. Нельзя не поразиться смелости, с которой он пошёл против общепринятых истин. Кемпер питает неприязнь к ложной патетике. Он не выносит фальшивых славословий в адрес любви и альтруизма. Что ж, сексологу ли не знать, как лживы морализаторские словоблудия, к которым обычно прибегают фарисеи, говоря на эти темы?!

Тем не менее, вступаясь за сексуальность, ориентированную на удовольствие, он затрагивает слишком противоречивую проблему. “Психоанализ занимается тем, что определяет, как принцип удовольствия может быть внедрён в Я”, – пишет Кемпер. Мудрые слова, с которыми полностью согласится любой сексолог. Но, становясь на позиции гедонизма и защищая примат удовольствия, Кемпер закрывает глаза на то, что этот принцип обладает психогенным потенциалом, причём это проявляется особенно наглядно именно в сексологии.

Женщина, ориентированная на то, чтобы получить максимальное удовольствие – потребительница, подспудно оценивающая своего партнёра. А вдруг она за свои деньги выбрала не того любовника; что если с другим она испытала бы гораздо более яркий оргазм?! В конце концов, в силу своей гедонистической жадности она не испытывает оргазма вовсе. То же относится и к мужчине-потребителю. Коль скоро он ждёт от очередной связи лишь сексуальной разрядки, а не любви, то выбирает женщину-стандарт. Как правило, это неразрывно связано с неуважением к партнёрше, даже со скрытым презрением к ней. Именно таким образом относятся к своим “тёлкам” юнцы с незрелой половой психологией: они боятся ответственности, а потому избегают девушек, заслуживающих уважения. В результате, яркость впечатлений  у юнцов и у мужчин, вполне взрослых, но так и не обретших психологическую зрелость, сводится к минимуму; их сексуальные ощущения обеднены, оргазм смазан. Нередко такие половые акты приводят к сексуальным нарушениям.

Но если потребительский гедонизм болезнетворен, то было бы непросительной ошибкой отвергать и сам принцип удовольствия. Кемпер поднял важную проблему, которая имеет отношение к сексологии, философии и биологии. Чтобы её решить, надо сделать экскурс в каждую из перечисленных наук.

 

Эволюция любви

 

С точки зрения биологии, в споре, затеянном Кемпером, прав, конечно, Матурана.  Секс у животных, хотя и сопровождается чувством удовольствия, достаточно примитивен и лишён оргазма. Шведский биолог Ян Линдблад (1991) рассказывает: “Когда у самки шимпанзе наступает течка, она всячески “заигрывает” с самцом, а чаще с несколькими самцами. Приблизившись к самцу, она издаёт странный крик и поднимает кверху седалище. Самец без особой страсти в течение нескольких секунд исполняет свой долг. Вот и всё, после чего “возлюбленные” как ни в чём ни бывало могут и дальше уписывать зелень”. Если в процессе эволюции человек обогатился чувством оргазма и способностью любить, то это произошло отнюдь не случайно.

Предки человека вели стадный образ жизни, при котором складывается иной, чем у шимпанзе, характер полового поведения. В животном стаде царит жёсткая иерархия. Абсолютную монополию на всех взрослых самок имеет вожак. Он не даёт спариваться с ними другим самцам. Таким образом, агрессивность самцов и их поисковый инстинкт (стремление оплодотворить всех самок стаи) – важные факторы естественного отбора, позволяющие доминирующему вожаку оставить многочисленное потомство, наиболее приспособленное к условиям жизни. Половое поведение вожака при этом служит как для удовлетворения его инстинкта размножения, так и для поддержания иерархии в стае.

Такой характер сексуальности, идеально приспособленный к жизни стадных животных, на заре нашей истории грозил стать препятствием к появлению и выживанию человеческого вида. Ведь спустившись с деревьев на землю, приобретя способность к прямохождению и поселившись в африканской саванне, наши предки оказались беззащитными перед хищниками. Для борьбы с ними нужно было жить крупной сплочённой стаей (той, что станет у людей племенем), а этому мешали агрессивность и поисковый инстинкт наших пращуров.

Перед творческой лабораторией природы встала, казалось бы, неразрешимая задача: создать вид, представители которого не просто превосходили бы всех своих врагов интеллектом, но и обладали способностью обуздывать собственную агрессивность, направленную на соплеменников, а также умели подчинять свои интересы интересам стаи ради совместного выживания.

Задача была решена приобретением предками человека нового качества – мужской избирательности, то есть влечения к единственной избраннице, ставшей в глазах её поклонника привлекательней всех остальных. Такое оказалось возможным потому, что в ходе эволюции предки человека получили способность к максимальной эротической стимуляции (мощному “подкреплению” полового инстинкта из центров удовольствия), что привело к появлению оргазма, неизвестному ни одному виду животных.

Правда, для подобной эволюции были предпосылки в животном мире. Всё живое избегает того, что грозит болью и страданием, все достаточно развитые животные, как и люди, страдают от голода и наслаждаются, утоляя его. Наслаждением сопровождается утоление и полового голода, впрочем, как и удовлетворение более простых потребностей. При этом любое живое существо должно иметь точное представление, какие именно потребности оно испытывает, выделяя первоочередные из них, удовлетворение которых жизненно необходимо. По мере взросления ребёнок обретает способность различать собственные потребности и вполне дифференцированно их проявлять. Потребность при этом становится основой соответствующей мотивации (“мотив” – побудительная причина, повод к какому-то действию). Мотивационное же поведение обычно сопровождается теми или иными эмоциями. Удовлетворение потребности сопровождается эмоциями наслаждения и удовольствия. Напротив, невозможность её удовлетворения приводит к чувству фрустрации с эмоциями неудовольствия и страдания. Успешная борьба, в ходе которой устраняется опасность, сопровождается радостью победы. Поражение, напротив, обычно порождает эмоции страха и ужаса или гнева и ярости.

Очевидно, что роль эмоций – организация мотивационного поведения, способного свести к минимуму чувство неудовольствия и страдания и приблизить к максимуму чувство удовольствия.

Таким образом удаётся сохранить жизнь и здоровье.

В ходе эволюции мозг животных и человека обзавёлся центрами, ответственными за ощущение потребностей, возникновение эмоций и организацию мотивационного поведения.

Это удалось установить благодаря предложенной нейрофизиологами Джеймсом Олдсом и Питером Милнером методике вживления в мозг микроскопических электродов с последующим электрическим раздражением его отдельных участков. В зависимости от места их вживления, раздражение мозга электричеством вызывает самые разнообразные формы поведения животных. Электрическая стимуляция тех или иных отделов мозга сопровождается появлением у подопытных кошек и крыс, собак и обезьян чувства сильного голода или жажды, полового возбуждения или ярости.

Больше всего удивило учёных то, что с помощью одних и тех же электродов можно вызвать либо появление какой-то потребности (например, голода, когда животное жадно поглощает разбросанный по полу корм), либо реакцию удовольствия, которая не сопровождается едой. Разница объясняется разной силой и характером подаваемого на электроды тока. Таким образом, было установлено, что нервные центры удовольствия чаще всего совпадают с центрами потребностей. Впрочем, были обнаружены и центры “чистого” удовольствия (гедонические центры), не связанные с какой-то определённой потребностью. Рядом с ними обнаруживаются и центры неудовольствия, стимуляция которых вызывает у подопытных животных чувства боли или страдания.

С особым триумфом были встречены эксперименты, в которых животное получало возможность самостоятельно раздражать собственный мозг электрическим током, нажимая на педаль или рычажок. Если при этом вызывалось чувство удовольствия, зверёк не убирал лапу с педали на протяжении суток, отказываясь от пищи и отдыха. Питер Милнер в своей книге “Физиологическая психология” (Milner P. M., 1970) приводит график опыта, когда крыса без передышки давила на педаль в течение 24 часов, осуществляя до 200 нажатий за каждый час. Затем она в изнеможении свалилась и проспала целые сутки. Если в распоряжении животного оказывался электрод, введённый в участок, с которого слабым током вызывалась потребность в пище, а более сильным – чувство удовольствия, то оно предпочитало отказ от еды и подачу более сильного разряда, дающего чисто гедонический эффект.

Привязанность животных к “кайфу” ещё ярче выявили эксперименты Джеймса Олдса (Olds J., 1956) с крысами, посаженными в лабиринт, дно которого находилось под током. Пренебрегая болью от разрядов, бивших по лапам, животные добирались до заветного рычажка и самозабвенно начинали давить на него, возбуждая центр удовольствия. В другом опыте в лабиринт запускали крысу, которая предварительно голодала в течение суток. Суть эксперимента заключалось в выяснении, какой силы током способна пренебречь голодная крыса, чтобы добраться до еды в конце лабиринта. Выяснилось, что гедоническое подкрепление было для крысы много привлекательнее, чем пищевое. Ведь в первом случае она выдерживала гораздо более сильную боль, чем при добывании еды. Подобными экспериментами было доказано, что возбуждение центров удовольствия снижает страх животного. Если крысе предстояла драка с сильным противником, то она давала себе “зарядку”, возбудив перед боем центр агрессивности электрическим током. В подобных случаях животное всегда выходило победителем. В опытах с лабиринтом было установлено, что гедоническое подкрепление делает животных более умными и способными “учениками”.

Напомним, что гипоталамус – тот отдел мозга, в котором осуществляется контроль за жизненно важными функциями организма. Сюда поступают “сводки” из всех клеток тела о наличии в них питательных и энергетических веществ, а также о составе электролитов. Здесь находится и “лаборатория” по постоянному контролю над эндокринным балансом. В нём же формируются нервные импульсы, которые ощущаются как потребности.

Гипоталамус функционирует в тесном взаимодействии с другими отделами головного мозга, в том числе с высшими. Если он определяет доминирующую в данный момент потребность, то лобные доли головного мозга организуют мотивационное поведение, определяя тактику, чтобы её удовлетворить.

Поясню сказанное примером из клинической практики.

Больной П. находился в отделении кардиохирургии, где ему была сделана операция на сердце. Хирургическое вмешательство прошло успешно, пациента уже готовили к выписке. П. был человеком достаточно известным в административных кругах города. Он отличался организаторскими способностями, умом и тактом. Каких бы то ни было отклонений в половом плане за ним не водилось. Тем большим было удивление, которое вызвал однажды его “хулиганский” поступок. Когда в его больничной палате находилась медицинская сестра, пациент привлёк её внимание, извлёк свой максимально возбуждённый член из пижамы и направился к ней. Сестра с криком выскочила в коридор. Пациент последовал за ней, даже не прикрыв свой эрегированный половой орган. Дежурный врач, выскочивший на крики девушки из своего кабинета, стал свидетелем нелепой сцены: “любовный порыв” мужчины и габариты его члена в более подходящей обстановке могли бы вызвать восторг и уважение у любящей его женщины, но они абсолютно не соответствовали ситуации больничного коридора и присутствию множества зрителей.

Между врачом и пациентом состоялся знаменательный разговор.

 – Зачем вы вышли в коридор?

 – Надоело лежать в постели.

 – А брюки-то у вас почему спущены?!

 – Разве? А я и не заметил.

В ходе диалога больной вёл себя совершенно невозмутимо. Он спокойно спрятал член, успевший к этому моменту принять свои обычные размеры, в пижаму и направился в свою палату.

Поведение пациента заставило врачей заподозрить у него поражение лобных долей головного мозга. Гипоталамус посылал им сигнал о возникшей половой потребности, но они не были способны адекватно ответить на него. Такое поведение, неадекватное ситуации и потому принятое медсестрой за хулиганство, было симптомом грозной катастрофы. Она оказалась, увы, необратимой: при обследовании мозга больного было установлено наличие неоперабельной злокачественной опухоли лобной доли. Вскоре этот, ещё сравнительно молодой человек, умер.

В целом опыты с вживлением электродов, как и наблюдения над больными, которым с целью диагностики или лечения проводилась электрическая стимуляция мозга, продемонстрировали приспособительный характер эмоций, связанных с удовольствием. Без подкрепления из центров удовольствия были бы невозможны ни выживание, ни размножение, ни обучение живого существа – человека или животного.

Вместе с тем, эти эксперименты показали подсобную, инструментальную роль центров удовольствия. Они работают для обеспечения мотивационного поведения, а не “на себя”. Для того чтобы сделать их работу автономной, оторванной от естественного жизнеобеспечения организма, нужны особые условия, не встречающиеся в природе. Но даже в условиях эксперимента, когда с помощью вживлённых в мозг электродов и заветной педали животное получает возможность гедонической самостимуляции, к счастью, не удаётся вызвать перестройку функции центров удовольствия надолго. Мозг надёжно защищает себя. Только наркотики пробивают брешь в защитных возможностях мозга, обрекая человека на смерть.

Но вернёмся к эволюции любви.

Став доминантным, избирательное половое влечение к одной-единственной избраннице лишало мужчину интереса ко всем остальным представительницам женского пола. Доминанту, как физиологическое явление, не следует путать со стремлением самцов доминировать в стае; это разные термины, хотя и принадлежащие к одному языковому корню. Открытие доминанты принадлежит русскому физиологу Алексею Ухтомскому, показавшему, что при её образовании одна доминирующая мотивация подавляет все остальные, конкурентные, как бы забирая себе их энергию.

Любовь как доминанта, предполагает наличие двух качеств – избирательности и альтруизма. Будучи альтруистической мотивацией, она обесценивает эгоистические инстинкты, отодвигает их на второй план, подчиняя стремлению влюблённого доставить радость любимому человеку. При этом, кстати, снижается и способность к критической оценке объекта избирательного влечения. “Оглупляющий” характер половой доминанты отметил и Кемпер, подвергнув это свойство ехидной критике. “Любовь, – пишет он, – как система уже заложена в нас, она мало связана с миром объектов, и это малое есть тот “самый любимый или та самая любимая, партнёр (партнёрша), друг (подруга) и т. д.”. Он или она только высвобождает то, что живёт по собственным законам. Возбуждённая во влюблённых структура начинает как эталонное значение контролировать восприятие. Никто не может оказаться настолько некрасивым, чтобы этому эталонному значению не удалось посредством воздействия на наши сенсорные элементы сделать из возлюбленного самого прекрасного в мире. Но и действия контролируются этим эталонным значением. Они превращают влюблённого с его действиями, воспринимаемыми им как приятные, иногда в прекрасное, чаще комичное, а иной раз и в достойное сожаления существо. Влюблённые не открывают мир, а создают его себе”.

Кемпер даёт достаточно верную характеристику половой доминанты, хотя я предпочёл бы поменять знак в его оценке с отрицательного на положительный. Ведь механизм доминанты позволяет влюблённому испытывать радость от служения любимому человеку.

Появление мужской половой избирательности заметно ослабило конкуренцию и драки наших пращуров (зачем стремиться овладеть всеми женщинами, если испытываешь влечение лишь к одной?); появилась возможность сплочения первобытной стаи, её превращения в племя. В целом это позволило человеческому виду выжить и расселиться по всему земному шару. Потому-то биологические предпосылки к избирательности и альтруизму закрепились в наших генах.

Сексолог не может игнорировать принцип удовольствия. Он помнит о том, что наслаждение изобретено самой природой как универсальный механизм, сохраняющий жизнь на Земле.

Но в природе нет ничего абсолютно полезного.

Центры удовольствия, без которых было бы невозможно ни выживание, ни размножение, под влиянием наркотиков сами могут стать причиной подавления полового инстинкта или источником гибели. Чем сильнее тот или иной наркотик, тем быстрее наступает привыкание к нему. Зелье становится привычным и необходимым метаболитом обмена веществ в нервных клетках, составляющих центры удовольствия. Тогда они начинают “работать на себя”, а не на подкрепление жизненно важных потребностей, включая сексуальную. Наркоманы со стажем асексуальны и, как правило, не способны жить половой жизнью. Наркотики вызывают полную перестройку функции нейронов. Центры удовольствия начинают нуждаться в возрастающих дозах наркотиков. Если они не получают их, включаются центры неудовольствия с мучительными для организма последствиями. При новом повышении дозы животное вновь испытывает “кайф”, но вскоре мозг перестаёт реагировать на любые раздражители. Наступает смерть.

Удовольствие способно поддерживать сексуальность, связанную с частой и беспорядочной сменой партнёров. Распространённость промискуитета всегда обходилась человечеству дорого (вспомним эпидемии сифилиса, гонореи, других венерических заболеваний), а сейчас, с приходом СПИДа, и вовсе грозит гибелью. Скажем, молодой человек пишет в журнал “Риск”: “По-моему, все эти разговоры о постоянстве – одна сплошная муть… Спать всё время с одним и тем же – скучно, это же ежу понятно! Я, слава Богу, не урод, и могу себе найти столько разных парней, сколько надо: разные тела, разные губы, разные члены – каждый раз новый кайф. Вот лет через 20, когда мне уже будет ничего не нужно, придётся обзавестись кем-то постоянным, а сейчас – что я, чокнутый?”

Будем надеяться, что гедонистически ориентированный автор письма ещё жив, ведь оно написано всего несколько лет тому назад. Но никто не поручится, что он не стал носителем ВИЧ-инфекции.

Профессиональный опыт заставляет врача критически относиться к гедонизму как философскому течению, признающему удовольствие главным и единственным благом в жизни. Оно возникло в древней Греции, а его отцом был ученик Сократа Аристипп.  Кстати, детали его учения известны нам мало. Гораздо большую законченность философия гедонизма приобрела в учении Эпикура. Именно его хвалят или хулят сторонники и противники этого философского направления, начиная с древности и кончая нашим временем.

Аристипп и Эпикур, при всех различиях в своих взглядах, сходились в том, что удовольствие – это единственное, к чему следует стремиться, а страдание – то, чего, безусловно, надо избегать. Обе философские школы придавали этому утверждению характер этического принципа. Они предлагали его своим согражданам – грекам в качестве добродетели, которую следовало неукоснительно соблюдать.

Психоаналитическое отрицание гедонизма принадлежит Эриху Фромму (1990), показавшему, что удовольствие не может быть абсолютным благом: “Ибо есть люди, наслаждающиеся повиновением, а не свободой, извлекающие удовольствие из ненависти, а не из любви, из эксплуатации, а не из плодотворного труда. Этот феномен удовольствия, извлекаемого из того, что объективно пагубно, типичен для невротического характера”.

Принципы, противоположные гедонизму, выдвигает другое философское направление – аскетизм, согласно которому высшей мудростью и добродетелью является отказ от погони за наслаждениями и сведение к минимуму всех потребностей.

 

Гедонизм или аскетизм?

 

Аскетическим презрением к удовольствиям вообще и к сексуальному наслаждению в частности отличались представители стоицизма, философского направления древности. По мнению стоика Марка Аврелия, интимной близостью дорожить не надо. Ведь, в конце концов: “совокупление – трение внутренностей и выделение слизи с каким-то содроганием”! Досталось половым взаимоотношениям и от Цицерона: “Достаточно всмотреться в любовное ликование, чтобы понять, как оно постыдно. Стыдно смотреть на тех, кто ликует, добравшись до венериных утех, мерзко – на тех, кто ещё только рвётся к ним воспалённым желанием. Такой порыв обычно называется “любовью”, и в нём видна такая слабость духа, которую и сравнить не с чем”.

Цель аскетизма – обеспечить душевный покой и счастье людей, сделать его независимым от превратностей судьбы и прихотей власти. Но, конечно же, своими проповедями отказа от наслаждения, удовольствий и роскоши стоики не спасли человечество от заблуждений, преступлений и бед.

В тех или иных формах аскетизм – принадлежность многих фундаменталистских религиозных направлений. Для догматиков многих конфессий высшая добродетель в половой жизни – руководство законом, предписанным Богом: “Плодитесь и размножайтесь!” Отсюда делается аскетический вывод о “законности” лишь такого секса, который преследует цель размножения, избегая при этом наслаждения как такового или принимая его как неизбежное “сопутствующее зло”. Разумеется, гомосексуальность, онанизм и прочие “измы” в сексе осуждаются как греховные. Предполагается, что лишь аскетизм, осознанный и добровольный отказ от наслаждений в половой жизни даже в рамках законного брака, гарантирует прочность семьи и помогает супругам решить все возникающие у них проблемы.

Узаконен аскетизм и в индуизме. Рождение внуков независимо от паспортного возраста индуса означает его вступление в период старости. Он должен отказаться от всех прежних привязанностей, оставить работу и, либо отправиться с посохом и чашей для подаяния в вечное странствие, либо уединиться в месте постоянного затворничества. Любовь, власть, богатство, родственные связи – всё становится ненужной мишурой; всё мирское следует отринуть, заботясь о душе и её будущих перерождениях.

Врачу индусская традиция кажется архаичной и вредоносной.

Дело в том, что отказ мужчины от половой жизни приводит к поражению многих органов и систем, в первую очередь, сердечно-сосудистой. Длительное половое воздержание сопровождается серьёзными нарушениями в простате, которые отнюдь не сводятся к переполнению железы продуктами её жизнедеятельности. Этот орган богато снабжён нервными окончаниями. Недаром простату называют “вторым сердцем” мужчины. Да и секрет железы – не просто жидкость, определяющая объём спермы при семяизвержении. В его состав входят мощные ферменты и сосудистые гормоны. Словом, “застойная простата” – не только боль, чувство распирания в промежности и учащённое мочеиспускание. “Застойная простата” бомбардирует нервные окончания кровеносных сосудов и сердца болезнетворными импульсами. Это усугубляется действием всасывающихся в кровеносное русло высокоактивных веществ секрета простаты, не находящих естественного выхода из половых путей.

Вот почему редкая половая жизнь и тем более полное её отсутствие в зрелом возрасте приводит к тяжёлым сбоям артериального давления и к серьёзным нарушениям работы сердца. Может быть, тот факт, что средняя продолжительность жизни индусов так мала, отчасти объясняется их традиционным аскетизмом.

На протяжении тысячелетий то аскетизм, то гедонизм провозглашался единственно верным и разумным этическим принципом. То один, то другой из них выступал в качестве инструмента борьбы с господствующей моралью. Следует заметить, что и гедонизм был предложен когда-то вовсе не для того, чтобы насолить людям, а чтобы помочь человеку обрести путь к счастью, вопреки аскетизму и самоограничениям. Ведь он признавал за ним право руководствоваться в жизни своими чувствами, а не указаниями властей.

Врачу трудно лавировать между этими противоположными этическими принципами.

Аскетизм в глазах сексолога вредоносен, так как ложные моральные запреты и ограничения мешают проявиться здоровой сексуальности, приводят к необоснованным самообвинениям и вызывают развитие половых расстройств. К тому же, становясь на сторону аскетизма, врач неизбежно впадает в ханжество.

Однако, по известным причинам не вызывает восторга у сексолога и гедонизм.

Скептицизм врача питают и повседневные наблюдения над идейными приверженцами этих противоположных этических принципов. Ведь они, попадая в поле зрения сексолога в качестве его пациентов, обычно служат живым опровержением их же мировоззрения.

Один из моих больных горячо отстаивал принципы религиозной нравственности, забывая при этом, что толчком к развитию его заболевания послужил целый “букет” венерических заболеваний, полученный им от “невесты”. Выяснилось, что “невесты” у него меняются так часто, что его половые связи ничем не отличаются от тех самых греховных “блудодейств”, которые он столь убеждённо порицает. Я вовсе не иронизирую по поводу пациента. На мой взгляд, он был искренне верующим, одно время даже жил в монастыре. Его аскетическая программа, видимо, была не столько ханжеской, сколько попросту для него невыполнимой. Так это обычно в жизни и происходит – аскетические проповеди не вписываются в реальность, вызывают психологические конфликты и приводят к развитию невроза.

Надуманный отказ от секса, основанный на догматическом понимании религии, часто противоречит самой природе человека. Несколько лет тому назад меня привлекли в качестве консультанта к судебно-медицинской экспертизе 59-летнего священника отца Артемия (имя, разумеется, изменено). Он обвинялся в растлении несовершеннолетних. Пострадавшими были мальчики, которых родители отдали в качестве послушников в храм, где настоятелем был подсудимый. Жизнь его до обращения к Богу была самой обычной; после службы в армии он работал преподавателем, причём пользовался у своих коллег полным уважением. Его считали вежливым, наделённым недюжинными педагогическими способностями, и главное, лишённым привычки “приставать” к женщинам.

Хотя половую жизнь будущий священник начал рано – в 15 лет, к противоположному полу его не тянуло, и до своего пострига он имел только несколько случайных кратковременных гетеросексуальных связей. По окончании семинарии, принятия пострига и ухода в монастырь в контакты с женщинами он, разумеется, не вступал вовсе.

Покинув обитель в связи с получением прихода, о. Артемий, по его словам, соблюдал полное половое воздержание, которое он, якобы переносил легко. Сексологическое обследование, однако, заставило усомниться в полной асексуальности подследственного. У него были все признаками “застойной простаты”: болезненность, напряжённость, отёк железы; в обильном секрете, полученном после массажа её и семенных пузырьков, обнаруживалась масса живых и подвижных сперматозоидов. Речь шла, следовательно, о зрелом человеке с сильной половой конституцией, весьма далёком от возрастной сексуальной инволюции, мучительно переносящем вынужденное воздержание.

По-видимому, о. Артемий с молодых лет тяготился своей гомосексуальной педофилией. Возможно, он и монастырь-то ушёл от греха подальше (там детей нет). Став настоятелем храма, он оказался в опасной близости с мальчиками, глядевшими на него с обожанием и готовыми выполнять любое его желание. Между тем, обратись он за помощью к сексологу, возможно, беды не случилось бы. Врач помог бы ему переключиться с педофилии на более приемлемый тип влечения. Тогда удалось бы избежать преступления и наказания (приговором суда отец Артемий получил 6 лет заключения; церковные же власти отлучили его от церкви). Священника подвела его ятрофобия (невротический страх, испытываемый к врачам). Он опасался разоблачения и скандала, но их не было бы, ведь сексолог обязан хранить доверенные ему тайны пациентов. В конце концов, он мог бы обратиться за помощью анонимно.

Когда врачу приходится читать об искушениях святого Антония или видеть картины с изображением его иступленных сексуально-бесовских галлюцинаций, он невольно оценивает их с профессиональных позиций. Нельзя забывать, что человек – живой организм, чьи потребности требуют удовлетворения. Словом, у врачей есть веские основания отвергать как догматический аскетизм, так и гедонизм; и подавление сексуального наслаждения, и невротическая погоня за ним в равной мере лишают человека способности его испытывать.

 

Весёлая мудрость любви: наслаждение и гедонизм на взгляд сексолога

 

Гедонизм как философский принцип, признающий удовольствие главным и единственным жизненным благом (добром), ещё в древности подвергся уничтожающей критике в диалоге Платона “Филеб”. Английский философ Джордж Мур довершил его теоретический разгром. Правда, прежде чем перейти к сути его идеи, рассмотрим несколько медико-биологических примеров, делающих мысль философа нагляднее.

Всем известно, что утоление жажды доставляет наслаждение. Допустим, что человек, страдающий от жажды, уже близок к смерти и что он набрёл, наконец, на источник воды в самый последний и критический для него миг. Будет ли наслаждение единственным благом или же гораздо большим добром окажется для него спасение от верной смерти?

Усложним ход рассуждений, заменив утоление жажды насыщением человека в самый последний, критический для него срок. Известно, чем ближе к смерти изголодавшийся человек, тем менее он должен руководствоваться чувством наслаждения при утолении голода. В противном случае удовольствие из блага превращается для него в смерть.

Подобные трагедии убедительно описал в романе “Маздак” Морис Симашко. По сюжету романа во время голода в древней Персии защитники народа добились бесплатной раздачи хлеба из царских зернохранилищ. Вереницы голодающих подставляли платки и отходили с зерном, тут же набрасываясь на еду. Когда человеколюбцы, раздающие зерно, сделали перерыв, они с ужасом увидели людей, умиравших от сытости. “Дёргался человек, изрыгая кровавую кашу. Потом затих, неестественно выпрямившись под кустом. Он лежал, разведя руки и положив лицо в рассыпавшуюся по утренней земле пшеницу”.

Мур рассуждает, исходя из предпосылок о том, что и удовольствие, и сознание удовольствия не могут считаться единственным благом. Они являются лишь частью сложных психических переживаний, сопровождающихся чувством удовольствия, но при этом представляющих гораздо большую ценность, чем само удовольствие.

Рассуждения Мура представляются вполне подходящими и для оценки места наслаждения в сексе. В сексуальных взаимоотношениях таким сложным психическим состоянием является любовь. Удовольствие как составной элемент любви содержится в эмоциях влюблённых. Напомним, что любовь, как и чувство оргазма, – продукты эволюции человека; они отсутствуют у животных. Степень выраженности и яркость оргазма тесно связаны с наличием или отсутствием любви. Умение получать максимальное наслаждение и дарить его другим свойственно лишь любящим людям.

Тот факт, что гедонизмом издавна называется философское направление, ограничивает использование этого термина в нейрофизиологии. Существует, однако, слово “гедония” – ощущение крайнего довольства (от греческого hedone – “удовольствие”, “наслаждение”). Нейрофизиологи вправе называть центры удовольствия гедоническими. Поскольку альтруистическое поведение животных и человека подкрепляется возбуждением, поступающим из центров удовольствия, без чего мотивационное поведение попросту невозможно, допустимо выражение “гедоническое подкрепление альтруистической мотивации”. При этом речь идёт, в частности, об удовольствии, вызванном альтруистическим поступком.

Всё меняется, когда речь заходит о любви. В применении к этому чувству термин “гедония” оказывается слишком мелким, ведь он сродни просторечию “кайф”. Между тем, именно нервные импульсы из центров удовольствия делают влюблённого альтруистом, позволяя ему испытывать максимальное наслаждение от самопожертвования ради любимой. Более того, уже говорилось, что электрическая стимуляция центров удовольствия снижает чувство страха и, напротив, повышает болевой порог. Следовательно, чем сильнее избирательное чувство к объекту полового влечения, тем больше удовлетворения испытывает влюблённый от всего того, что без любви, в “нормальном” состоянии вызвало бы у него лишь неприятные эмоции. В этом заключается весёлая мудрость любви – чувства, преображающего мир, превращающего все боли и неприятности в наслаждение! Потому-то любовь – один из самых прямых путей к счастью.

Если в философском и общежитейском плане гедонизм – это погоня за наслаждением и секс без любви, то в сочетании с термином “альтруистический” дело принимает совсем иной оборот. “Альтруистический гедонизм – сущность любви”, с таким, казалось бы, парадоксальным утверждением трудно не согласиться. И хотя за гедонизмом закрепилась дурная слава ещё со времён римских стоиков, подобное сочетание облагораживает принцип наслаждения. Вершина наслаждения достигается в любви, а ведь она, будучи альтруистическим чувством, является противоположностью эгоистического гедонизма. Напомню, что термин “альтруистический гедонизм” фигурирует в этике русского философа Николая Бердяева.

Только завистники или недалёкие люди станут смеяться над наивностью влюблённого и его способностью к самообману, над его альтруистической установкой. Лишь невротики или догматики, не способные быть счастливыми сами, могут сетовать на то, что мощный гедонистический потенциал и максимально возможное наслаждение неотделимы от любви. Умение любить – признак душевного здоровья и психической зрелости.

Похоже, что помимо всего прочего, Кемпер отрицает любовь и альтруизм из-за чувства профессиональной беспомощности. Ведь научить своего пациента любить не способен никакой врач, ни сексолог, ни психоаналитик.

– А этого и не надо, утверждает Кемпер. “Любовь – это самое непостижимое чувство, которое отягощает сексуальность и делает человека больным”.

Что ж, подобная позиция понятна: не следует желать того, чего не можешь добиться. В таких случаях вступает в силу психологическая защита, не чуждая врачам. Но Кемперу можно и возразить.

Обучить кого-либо любви, разумеется, невозможно, однако сексолог способен обозначить ориентиры, следуя которым пациент сам научится любить. Верная оценка места, принадлежащего любви в сексуальности и в нашей жизни в целом, определяет выбор рациональной модели полового поведения человека. Правда, тут мы невольно вернулись к тому противоречию, которое заставило Кемпера выступить с критикой в адрес идеализированных представлений о любви. Разумеется, его слова, что любовь способна привести к преступлению (“смерть за измену и т. д.”) – явный перебор. Любящий убить любимого человека не может. Хосе зарезал Кармен не из любви, а потому, что его страсть, лишённая альтруизма,  не была любовью. Но если вечно принижать свои чувства к близкому человеку, не считая их любовью, поскольку они не абсолютно альтруистичны и не исключают увлечения другими возможными объектами ухаживания, это способно привести пару к разрыву.

Как ни странно, именно Лев Клейн подсказал, где следует искать решение этого противоречия. В отличие от Кемпера, он не отрицает любовь, а напротив, снисходительно раздвигает её границы: “Высокая любовь, описанная в шедеврах литературы, в жизни редка. Но в обиходе мы называем любовью и менее возвышенные виды чувств. Когда мы говорим "делать любовь", "крутить любовь" и даже "продажная любовь", мы не зря используем тот же термин. В самой высокой любви присутствует плотский элемент, а в самых низменных соитиях нередко просвечивают благородные переживания и теплота чувств”. Следуя логике Маяковского (“все мы немножко лошади”), Клейн утешает людей тем, что любые формы сексуальности сродни любви. Отвлечёмся от такой явной неувязки: не ведая об эволюции любви, не зная её биологической природы, не видя её неотъемлемых атрибутов, т. е. качеств, присущих лишь ей, а не иным проявлениям сексуальности, Клейн размывает её границы и лишает представление о ней всякого смысла. Но  он указал на верный принцип подхода к проблеме: существует континуум чувств, называемых любовью или отношений, приближающихся к ней. Чем альтруистичнее связь двух людей, чем она избирательнее, тем ближе она к любви. Люди, понимая разницу между любовью и примитивным сексом, должны относиться к ней не как к нереалистическому эталону, а как к вполне достижимой цели, требующей усилий от них самих. Ведь в наших генах закрепились биологические предпосылки к избирательности и альтруизму. Человек рождается на свет с нейрофизиологическими структурами, которые при их нормальном развитии, делают его способным к любви.

Один из механизмов, позволяющих реализовать эти врождённые потенциальные возможности – эмпатия, способность угадывать эмоции другого живого существа, человека или животного.

 

Становление зрелой сексуальности

 

Человек появляется на свет с врождённым инстинктивным механизмом, позволяющим ему рассчитывать на милосердие и помощь более сильных сородичей. Таков крик ребенка, взывающий к матери и к другим взрослым, когда он испытывает дискомфорт. Подобное поведение оказалось бы гибельным для детёнышей почти всех других видов. Новорождённый зайчонок отползает от места своего рождения и молча дрожит, прижимаясь к земле, чтобы стать незаметным для хищников. Человеческий же младенец от рождения обладает таким эмоциональным криком, который повергает в тревогу всех психически здоровых взрослых. А если понаблюдать в это время за их эмоциональной реакцией и поведением, то становится очевидным, что чувство сострадания имеет врождённую биологическую природу. Детские крики и плач, например, деморализовали научных сотрудников, участвовавших в опыте, поставленном психологом А. П. Вайсом. В ходе эксперимента его участники совершали грубейшие ошибки исключительно потому, что слышали плач ребенка.

С возрастом способность к эмпатии позволяет людям угадывать не только экстремальные эмоции человека, его просьбы о помощи и мольбы о сострадании, но и улавливать самые тонкие нюансы настроения. Этого дара лишены так называемые шизоидные психопаты. Такой дефект психики делает смертельно опасными садистов, абсолютно не способных ни воспринимать альтруистические сигналы другого живого существа, ни испытывать чувство сострадания к кому бы то ни было. Разговор о подобных эмоциональных уродах, из которых выходят серийные убийцы, впереди.

Способность к эмпатии близка к ещё одному очень важному врождённому свойству людей – потребности в избирательном эмоциональном контактировании.

Зачатки этой потребности есть и у животных. Об этом свидетельствуют опыты Гарри Харлоу (Harlow H. F., 1962) с детёнышами обезьян, воспитанными “плюшевыми мамами“.

У человеческого детёныша потребность в избирательном эмоциональном общении с матерью, а затем со сверстниками становится ещё большей жизненной необходимостью, чем у детёныша обезьяны. По наблюдениям психолога М. Риббла (Ribble M., 1944), “прикосновение, похлопывание, обнимание, прижимание к груди, голос матери, возможность сосания” так же важны для грудного ребёнка, как соответствующая пища и температура. Рене Спитц (Spitz R., 1956) обследовал полугодовалых детей в условиях, где им был обеспечен полноценный уход, но где не было лица, с которым, подобно матери, можно было бы постоянно общаться. Автор пишет: “В первый месяц изоляции ребёнок шести месяцев плачет, требует мать и как бы ищет кого-либо, кто может её заменить. На второй месяц у ребёнка появляется “реакция бегства“: он кричит, когда к нему кто-то подходит. Одновременно наблюдается падение веса и снижение уровня развития. На третий месяц изоляции ребёнок занимает характерную позицию лёжа на животе, избегает всяких контактов с миром. Если ему препятствуют, он очень долго кричит, иногда по три часа без перерыва, теряет вес, легко подвергается инфекциям. У него часто появляются кожные заболевания. На четвёртый месяц ребёнок уже не кричит, а лишь жалобно плачет. Он теряет ранее приобретённые навыки. Если перед этим он мог ходить, то теперь он уже не умеет даже сидеть“.

Это ещё не любовь. Можно ли назвать любовью зависимость обезьянки от плюшевой “мамы” в опытах Харлоу или поиски ребёнком матери в инфекционной клинике? Скорее, речь идёт об особом симбиозе, в котором больше врождённых инстинктивных, чем индивидуальных проявлений. В основе детской привязанности обычно лежит чувство беспомощности. Другое дело, что такая эмоциональная симбиотическая привязанность – росток будущей способности к любви (речь идёт о человеке, а не об обезьянке, разумеется).

По мере того, как ребенок становится личностью, его эмоциональная симбиотическая привязанность к матери всё больше заменяется любовью. Насколько подлинной она станет, зависит от двух моментов: от степени самостоятельности ребенка и от того, насколько альтруистично его чувство. В свою очередь, и то и другое во многом зависит от способности к подлинной любви самой матери.

Начиная с двухлетнего возраста, ребёнок, наряду с потребностью в контактах с мамой, нуждается в эмоциональном общении с двумя-тремя своими сверстниками. Лишённый этой возможности, ребёнок заболевает.

В периоде полового созревания подросткам свойственны упрямство, строптивость, порой грубость и негибкость во взаимоотношениях друг с другом и со взрослыми. Запутанные отношения с учителями и родителями, с друзьями и знакомыми драматизируют жизнь подростка. В это время у него меняются взгляды на себя, на отношения в школе и в семье. Эти изменения наполнены главным содержанием подросткового возраста – половым созреванием. Подросток претендует на самостоятельность, на независимость от взрослых. С одной стороны, он ищет доказательств собственной неординарности, а с другой, опасается быть “не таким, как все”, боится выпадения из границ нормы. В связи с переоценкой привычных ценностей появляется потребность в поисках критериев, с помощью которых можно было бы определить степень “правильности” своего Я и окружающего мира. Поскольку он ищет их в рамках собственного, весьма ограниченного опыта, конструируется чересчур жёсткая схема. В оценках преобладает категоричность: “да” – “нет”. Окружающие, разумеется, не желают вписываться в столь узкие рамки.

В конфликтах, спровоцированных порой мелочами и принявших нежелательное развитие, подросток часто чувствует свою неправоту. Однако ему трудно найти правильный тон, он то и дело срывается на грубости, о которых потом сожалеет. Он постоянно убеждается в собственной незрелости, неумении ладить с людьми, неосновательности претензий на оригинальность. Сознавая, что в рамки им же сконструированного идеала не укладывается, прежде всего, он сам, подросток испытывает чувство острой неуверенности в себе, а иногда и чувство ненависти к своему “никчёмному Я”. В таких случаях внутриличностные конфликты могут принять драматический оборот. По данным статистики, юноши в большинстве европейских стран и в России кончают жизнь самоубийством в 4-5 раз чаще, чем девушки.

Взрослые, увы, редко приходят на помощь детям в критических ситуациях. Им нет дела и до странных правил, принятых в подростковых группах. Им невдомёк, что там часто процветает насилие. Трагедии, жертвами которых становятся их дети, обычно воспринимаются взрослыми, как гром среди ясного неба. Ещё хуже, если взрослые сами унижают детей. Садомазохистские семьи всегда были частым явлением. Неуверенность в себе, свойственная многим авторитарным родителям, провоцирует их срывать свою злобу на тех, кто уязвим в наибольшей мере – на собственных детях. Авторитарные традиции и неспособность к любви передаются из поколения в поколение. Люди, не знавшие родительской любви, но зато привыкшие к самодурству и деспотизму “предков”, поступают со своими детьми точно так же, как их отцы поступали с ними самими.

Неспособность матери любить оказывает на детей особенно разрушительное воздействие. Это приводит к последствиям, отчасти напоминающим ту физическую и психическую задержку развития, которую наблюдал на своих пациентах Спитц. Депривация (недополучение) материнской любви приводит к формированию людей, неуверенных в себе и в то же время эгоцентричных; к своеобразной смеси высокомерия и заискивания перед окружающими. При собственной полной неспособности любить они всю жизнь требуют доказательств любви от всех знакомых и даже незнакомых людей, а не находя их, впадают в тревогу и депрессию.

Избыточность материнской любви, как ни странно, тоже не приводит к добру. Она формирует эгоистов, которые, не умея любить сами, требуют безоговорочной и слепой любви (такой, к которой их приучила мать) от всех своих близких и друзей, а затем и от партнёров. Отсутствие подобных чувств (подлинное или мнимое) вызывает у них реакцию гнева и ненависти. Фактически они обречены на одиночество.

Симбиотическая связь сына и матери, уместная в раннем детстве сына, сохраняясь при достижении им пяти лет, а тем более, подросткового возраста, тормозит становление зрелого влечения.

Разрушительно влияют на детей и дефекты отцовской любви. Её отсутствие также порождает чувство неуверенности в себе, парализует активность в работе и в карьере, может привести к формированию садомазохизма (точно так же, как и дефекты сыновней любви к матери). Избыточность же любви к отцу подавляет способность дочерей быть женственными и любить своих сверстников. Нередко такие дочери либо вовсе не выходят замуж, либо вскоре после замужества разводятся.

Зато счастлив тот, кого родители любили по-настоящему, и кто с их мудрой помощью не стал рабом родительской любви. Такая семья – школа альтруизма.

Учит альтруизму и дружба сверстников. Подросток ищет “альтер эго” (своё второе Я). В грозовой атмосфере подростковой конфликтности друг мог бы взять на себя роль арбитра в трудных взаимоотношениях с окружающими, ободрить в сложной ситуации или дружески одёрнуть при ошибочном поведении.

Потребность в избирательном эмоциональном общении приобретает особое значение в связи с пробуждением полового влечения. Именно альтруистическое поведение позволяет решить проблему избирательности и в дружбе, и в любви.

Немалым стимулом является то, что помимо благодарности и даже восхищения любимого человека, подросток испытывает радость оттого, что ради любви он оказался способным на серьёзные усилия, поднялся над своими обычными возможностями и способностями. Таким образом, альтруизм повышает уровень самоуважения, сильно сдавший из-за проблем и просчётов, свойственных подростковому возрасту.

Альтруистические взаимоотношения облагораживают и делают нравственными сексуальное влечение. Андрогены придают эмоциональную напряжённость уже не просто поиску партнёра для удовлетворения полового голода, а поиску лица, способного удовлетворить потребность в избирательном альтруистическом контакте.

Критерием психологической зрелости служит и подавление агрессивности. По мере взросления человека, его детская агрессивность (драчливость, эгоистическая гневливость по малейшему поводу, набрасывание на обидчика с кулаками, садистские эксперименты с отрыванием лапок у насекомых, истязание животных и т. д.) отчасти бесследно исчезает, а отчасти претерпевает своеобразную метаморфозу. Агрессивность, которая у самцов животных так зависит от уровня гормонов, у большинства подростков и юношей заменяется потребностью в соревновании мирными способами. Особая страстность в занятиях спортом (хоккеем, борьбой, шахматами) и рыбалкой, соперничество хакеров – всё это и есть рудименты вытесненной агрессивности.

Половое созревание и потребность в самоутверждении наполняет особой эмоциональной насыщенностью поведение юноши как раз в тех ситуациях, когда ему приходится делать выбор между эгоистическим и альтруистическим поведением. При этом агрессивность переходит в свою противоположность – альтруизм. Ведь обычно агрессивность – средство проявления эгоизма, в том числе и группового (эгоизм партий, этнических, расовых и религиозных общностей, подростковых групп – банд и т. д.). Альтруизм не сводится к простому миролюбивому поведению, основанному на отказе от собственных интересов. Он может сочетаться и со справедливым гневом, сопровождаясь действиями, направленными против подлинного агрессора. Юноша с его обострённым чувством справедливости нередко в ущерб себе вступает в бой с превосходящим силами противником.

В каких случаях агрессивность не подавляется? Врачи дают по этому поводу недвусмысленный ответ. Она появляется или усиливается у подростков, страдающих некоторыми психическими заболеваниями, а также у психопатов и авторитарных личностей. Психопаты могут собирать вокруг себя компании с делинквентным (асоциальным) поведением. Способы, к которым прибегают в конфликтах с окружающими лидеры таких групп, с головой выдают уродство их характера. Именно в таких группах совершается большинство подростковых правонарушений. Агрессивность при этом индуцируется лидером, часто возбудимым или эпилептоидным психопатом. Гомосексуальный подросток, испытывающий потребность быть “своим” в подобной группе, обычно сталкивается с фактом гомофобии её членов, что чревато для него тяжёлыми последствиями.

Преодоление поискового инстинкта и агрессивности, переходящих в альтруизм и избирательность – основополагающие этапы становления зрелой половой психологии.

 

Критерии зрелости половой психологии

 

Способность любить, не размениваясь на мелочные соблазны поискового инстинкта, эгоизма и агрессивности, позёрства и неискренности – вот критерий достигнутой психологической зрелости. Возникновение “мы” из “я” и “ты” делает возможными ощущения, которые раньше были не доступны.

Любовь – не нечто автономное. Способность к любви, её характер определяются взглядами, темпераментом, направленностью потребностей и индивидуальной шкалой ценностей индивида. Любовь такова, каков человек, какова его сущность. Жизненный опыт, степень духовного богатства, направление интересов – всё это делает зрелую половую психологию человека индивидуальной и придаёт его любви неповторимость.

Любовь, в свою очередь, влияет на личность. Как самое сильное эмоциональное чувство, доступное нам, она даёт импульс к реализации потенциальных возможностей личности. “Важность и сложность явления любви определяется тем, что в нём, как в фокусе, пересекаются противоположности биологического и духовного, личностного и социального, интимного и общезначимого”, – пишет философ Сергей Аверинцев.

Хотя сексологу одинаково важны все эти перечисленные моменты, всё же любовь, как их единство, рассматривается им, конечно же, в медицинском плане. Изучение историй болезни, исследование становления полового чувства у здоровых людей (по данным опросов, психологических тестов и лабораторных наблюдений), а также знание эволюции половой психологии человека как биологического вида, позволяет сексологу сделать выводы:

 – критерием зрелости половой психологии (и вместе с тем, критерием стабильности половой функции) является способность человека к любви и к подлинному половому партнёрству;

– любви внутренне присущи такие свойства как избирательность и альтруизм.

Сущность любви заключена в девизе: “Счастье в том, чтобы дарить его любимому человеку!”

Способность к избирательности и к альтруизму одинаково важна и для мужчин, и для женщин; в полной мере это относится и к лицам с девиантной сексуальностью.

Гомосексуальные писатели понимают это не хуже гетеросексуальных. Именно в таком ключе переданы ощущения двух персонажей романа Джеймса Болдуина “Другая страна”. Один из них, актёр Эрик – гомосексуал. Его друг Вивальдо всегда считал себя гетеросексуальным мужчиной. В своё время у них был общий бисексуальный друг – музыкант Руфус, который делил свою постель и с женщинами, и с влюблённым в него Эриком. Увы, эта связь была настолько замешана на садомазохизме, что Эрик покинул Америку, чтобы обрести душевный покой в Париже. Руфус после этого встретил девушку, любовь к которой, казалось бы, полностью преобразила их обоих. Счастье влюблённых было быстротечным. Садизм Руфуса погубил и их любовь, и его самого: не в силах нести своё проклятие, молодой человек бросился с моста и утонул. Эрик же, возвратившись домой, продолжает встречаться со своими старыми друзьями, Вивальдо и его подругой Идой. Однажды мужчины оказались в одной постели. Никто из них и не предполагал, что они могут стать любовниками.

И вдруг Вивальдо проснулся, чувствуя, что они с Эриком ласкают друг друга: “И ещё их ласки были сродни музыке, вызывая в памяти высокие нежные и пронзительно одинокие звуки свирели и навевая представление о дожде. Он целовал Эрика, не переставая думать, каким же образом они, в конце концов, станут одним целым. Раньше мужское тело не казалось ему таинственным, он вообще много о нём не размышлял, но теперь оно вдруг стало для него тайной тайн, и это открытие навело его на мысли о собственном теле, о его возможностях и неминуемой окончательной гибели – так раньше он никогда не думал. Эрик льнул к нему, томимый желанием, – так раскалённый песок пустыни жаждет воды. Что заставляет Эрика искать убежище, подобно птице в бурю или сорванному ветром листу, у его тела? – задал себе вопрос Вивальдо и тут же продолжил мысль: а что заставляет его самого? <…> И вот Вивальдо, привыкший к активной роли, выступавший всегда дарителем и достигавший наслаждения, только удовлетворив сначала женщину, позволил себе роскошь впасть в сладостное оцепенение, сбивчиво и страстно моля горячим шёпотом Эрика о любви.

Блаженная грёза балансировала на грани кошмара: сколько продолжалось этот ритуал, этот любовный акт? Сколько продолжался он в объективной конкретности времени и сколько в субъективном восприятии участников? Вивальдо казалось, что он ступил в пропасть, но не упал, а повис в воздухе, тот держал его, как морская солёная вода удерживает на поверхности пловца; находясь там, он мог созерцать в священном трепете потаённые глубины своего сердца, где таились самые разные возможности, некоторые он мог назвать другие – нет. Отпущенное им время приближалось к концу. Вивальдо стонал, его бёдра расслабились, словно бёдра женщины, он согласно устремлялся навстречу Эрику. Как необычно! Как все необычно! Он тут же стремительно полетел вниз, как будто море устало держать его; он летел вниз с той же силой, с какой раньше мучительно рвался наверх. Его застигли врасплох, и он как бы со стороны слышал свое затруднённое дыхание и мерный шум дождя. <…> Он притянул к себе Эрика, преодолевая сопротивление скомканных простыней, и крепко обнял. Спасибо, прошептал Вивальдо, спасибо, Эрик, спасибо. А Эрик лежал подле него, свернувшись калачиком, как ребенок, и солёная влага с его лба капала на грудь Вивальдо. <…>

Дождь за окном был величайшим благом, ибо отделял их стеной от остального мира. Вивальдо казалось, что он, угодив в дыру во времени, вернулся вновь в состояние невинности, он чувствовал ясность и чистоту в душе, а ещё пустоту, которая должна была заполниться. Он гладил поросший жёсткими волосами затылок Эрика, умиляясь и удивляясь своей нежности к нему. Волосы на его груди шевелились от дыхания Эрика, иногда тот прикасался к груди губами. От блаженного ощущения тепла и уюта Вивальдо почувствовал сонливость. Он стал понемногу впадать в забытьё, вспышки света замелькали в сознании. Но, пребывая в этой неге и испытывая благодарность к Эрику, он хотел знать, о чём тот думает. <…> Мужчина, который вдруг стал для него самым дорогим человеком на свете. Вивальдо теперь чувствовал себя раскрепощённым и надёжно защищённым, потому что знал – куда бы его ни занесла судьба, что бы ни случилось с ним в жизни, в мире есть человек, который любит его и будет любить всегда, пусть даже они никогда (а может, особенно поэтому) не лягут больше в одну постель. Он вновь обрёл рухнувшую было надежду. Он любил Эрика, и уже это было важным открытием. Но самым странным, что неожиданно дарило свободу и непривычное чувство стабильности, было то, что и Эрик любил его.

– Эрик?..

Оба разом открыли глаза. На дне тёмно-голубых, ясных и честных глаз Эрика затаился страх. Вивальдо сказал:

– Мне было очень хорошо, Эрик. – Он следил за выражением его лица. – А тебе?

– Тоже, – сказал Эрик, покраснев. Они говорили шёпотом. – Я даже не предполагал, что мне это было так необходимо.

– Но повторения может не быть”.

Любовь как ничто иное способна сделать человека счастливым, дать ему силы, чтобы реализовать собственные потенциальные возможности как личности.

Но если человек наделён врождённой способностью любить, то почему же он не может реализовать её так же естественно и непроизвольно, как своё умение плакать и смеяться?

Разумеется, есть люди ограниченные в этом плане из-за врождённых или приобретённых дефектов головного мозга, с психопатиями и акцентуациями характера. Но самое частое явление – невротическое развитие личности, блокирующее  способность любить.

 

Контрольные вопросы

 

1.                                                                                                                                                                                                                                                                                        Какова роль агрессивности и поискового полового поведения самцов в половом отборе у стадных животных?

2. Роль избирательности и альтруизма в эволюции вида Homo sapiens.

3. Какова роль центров удовольствия в выживании животных и человека?

4. Что такое доминанта?

5. Что такое эмпатия и избирательное эмоциональное контактирование?

6. Какова роль депривации материнской любви в блокаде психосексуального становления?

7. Каковы два главных атрибута любви?

8. Каковы критерии психосексуальной зрелости?

 9. Справедливо ли утверждение о том, что сущность любви – альтруистический гедонизм?

10. Почему ущербно половое поведение, ориентированное на потребительский гедонизм?

11. Почему врачи – противники аскетизма?

12. Совместимы ли гомосексуальная ориентация и способность любить?


 

Глава VI. Блокада психосексуальной зрелости

 

У нас с тобой НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

Это была простая физкультура.

Евгений Харитонов

 

Что мешает человеку любить?

 

Наличие врождённых способностей не означает, что они обязательно будут реализованы. Отчасти здесь уместна аналогия с речью. Нормальный человек появляется на свет с врождённой способностью к обретению речи. Но то, как она будет реализована, на каком языке заговорит ребёнок, будет ли он вообще понимать речь и разговаривать, зависит от условий его жизни и развития: от наличия аналогичной способности у воспитателей ребёнка; от сохранности его слухового аппарата и соответствующих структур головного мозга и т. д. Человек, попавший в младенчестве в волчью стаю и выросший в ней, так никогда и не научится человеческой речи, даже если его потом и вернут жить к людям. Настоящий Маугли, в отличие от героя сказки Киплинга, останется безъязыким зверем навсегда.

Способность любить закладывается с детства. Человек, страдающий некоторыми психическими нарушениями, оказывается лишённым тонких человеческих эмоций; он не в состоянии преодолеть собственную агрессивность, ему чуждо избирательное половое влечение. В авторитарных семьях, в которых ребёнок не получает родительской любви, способность любить чахнет и либо никогда не реализуется, либо принимает уродливые невротические формы.

Наконец, врождённая способность к любви проходит жёсткую проверку в периоде юношеской гиперсексуальности, когда особенно сильны соблазны более лёгкого полигамного (дочеловеческого по своему происхождению) способа реализовать половой инстинкт. Выгоды поискового поведения и агрессивности мнимые: они лишают человека счастья любить и быть любимым. Став привычными, они определяют пристрастие к промискуитету (беспорядочной смене партнёров) на всю оставшуюся жизнь, блокируя психосексуальное созревание. Очень многие умирают, так и не узнав, что были лишены самого человеческого дара – способности любить. С точки зрения сексолога, неспособность любить – болезнь, которая вызывается многими причинами. И, разумеется, страдают этим недугом как те, чья половая ориентация вполне гетеросексуальна, так и гомосексуалы.

Трудно удержаться от грустного замечания. Примеры зрелого и счастливого однополого чувства  в большинстве произведений гомо- и бисексуальных поэтов и писателей отсутствуют. Его нет ни в романах Жене или Чивера, ни в стихах Рембо или Пессоа, ни в цикле сонетов Шекспира, ни в романе Болдуина “Комната Джованни”. Спас положение ещё один роман этого афроамериканца “Другая страна”. Глава, где Вивальдо с Эриком находят свою любовь, называется многозначительно “На пути в Вифлеем”. Похоже, что и сам Болдуин, надеясь, что его герои станут счастливыми, не очень-то уверен в этом. Счастье долгой и верной любви редко выпадает на долю гомосексуалов.

Этот факт требует своего осмысления. Гомофобные мифы объясняют его непроходимой пропастью, якобы разделяющей тот и другой тип сексуальной ориентации. Ян Голанд с соавторами (2003) цитируют Арно Карлена, утверждающего, что «мир “голубых” – хищный и жестокий мир. Изнутри он выглядит ещё более зловещим, чем это могут предположить его гетеросексуальные сторонники». На чём основано это утверждение?

Может быть невротические механизмы, блокирующие способность человека любить, у представителей сексуального меньшинства совсем иные, чем у людей с традиционной половой ориентацией? Или психопаты-гомосексуалы затмевают степенью уродства своего характера гетеросексуальных психопатов? Может, у садизма, сопряжённого с однополой ориентацией, более злокачественная природа, чем у гетеросексуального? Чтобы ответить на поставленные вопросы, сравним половое поведение, истории болезней тех и других, а также сопоставим тяжесть преступлений, совершённых ими.

 

Любовный зуд рядового Димы Лычёва

 

Книга талантливого журналиста Дмитрия Лычёва “(Интро)миссия” (1998) повествует о гомосексуальных похождениях автора и о том, как он, симулируя тяжкий сердечный недуг, кочевал по армейским госпиталям. Она начинается с того, что, покинув “московских педовок” и “вырвавшись из шести цепких лап своих “лаверов” (любовников. – М. Б.), <…> маленький, никому, кроме армии, не нужный ребёнок шагал вопреки ненастью в сторону военкомата. Мама дала мне в дорогу водки, надеясь хоть как-то сгладить мои первые впечатления. <…> Вагон был весь обшарпанный, подстать моему настроению. Оно, кстати, стало очень быстро улучшаться, когда включили свет”. Дело в том, что при свете удалось разглядеть “хорошего мужчинку, который мгновенно стал предметом моего вожделения. Только крепкий торс и терпкий и обворожительный запах пота выдавал в нём что-то от мужчины. Рожица его была такая хорошенькая, что я вмиг забыл, куда и зачем еду. Вылитый Адонис. Светлые, пока ещё длинные и пока ещё вьющиеся волосы переливались в свете тускло горящей лампы. <…> Я заговорил первым. Предлог для начала разговора был очень хорошим – я попросил этого Адониса поменяться местами. Сделал это настолько удачно, со всем присущим мне обаянием, что у него и не возникло мысли мне отказать.

Как меня учили в детстве, я сказал "Спасибо", а после этого заговорил, вернее, защебетал о чем-то несущественном. <…> Видимо, моё возбужденное состояние передалось и Адонису. Я не особенно удивился, когда он <…> предложил пойти покурить в тамбур.

Едва успев прикурить, я почувствовал, что начинаю дрожать. То ли от желания прильнуть к могучему красивому телу, то ли просто от холода. Скорее, и от того, и от другого. Сигарета быстро истлела, Адонис продолжал дымить. Мы оба молчали. Возжаждав ещё и пописать, я покинул своего красавца.

Я стоял в зловонной комнате и наслаждался журчанием золотого водопада, как вдруг услышал, а потом и увидел, что дверь туалета открывается. Наверно, в надежде на чудо, я её не закрыл на замок. И правильно сделал! Не дав мне закончить то, за чем я туда пришёл, Адонис одним движением руки перевернул меня и усадил туда, где было мокро и не очень чисто. "Унитаз", – осенило меня, и я с лёгким испугом посмотрел в глаза Адониса. Его взгляд не предвещал ничего дурного, а руки расстёгивали "молнию". Я догадался открыть рот, и не только потому, что так обычно в этих случаях поступают. Габариты его инструмента заставили рот испуганно распахнуться. Колеса стучали, минуты бежали. Наконец, почувствовав, что дозрел, Адонис властной десницей поставил меня на пол и пристроился сзади. "Приятно всё-таки начинается моя служба", подумал я, но в это время очередной толчок отбил у меня всякую охоту думать. Очнулся я на том месте, где было мокро и не очень чисто. Однако руки Адониса стали нежными и ласковыми. Именно они помогли мне встать и добраться до постели…”.

В части, где служил Дима, и в госпиталях, где он симулировал болезнь сердца, его гомосексуальные авантюры следовали одна за другой. Следует помнить, что Лычёв был солдатом многонациональной советской армии, что позволяло ему находить любовников среди представителей множества народов. Он соблазнил двух “лапочек-балтов” латыша Алдиса и эстонца Рейно, двух россиян – юного фельдшера Юру и Вадима. Наступила очередь белоруса Алексея, находившегося в госпитале вместе с Димой.Мне страшно понравилось сочетание его коротко остриженных светлых волос и голубых глаз с чёрными и густыми <…> бровями. Чувствовалась неистовая мужская сила. Мужчина в доме нужен был мне сейчас до зарезу. Решение отдаться пришло само собой... Неожиданно... Спонтанно...

Пустив в ход свои безотказные чары, Дима назначил Алексею любовное свидание в душевой. Половая близость, расписанная в самых радужных тонах, оборвалась в момент кульминации. Подвела непрочная щеколда; “дверь душевой с треском распахнулась, и нашим взорам предстала вытянувшаяся физиономия моего соседа по палате. Это был мерзкий неотёсанный мужлан, призванный в армию из Казахстана. Немец. <…> Не произнеся ни слова, досконально разглядев живое порно, он скрылся, унося за собой тёплый воздух вперемешку с паром.

Лёха испуганно посмотрел на меня с вопросом, что же будет теперь. А я не знал, что будет. Будет скандал, только неизвестно, до каких размеров он разрастётся. Надежды на то, что глупый немец не расскажет об увиденном всему отделению, не было никакой. Алексей оделся и пошёл в корпус. Мне же нужно было подумать. Я не видел никакой необходимости оправдываться и делать вид, что ничего не случилось. Рассчитывая взять всех своим обаянием, я пошёл в палату, не забыв прихватить обломок железной трубы. Так, на всякий случай. <…>

Я страшно удивился, открыв дверь своей палаты. Комната, рассчитанная на восемь человек, вместила в себя все тридцать. Не меньше. В центре на табуретке сидел Алексей и рассказывал о том, как я соблазнял его. Мое появление было встречено словами: "Заходи, пидар гнойный. Как тебе лучше, чтобы мы все сразу или по очереди?" Это осмелевший фашист изрыгнул такое предложение и направился ко мне, теребя пространство между ног. Кое-чем, кстати, неплохо заполненное. Ни по очереди, ни всех сразу я не хотел. Все они были мне омерзительны. Я запустил в фашиста железку, которая пришлась ему точно в лоб. Человек десять сорвались с места и бросились на меня, сбив с ног.

На первый же удар по почкам я отреагировал истошным криком. Медсестра не замедлила прибежать. Мой левый бок был разбит в кровь. Увидев это, девочка наклонилась и спросила, что произошло. Я ответил, что ничего особенного, просто ребята решили меня изнасиловать, вдруг решив, что я гомосексуалист. Вытирая кровь со лба, немец невнятно поведал ей об увиденной сцене в душевой. Я вслух предположил, что мальчику часто снятся эротические сны. В ответ на мой оральный выпад трое попытались вновь приступить к избиению, но сестра милосердия грудью встала на мою защиту. Народ дал слово Алексею, который повторил рассказ немца, приукрасив его выдуманными подробностями. Подумать только, меня и двадцати минут не было, а уже столько сплетен!”

Сестра вызвала начальника госпиталя, после чего все разошлись по палатам.

“Тут я между прочим заметил, что уже отписал о всех бесчинствах своим влиятельным родственникам, и им наверняка будет интересно, а как же дело было дальше. Подполковник знал, что я москвич, и исключить такую возможность не мог. Но все же начал угрожать статьей за мужеложство. Я справедливо возмутился: как же так, трахали-то меня! И, решив отомстить Алексею, добавил, что под угрозой зарезать с его стороны. У Алексея в тумбочке лежал приличных размеров тесак, я сослался и на это. Подполковник не стал искушать судьбу. Выгнал меня с предостережением больше на глаза не попадаться и взяв с меня слово особо не трепаться”.

Солдаты презирали Диму: “В мой адрес <…> понеслось множество ругательств, самым сладким из которых было "петух", а самыми грубыми и обидными – все остальные. Мне же было все до фени. Ну и что, что "петух"? Кто ж вам, дурашки, может доставить столько радости, если не презираемый вами "петух"? Достучаться до их люмпеновского сознания было невозможно, да и не нужно <…>.

Пару раз я столкнулся с Рейно, который смотрел на меня с такой ненавистью, что я поневоле корил себя за то, что трахался с этим ублюдком. Алдис тоже старался делать вид, что я ему противен. Но его взгляд источал и испуг. Минетиком-то он всё-таки побаловался и наверняка боялся за мой язык. Я же не стал уподобляться всем им. На Алдиса я особого зла не держал. Зараза, останься мы с ним один на один, он бы не преминул снова воспользоваться моими услугами! А так, он не мог не поддержать мнения толпы”.

Дмитрий объясняет свою вечную погоню за мужчинами безудержным половым голодом. “Я изнемогаю от спермотоксикоза!” – жалуется он. Его партнёры – хоть и “похотливые дурачки”, готовые забыть своего гомосексуального любовника на первой же женщине, но Дима намерен щедро одарять их сексуальным счастьем, в котором они, по его мнению, остро нуждаются. Спору нет, по закону “накопления инстинкта” половое воздержание расширяет границы выбора полового партнёра. Но укладывается ли поведение Димы в рамки этого закона?

Вопреки логике, Дима борется со “спермотоксикозом” не столько эвакуируя, сколько поглощая сперму. Порой его половое возбуждение принимает и вовсе странные формы. Вот, скажем, он попал в переделку, некстати опрокинув миску с супом.

“Врезался в огромного ефрейтора. Уже остывший суп растёкся по его ширинке. <…> Всё-таки счастье, что <…> супы быстро остывают. И несчастье, что <…> ефрейтор на голову выше и на два плеча шире меня. От его удара ефрейторские лычки превратились в мерно кружащиеся звезды.

 – Вы посмотрите, чё этот пидар сделал! <…>

Юра встал между мной и ефрейтором, похлопал, любя, его по плечу и сказал, что я новенький и порядков не знаю. <…> Ответный поток ласковых слов в мой адрес я слушал уже издали. Сообразил, что лучше спастись не то, чтобы бегством, просто быстро уйти.

“Нет, ты так долго здесь не протянешь”, – начал я <…> диалог с самим собой. <…> И ведь красивый, зараза! Что-то последнее время меня потянуло на здоровых мужиков. Грубой силы хочется. <…> Лоб от удара болит. Да-а, кулачище какой огромный. Да и в штанах не намного меньше. Когда суп его хозяйство подмочил, я успел заметить, уворачиваясь от второго удара, что орудие имеет один из наибольших за всю историю войск химзащиты калибров.  <…>

Я залез в кабинку туалета. Их там три, но мне сразу приглянулась последняя. Там щеколда самая крепкая. С первым мановением руки перед глазами возник ефрейтор. Вот он тащит меня за волосы, я почти не отбиваюсь. Закрывает дверь кухни, бросает меня на хлеборезку. Расстёгивает штаны, упирается в предусмотрительно оголённую задницу. И резко входит. И выходит. И опять входит... И мне уже хорошо. Я не заметил, как погрузил в себя четыре пальца. Наверно, такой ширины оно и есть”.

Иными словами, чем большую угрозу представляет мужчина, тем больше у него шансов вызвать половое возбуждение у Дмитрия. Дело доходит почти до галлюцинаций (богатое воображение типично для истерика), сопровождаемых терзанием собственного заднего прохода.

Чтобы понять этот странный психологический выверт, вернёмся к началу “(Интро)миссии”. Мы застали героя в критический момент его жизни. До сих пор судьба улыбалась ему. Его опекала мама, разделяющая уверенность сына в его одарённости и недюжинных способностях. Тем большей неожиданностью для них обоих стал его провал на приёмных экзаменах в институт, повлекший за собой призыв в армию. Армейская служба ассоциировалась у Димы с адом (нестерпимыми казались тяготы солдатской службы; необходимость вести себя по-мужски; соседство с провинциалами, чуждыми и враждебными утончённому москвичу; угроза дедовщины и т. д.). Надежду сулили лишь расчёт на комиссование “по болезни” и на определённые выгоды и преимущества, связанные с выбором влиятельного любовника-покровителя. Собственно, секс у Димы всегда ассоциировался с выгодой, даже когда он общался с девушками. “Мне до 16 лет нравилось быть с ними в постели, но я искренне не понимал, почему я должен был за ними ухаживать, водить в кино за свои деньги и т. д. Мне хотелось как раз обратного. Нечто потребительское сидело во мне: я тебя трахаю, ты меня и корми. Именно поэтому продолжительных романов не получалось”.

Став солдатом, Дмитрий почувствовал себя “маленьким никому ненужным ребёнком” (это в восемнадцать-то лет!). Ему нужен был защитник и Бог. Если отдаться “Адонису”, то в награду за полученное удовольствие тот преобразит солдатский ад в рай, сделает реальным воскрешение Димы из его армейского небытия. Недаром Адонис – бог умирающий и воскресающий, в честь которого древние греки устраивали священные празднества, сопровождаемые оргиями с храмовыми проститутками и, возможно, гомосексуальными актами. Если жертвенный юноша, отдаваясь богу, упадёт в вонючую лужу загаженного вагонного туалета, то искренность его жертвы станет ещё очевиднее, а награда – закономернее. И действительно, сильные руки “Адониса” подняли “ребёнка” и уложили его в постель.

Разумеется, “Адонис” вряд ли реален. Скорее всего, он – символ, грёза Димы, выпившего водки, вручённой ему на дорогу любящей мамой. На подобные фантазии истеричный юноша щедр и скор (вспомним его воображаемое изнасилование разгневанным ефрейтором).

Ошибочность системы психологической защиты, избранной Лычёвым, становится очевидной в эпизоде с Алексеем. В силу склонности к авантюрам и в соответствии с законом “накопления полового инстинкта”, тот не прочь вступить в гомосексуальный контакт с Димой. Вот только защищать его от гомофобного гнева сослуживцев он не намерен. С подачи Алексея все солдаты приходят к единодушному решению – попользоваться “пидаром” не зазорно, но чтобы он не забывался, его нужно держать в чёрном теле и бить.

Дима, вновь прибегая к психологической защите, пускает в ход целый набор самооправданий и обвинений в адрес “носителей люмпенского сознания, не понимающих своего счастья”.

Прозрение пришло после встречи с Олегом, его давним знакомым по московским гомосексуальным компаниям. Попав в армию, тот повёл себя подобно Диме, и попался, застигнутый во время акта сразу с двумя совращёнными им партнёрами. “Как и я, он остался один против стаи волков. Бывшие любовники рассказали, что это он их совратил, и отделались только двумя сутками тяжёлых работ. Олега отправили на десять суток на гауптвахту. Это были только пятые сутки, но Олег уже многое успел повидать. Слух о том, что приедет пидар, намного опередил его. Когда он вошёл в камеру, все преступное население было наготове”. Олег рассказал Диме, что он оказался во власти девяти солдат, прошедших афганскую войну. Они систематически насилуют и зверски избивают его. Опасаясь за свою жизнь, Олег попрощался с другом.

“Дня через четыре по отделению прошёл слух, что в местный морг привезли пидара, который сам себя зарезал. Хотел, наверно, у кого-нибудь пососать, да на кой чёрт он кому нужен. Каким образом он нашел холодное оружие на гауптвахте, никто не знал. Свинья везде грязь найдет. Пидар тоже.

Да, это был он, Олег. Я узнал его по описанию парня, который "помогал его разгружать". Это был конец. Я не помню, что я делал. Помню только, как заломили руки и голос дежурного врача: "Что, служить надоело? К мамке захотелось?"

...Туман. Открываю глаза и ничего не вижу. Только туман”.

Иными словами, Дмитрий впал в сумеречное истерическое состояние, из которого вышел спустя лишь двое суток.

Объяснить такую невротическую реакцию нетрудно. Основной причиной её развития стало внезапное осознание Димой ложности выработанной с годами психологической защиты, призванной оправдывать его неуёмный гомосексуальный промискуитет. Напомним, что Лычёв руководствуется весьма противоречивой “логикой”:

Во-первых, “спермотоксикозом” страдают все, а потому все стремятся к заместительной гомосексуальной активности; надо лишь знать “на какой козе к кому подъехать”.

Во-вторых, у него, Димы, особая миссия. Он призван приносить радость тем, кто по своему невежеству пока ещё не ведает собственного счастья.

В-третьих, такое призвание связанно с непрестанной сменой партнёров (не лишать же кого-то счастья!).

В-четвёртых, его гомосексуальное подвижничество альтруистично. Награда в виде привилегий при этом как бы отступает на второй план, но, разумеется, она не ставится под сомнение никем и никогда.

В-пятых, постоянная охота на партнёров расценивается как поиски настоящей любви, к которой Дима якобы абсолютно готов. Дело за малым – ему остаётся лишь найти объект, достойный этого высокого чувства.

Нетрудно заметить, что все эти рассуждения являются лишь рационализацией.

Сексуальное бескорыстие Димы – миф. Ни о каком его “половом подвижничестве” и альтруизме говорить не приходится. Не столько он нужен своим “клиентам”, сколько они необходимы ему. В основе его охоты за партнёрами лежат не поиски мнимых или реальных выгод от связи с ними и даже не “спермотоксикоз”. Диме нужны постоянные доказательства собственной сексуальной привлекательности; именно их он ищет в своих бесконечных гомосексуальных похождениях, нелепых и опасных.

Между тем, невротическое половое поведение грозит обернуться смертью. Дима чудом избежал её. Сделанный им донос на Алексея, неосторожно хваставшего ножом, спрятанным в тумбочке, спас Лычёва от гауптвахты и от тамошних охранников – “афганцев”. То, что там оказался не он, а Олег – чистая случайность. Главное же, почти каждый из убийц, истязавших, а потом зарезавших Олега, всегда был желанным объектом сексуальных устремлений Димы, его потенциальным Богом. Не приходится сомневаться в том, что, однажды, шагнув навстречу новому “Адонису”, Дима может обречь себя на гибель.

Ситуация тем парадоксальнее, что бурно переживая убийство друга, Лычёв сам, оказывается, ходит в любовниках у некоего Алика и называет своим Богом садиста и убийцу. При этом он гордо именует себя “первой леди отделения”. Соблазнив наивного новобранца Толю, мечтающего о реализации своего гомосексуального влечения, он отдал его на потеху Алику, и сам принял участие в истязаниях. Дима и не скрывает садистской подоплёки сложившегося “любовного трио”: “Толику было очень плохо. Настолько, что он не мог сидеть. Мы превратили его зад в кровоточащий кусок сырого мяса, сами того не заметив”.

Подобные садистские фантазии (разумеется, не стоит верить в подлинность всех деталей этой сценки!) – не редкость в откровениях Лычёва. Солдату Борису, недавно перенесшему тонзилэктомию, после операции даже рот открыть трудно. Тем не менее, Дмитрий радостно сообщает: “Скинув с себя штаны, я взгромоздился на Борьку. Приподняв его голову, вогнал ему по самые гланды. Вернее, дальше, так как гланды вырезали. Малыш аж взвыл от боли”. Вряд ли это сообщение правдиво (такая экзекуция могла бы привести к кровотечению и даже к шоку), но сам характер фантазий и поступков героя книги говорит о многом.

Садизм Димы не случаен. Готовность служить бесчисленным партнёрам, выпрашивать у них, унижаясь, сексуальные подачки имеет свою оборотную сторону: появляются неосознанные мечты о мести, которые реализуются по мере возможности.

Внезапно постигнув и осознав всё это, Дмитрий впал в сумеречное состояние.

Но, разумеется, как это свойственно истерии, прозрение было недолгим, точнее, мгновенным. В противном случае книга называлась бы иначе. Интромиссия – введение полового члена. Поставив в скобки часть слова, Лычёв намекает на свою особую миссию полового просветителя, бескорыстного (или почти бескорыстного) пропагандиста гомосексуальных идей и ценностей, дарителя радостей и счастья. Словом, он вернулся к своей привычной психологической защите.

Беда Димы в том, что он страдает комплексом неполноценности и неосознанно презирает себя. Погоня за “мужиками” носит аддиктивный навязчивый характер, являясь симптомом невроза. И психологическая защита, и бесконечные поиски любовников объясняются низкой самооценкой Лычёва, как автора, так и героя книги.

Кстати, отметим, что обе эти ипостаси Димы в чём-то идентичны, но во многом они и разнятся. Автор донельзя приукрасил своего героя, приписав ему доблести многих литературных персонажей. Он одновременно и Казанова, и Джеймс Бонд, повергающий в страх стаю врагов осколком разбитого графина, и сверхвыносливая берлинская проститутка по кличке Железная Кобыла из романа Ремарка. Автор же, как мы знаем, горько жалуется в своём интервью на собственную “фригидность”: “В постели я люблю мозгами”. (Половая холодность – обычная черта истерического характера).

В подобных несовпадениях проявляются невротические комплексы автора “(Интро)миссии”. Как бы то ни было, лечение у сексолога пошло бы на пользу обоим Димам, как реальному, так и литературному. Но тут мы сталкиваемся с новым непреодолимым противоречием: Лычёв боится и ненавидит врачей. Он паразитирует на их доброте и долготерпении, морочит им голову на протяжении всех лет армейской службы, но честно поведать хотя бы кому-то из них о своих проблемах ему не под силу.

А может быть, главной ошибкой Димы было то, что он недооценил гомосексуальных партнёров, предпочтя им “натуралов”? Не зря же растёт его протест против гетеросексуальных гонителей:

“Козлы! Морды жирные, а всё туда же! Больные! Им бы лишь с бабами потрахаться, только об этом и разговоры. <…> Не пойму одного. Почему Мать-природа штампует их в таком количестве. Таких тупых, недалёких. Хотя ясно, почему они такие. Потому, что идут штамповкой, по конвейеру. А нас, педиков, Природа-мать делает вручную, поштучно, долго корпя над огранкой. Именно поэтому мы такие классные. Достаточно сравнить часы ручной работы и гонконговскую штамповку, которой разукрашены руки моих сопалатников. То же самое и люди. Партии животных и единицы тех, на ком весь этот мир держится. Фу, аж противно. Что-то я зарвался, на Ницше стал похож. Хотя нет, у него он один центр Вселенной, а по мне – землю вертят педики. Ну и бисексы иногда помогают. И подружки-лесбушки”.

Настораживает, правда, презрение, с каким Дима вспоминает “педовок” и своих прежних многочисленных “лаверов”. Но, может быть, жизнь сделала его более зрелым и готовым к серьёзному чувству при встрече с “голубым” избранником? Обсудим этот вопрос позже.

Пока же, возражая Карлену, заметим, что даже садомазохистские фантазии Димы не наделяют его особой “зловещей сущностью”, несопоставимой с грехами гетеросексуалов. Его невротическое развитие типично для геев и связанно с интернализованной гомофобией.  На взгляд врача, вполне возможна психотерапевтическая коррекция его полового поведения, тем более что на протяжении всей книги, вопреки цинизму автора, подспудно чувствуется его стремление к любви. Возможна и самокоррекция, достигаемая осознания собственных психологических проблем в процессе творчества. В интервью, опубликованном в Интернете, Лычёв признаётся, что после того, как написал “(Интро)миссию”, он стал другим человеком; его сексуальное поведение утратило прежний аддиктивный характер; появился постоянный партнёр, с которым они живут вместе в Праге; сошла на нет практика промискуитета.

 

Криминальная история

 

Судмедэксперт А. Нохуров, с эпическим спокойствием поведавший историю заключённого гомосексуала, доведённого до самоубийства, в своей книге рассказывает ещё об одном судебном деле:

“Больной Л., 18 лет, штукатур.

Отец страдает хроническим алкоголизмом, почти постоянно, с короткими перерывами, находится в местах лишения свободы. Мать также страдает хроническим алкоголизмом, была судима, в отсутствие мужа вела беспорядочную половую жизнь. У старшей сестры олигофрения (врождённое слабоумие. – М. Б.).

Роды были тяжёлыми, с наложением щипцов. В 2 и 4 года Л. имел тяжёлые черепно-мозговые травмы (был избит отцом, который считал, что он не его ребенок), после первой травмы перенес менингит.

Воспитывался в детском саду. Считался трудным ребенком, был озлоблен, ломал игрушки, избивал слабых детей, психическое развитие было с задержкой. Спал плохо. В 7 лет поступил в общеобразовательную школу, но учился плохо, с большим трудом переходил из класса в класс. В школе отличался плохим поведением. С 10 лет курит, с этого же возраста начал употреблять алкогольные напитки (угощали мужчины, которые приходили к матери). После 8-го класса поступил в ремесленное училище, по окончании которого начал работать по полученной специальности.

Мать практически не уделяла внимания воспитанию сына, не стеснялась в его присутствии распивать с любовниками водку и оставлять их на ночь в своей постели в той же комнате, где спал Л. Часто выгоняла сына из дома, чтобы он не мешал “отдыхать взрослым”. Большую часть времени Л. проводил на улице, вошёл в компанию педагогически запущенных подростков, с 10 лет начал заниматься с ними мелкими кражами, имел многократные приводы в детскую комнату милиции.

С этого же времени проявилось половое влечение. Подглядывал за сексуальными эксцессами матери, мастурбируя при этом. В 11 лет вместе с подростками старше себя участвовал в групповом изнасиловании, при этом так же, как и его старшие товарищи, имел сношение per vaginum и реr rectum (во влагалище и в задний проход. – М. Б.). Оргазм был более яркий, чем при мастурбации. Другие участники изнасилования были осуждены (Л. к уголовной ответственности не привлекался ввиду малолетства).

Л. похвалялся происшедшим как доказательством своей взрослости. В 13 лет пытался совместно со своим товарищем вступить в насильственную гомосексуальную связь с мальчиком 11 лет.

В 14 лет Л. вошёл в группу подростков с таким же сексуально расторможенным поведением. В этой группе он был самым младшим, но отличался наибольшей половой активностью, за что получил соответствующее прозвище. В это время половые сношения имел почти каждый день, нередко были эксцессы. Особое удовольствие получал тогда, когда после “нормального” полового акта совершал гомосексуальный акт или сношение per rectum (в анус – М. Б.) с одной из партнёрш своей группы, завершая эту “серию” минетом.

Попытки работников школы и детской комнаты милиции скорригировать поведение оставались безрезультатными. Л. был госпитализирован в детское отделение психиатрической больницы. Крайне тяготился пребыванием в стационаре, склонял психопатизированных больных к побегам, была попытка группового изнасилования санитарки. Получал лечение аминазином.

Выписан с диагнозом: раннее органическое поражение головного мозга с психопатоподобным синдромом (расстройства поведения, гиперсексуальность).

Во время обучения в ремесленном училище продолжал злоупотреблять алкоголем; потерял всякий интерес к родным, имел частые беспорядочные половые связи. С партнёршами был холоден, жесток.

Однажды, в состоянии алкогольного опьянения решил вступить в половое сношение с женщиной, с которой и ранее совершал половые акты. В бытовке (дело происходило на стройке, где работала бригада Л.) сразу после “нормального” полового акта он потребовал сношения реr rectum, но получил отказ. Стал жестоко избивать партнёршу и добился своего, после чего заставлял её взять половой член в рот. Женщина отказалась, её стало тошнить. Л. сильно ударил её по голове, она упала и потеряла сознание; он начал её бить и топтать ногами. После этого выпил всю водку, а пустую бутылку затолкал женщине во влагалище. По дороге домой заснул на улице, где был подобран милицией. Женщина умерла от побоев и ранений, не приходя в сознание. Л. привлечён к уголовной ответственности за изнасилование и убийство”.

Опустим для краткости описание неврологического статуса Л., анализ его электроэнцефалограммы, рентгенограммы черепа и т. д., свидетельствующие о повышенном внутричерепном давлении и об органическом поражении его головного мозга.

“Сознание Л. ясное. Он понимает, в чём его обвиняют, знает, что содеянное является уголовно наказуемым. Сожалеет о смерти женщины, но заявляет, что потерпевшая его обманула: она знала о его сексуальных требованиях и ей “не нужно было его дразнить”. Он не отрицает, что бил женщину, но убивать её не хотел. Утверждает, что не помнит, как разорвал бутылкой влагалище. Объясняет содеянное тем, что в состоянием алкогольного опьянения становится “яростным”. Цинично говорит о половой жизни, женщин называет “подмётками”. К детям испытывает омерзение: “если бы кто из партнёрш пытался навязать мне ребёнка – затоптал бы”. Обнаруживает малый запас знаний, бедность интересов. Однако суждения в целом достаточно логичны, последовательны. Обеспокоен сложившейся ситуацией, боится высшей меры наказания.

В отделении достаточно общителен, о содеянном не рассказывает, но похваляется своими успехами в половых связях и тем, что не может удовлетвориться обычным половым актом, даже совершенным 3-4 раза подряд. Только “тройная горячка” может полностью его удовлетворить, он к этому давно привык и менять своих привычек не хочет.

Заключение эксперта: Остаточные явления раннего органического поражения головного мозга с психопатоподобным синдромом. Способен отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Вменяем”.

Поражение головного мозга (как следствия наложения щипцов при родах, а затем и черепно-мозговой травмы, нанесённой отцом) влияло на формирование Л. с раннего детства. Поначалу это проявлялось в его психической расторможенности, агрессивности, нарушениях сна, затем в низкой успеваемости. В 10 лет присоединились признаки ранней сексуальности. Всё это свидетельствует о поражении глубоких структур мозга. Ранняя мастурбация заканчивалась оргазмом, правда, пока без эякуляции. Возможность оргазмов (к тому же повторных) при половом акте в возрасте 11 лет – это и признак заболевания (органического поражения головного мозга), и в то же время – показатель сильной половой конституции. Способность к серийным оргазмам и высокая потребность в сексуальной разрядке в полной мере проявились на фоне наступившей юношеской гиперсексуальности. При этом гомосексуальные акты в группе использовались для самоутверждения, для демонстрации половой неутомимости. Между тем, всё то, что относится не к сексуальной расторможенности, а к проявлениям именно человеческой сексуальности: избирательность и альтруизм – у Л. отсутствовало напрочь.

Эта история поучительна в нескольких аспектах. Прежде всего, она демонстрирует возможность своеобразного атавизма, возвращения к тем дочеловеческим временам, когда половое поведение непременно включало агрессивность и поисковый инстинкт. Характерна и ситуация в молодёжной группе. Именно здесь прославился “половой гигант”, вступая в “показательные” гетеро- и гомосексуальные акты. Неспособность Л. приноровиться к нормам, усвоенным им в молодёжной группе, стоила жизни женщине “со стороны”.

 

Психогенность группового секса

 

Для Антона, высокого подростка с копной светлых волос и большими голубыми глазами, групповой секс обернулось бедой. В возрасте 15 лет друг свёл его с группой старшеклассников. Ребята собирались в подвальном помещении, пили купленное в складчину пиво, слушали музыку, сами играли на гитаре, тренировались, поднимая тяжести. Подростку его новые друзья очень понравились. Ему льстило отношение к нему как к равному со стороны более взрослых “накачанных” парней. Сам он не был атлетом, зато обладал музыкальным вкусом и отлично разбирался в творчестве вокальных групп.

Второй встречи с членами компании подросток ожидал с нетерпением. Поначалу она ничем не отличалась от первой. Потягивая пиво и рассказывая о своих похождениях с девочками, один из парней вдруг спросил:

Ты, Антон, кого-нибудь уже трахал?

Нет пока.

А тебя трахали?

Вы что, ребята?!

Далее последовал кошмар, вспоминая о котором Антон бледнеет до сих пор: боль, бесполезные крики о помощи, чувство безнадёжности, беспомощности. Его изнасиловали 5 или 6 парней. Был ли среди них его “друг” или он только помогал держать Антона, подросток не знает. На прощание ему сказали, что волноваться не следует, мол, ничего особенного не случилось, а, главное, никто об этом никогда не узнает. Вопреки обещанию, данному парнями, “друг” на следующий же день взахлёб рассказывал всем общим знакомым о том, что Антона “хором опустили” в подвале.

Повинуясь первому порыву, подросток забрал припрятанные матерью деньги и уехал в незнакомый город. Там он в каком-то трансе слонялся по улицам, пока его не задержал милиционер. В конце концов, подростка отправили домой. Объяснить матери, что с ним происходит, Антон так никогда и не сумел. Его госпитализировали в психоневрологическое отделение, где за несколько месяцев вывели из депрессии. В школу он больше не вернулся.

При всех возрастных и функциональных различиях, присущих подростковым группам, в состав которых входили убийца Л. и Антон, они сходны в главном:

Во-первых, очевидна их притягательность для подростков. Каждый при этом искал в группе своё: Антон – чувство общности и стремление обрести мужественность; Л. добивался лидерства и признания своих выдающихся половых способностей. Однако есть и нечто общее, что во всех уголках земного шара приводит подростков в группы сверстников.

Психолог Мишель Кле в своей книге “Психология подростка” (1991) пишет: “Возможно, не очень корректно сравнивать подростковые группы, возникшие в различном этническом или географическом контексте, но сам факт их существования отмечается повсеместно: в западных странах, в Африке и в странах Востока”. <…> В труде “Подростковое общество” Дж. Коулмен (Coleman J. S., 1961) доказывает существование чисто подростковой субкультуры, порождающей специфические нормы поведения и свои ценности, независимые от культуры взрослых. Подростковая культура существует благодаря огромной привлекательности для подростков свойственных ей норм, нередко входящих в противоречие с теми ценностями, которые движут миром взрослых – родителей и учителей. Коулмен утверждает, что американский подросток приобретает растущий опыт маргинального существования в группе сверстников, владеющей системой санкций и поощрений и определяющий набор референтных ценностей”.

Важная роль подростковых групп заключается в том, что в них осуществляется эмансипация подростков от влияния родителей. Психолог Бианка Заззо исследовала ответы французских подростков на вопрос: “Что Вы лично предпочитаете: жизнь в семье или вне её, в компании с другими подростками?” (Zazzo B., 1966). Оказалось, что большинство опрошенных предпочитали группы ровесников семьям. Это понятно в свете частых конфликтов подростков с родителями, испытываемых ими чувств отверженности в семье и непонимания со стороны взрослых (по данным Заззо подобные жалобы предъявляли 70 % опрошенных, причём у 5–10 % дело доходило до скандалов и ухода из дому). Но и даже при самой благоприятной атмосфере, царящей в семье, подростки неудержимо тянутся к группам сверстников, поскольку испытывают потребность в смене референтного общения.

С другой стороны, агрессивность и полигамность, царящие в подростковых сообществах, часто обрекают молодых людей на невротические расстройства. Половые взаимоотношения в группе вместо чувства удовольствия сопровождаются тревогой или страхом; центры удовольствия начинают подкреплять примитивные формы сексуальности с элементами садизма, в ущерб другим, социально и биологически более сложным. Именно в подростковой группе Л. изобрёл свой “коронный номер” “тройной горячки”, заставляя партнёрш брать в рот половой член, только что побывавший в прямой кишке парня или “общей девочки”.

Система отношений в таких группах особенно опасна для гомосексуальных подростков. Коулмен (Цит. по М. Кле, 1991) считает, что “социальное давление группы сверстников требует выбрать ясную половую роль во всём наборе свойственных ей поведенческих характеристик. Выйдя за границы такой роли, подросток рискует быть отвергнутым сверстниками и потерять возможность гетеросексуальных контактов; <…> под угрозой оказывается и его статус в группе, ибо успех в подростковом сообществе сильно зависит от соответствия подростка критериям половых ролей”.

Очевидна криминогенность многих подростковых групп. “Давно установлено, что интенсивность общения в группе сверстников увеличивает вероятность совершения асоциальных поступков, и это практически заслонило позитивные аспекты группового влияния на динамику социализации и усвоения социальных навыков” (Кле М., 1991).

По сравнению с благополучным Западом, степень асоциальности наших подростковых групп несравнимо выше. Группы, лидером которых становился Л., приобретали преступный характер на глазах у беспомощных взрослых. Чего стоит попытка изнасилования санитарки, организованная подростком, госпитализированным в детское психиатрическое отделение с целью “нормализации его поведения”! Группы с постоянным составом отрабатывают специальные криминальные приёмы полового принуждения. Поведение подростков, изнасиловавших Антона, лишь на первый взгляд кажется чисто ситуационным и импульсивным. На самом же деле, есть веские основания считать, что речь идёт о чётко отработанной тактике: младший член группы приводит одного за другим своих сверстников, которых вначале очаровывают “дружеским” обращением, а потом насилуют всей группой.

 

Подростковая гомофобия

 

Транзиторная гомосексуальность подростков – обычное явление в жизни общества. Игорь Кон совершенно прав, говоря: “Для 10-12-летних подростков почти повсеместно характерно половое разделение (сегрегация) игровой активности мальчиков и девочек. Большая фактическая доступность сверстника своего, нежели противоположного пола дополняется сходством интересов и значительно менее строгими табу на телесные контакты. Поэтому гомосексуальные игры встречаются у них чаще, чем гетеросексуальные”. Прав он и называя поведение подростков преимущественно “коллективно-групповым”, причём имеющим важное социальное значение.

На взгляд сексолога, упущение Кона в том, что он не принимает в расчёт гомофобию большинства подростковых групп. Не замечает он и явно гомофобного (по крайней мере, у части первобытных племён) характера обрядов инициации, сопровождающих переход мальчика в ранг взрослого:

“У племени кимам сначала новичков коллективно анально “оплодотворяют” старшие подростки или молодые мужчины, под руководством старшего наставника. Затем семя заслуженных взрослых воинов, собранное при ритуализированном коллективном прерванном акте с женщинами, втирается в сделанные на коже новичка надрезы. После этой процедуры мальчика подбрасывают вверх. Если он, как кошка, приземляется на ноги – всё в порядке, он достаточно силён. Если же он падает на колени или на спину, втирание приходится повторять.<..> В течение жизни каждый мужчина последовательно выполняет функции донора и реципиента (спермы – М.Б.), не утрачивая своей маскулинности”.

Неискушённому читателю может показаться, что Кон рисует некий гомосексуальный рай. На деле же, речь идёт о тяжких и унизительных испытаниях. Чем, собственно, обряд инициации мальчиков в папуасском племени отличается от, скажем, группового изнасилования Антона или от истязаний, которым подвергался в местах лишения свободы несчастный О., доведенный, в конце концов, до самоубийства? Лишь целями и оценкой происходящего, но не степенью физических страданий насилуемых. Речь идёт о ритуале, в ходе которого подросток должен отречься от такого презираемого качества, как пассивная гомосексуальность, не совместимая со статусом мужчины. С этой целью его принуждают в полной мере прочувствовать болезненность и унизительность этой роли. Обряды инициации всегда сопряжены с мучениями и тяжёлыми испытаниями. Этнолог Виктор Тэрнер (Тэрнер В., 1983) описывает инициацию девочек и мальчиков у африканского народа ндембу. Обряд происходит в тайных хижинах, сооружаемых в лесу отдельно для подростков каждого пола. Мальчикам делают обрезание крайней плоти. И мальчикам и девочкам надо соблюдать обет полного молчания. Мальчиков избивают, заставляют спать голыми в холодном месте; им не дают ни глотка воды в течение всего обряда; их кормят тошнотворной пищей, и наконец, им не оказывают никакой помощи после обрезания. Они хорошо знают, что обряд может закончиться смертью. Закутанные в одеяла девочки должны в течение двенадцати часов молча и абсолютно неподвижно лежать в “месте страдания”.

Вот ещё один пример: “Все мальчики африканского племени нуэров проходят инициацию, осуществляющуюся с помощью крайне жестокой операции. Маленьким ножом им делают надрезы (до кости) на лбу – от уха и до уха. Рубцы остаются на всю жизнь и говорят, что следы надрезов заметны даже на черепах умерших”. (Э. Эванс-Причард, 1985).

На наш взгляд – это садизм. Тэрнер даже находит нечто общее между унижениями и мучениями, выпадающими на долю подростков в обряде инициации, и унижениями через которые проходят европейские новобранцы в армии. Сходство между инициацией и, скажем, армейской “дедовщиной” кажущееся. Конечно, в обеих ситуациях есть нечто общее, ведь в них человек переходит из прежнего социального статуса в новый. Но “дедовщина” – глумление над человеческим достоинством. При инициации же речь идёт о другом: ценой мук, традиционных для этого ритуала, обретается право перехода из “внеполового” статуса к статусу мужчины или женщины. Кратковременный, но мощный нажим на подростка заставляет его понять, что возврат к его прежней жизни с неопределённым половым статусом невозможен. Это помогает ему мобилизовать все физические и нравственные ресурсы, ведь иначе он стал бы изгоем. И для мальчиков, и для девочек наступает время сдать суровый экзамен. Они должны показать, что вполне усвоили сексуальные аспекты культуры своего народа, могут выдержать физические и нравственные муки, способны исполнять роли, предписываемые их полом. Тем большим уважением вознаграждаются новые мужчины и женщины, вернувшиеся с победой из леса в деревню.

Обряды инициации жестоки и на взгляд европейца нелепы, но они выполняют важную функцию – сохранение традиций и с ними – единства общины. Таковы и гомосексуальные обряды, унизительные и мучительные, но такой уж ценой достигается статус мужчины!

Подчёркнуто гомофобны в своём большинстве и однополые подростковые группы авторитарного типа в нашей стране. Насильственные гомосексуальные акты ставят пассивного партнёра в положение парии; он беспрекословно должен быть готов к сексуальному “использованию” в группе в любой момент. Именно такие пассивные “шестёрки-педовки” использовались убийцей Л. в его публичных демонстрациях “тройной горячки”. Важно отметить, что активные партнёры не считают себя гомосексуалами. Способность вступать в половые контакты не только с женщинами, но и с мужчинами, по их мнению – свидетельство подлинной мужественности. Отсюда своеобразный парадокс: подростки, практикующие гомосексуальную активность, самыми оскорбительными считают слова “пидор”, “гомик”, “голубой”, употребляя их на каждом шагу в качестве ругательств. На лицо явное сходство гомофобной атмосферы, царящей в асоциальных подростковых группах и в уголовном мире.

Не следует забывать и о том, что в подростковых сообществах презираются и третируются не только пассивные половые партнёры, но и партнёрши (так называемые “общие девочки”); их именуют “биксами”, “тёлками”, “сосками”, “подстилками” и т. д.

Итак, утрированно мужское поведение, пренебрежительное отношение к женщинам и презрение к гомосексуалам продиктованы стремлением подростков стать “настоящими мужчинами”. В этом смысл подростковых сообществ у всех народов. В племенах, далёких от цивилизации, пиком полового воспитания является обряд инициации, сопровождаемый мучительным групповым гомосексуальным актом. В гомофобном и криминальном ключе формируются характеры членов многих подростковых групп и в нашем обществе.

Гомосексуалы инстинктивно чувствуют опасность подобных “социализирующих коллективов”. Они либо держатся от них подальше, либо тщательно скрывают свою сексуальную ориентацию. Но поскольку гомосексуальный подросток нуждается в обществе сверстников и стремится войти в состав молодёжной группы, он должен научиться определять её характер, выбирая наименее опасную. В этом может помочь книга психиатра Андрея Личко (Личко А. Е., 1983), в которой, в частности, сообщается:

“Существует два типа подростковых групп. Одни отличаются однополым составом, наличием постоянного лидера, довольно жёстко фиксированной ролью каждого члена, его твёрдым местом на иерархической лестнице внутригрупповых взаимоотношений (подчиняемость одним, помыкание другими). В этих группах есть такие роли, как “адъютант лидера” – обычно физически сильный подросток с невысоким интеллектом, кулаками которого лидер держит группу в повиновении, есть “антилидер”, стремящийся занять место лидера, есть “шестёрка”, которым все помыкают. Состав групп довольно стабилен, приём новых членов нередко сопряжён с особыми “испытаниями” или ритуалами. Обнаруживается склонность к внутригрупповому символизму – условные знаки, свой “язык”, свои клички, свои обряды, – например, обряд “братания кровью”.

Другой тип подростковых групп отличается нечётким распределением ролей, отсутствием постоянного лидера – его функцию несут разные члены группы в зависимости от того, чем в данный момент группа занята. Состав группы обычно разнополый и нестабильный – одни уходят, другие приходят. Жизнь такой группы минимально регламентирована, нет каких-либо чётких требований, удовлетворение которым необходимо для вступления в неё”.

Роковая ошибка гомосексуальных подростков, подобных Антону, состоит в том, что они пытаются избавиться от собственной феминности и однополых пристрастий, подражая членам авторитарных групп. Из этого, как правило, ничего хорошего не получается. Группы второго типа более приемлемы, причём наличие в их составе девочек – благой знак, свидетельство меньшего накала антиженских и гомофобных настроений. И всё же, подростковый мир закономерно гомофобен и вносит сумятицу в души гомосексуальных подростков в ещё большей мере, чем гомофобные предрассудки взрослых. Кон прав, сетуя: “Интернализованная гомофобия, усвоенное отрицательное отношение к собственной сексуальности – самая массовая и самая мучительная психологическая проблема гомосексуалов”. Подростковые группы своей “половой социализацией” способствуют возникновению, как гомосексуальной тревоги, так и гомофобии. Всё это способно блокировать способность любить.

Но, разумеется, к этому приходят не только в молодёжных группах.

 

“Голубой” барон Мюнхгаузен

 

Клинический пример. Врач, глядя на этого юношу, замечает у него неврологические симптомы и врождённые дефекты: асимметрию лица, непроизвольное закатывание глаз, подёргивание лицевых мышц, неправильный прикус. При разговоре заметны шепелявость и другие дефекты речи. Но внешность и манера говорить – не главное. У Руслана есть дар: он – певец и гордится своим статусом поп-звезды, исполнителя и автора песен. Тут я не судья: меня он интересует в качестве пациента. Руслан обращается ко мне при обострении депрессии, а также при любых конфликтах, грозящих ввергнуть его в невроз. Дело здесь вовсе не в гомосексуальности. Она раньше и вправду пугала молодого человека и приводила к конфликтам с родителями, но сейчас стала предметом радостных повествований Руслана. Он взахлёб рассказывает, как все наперебой домогаются его любви; как богат, сексуально неутомим и красив его любовник; наконец, как сказочно велики размеры члена его партнёра. Так же взахлёб Руслан повествует о выходе в свет сборника его стихов и песен; о блестящих победах, одержанных им в различных конкурсах; о связях с интеллектуальной и экономической элитой города и страны (как оказалось впоследствии, и всей Европы).

Вот только верю ему я не вполне, на что есть свои основания. Так, узнав о том, что я не могу достать записи многих видеофильмов, он тут же пообещал мне свою помощь. “Дайте-ка мне их список и штук десять-двадцать кассет, через неделю ваш заказ будет выполнен!” Стоит ли говорить, что своих кассет я больше не видел. Это не мешает Руслану забегать ко мне на работу или делиться по телефону своими незаурядными достижениями и любовными радостями. (“А ночи у них всегда были сногсшибательные”, – иронизирует Болдуин над подобными россказнями геев).

Последний звонок был сравнительно недавно. Руслан сообщил мне о том, что он занял престижное место на конкурсе певцов в Вене, остался там жить и сейчас приехал со своим любовником-миллионером на пару недель в Челябинск. Разумеется, они привезли сувениры и просят разрешения забежать ко мне на работу. Стоит ли говорить, что увидеть их я не рассчитывал и, действительно, в назначенный день и час так никто и не пришёл. Обижаться на Руслана глупо: просто надо знать, что от него можно ожидать.

Руслан страдает психопатией истерического круга, и его поведение определяют те черты, которые делают человека “патологическим (болезненным) лжецом”, по классификации немецкого психиатра Эмиля Крепелина. “Их мышлению не хватает планомерности, порядка и связности, суждениям – зрелости и обстоятельности, а всему их восприятию жизни – глубины и серьёзности”, – заключает Крепелин. Психиатр Пётр Ганнушкин (1964) добавляет, что “нельзя ожидать от них и моральной устойчивости: будучи людьми легкомысленными, они не способны к глубоким переживаниям, капризны в своих привязанностях и обыкновенно не завязывают прочных отношений с людьми. Им чуждо чувство долга, и любят они только самих себя. Самой роковой их особенностью является неспособность держать в узде своё воображение. Отсюда их непреодолимая и часто приносящая им колоссальный вред страсть ко лжи. <…> Таковы многочисленные аферисты, часто успевающие на некоторое время держать окружающих под гипнозом своего обмана, таковы шулеры и подделыватели документов, таковы, наконец, многие мелкие уличные жулики, выманивающие у доверчивых прохожих деньги рассказами о случившемся с ним несчастье, а также те, кто выдаёт себя за людей, имеющих деловые связи и потому призывающих обратиться к ним за какой-нибудь услугой и т. д. Их самообладание при этом бывает часто поразительным; они лгут так самоуверенно, без тени смущения, так легко вывёртываются, даже когда их припирают к стене, что невольно вызывает восхищение. Многие не унывают, будучи уличёнными во лжи”.

Разумеется, гомосексуальность Руслана носит характер “ядерной”, занимая позицию “6” по шкале Кинси. Она вызвана сбоем половой дифференциации мозга во втором триместре его внутриутробной жизни. Воспитание, полученное в детстве, тоже было с огрехами: сочетание гиперопеки матери с часто вспыхивающими конфликтами между ней и сыном.

Если суммировать характерные особенности Руслана, получится удручающий портрет: манерный, шепелявый, крикливо одетый субъект, который лжёт на каждом шагу и на которого ни в чём нельзя положиться. Словом, налицо соответствие тому карикатурному облику гея, каким его рисуют гомофобы. Неужели они всё-таки правы, и гомосексуальность действительно так губительна для души и тела?!

На самом деле, психопатия Руслана менее всего связана с его половой ориентацией. Для её возникновения были серьёзные причины: мать во время беременности болела; роды протекали с асфиксией (удушьем). В подростковом возрасте у Руслана была черепно-мозговая травма. Словом, его психопатия вызвана гораздо более тяжёлым поражением головного мозга, чем тот дефицит андрогенов, который привёл его к гомосексуальности. О болезненном внутриутробном развитии Руслана, говорят и неправильное строение его черепа, и дефекты речи, и болезненные движения глазных яблок. О тяжести психопатии свидетельствуют давность заболевания (все изъяны его характера наблюдались с детства), а также наступающая время от времени декомпенсация психического состояния здоровья, которая уже несколько раз приводила к необходимости госпитализировать молодого человека в психиатрическую клинику. Нуждается он и в психотерапевтической коррекции, для чего и посещает сексологический кабинет. Обычно при этом речь идёт о нервных срывах, вызванных ситуациями, лишь косвенно связанными с характером его половой ориентации.

Психопатия и гомосексуальность Руслана обусловлены разными причинами, но их сочетание делает молодого человека особо уязвимым к стрессовым ситуациям.

 

Любите ли вы Брамса?

 

Тяжело жить, когда претензии к миру завышены, а никаких поводов для того, чтобы заслужить признание окружающих, нет. Владимир в том же возрасте, что и Руслан, и чем-то даже похож на него: заметна асимметрия лица, выражены дефекты речи. На этом, правда, сходство заканчивается. Если Руслан любит рассказывать байки о своих победах, то Володя горячо и обстоятельно повествует о том, что его никто не любит и все строят ему козни.

Поводом для обращения ко мне послужили его сексуальные неполадки: при половой близости нет семяизвержения. Эякуляция возможна только при мастурбации. В гомосексуальных связях такой дефект, впрочем, не очень-то мешает: беременности от однополого партнёра никто не ждёт. Так что вскоре при разговоре со мной Володя, “оседлав любимого конька”, переключился на обличительное повествование о неблагодарных любовниках и об их духовном убожестве. Получив положительный ответ от трёх-четырёх корреспондентов на опубликованное им предложение любви и дружбы, молодой человек остановил свой выбор на не самом благодарном человеке.

Володя предупреждал своих возможных избранников о собственной тяге к поэзии и музыке (он ценит, главным образом, Брамса), ожидая от будущего партнёра, как понимания своих увлечений, так и абсолютной верности в любви. Молодой человек, на котором он остановил свой выбор, поначалу вроде бы подходил по всем статьям. Но их связь продолжалась недолго. Однажды любовник прервал обстоятельную беседу о Брамсе, сказав:

 – Извини, дорогой! Я не тот, кто способен вынести всю твою образованность. Наша любовь была ошибкой, расстанемся навсегда!

 – Можете представить моё негодование, ведь он мне “пудрил мозги” целых три недели. Я мог бы за это время найти другого! Но, главное, ведь он, гад, опередил меня. Я тут же вытащил из кармана заранее написанное письмо, где сообщал ему, что это я сам разрываю с ним все связи. Я написал это письмо из опасения, что он меня отвергнет. Но я опоздал, а он меня опередил! – возмущённо рассказывал Володя.

Я как мог, успокаивал его, но на следующий день он пришёл ещё более распалённым. Хотя, казалось бы, Володя мог бы и утешиться: из мести он уже переспал с другим молодым человеком, тоже найденным по объявлению, и собирался пойти на свидание с третьим. Но обида не утихала. Володя поделился со мной планами жестокой мести. Он пишет злые эпиграммы, называя своего обидчика его подлинным именем и делая достоянием всего света (точнее, гомосексуального круга) его “грязные тайны”.

Назначенные транквилизаторы не помогли больному; занятия в университете пошли прахом. Володя строчил стихи, “напоённые ядом”. Вскоре рукописный труд приобрёл солидный объём. Автор давал его читать всем подряд: и тем, кто знал его незадачливого любовника, и тем, кто о нём даже не слыхал. Мстительный поэт полагал, что репутация его обидчика погублена навеки. Вот один из “шедевров” Володиного цикла, где он обзывает любовника женщиной и поздравляет себя с тем, что отделался от него:

И в руки женщины меня отдал Всевышний.

И в руки женщины, – меня! – какая кара!

Я женщине поверил. Что же вышло?

"Ну, извини!" – она бессовестно сказала!

…Недавно встретил я её в троллейбусе –

Пришлось сойти на остановке следующей.

Эта “элегия” выбрана из цикла, включающего около трёх десятков стихов, не случайно. Стихотворение отличается от других тем, что в нём нет нецензурных выражений. Да и написано лучше других (мягко говоря, смелые рифмы не идут ни в какое сравнение с огрехами, которыми полны другие стихи).

Не надо думать, что, называя своего обидчика женщиной, новоявленный “граф Монте-Кристо” намекает на его пристрастие к пассивной роли в сексе. Роли у обоих любовников были попеременно одними и теми же. Володя в чём-то даже уступал своему партнёру; ведь у него нет эякуляции при половом акте. Речь в стихотворении идёт о другом: для Володи “быть женщиной”, значит сочетать в себе все мыслимые пороки и отрицательные качества. Назвать обидчика женщиной – это ли не оскорбление, публичное и несмываемое!

Несколько месяцев продолжался этот невротический срыв. Наконец, обида, хотя она и сохранится у Володи на всю его жизнь, потускнела. Он нашёл близкого по духу любовника, который оказался способным оценить его личность, творческий дар и интеллигентность. Мало того, Георгий тоже любил Брамса! Увы, через две недели возмущённый молодой человек изливал свои сарказмы уже на Георгия:

 – Представляете, он заколебал меня своим Брамсом! Ставит диск и ноет: – “Послушай адажио ещё раз!” Тьфу! Я больше не мог его вынести и ушёл. Нет для меня подходящего человека, поймите же, наконец, мою беду!

Стоит ли говорить, что Володя, конечно же, понимает и ценит музыку Брамса лишь на словах. Ссылки на этого композитора (более сложного для восприятия, чем скажем, Паганини) нужны ему лишь для того, чтобы выдавать себя за человека образованного и нестандартного. Демонстрация же интеллектуальной мощи служит средством подавления половых партнёров. Как только ему попался человек действительно понимающий Брамса, они оба стали ненавистны Володе – и более образованный, чем он, партнёр, и Иоганнес Брамс!

Конечно же, молодой человек страдает психопатией. Она, правда, иного круга, чем у Руслана. Сходство в том, что Володя тоже время от времени нуждается в госпитализации в психиатрическую клинику, чтобы вернуть себе способность жить и учиться. Но, повторим, уродства характера у обоих молодых людей различны.

Психиатры называют деформацию характера, наблюдающуюся у Володи, по-разному; Пётр Ганнушкин предложил термин “параноическая психопатия”, вложив в него следующее содержание: “Самым характерным свойством для параноиков является их склонность к образованию так называемых сверхценных идей, во власти которых они потом и оказываются. Эти идеи заполняют психику параноика и оказывают доминирующее влияние на всё его поведение. Самой важной сверхценной идеей параноика обычно является мысль об особом значении его собственной личности. Соответственно этому, основными чертами психики людей с параноическим характером являются безмерный эгоизм, постоянное самодовольство и чрезмерное самомнение. Это – люди крайне узкие и односторонние: вся окружающая действительность имеет для них значение и интерес лишь постольку, поскольку она касается их личности; всё, что не имеет близкого отношения к его "я", кажется параноику не заслуживающим внимания, малоинтересным. Всех людей, которые с ним общаются, он оценивает исключительно по тому отношению, которое они обнаруживают к его личности, к его словам. Он не прощает ни равнодушия, ни несогласия. Кто не согласен с параноиком, кто думает не так, как он, тот в лучшем случае – просто глупый человек, а в худшем – его личный враг.

Крайний эгоизм и самомнение не оставляют места в их личности для чувств симпатии, для хорошего отношения к людям. Сопротивление, несогласие, на которые они иногда наталкиваются, вызывают у них и без того присущие по самой их натуре чувства недоверия, обидчивости, подозрительности. Они неуживчивы и агрессивны: обороняясь, они всегда переходят в нападение и, отражая воображаемые ими обиды, сами, в свою очередь, наносят окружающим гораздо более крупные; таким образом, параноики всегда выходят обидчиками, сами выдавая себя за обиженных. Всякий, кто входит с параноиком в столкновение, кто позволит себе поступать не так, как он хочет этого и требует, тот становится его врагом. Другой причиной враждебных отношений является факт непризнания со стороны окружающих дарований и превосходства параноика. В каждой мелочи, в каждом поступке они видят оскорбление их личности, нарушение их прав. Таким образом, очень скоро у них оказывается большое количество "врагов", иногда действительных, а большей частью только воображаемых. Всё это делает параноика по существу несчастным человеком, не имеющим интимно близких людей, терпящим в жизни одни разочарования. Видя причину своих несчастий в тех или других определённых личностях, параноик считает своим долгом – мстить; он злопамятен, не прощает, не забывает ни одной мелочи. Нельзя позавидовать человеку, которого обстоятельства столкнули с параноиком”.

Неизвестно, какими были взаимоотношения Володи с родителями в детстве (пациент не согласился пригласить кого-то из них на беседу с врачом). Одно можно сказать определённо: хотя при врождённых “ядерных” психопатиях предотвратить болезненное развитие характера маловероятно, но смягчить его проявления заботливым воспитанием всё же удаётся.

Хуже, если врождённые причины, приводящие к развитию психопатии, накладываются на дефекты воспитания, и в первую очередь, на отсутствие любви в родительской семье. Тогда формируются подлинные монстры, в первую очередь, садисты, как гетеро- , так и гомосексуальные.

 

Патопсихология садомазохизма

 

Если речь идёт не о серьёзных психических заболеваниях и не об органических поражениях головного мозга, сопровождающихся агрессивностью, то садомазохизм может быть проявлением невротического развития личности. В этих случаях в основе неспособности любить лежит всё та же беда: авторитарный характер родительской семьи и недополучение ребёнком материнской, а позже и отцовской любви. Начиная с детства и усиливаясь с возрастом, у такого человека может развиться тяжёлое чувство одиночества, ощущение враждебности и опасности, исходящих из окружающего мира. Болезненным выходом из подобного состояния может стать образование симбиоза, особого союза двух людей, из которых один – садист, а другой – мазохист.

Мазохист, попадая в зависимость от “сильной личности”, чувствует себя более защищённым; немотивированная тревога мучает его не так остро, как обычно; слабеет чувство опасности, исходящей извне; он меньше страдает от одиночества. Способность к жестокому обращению расценивается как доказательство могущества партнёра-садиста. Чем больше мук выносит мазохист, тем больше он к нему привязывается. Садист же, мучая свою жертву, упивается чувством собственной силы и непобедимости. Он как бы приобретает (иллюзорно, разумеется!) способность противостоять враждебности окружающего мира. Часто, однако, всё это не помогает, так что и садист и мазохист обычно ищут спасения в алкоголе, наркотиках, промискуитете.

Скорее всего, тот же механизм (воспитание в авторитарной семье и депривация родительской любви) мы обнаружили бы у сержанта, вступившего в половую связь с Сергеем, автором письма в “СПИД-инфо”. Судя по письму, он вёл себя садистски: наслаждался беспомощностью своей жертвы; болью, причинённой молодому человеку при анальном акте; тем, что заставил его почувствовать себя “шлюхой” (термин  из письма).

Можно возразить, сказав, что ничего подобного бы не произошло, если бы у Сергея были деньги, и он мог откупиться. Это верно, но и в таком случае поведение сержанта оставалось бы садистским. Дело в том, что он испытывает наслаждение от любого проявления своей власти и от любого способа эксплуатации своих ближних, начиная от использования их кошелька и кончая их “очком” (цитата из письма Сергея). Подобным людям свойственны жадность, грубость, нахальство. Психологи называют этот тип садистов “эксплуататорским”. Садисты, подобные сержанту, нередко являются представителями авторитарных структур; их можно встретить в армии, милиции, на таможенной службе. Такого сорта садистом был, кстати, Геринг, один из вождей фашистской Германии. Склонность к промискуитету, иначе говоря, половая жадность, была свойственна ему точно так же, как жадность в питье, еде, в алчном присвоении себе всевозможных ценностей, награбленных в странах, оккупированных немцами. Только вот, в отличие от гомосексуала Рёма, вождя штурмовиков, он был гетеросексуалом. Геринг отправил на муки и смерть миллионы людей.

Любить садисты, конечно же, не могут. Кстати, тот, кто думает, что садист-эксплуататор не ведает затруднений в сексе, глубоко ошибается. Дело в том, что взаимоотношения садистов с их половыми партнёрами строятся на постоянной и изнурительной пробе сил (“кто сильнее”), на вечных ссорах и стычках. Садисты и мазохисты нередко меняются местами, недаром эта девиация получила название “садомазохизм”. Такая сексуальность скоро притупляется и тогда появляется необходимость подхлёстывать её алкоголем и наркотиками (кстати, Геринг был наркоманом). Затем перестаёт помогать и допинг.

В долговременных садомазохистских связях обычно практикуются сравнительно мягкие формы подавления одного партнёра другим. Скажем, характерны объявления в газете: “Голубая семья ищет гомосексуального партнёра для встречи”. Вряд ли оба “супруга” в равной мере заинтересованы в этих поисках. Чаще всего один из них заставляет другого терпеть собственную измену и навязывает ему необходимость тоже стать неверным, вступив в групповой секс. Впрочем, он может ограничиться и тем, что по-садистски принудит наблюдать своего постоянного партнёра за половым актом с пришельцем. “Супругам” надо вывалять друг друга в грязи, что не имеет ничего общего с любовью.

Опаснее, если садомазохизм принимает аддиктивный характер и ритуализируется. Поиски разрядки приводят геев к анонимному сексу, который может закончиться не столь благополучно, как у Сирила Коллара, талантливого писателя, музыканта и кинорежиссёра:

“Чтобы заглушить боль, мне нужно было окунуться в мерзость и порок, только это помогало. Под мостом Гренель есть аллея, где черноту ночи не разгоняет ни одно светлое пятно. Под мостом колышутся человеческие тени.

Бритоголовый парень в холщовых штанах и армейских ботинках прижимает меня к опоре моста и бьёт коленом в пах. Он плюёт мне в лицо, я мочусь ему на руки, а он вытирает их об мои волосы и шею”.

Ещё одно тёмное место в Париже: “метромост, спуск к реке, бетон, запах мочи в конце лета. Чьи-то пальцы расстёгивают мою ширинку, приподнимают майку, щиплют и выкручивают соски. Руки, терзающие меня, принадлежат человеку, боль принадлежит мне, она мне необходима.

Я тяну моего мучителя на свет; с поверхности под мост проникает луч, рисующий на бетоне решётку. Мы достигаем оргазма в клетке, созданной игрой света и тени” (Коллар С., 1994).

Сирил Коллар выбрался из клетки своего парадоксального влечения, умерев от СПИДа очень молодым, но трагическая развязка могла наступить и намного раньше при встрече с садистом-убийцей под тем же мостом Гренель или в любом ином месте, где собираются гомосексуальные “тусовки”. Там же возможна гибельная встреча и с бандой “ремонтников” – “голубых гомофобов”-садистов. Множество геев находят смерть в собственных квартирах от рук опасных незнакомцев, “снятых” на “плешке”.

Важно, что при множестве нюансов поведения садистов всех мастей, есть нечто общее, что их роднит: они абсолютно бесчувственны к чужим страданиям. Вернее, их реакция на сигналы бедствия (Лоренц называет их альтруистическими “стоп-сигналами”), подаваемые другим человеком или другим живым существом, извращена. Вместо того чтобы прерывать агрессивные действия, – эти сигналы, свидетельствующие о боли и взывающие о помощи, лишь усиливают жестокость садистов, которые, по мере их отчаянной подачи, возбуждаются всё сильнее. Чем жалобней мяучит котёнок, тем в больший раж входит его мучитель-подросток. Чем беззащитнее жертва, тем изощрённее пытки, изобретаемые насильником.

Именно так, судя по газетным публикациям, вёл себя печально знаменитый убийца Иртышов, вырвавший через задний проход кишечник у изнасилованного им в лифте ребёнка. Детство садиста было несчастным. Алкоголиками были и мать, и отец. В возрасте 10 лет он получил тяжёлую черепно-мозговую травму, попав под автомобиль. Мать, избавляясь от ненужного ей чада, отдала его в интернат для умственно отсталых. Там более сильные подростки насиловали его, а  слабых насиловал он сам. Окончив ПТУ, Игорь перебрался в Петербург. Здесь его садистские наклонности получили признание со стороны мазохистов. Но связи со взрослыми не устраивали Иртышова, поскольку он не мог истязать свои жертвы по-настоящему. Потому-то он стал насиловать и убивать малолетних. В ходе следствия Иртышов в течение полугода упрямо отрицал свою причастность к изнасилованиям и убийствам (на его счету девять мальчиков). Потом он во всём признался, объясняя содеянное душевным расстройством. Слёзы, однако, ему не помогли, ведь убийца прекрасно знал, что творил, и невменяемым отнюдь не был.

В психологическом портрете Иртышова легко узнаётся особый тип “нарцисса”, личности холодной и ориентированной лишь на собственные ощущения. Он соответствует составленному Р. Бриттеном классическому портрету “серийного убийцы как инвертированного, робкого, тревожного и социально изолированного человека. <…> Он чувствует себя ниже других мужчин, сексуально сдержан и неопытен, <…> обладает богатыми садистическими фантазиями, реализация которых движется низким чувством самоуважения” (Brittain R., Цит. по Ткаченко А., 1999).

Таким же был и Г., знаменитый “Лифтёр” – убийца-душитель из Магнитогорска. По моей просьбе он написал свою исповедь, полностью опубликованную в книге “На исповеди у сексолога” (Бейлькин М. М., 1999). Холодность “нарцисса” проявилась у Г. в том, что, помня малейшие нюансы ощущений, испытанных им во время убийства своих жертв, в разговоре со мной он не мог припомнить их имён и фамилий. Между тем, они были на устах у всех магнитогорцев, терроризированных садистом.

Г. жил в мире собственных фантазий, играя роль супермена, неуловимого для милиции. По всем правилам театральной постановки он купил себе тёмные очки, нож и игрушечный пистолет. Убийца колесил по городу, сбивая со следа своих преследователей, и упивался тем, что держал в страхе целый город. Элементы театральной игры, по мнению А. Ткаченко (1999), – обычный атрибут “перверсной сексуальности. Достаточно вспомнить случай Джека-Потрошителя, отсылавшего перед убийством в Скотланд-Ярд предупреждение с указанием новой жертвы, или, из новейшей истории,случай Бостонского душителя, оставлявшего рядом с изуродованным трупом открытку с поздравлением по случаю Нового года”. У Г. подобная игра была способом психологической защиты: строя из себя супермена, убийца компенсировал собственный комплекс неполноценности.

Психоаналитик Эрих Фромм (1994) словно именно о Г. писал: “Человек становится садистом оттого, что чувствует себя импотентом, неспособным к жизни. Он пытается компенсировать этот недостаток тем, что приобретает огромную власть над людьми и тем самым превращает в Бога того жалкого червя, каким он себя чувствует”.

Польский судмедэкперт Збигнев Старович (1991) добавляет ещё одну характерную деталь психологии “нарциссов”, подмеченную З. Соколиком и М. Шостаком (Sokolik Z., Szostak M., 1976): “у них нарушена способность различия собственных переживаний и реальных событий; отмечается склонность к такой интерпретации мира, когда желаемое принимается за действительное”.

По мере того, как ухудшалась половая жизнь с женой из-за неполадок в его сексуальной сфере, Г. всё больше чувствовал себя ничтожеством как мужчина. Наконец, нормальный половой акт стал ему и вовсе ненавистен. После первого совершённого им убийства Г. намеревался вступить в половой акт с трупом. Это не удалось ему из-за отсутствия эрекции. После последующих убийств он, правда, уже не делал никаких попыток к осквернению трупов и даже не расстёгивал свои брюки. Страх, беспомощность и агония девочек стали самоцелью, сделав Г. полностью неспособным к нормальной половой жизни с супругой; эрекция стала слабой даже при онанизме.

Фантастическая зловещая игра была выражением основной черты характера Г., его нарциссизма. Этим термином, восходящим к имени самовлюблённого героя греческого мифа, Фрейд подчеркнул отстранённость нарциссических психопатов от остальных людей. Окружающий мир интересует их лишь как продолжение их самих или неинтересен им вовсе. Если для самоутверждения и компенсации комплекса собственной неполноценности “нарцисс” решит кого-то убить (разумеется, более слабого и беззащитного), то сделает это без малейших угрызений совести.

Своей нарциссической холодностью Г. поразил даже много повидавшего в своей практике следователя, участвовавшего в аресте. Когда за ним пришли, Г. сидел за обеденным столом. Не изменившись в лице, он холодно и спокойно попросил: “Можно, я доем апельсин? А то мне в камере его не дадут”. Это была не просто бравада. Таково уж бесчувствие психопата, считающего себя центром мироздания и не способного воспринять масштабы действительного соотношения между его Я и окружающим миром.

Такой тип садистов Фромм не зря назвал некрофильским. Обычный садист нуждается в трепещущей и смертельно напуганной, но живой жертве. Некрофил же получает полное наслаждение от мертвеца. Уж от него-то никакой критики в свой адрес (в том числе по поводу сексуальной несостоятельности) не услышишь наверняка.

Психологический портрет подростка-некрофила, не успевшего, к счастью, совершить убийства, даёт в своём очерке  в “Комсомольской правде” журналист Олег Кармаза:

«С ним можно долго разговаривать о музыке, о внеземных цивилизациях, о чём-то высоком и сентиментальном. Однако разговор может прерваться неожиданным вопросом вроде: “Как ты думаешь, курицу можно трахнуть?” Пока ты обдумываешь, как бы поделикатнее ответить, беседа снова может плавно перетечь в русло оценки творчества “Дип Пёпл” и “Автографа”».

Паша отличался не только своим сексуальным интересом к курам, но ненавистью к кошкам. Эта аномалия появилась у него в 10 лет, когда он поймал маленького, голодного и жалобно пищавшего котёнка. “Его он хотел убить одним ударом. Но так почему-то не получилось. И тут Паша обалдел. От удовольствия. Или от возбуждения. Он даже взмок – это он хорошо помнит. Дальше всё пошло так, как и должно было пойти. В городе, где живёт Паша, он превратился для кошек в Шарикова № 1. Вскоре участь мурок постигла и семью ежей. Почему он их так ненавидит, Паша объясняет достаточно определённо: “Они не вписываются в мою эстетическую программу”. Суть программы, насколько я понял, в следующем: жить должны только те животные, которые красивы и миловидны. В Пашином, естественно, представлении. Всех остальных надо уничтожать.

Потом Паша случайно зашёл на городское кладбище. Там, рассказывает он: “Тихо, спокойно, птицы щебечут. Постоял минут пять, а потом вдруг злость откуда-то взялась на всё, и на покойников тоже. Лежат, думаю, гниют, воздух портят, да и землю тоже...”

В первый раз он сломал несколько крестов и свалил три гранитных памятника. “А потом, – как сообщает очерк,– Паша зачастил на кладбище, круша памятники десятками. А затем переключился на покойников, раскапывая свежие могилы и кромсая трупы. Со слов Паши, его душила постоянная злоба. “Хотелось кого-то резать, бить. А покойники – с ними что хочешь делать можно. А потом интересно было, как они разлагаться начинают – сразу или постепенно”.

Таков особый подвид садизма – некрофилия, влечение к трупам и к смерти.

Дело кончилось тем, что Пашу передали под наблюдение психиатров. Как пишет Олег Кармаза: «Те дают ему медикаменты и уверяют, что с ним будет всё в порядке. По словам матери Паши, таблетки ему действительно помогают. Но стоит только сделать пропуск в их приёме, как у него “появляется странный блеск в глазах, он черствеет, становится жёстким и непробиваемым”».

Впрочем, таблетки таблетками, а злоба у подростка копится и может реализоваться в любой момент. «Кто-то из одноклассников выбил из-под него стул ради потехи. Все, как водится, посмеялись и разошлись. Но кто же знал, что Паша такое вряд ли забудет. “Я хочу его уничтожить, так чтобы тела даже не осталось, – сквозь зубы цедит он”».

Попытки совокупления с курами Паша пока забросил. Теперь появилось влечение к женщинам. “Мне в последнее время женщины стали сниться, я их раздеваю, бью... Попробовать жутко хочется”.

По словам автора очерка, Паша “в смысле заболевания совершенно здоров. И это после длительного обследования подтвердили все без исключения врачи. Он не шизофреник”.

Версия журналиста о психическом здоровье Паши, мягко говоря, неубедительна. Тем более что автор сам же сообщает факты, способные объяснить особенности Пашиного характера. И на свет тот появился с родовой травмой. И с родительской любовью вышла осечка: “Ребёнком он был нежелательным – отсюда отношение к нему в первые два года. Строгий, даже суровый отец, в детстве часто сажал его на цепь, чтобы Паша не убежал гулять со “всякой шпаной”; на этой цепи Паша нередко сидел день, два, три. Мать однажды, было, заступилась за сына, но всё кончилось тем, что больше таких попыток она не делала”. В довершение всего, в возрасте 8 лет Паша перенёс тяжёлое сотрясение головного мозга, по поводу которого он долго пролежал в больнице.

Конечно же, заболевание подростка имеет органический характер: оно вызвано родовой травмой и последующим сотрясением головного мозга. Беспричинная ярость, немотивированная злоба, особая патологическая грубость (психиатры называют её брутальностью), агрессивность, ждущая своего часа жажда убийства – всё это атрибуты психики людей с органическим поражением головного мозга.

Может быть, особо бережное воспитание помогло бы Паше стать достаточно терпимым в жизни, хотя и невероятно трудным, человеком. Увы, садистская “педагогика” в родительской семье окончательно направила интересы подростка в русло садизма и некрофилии.

Хотя это неизвестно автору очерка, любопытство к курам и попытки Паши вступить с ними в половой контакт, вполне объяснимы. Они свидетельствуют о наличии своеобразной аномалии, “микропениса”, когда очень малые размеры члена вызваны генетическими причинами и не зависят от уровня андрогенов. Об этом говорит и то, что попытки спаривания с курами были предприняты Пашей уже после его вступления в возраст полового созревания. Ведь уровень мужских половых гормонов у него стал достаточно высоким, так что наследственно запрограммированные размеры его члена уже вполне определились. Особая же тяга лиц с микропенисом к курам известна сексологам с давних пор. Не оригинален Паша и своём выборе котят, в качестве объекта садистских истязаний: Е. Ревич и Л. Шлесинджер (Revitch E., Schlesinger L. B., 1988) выделили “ненависть и насилие по отношению к кошкам”, свойственную детям и подросткам – будущим насильникам и убийцам. А. Ткаченко (1999) описал садиста, который причинил женщине “тягчайшие повреждения с отрезанием ушей, выбиванием глаз и т. д.”, умертвив жертву. При этом полностью дублировались действия, с детства “отработанные” им на кошках.

По мере своего взросления Паша вместо котят станет истязать людей, но обязательно более слабых, чем он сам. Потому-то, исходя злобой к подшутившему над ним однокласснику, он выберет себе в жертву не его, а кого-нибудь из хрупких девушек. Впрочем, у него может появиться и “ненависть” к детям и к старикам, ведь они тоже слабые!

Страшно, когда садисты получают неограниченную возможность мучить и убивать. Фашисты в этом были не одиноки. Позорным и жутким был, например, “беспредел”, чинимый царём Иваном Грозным (царь был, конечно, не невротиком, а по-настоящему душевнобольным). Он приказывал убивать и грабить население русских городов (Новгорода, например). Что уж тут говорить о зверски замученных жителях населённых пунктов, захваченных в ходе военных действий (таких, как город Полоцк, где он вырезал всех евреев). Он заставил своего любовника Федю зарезать в его присутствии собственного отца – боярина Алексея Басманова. Меньшие доказательства любви к своей персоне царя не устраивали! Кстати, когда Фёдор был ещё в фаворе, он пожаловался своему царственному любовнику на гомофобные замечания в его адрес, сделанные воеводой князем Овчининым. Царь не замедлил с наказанием обидчика своего любимца. Князя пригласили на царский пир и подпоили, а затем по приглашению Грозного он спустился в винный подвал. Там воеводу и задушили царские псари.

Не менее кровавыми “подвигами” прославились и садисты времён эпохи Возрождения, искавшие оправдание в философии гедонизма, утверждавшей, что наслаждением, как единственным благом в жизни, должны пользоваться лишь сильные личности.

Важно заметить, что сочетание органических поражений головного мозга с болезнетворным воспитанием, полученным в условиях авторитарной семьи (подавление личности ребёнка при дефиците родительской любви), формирует чрезвычайно уродливый характер, свойственный так называемым серийным убийцам.

Сопоставления, сделанные в этой главе, свидетельствуют о том, что поведение психопатов, как гомо-, так гетеросексуалов, скроено по одним и тем же шаблонам. “Голубой” убийца Иртышов – психологический близнец садиста-гетеросексула Г. и некрофила Паши. Садисты всегда опасны и отвратительны, убивают ли они девочек или мальчиков, женщин или мужчин, а также и в тех случаях, когда им одинаково по душе убийство и мучительство тех и других (именно таким был бисексуальный убийца Чикатило).

Что же касается невротиков, то их способность любить блокируется сходными механизмами безотносительно типа сексуальной ориентации. Правда, интернализованная гомофобия придаёт невротическому развитию геев особые черты, благодаря которым им труднее, чем гетеросексуалам, реализовать свои мечты о любви и о счастье.

 

Контрольные вопросы

 

  1. Можно ли назвать любовью сексуальные авантюры Дмитрия Лычёва, которые сам он расценивает как влюблённости?

2. Чем объясняется промискуитет, практикуемый Лычёвым и Л.?

3. Способны ли тот и другой на избирательное и альтруистическое чувство?

4. Какова сексуальная ориентация того и другого; в чём различие бисексуальной активности обоих?

5. Какова психологическая подоплёка садистского компонента в структуре полового влечения каждого из них?

6. Можно ли счесть зрелым психосексуальное развитие того и другого? Чем объясняется блокада их психосексуальной зрелости и каковы перспективы её преодоления у каждого из них?

7. Каким образом акцентуация характера Димы, последствия перенесенной травмы мозга и психопатия Л. влияют на их половое поведение? Каким образом психопатии Руслана и Владимира сказываются на их взаимоотношениях с половыми партнёрами?

8. В чём причины гомофобии, царящей в подростковых и молодёжных группах?

9. Как гомосексуальному  подростку снизить риск получения психической травмы, если он намерен войти в состав молодёжной группы?

10. Чем плох групповой секс?

11.  Насколько психопатология Иртышова и Паши зависит от перенесенных ими травм головного мозга и насколько – от их воспитания?

12. Варианты садомазохизма на примерах Сирила Коллара, Л., “Лифтёра” Г., Иртышова, Паши и милиционера, принудившего к половому акту Сергея.


 

Глава VII. Парадоксы интернализованной гомофобии

 

 Что же касается прочного счастья, семейного ли,

 иного ли… нет, нет, увольте!

Артюр Рембо

“Фрустрированные экспектации” или обманутые ожидания

 

Бесспорно: гомосексуалы имеют право на счастье. Вот только насколько оно достижимо? Алексей Зосимов, как и мой анонимный корреспондент (получивший от судьбы “усатый подарок”), полагает, что если бы не нетерпимость гетеросексуального большинства, у геев никаких проблем не было бы:

«“Гомосексуализм – это несчастье, говорят некоторые, в том числе, подчас, и сами геи... Гомосексуал – человек обделённый, нормальное счастье с женщиной ему недоступно, он обречён всю жизнь искать чего-то и не находить этого...” Это полная чепуха, хотя подобная точка зрения и встречается в ряде популярных книг по сексологии. Счастье никому не падает с неба в протянутые руки, его приходится долго искать или, вернее, упорно строить – тут голубые и натуралы совершенно в равном положении. И если среди гетеросексуалов, чьё стремление к любви, пониманию, семейному счастью, в общем и целом, одобряется и приветствуется обществом, сплошь да рядом мы видим разочарованных и неприкаянных одиночек, либо живущие во вражде и разладе пары, – удивительно ли, что нелегко даётся счастье геям, ведь на их пути к счастью стоит враждебное непонимание общественного мнения? Тем замечательнее, что многие геи его, тем не менее, добиваются. Прессу всего мира обошла в свое время фотография первой голубой пары, чей брак был зарегистрирован в Дании: ведь к этому дню двое мужчин были вместе уже полвека!» (Зосимов А., 1995).

Сексологу ли заступаться за разнополых супругов, живущих друг с другом как кошка с собакой?! Безмерно рад я и за почтенную “голубую” семью. Но, боюсь, таких счастливчиков немного. Беда таится не только в прямой гомофобии мира, окружающего геев, но и в противоречиях, присущих самой гомосексуальной психологии, отчасти сформированной той же системой гетеросексизма, царящей в обществе. Сравним два варианта полового поискового поведения в стихах:

О, эти встречи мимолётные

На гулких улицах столиц!

О, эти взоры безотчётные,

Беседа беглая ресниц!

 

На зыби яростной мгновенного

Мы двое – у одной черты;

Безмолвный крик желанья пленного:

«Ты кто, скажи?» Ответ: «Кто ты?»

 

И взором прошлое рассказано,

И брошен зов ей: «Будь моей!»

И вот она обетом связана…

Но миг прошёл, и мы не с ней…

Валерий Брюсов

 

Я их больше не нашёл –

слишком поздно спохватился! –

эти очи, бледное лицо

в сумерках ночного перекрёстка…

 

Я их больше не нашёл, так нелепо отказавшись

от непредсказуемого счастья.

Мне они не раз ещё пригрезятся,

эти очи, бледное лицо,

эти губы – я их больше не нашёл.

Константинос Кавафис

 

 Бросается в глаза страстность и напряжённость гомосексуального поиска в стихах Кавафиса. Но, как размыт сексуальный сценарий ожидаемого контакта! А чего, собственно, ждёт поэт, что он ищет? Совпадут ли интересы и желания двух случайно встретившихся людей? Возможна ли их близость и принесёт ли она им счастье?

Брюсову проще: при всех возможных вариантах взаимные ожидания обоих партнёров, женщины и мужчины, чётко очерчены и редко оказываются несовместимыми. Когда такое несовпадение всё же случается, говорят о “фрустрированных экспектациях”, то есть об ожиданиях (экспектациях), которые не были удовлетворены по ходу половых взаимоотношений.

Строго говоря, при любом неудачном половом акте экспектации оказываются фрустрированными, по крайней мере, для одного из его участников. Однако Георгий Васильченко (Общая сексопатология, 1977) предложил этот термин для обозначения лишь таких ситуаций, когда один из партнёров ведёт себя иначе, чем ожидает от него другой. К примеру, даму, вступившую во второй брак, обескураживало поведение её нового супруга, поскольку с первым мужем она привыкла к иному сценарию половой близости. Фрустрированные экспектации, сопровождаясь чувством разочарования и дискомфорта, приводят к развитию невроза у партнёров. При этом возможны сексуальные срывы: слабость или отсутствие эрекции у мужчин и аноргазмия у женщин (как это случилось с упомянутой дамой и её вторым мужем). С помощью врача партнёрам удаётся расширить рамки привычного жёсткого полового стереотипа,  выработав поведение, устраивающее обоих и устраняющее сексуальные расстройства.

Несовпадение взаимных экспектаций возможно и у гомосексуалов. Допустим, двое мужчин, предпочитающих исключительно активную роль в сексе, пытаются склонить друг друга к половой близости. Убедившись в тщетности уговоров, они могут разойтись, несолоно хлебавши. Такой исход свидетельствовал бы о полном отсутствии у несостоявшихся любовников взаимной заинтересованности. Если же их влечёт друг к другу по-настоящему, они непременно найдут компромиссные способы близости, позволяющие каждому из них счесть собственную роль в сексе активной. Это тем более понятно, так как, по мнению Уильяма Мастерса, Виржинии Джонсон и Роберта Колодни (1998): “Сексуальная техника гомосексуалов не отличается от используемой гетеросексуалами, но геи более охотно экспериментируют в этой области. Большая консервативность гетеросексуалов объясняется тем, что многие люди считают любые вариации в сексуальной активности аномальными; что же касается гомосексуалов, то поскольку ни один применяемый ими способ сексуальной стимуляции не может быть одобрен обществом, их сексуальное поведение менее ограничено”.

Теоретически, таким образом, размытость гомосексуального сценария (по сравнению с гетеросексуальным) могла бы свести несовпадение взаимных экспектаций к минимуму. На деле, однако, всё обстоит сложнее.

Сошлюсь на рассказ писателя Евгения Харитонова. Молодой человек давно и безнадёжно любит известного актёра. И вот, наконец, судьба свела их вместе, обещая счастье обоим. Чтобы передать малейшие нюансы переживаний любовников, автор прибег к особой лексике, орфографии и синтаксису. Цитируя рассказ, я, разумеется, не стал их менять, лишь опустив слово, не уместное в этой книге:

“Наконец кумиру самому надоело вести себя то так, то так. Он сам разделся и лёг вместе, молодой человек выдернул свет над кроватью, чтобы кумир не нашёл в нём при свете изъянов. Кумир сам его обнял и прижал к себе. Молодой человек ему рубашечку расстегнул, все пуговицы донизу, а кумир помог расстегнуть себе рукава. Молодой человек прижался к нему как мог задрожал на груди, кумир сказал какой нервный, сердце у тебя бьётся как воробей. Молодой человек сам снял с него шерстяные плавки и расцеловал его всего, кумир сказал ну ладно спать спать спать и отделил от себя рукой. А молодой человек так долго невозможно кумира любил, что у него самого даже …на него не шевельнулся как на девушку, и чем он сильнее на это обращал внимание, тем больше …был как мёртвый. А это было бы в самую точку крепко и просто с кумиром, как солдат с девкой, в предстательную железу, хотя тот и хорохорился при свете наоборот, и наоборот молодому человеку следовало вести себя, как тому хотелось. Под утро он как можно раньше оделся умылся просмотрел альбом с фотографиями и пожеланиями, спустился в магазин купил кумиру молока поцеловал на прощание и пшёл вон”.

Итак, оба ведут себя “наоборот”. Дело не в том, что сошлись два “пассивных гомосексуала”, каждый из которых надеялся на активную роль другого. Думаю, каждый из них справился бы с ней, нужно было лишь захотеть этого по-настоящему. Но желания обоих парализованы невротическими страхами и предубеждениями. Оба отягощены интернализованной гомофобией и потому их свидание обречено на неудачу.

Подобным поворотом изломы однополых взаимоотношений не исчерпываются. Интернализованная гомофобия порождает массу парадоксов. Даже если оба любовника способны как нельзя лучше реализовать свои желания, это вовсе не гарантирует их от неосознанного осуждения гомосексуальной природы друг друга, обрекающего обоих на взаимное отчуждение. Иллюстрацией подобных психологических кульбитов служат любовные переживания Димы Лычёва.

 

“Голубая” гомофобия

 

Напомним, что в основе половой неуёмности автора “(Интро)миссии” лежат хорошо известные невротические механизмы. Это, во-первых, тревога и чувство враждебности, исходящей из окружающего мира. Они толкают на поиски возможных защитников: “Вадим меня уест. Надо поговорить со Стасом. Я его уже хочу. Заодно и защитой заручусь. Отдамся непременно. Как только, так сразу”. Во-вторых, неверие в себя принуждает невротика искать доказательств собственной значимости извне. Каждое новое удачное совращение служит Диме подтверждением его сексуальной привлекательности, недюжинного ума, умения манипулировать людьми.

Временами Дима заявляет, что влюблён в кого-то из парней, в Костю, например, своего нового соседа по госпиталю. Поначалу новый любовник расценивается Лычёвым как былинный герой, оснащённый мечом-кладенцом (так восхищённо расценивает Дима габариты полового члена Кости). Чуть позже он и вовсе возводится в ранг Бога: “Мой бог купается в реке. Я уже люблю его”. И вдруг наступает совершенно неожиданное и необъяснимое охлаждение: “И я его не люблю”.

Где вызваны эти психологические кульбиты? Отчасти тем, что по ходу совращения выявилась гомосексуальность Кости. В соответствии со здравым смыслом, Лычёву надо бы обрадоваться такому открытию. Ещё бы, красавец и богатырь, чьи мужские повадки и спортивность так отличают его от презираемых Димой “педовок”, оказался “своим”, способным понять и разделить желания и вкусы гомосексуала! Можно ли гею ждать от судьбы более щедрого подарка?

Между тем, Дима отреагировал на преображение Кости невротическим (истерическим) раздвоением сознания. Поначалу он старается не замечать самых очевидных фактов. Половое возбуждение Кости, вызванное разговором об их сексе втроём с братом аптекарши, Лычёв расценивает почему-то как реакцию “изголодавшегося” гетеросексуала. Совершенную самоотдачу Кости в его первой в жизни половой близости с мужчиной (немыслимую для “натурала”), он объясняет лишь исключительным талантом юноши. Это верно, Костя талантлив и к тому же наделён сильной половой конституцией. Но главное другое: он наконец-то реализовал свои давние мечты.

Лычёва же охлаждает его собственная активная роль в половой близости с любовником. Признания совращённого юноши в любви он воспринимает критически: “Врёшь, дурашка, это не любовь. <…> Просто хочется парню, и всё тут. Прекрасно знаю, отдайся ему завтра аптекарша, и он думать обо мне забудет”. Лукавит Дима. Он давно смекнул, что она не отдалась Косте только потому, что тот и не просил её об этом. Секс с аптекаршей не соответствует характеру его половой ориентации. Частью своего раздвоенного восприятия Лычёв отдаёт себе в этом ясный отчёт. С садистским наслаждением измываясь над любовником, он уличает его в гомосексуальности. “Мучается!” – злорадно замечает он, выбалтывая при этом своё полное понимание происходящего. Сам-то он уже давно во всём разобрался. Ведь Алексей (солдат, которого застали с Димой в душевой) нисколько не переживал бы на месте Кости. Вступив в половой акт даже в пассивной роли (из любопытства и в силу своего авантюрного характера), он пропустил бы разоблачения Димы мимо ушей. Слишком уж уверен он в собственной гетеросексуальной природе. Костя же с детства привык осуждать свои гомосексуальные фантазии; потому-то он поначалу так удручён фактом, что его худшие опасения в отношении самого себя оправдались.

Впрочем, скоро автор армейских мемуаров замечает, что Костя не только смирился с тем, “что он педик, но и начинает этим гордится”. И тут же, словно не замечая нелогичности подобного перехода, Дима снова сулит любовнику  гетеросексуальную судьбу: “Ты женишься и станешь самым счастливым человеком на свете!”

Так же раздвоено воспринимает Дима и свою собственную роль в их любовной связи. Он донельзя гордится Костиной половой неутомимостью (безмерно преувеличивая её в силу собственной истерической природы). Чтобы подчеркнуть сказочную сексуальность своих партнёров, превосходящую даже его незаурядную выносливость, Дима изобрёл удачный термин “эффект клизмы”. Готов подарить автору “(Интро)миссии” ещё один символ сексуального могущества, “открытый” одной моей пациенткой. Она обличала своего мужа в том, что тот гомосексуал. Я сомневался в этом.

 – Понимаете, он пришёл домой от своего друга с совершенно жёлтым лицом!

 – Ну и что?

 – Неужели не ясно? Они же до печёнок друг друга достают!!!

Буду рад прочитать в следующей книге Дмитрия Лычёва, что его “лавер” вызвал у него не только “эффект клизмы”, но и “печёночный эффект”. Такое преувеличение несёт определённую смысловую нагрузку: если Костя способен совершать в постели геркулесовы подвиги, то, следовательно, он, Дима, того стоит. “Если уж такого супермена мне довелось заарканить, значит, я и сам парень не промах!” Повторюсь: в основе подобного мышления лежит комплекс неполноценности, заставляющий искать доказательств собственной значимости не в себе, а в достоинствах любовников.

И тут же, в обход всяческой логики, позабыв всё сказанное прежде, Дима напрочь перечёркивает столь ценную для него мужественность Константина: “Я ставлю его в позу кочерги. Пусть уезжает от меня женщиной. Констанцией”.

Комизм собственных слов прошёл мимо внимания автора “(Интро)миссии”. Костя же, чистая душа, даже и не подозревает, что его безжалостно вычеркнули из списка мужчин. Распознать мстительные чувства, вложенные Димой в половой акт, ему и вовсе не дано.

Недоумевают и читатели: бесконечная погоня Димы за “сексуальными гигантами”, доставляющая ему массу болезненных ощущений, хоть и нелепа с точки зрения здравого смысла, всё же может быть объяснена его комплексом неполноценности. Но зачем же при этом поливать любовников грязью?!

Вот, скажем, описание соития с Денисом, обладателем члена устрашающей величины: “Я сидел в машине и лизал Дениса под "Бурные воды" Дитера Болена. Музыка способствовала минету, оставалось только ждать этих самых бурных вод, которые звал своим педерастическим голоском Томас Андерс. <…> Денис привстал, развернул меня и по сантиметру принялся запихивать свой килограммовый бифштекс. "Ю май хард, ю май соул", – стонал Томас Андерс, когда меня разрывали на части. Да, эта штука вполне способна вынуть из меня хард и вывернуть наизнанку соул. В глазах потемнело. Диск "Модерна" заканчивался. Вспомнив, что Денис начал с первой песней, и кончает сейчас на последней, я сообразил, что эта образина торчит во мне уже больше получаса. <…> Боясь упасть, я сел на импровизированную кровать и не заметил, как провалился в пустое пространство”. Словом, Дима “вырубился”. Погнавшись за острыми ощущениями, он нарвался на пытку, которой сам же и не выдержал.

Прояснится ли суть этого эпизода, если читатель узнает, что прежде чем стать “образиной” и потенциальной “шлюхой”, Денис был объектом восторженного поклонения Димы, объединяя в одном лице две ипостаси: гиганта и античного бога? Что, поскольку он служит армейским связистом, то ассоциируется с Гермесом, вестником богов? Как проводник душ умерших, этот бог близок Адонису. Член Дениса так велик, что ассоциируется с божественным жезлом. Поначалу Дима даже не решается на жертву новому богу: “Прости, Денис, но я не смогу”. И всё же жертва принесена и награда (“невиданный доселе кайф”) получена. Увы, подобно Косте, очень скоро “Гермес” оказался низвергнутым богом. Его божественный жезл, так недавно вызывавший у Димы радостное изумление и почти религиозный экстаз, превратился в тошнотворный “килограммовый бифштекс”.

Всё дело в том, что “любовные” увлечения Лычёва непременно складываются из двух фаз: вначале обожествления, а затем развенчания и унижения любовника.

Само по себе это не ново: любовь часто сопровождается разочарованием. Другое дело, что у большинства людей охлаждение наступает постепенно и воспринимается ими как грустная, а порой и трагичная утрата. Писатели положили немало сил, чтобы исследовать психологические корни угасания любви. Скажем, творчество Франсуазы Саган посвящено, в основном, именно этой теме.

То, как неумело и неубедительно описана смена обеих фаз “любви” в книге Лычёва, симптоматично. Дело не в том, что автор далёк от знаменитой француженки по уровню мастерства. Главное в другом: обе фазы его любовных увлечений так скоротечны, так изначально предопределены и взаимосвязаны, что проследить границу между ними попросту невозможно.

Этот феномен имеет своё психологическое объяснение.

Процесс обожествления (так же, как и непомерное преувеличение сексуального могущества полового партнёра) – невротический способ смягчить комплекс собственной неполноценности. Развенчание любовника служит той же цели. Потребность в самоутверждении ведёт к третированию окружающих. Дима презирает еврея, соседа по палате, приписывая “жидёнку” малые размеры члена, хотя тот и не думал демонстрировать свои гениталии кому бы то ни было. Он презирает “старпёров” – пожилых пациентов госпиталя, злорадствуя по поводу смерти одного из них, хотя никогда не видел его. Невротику Лычёву надо, чтобы список презираемых им людей постоянно пополнялся и расширялся.

Любовная история Кости заканчивается тем, что Дима даёт ему ложные адрес и номер телефона. Совершается тройной обман: Лычёв вводит в заблуждение Костю, читателей и, главное, себя самого.

Разобравшись, в конце концов, в его психологических вывертах и парадоксах, Костя с горечью убедится в том, что поверил эгоисту и истерику, погрязшему во лжи. Такой вывод, справедливый, увы, для весьма многочисленной прослойки геев, огорчит юношу. Другое дело, что, сделав своё грустное открытие, он всё же вряд ли станет гетеросексуалом. Так уж устроен мозг “ядерного” гомосексуала. Поверим, что с новым любовником Косте повезёт больше, чем с первым.

Что же касается Димы, то, объясняя свой поступок заурядностью своего якобы гетеросексуального партнёра, на самом деле он имеет в виду нечто противоположное – “разоблачённую” гомосексуальность Кости. Гей, даже наделённый сказочной половой неутомимостью, не может служить Диме гарантом его достоинств (такова уж логика невротического мышления, в котором комплекс неполноценности обусловлен интернализованной гомофобией и неосознанным презрением к собственной гомосексуальной ориентации). Правда, было бы ошибочным утверждать,  что он сомневается в своей гомосексуальной идентичности и отвергает её.

Нетрудно заметить распространённость этого явления, уже отмеченного нами при анализе поведения персонажей, изображённых Болдуином. Подобный парадокс возник отнюдь не в наши дни. Бессчётны варианты его проявления. Судя по любовным посланиям и в какой-то мере по творчеству великого Микеланджело Буонарроти, он, боготворя красоту и мужественность, всякий раз обрекал себя на любовь к тому, кто был антиподом гомосексуальности. Представьте: гомосексуал, который из всех возможных объектов способен полюбить только гомофоба! Микеланджело встретил всё-таки того, кто, не будучи гомосексуалом, терпел его любовь, не женясь до 38-летнего возраста. Томмазо Кавальери, возможно, с благодарностью читал сонеты, написанные в его честь:

Своею волей весь я в вашей воле,

И ваше сердце мысль мою живит,

И речь моя – часть вашего дыханья.

Но был ли молодой человек способен любить мужчину? И к тому же, прояви он чувство гомосексуальной любви по-настоящему, разве это не вызвало бы охлаждение к нему Микеланджело?!

Повторим: вопреки уверениям Димы о том, что он безмерно горд собственной сексуальной ориентацией и вразрез с его же концепцией об исключительной роли геев в прогрессе человечества, история с Костей, как и с другими любовниками – гомо- и гетеросексуалами, выявляет его интернализованную гомофобию. Она заставляет его презирать не только “педовок”, но и всех тех, кто соглашался на близость с ним. Вот скажем, презрительная и ложная оценка, которую он даёт своим вполне гетеросексуальным партнёрам: “Я уверен, что при удачном стечении обстоятельств те же Ромка, Боб или Денис могли стать в Москве отъявленными шлюхами”.

Словом, в психологии “любвеобильного” Димы находят себе место презрение к людям, интернализованная гомофобия и даже такой малопочтенный предрассудок, как антисемитизм. Лычёв использует секс для самоутверждения, для поисков покровителей, даже для мести. Вот только с одним феноменом он не знаком вовсе: любить кого бы то ни было Дима не способен напрочь.

 

Дихотомия и континуум в полоролевом поведении

 

Понять суть интернализованной гомофобии помогает послание, полученное мной от Ц. Этот молодой человек прочитал главы из моей книги, опубликованные в Интернете, и удостоил их ценным критическим разбором:

«Вы стараетесь не замечать дихотомию между активным и пассивным партнёром. “Гомофобии”, то есть ненависти к гомосексуализму в целом, без разделения участников на активного и пассивного, нет и быть не может”. <…> То, что Вы называете “гомофобией”, это лишь проявления насилия по отношению к пассивному партнёру, с целью его унижения.

Половая дифференциации мозга по Дёрнеру может привести лишь к “ядерной” гомосексуальности по пассивному типу. Это не относится к тем, кто при стопроцентном отсутствии интереса к женщинам обладает сильной половой конституцией и является активным гомосексуалом. Вероятно, данный тип гомосексуального влечения не обусловлен дефицитом андрогенов и не имеет биологического основания. <…>

Подростки – ядерные гомосексуалы опасаются не столько гипотетического раскрытия своей сексуальной ориентации, сколько потенциальной возможности быть вовлечённым в сексуальные отношения в качестве именно пассивного партнёра. <…>

Под “интернализованной гомофобией” Вы, вероятно, понимаете некий культурный стереотип, приобретённый “ядерным” гомосексуалом в результате социализации и требующий от него презрительного отношения именно к пассивной, рецептивной роли при гомосексуальном контакте. Но ведь это не гомофобия в классическом понимании! Возможно, правильнее было бы назвать это явление катамитофобией, презрительным отношением именно к пассивному партнёру в сексе».

Итак, автор письма полностью разделяет концепцию дихотомии, противопоставляющую активных геев пассивным. К первым гетеросексуальное большинство относится терпимо и даже уважительно, вторых оно презирает. Усвоив подобную бинарную систему, подростки-гомосексуалы боятся, что их принудят к половой близости в пассивной роли. Так, по крайней мере, думает Ц. Отсюда следует его предложение: заменить термин “гомофобия”, в том числе и “интернализованная”, на, якобы, более точный, отражающий ненависть общества не ко всем, а лишь к пассивным гомосексуалам.

Для пущей убедительности Ц. ссылается на мою книгу, но допускает при этом ряд ошибок, свидетельствующих, что его концепция – ничто иное, как система психологической защиты, выстроенная им на основании хоть и общепринятой, но весьма спорной концепции.

В самом деле, где же он мог прочесть, что дефицит андрогенов обязательно приводит к формированию гомосексуальности пассивного типа? И возможно ли выделить особый “пассивный“ тип геев? Специальная главка в книге посвящена тому факту, что “ядерная“ гомосексуальность, вызванная дефицитом зародышевых андрогенов, может сочетаться с сильным типом половой конституции. Кроме того, слабый её тип вовсе не обязательно проявляется пассивной ролью в сексе. Просто такому индивиду мало доступны сексуальные эксцессы; он позже начинает и раньше заканчивает свою половую жизнь; его психика менее устойчива к действию факторов, угнетающих эротическое желание, и т. д. Словом, выводы Ц. о разной биологической природе активной и пассивной гомосексуальности неверны.

Ошибочно и его утверждение, что подростки – “ядерные” гомосексуалы боятся вступать в половую близость в качестве пассивных партнёров. Если обратиться к подростковым и юношеским переживаниям геев, во множестве представленным, например, в сборниках Джека Харта (Hart J., Цит. по Л. Клейну, 2000), становится очевидным, что почти все они мечтают о пассивном партнёрстве в однополой любви (хотя, разумеется, возможны и исключения из этого общего правила). Можно лишь добавить: чем сильнее половая конституция “ядерного” гомосексуала, тем жарче его фантазии как о рецептивной (пассивной), так и об активной роли в сексе; тем интенсивнее мастурбация, которой они сопровождаются.

Ц. не замечает, что оценки, основанные на дихотомии “презираемый пассивный партнёр – уважаемый активный”, в повседневности меняются самым парадоксальным образом. Казалось бы, пассивные геи должны боготворить своих активных любовников. Но на примере Лычёва можно убедиться, что это отнюдь не так. Гетеросексуалы, дающие Диме самые недвусмысленные доказательства своей активности в сексе и вовсе не помышляющие о пассивной роли, приравниваются им к презираемым “педовкам”. Вначале, как помнит читатель, он безмерно преувеличивает сексуальную мощь своего очередного бога, но тут же развенчивает его. Между тем, кое-кто из его активных партнёров питает к своему пассивному любовнику самое глубокое уважение (Лычёв – натура одарённая). Словом, налицо “дихотомия навыворот”, никак не соответствующая бинарной гендерной системе Ц., но зато чётко отражающая парадоксы, порождённые гомофобией.

Ц. полагает, что гомофобии в целом (без учёта дихотомии на активных и пассивных геев) нет в природе. Так ли? Разве Новохатский и Еникеева ненавидят и боятся лишь пассивных, а не всех “выродков-гомосексуалистов”, обвиняя их, в частности, в том, что они насилуют гетеросексуалов? Неужели гомофобного пианиста Николая Петрова хоть сколько-нибудь интересует сексуальная роль обличаемых им “извращенцев”? В интервью, данном журналу “Родительское собрание” (Петров Н., 2003), он говорит о своих страхах перед геями и о своей ненависти к ним, отнюдь не разделяя их по признаку активности или пассивности: “Количество извращенцев на квадратный метр свободной площади растёт в нашей стране семимильными шагами. Не за горами время, когда в подавляющем большинстве случаев семейными парами будут называться Семён Иванович с Иваном Петровичем. <…> И это означает не только перспективу вымирания населения, но и преступление перед Богом”.

(В скобках заметим, что гомофобия Петрова вызывает у интеллигентных людей насмешки. Однажды в беседе с журналистами на радио “Эхо Москвы”, он заявил, что побывавшие на его концерте “никогда больше не станут слушать музыкальную порнографию нынешних эстрадных певцов и, тем более, не пойдут в гей-клубы”. Один из журналистов тут же заметил: “Вы ошибаетесь. Я сам однажды был свидетелем, как группа молодёжи после вашего концерта прямиком направилась в гей-клуб”. В ответ послышался весёлый смех участников передачи и невнятное клекотание пианиста. Реакция присутствующих в студии показала, что они верно угадали болезненный характер нелепой, на первый взгляд, фразы Петрова. В самом деле, какая связь между эстрадными певцами-“натуралами” и геями? Разгадка очевидна: Петров отлично знает, что гомосексуалами были величайшие пианисты ХХ века Святослав Рихтер, Владимир Горовиц, Леонард Бернстайн, Бенджамин Бриттен и другие. Ставя знак тождества между посетителями гей-клубов и “безголосыми” пошлыми поп-звездами, пианист как бы возвышает себя и над бездарями, и в то же время, над своими гениальными гомосексуальными современниками. Прискорбно, конечно, но гомофобия с головой выдаёт невротическую зависть, “комплекс Сальери” талантливого маэстро).

Если оставить в стороне источающих ненависть гомофобов-экстремистов, то большинству населения присуще менее демонстративное, но вполне ощутимое неприятие и осуждение гомосексуальности. Но и тут речь идёт о самом факте “половой инаковости”; за редким исключением, распределение ролей партнёров при этом во внимание не принимается. Болезненная гримаса появлялась на лице одного моего знакомого при одном лишь упоминании об однополых пристрастиях его кумира актёра С., а не о способе их реализации, активном или пассивном.

Этот извечный гомофобный фон по типу ксенофобии (ненависти к чужому) настраивает сексолога на пессимистический лад. Отличия в мироощущении гомо- и гетеросексуалов, в основе которых лежат особенности половой дифференциации головного мозга тех и других, включают разницу в восприятии запахов и иных эротических сигналов, в выборе критериев красоты, в эмоциональном восприятии произведений искусства, книг и кинофильмов, разделяя их на два неравных лагеря. Даже в периоды максимальной терпимости к гомосексуалам, гетеросексуальное большинство их всё-таки недолюбливало и презирало. В античном мире осмеивались кинеды или катамиты (слова-синонимы античной эпохи, обозначающие пассивных гомосексуалов, в том числе промышляющих проституцией). Но критики метили в их активных партнёров и покровителей, якшавшихся с теми, кто заслуживал порицания и осмеяния. Этот приём сохранился до наших дней.

Иными словами, деление геев на два сорта – активных и пассивных – часто служит целям психологической защиты гомофобов. “Достойнее” презирать “пассивных педерастов”, чем открыто провозглашать анафему всем представителям сексуальных меньшинств. Принцип дихотомии: “Разделяй и властвуй” призван служить фиговым листком, маскирующим гомофобию.

Именно в этом плане можно понять образ мыслей самого Ц. Ссылки на бинарную систему – ничто иное, как рационализация. Наличие биологических механизмов, определяющих однополое влечение, признаётся им лишь у пассивных, но никак не у активных “ядерных” гомосексуалов. Полагая, что он защищает пассивных геев, Ц. на полном серьёзе уверяет, что бранное слово “петух”, обращённое к ним, произошло “от ассоциации с петушиным гребнем тех борозд на спине пассивного партнёра, которые появились при анальном сексе в результате укусов и грызущих движений активного партнёра. Такие борозды называются “гребнем”, а их обладатель – “гребнем”, “петухом” и т. д. Делается это для того, чтобы отметить и выделить таким образом пассивных педерастов из общей массы заключённых”. Должен сказать, что, участвуя в судебно-медицинских экспертизах, я повидал множество специальных татуировок, клеймящих тех, кого принудили в “зоне” выполнять пассивную роль в половом акте, но что-либо, хотя бы отдалённо напоминающее жуткий “гребень”, якобы образующийся на месте укусов, мне никогда не попадалось. Да и не такой уж это деликатес, чья-то спина в тюремной камере, чтобы её грызть! Подобные байки – фольклор, выдаваемый за правду доверчивым филологам лукавыми уголовниками. То, как некритично принял Ц. вымысел об особом уродстве “петухов”, выдаёт его подсознательное презрение к ним.

Если Ц. – гомосексуал, то его тактика ошибочна, но типична. Не отдавая себе в том отчёта, молодой человек полагает, что, отмежевавшись от пассивных геев, он, вопреки собственной “ядерной” гомосексуальности, оградит себя от гомофобии и обретёт право на всеобщее уважение. Тем самым, он, увы, скатывается к предательству: уголовники терроризируют “петухов”, доводя их до самоубийства; ребят “опускают” в молодёжных асоциальных группах; с уст подростков не сходит смачная брань в адрес “пидоров”, а Ц. подставляет под удар “катамитов”! Даже если “великий и могучий” адаптирует этот термин, “пидорам” легче жить не станет.

Противоречия, бросающиеся в глаза при анализе послания Ц., в значительной мере разрешаются, если принцип дихотомии дополнить принципом континуума (непрерывности). Кинси продемонстрировал подобное сочетание, исследуя соотношение гомо- и гетеросексуальной активности. Мы же сделаем предметом обсуждения дихотомию “активная и пассивная гомосексуальность”. Выстроим континуум сексуальных ролей, выбрав в качестве объекта исследования Андрея “Рембо”, рассказавшего о своём свидании с греческим дирижёром. Юноша заранее рассчитывал на свою пассивную роль в этой встрече. Его ожидания оправдались, после чего старший любовник довёл юношу до оргазма оральными ласками, а затем предложил ему сыграть и активную роль в анальном сексе. А если бы дирижёр поступил иначе? Получив своё в сексе, он мог бы сказать: “Finita la commedia”, и выпроводить гостя из своего гостиничного номера. Так поступил бы гетеросексуал, практикующий заместительную гомосексуальность; гомосексуал-невротик, осуждающий свою девиацию; “малоквалифицированный” любовник, не вполне освоивший технику орального и анального секса; наконец, обыкновенный эгоист. Сцена свидания приобрела бы иной характер, чем тот, каким он был в действительности, но даже и в таком случае Андрея вряд ли можно зачислить в пассивные гомосексуалы.

Скажу больше: однажды он влюбился в гетеросексуального юношу. Разумеется, он не стал принуждать партнёра, вступившего с ним в транзиторную гомосексуальную связь, к пассивной роли: тот и не захотел бы, и не сумел бы её реализовать. Часто юноша отдавался партнёру в анальном сексе, а тот удовлетворял его орально. Объяснение здесь простое: к пассивной роли в анальном акте способны далеко не все гомосексуалы; к ней надо привыкнуть, подготовиться. Но возможно ли измерить сравнительную активность или пассивность каждого из партнёров в такой асимметричной близости?!

 Зато с другими любовниками Андрей был строго активным партнёром, даже не желая этого. Приобретя способность к половым контактам с женщинами, юноша ещё больше расширил границы собственных сексуальных возможностей. В этом пункте взгляды Ц. находят своё полное подтверждение: сомневаться в активности юноши в гетеросексуальной связи и, тем самым, в росте его престижа не приходится! Хотя, должен признаться, именно пример Андрея демонстрирует, как всё-таки оторваны теоретические выкладки Ц. от реальной жизни. Если, начиная с первой главы, мне удалось верно передать портрет Андрея “Рембо”, то читателям должно быть очевидно: престиж юноши в глазах геев и гетеросексуалов определялся его незаурядной красотой, обаянием, открытостью, незлобивым и весёлым характером, отсутствием психопатических черт. Менее всего он зависел от соотношения активных и пассивных тенденций в континууме его сексуальных ролей.

Зато принцип дихотомии “по Ц.” в полной мере срабатывает в уголовной среде и в подростковых гомофобных группах, где ни о какой свободе выбора, и, следовательно, о реализации индивидуального континуума половых ролей не может быть и речи. При этом надо учитывать, что заключённые, презирая и ненавидя “опущенных пидоров”, чётко выделяют тех, кто относится к этим изгоям доброжелательно, и тем более, тех, кто способен предпочесть акту с женщиной гомосексуальную связь, хотя бы и в активной роли. Уголовники смертельно боятся быть уличёнными в подобных “грехах”, караемых изнасилованием. Страшно: а вдруг “опустят” тебя самого; потому-то они люто терроризируют “гомиков”. В истязаниях бедняг участвуют не только те, кто вступает с ними в половую связь. Чем сомнительнее социальный статус того или иного заключённого, тем больше он измывается над “пидорами”, часто вовсе не пользуясь их сексуальными услугами. Дихотомия-то, оказывается, определяется здесь не столько характером сексуальной роли “активный – пассивный”, сколько социальным статусом «“уркаганы” – “опущенные”».

Послание Ц. ценно тем, что высвечивает главный парадокс интернализованной гомофобии: геи, впадают в неразрешимое противоречие, сверяя роль возможного партнёра и свою собственную с теми нормами полового поведения, которые приняты в гомофобных сообществах и царят в умах гомофобов. Это парализует свободу их самовыражения, делая невозможным выбор постоянного партнёра (как в истории Димы и Кости), ограничивая континуум половых ролей геев или вовсе лишая их способности вступать в сексуальную близость.

 

Интернализованная гомофобия – причина невротического развития

 

Страх оказаться “немужественным”, или “гомосеком” уходит своими корнями в подростковый возраст, когда считается, что уподобление “бабам” и “гомикам” несовместимо с мужским характером.

“Ядерные” гомосексуалы в своём большинстве очень рано замечают, что их мироощущение иное, чем у их сверстников. Сошлюсь на роман Мисимы, с которым уже знаком читатель. Чувство собственной “инаковости” приводит гомосексуалов к невротической амбивалентности, раздвоенности. Они острее, чем кто-либо другой, впитывают, начиная с ранних лет, гомофобные предубеждения гетеросексуального большинства. Суть интернализованной гомофобии состоит в том, что гомосексуалы, отдающие себе отчёт в нестандартности собственного полового влечения и, в частности, осознающие своё стремление к пассивной роли в сексе, невольно усваивают от окружающих враждебное и презрительное отношение и к тому, и к другому. Свобода реализации их сексуальных предпочтений обратно пропорциональна остроте невротических противоречий; континуум активной и пассивной роли в сексе сужается соответственно тяжести невроза.

Молодой человек из рассказа Харитонова совершенно прав, считая, что его кумир был настроен на пассивную роль. В то же время, “он хорохорился при свете”, осуждая собственное желание отдаться партнёру. Такое двойственное чувство испытывают многие гомосексуалы. Борясь с ним, геи публикуют в Интернете выразительные обращения (словно бы специально написанные в пику Ц.):

“Анальный секс в пассивной роли никак не дискредитирует тебя как мужчину. Мнение о том, что "принимающий" партнёр уподобляется женщине и занимает низшую ступень в гей-иерархии, совершенно безосновательно. Если тебе хочется ощутить чувство переполняющего тепла сзади, то это вовсе не значит, что по жизни ты инфантилен и пассивен. Поверь, требуется гораздо большее мужество для того, чтобы всецело довериться любимому человеку, нежели чтобы подчинять сексуального партнёра себе. Принимать смиренные позы и полностью отдавать всё происходящее на откуп Ему может лишь очень уверенный в себе человек.

Пойми, что использование терминов "активный" и "пассивный" не выдерживает никакой критики. Не бойся возможного нежелательного закрепления за тобой роли пассивного участника как закономерного результата твоего такого понятного желания отдаться любимому человеку. Парень, настоятельно требующий от тебя продолжения следования однажды избранному тобой "принимающему" амплуа вопреки твоим желаниям, не должен рассматриваться как серьёзный партнёр. Если впредь ты будешь склонен отдавать предпочтение активной роли, ты никак не рискуешь помешать гармоничному развитию событий на твоем личном фронте, позволив кому-то хорошенько помассировать твою предстательную железу”.

Уверенности в том, что подобные воззвания достигают цели, нет. Дело, разумеется, не сводится лишь к способам осуществления полового акта и к выбору поз каждым из его участников.

 Вопреки Интернетовским увещеваниям, любовники из рассказа Харитонова ведут себя как безнадёжные невротики. Кумир нарочито устраняется от каких-либо действий, словно забывая о множестве приёмов, способных привести обоих к сексуальной разрядке. Он усвоил гомофобную мифологию гетеросексуального большинства. Ему, как и Ц., следовало бы учесть, что “сексуальная жизнь гомосексуальных пар мифологизирована. Мифы порождает большинство, а большинство в обществе имеет гетеросексуальную ориентацию. Одним из таких мифов является деление гомосексуалов на “активных” и “пассивных”. С точки зрения гештальт-подхода это пример проекции гетеросексуальной части общества с его жёсткими представлениями об активности мужчины и пассивности женщин в процессе половых отношений” (Ткаченко А. В., 2002). Из всех видов поведения кумир выбирает наименее целесообразное. Ошибочна и тактика его партнёра. Неосознанно молодой человек запрограммирован на провал, чтобы сказать себе печальное и уничижительное “пшёл вон”! Такой уж он мазохист. Ключ к его пониманию можно найти в словах Харитонова о себе самом: “Меня нельзя любить. В крайнем случае, во мне могут любить душу или что там такое”.

Каждый из незадачливых любовников отвергает собственное Я и стыдится продемонстрировать его другому; каждый безнадёжно презирает себя, даже не сознавая этого. Как подростки порой панически избегают сказать нечто, что может кому-то показаться глупостью; как стыдятся они своих прыщиков на лбу или иной, вполне нейтральной на сторонний взгляд мелочи, так эти взрослые люди невротически “зажаты”, боятся познать себя сами и не дают разглядеть себя другому. Они и стремятся к близости, и избегают её. Невротическое развитие обрекает обоих на одиночество, и если в другой ситуации и с другими партнёрами близость окажется удачной, от этого, по большому счёту, ничего не изменится. Между тем, оба (по крайней мере, их прототипы, известные широкому кругу театралов и читателей) талантливы, порядочны и умны; оба заслужили счастье не только в творческой судьбе, но и в повседневной жизни. Умелой коррекцией невроза можно исправить очень многое, но у покойного Харитонова были свои представления о счастье, а  к врачам он относился со страхом и недоверием.

Сексуальные желания невротика часто остаются неосознанными им самим, непонятыми партнёром, нереализованными ими обоими. При этом каждый из партнёров, вопреки ожиданиям другого, навязывает ему свой собственный сексуальный сценарий, соответствующий сложившемуся невротическому стереотипу. В подобных случаях говорят о фрустрированных экспектациях обоих.

Многовариантность гомосексуального сценария может и вовсе обернуться полным отрывом от реальности. За размытым любовным сценарием часто скрываются поиски того, чего и в природе-то нет и быть не может. Отсюда трагизм поэтического шедевра Кавафиса. Поэт рассказал, вроде бы, о случайном промахе, но стихи таят  горькую догадку, что так будет всегда и что в счастье ему отказано.

Почти такая же история случилась с 20-летним пациентом Глебом. Однажды он направился к месту, известному геям, чтобы найти партнёра. Поблизости он заметил юношу с великолепной спортивной фигурой, гордо посаженной головой и одухотворённым лицом. “Откуда это чудо на здешней помойке?! – поразился Глеб. – Такое случается раз в сто лет!” Красавец шагнул навстречу Глебу, всем своим видом показывая, что хочет завязать знакомство. Но тот, глядя мимо парня, проводившего его удивленным взглядом, деревянной походкой направился прочь. Сбежав, он, подобно Кавафису, горько пожалел об упущенной возможности. Между тем, его странный поступок имел вполне объяснимую причину.

Глеб –  студент престижного колледжа. Он учится настолько успешно,  что побывал по обмену в США. Его родители –  граждане соседней страны, бывшей когда-то частью Союза. В подростковом возрасте Глеба волновал противоположный пол; по крайней мере, так ему казалось. В шестом классе он влюбился в свою учительницу (кстати сказать, замужнюю); годом позже – в одноклассницу, так и не признавшись ей в своих чувствах.

В том же возрасте он уговорил своего любимого друга вместе поонанировать. Тот согласился, но в дальнейшем участвовать в подобных занятиях наотрез отказался, горько обидев Глеба. Когда же друг и вовсе охладел к подростку, у него возникла затяжная депрессивная реакция, не потребовавшая, впрочем, лечения у психотерапевта и приёма антидепрессантов. В то время подросток даже не подозревал, что его влечение к однокласснику – нечто более глубокое, чем обычные дружеские чувства.

В 18-летнем возрасте, живя вдали от родителей, Глеб пригласил к себе знакомую девушку. Неожиданно эрекция оказалась настолько слабой, что близость едва удалась. На следующем свидании не было и этого, причём партнёрша сообщила, что и накануне акт был не влагалищным, а вестибулярным с фрикциями члена между половыми губами. Впавший в депрессию юноша, судорожно гадал, какая беда на него свалилась: “импотенция или гомосексуализм”?

Прежде его пару раз безуспешно пытались склонить к близости геи. Теперь он сам пошёл в гей-клуб, чтобы провести эксперимент с однополым партнёром. Акт успешно удался и был повторён трижды за ночь. Глеба, однако, многое не устраивало: во-первых, эрекция и оргазм показались ему гораздо слабее, чем при мастурбации; во-вторых, он вынужден был признать себя геем, вовсе того не желая. С тех пор он онанирует, прибегая к помощи гомосексуальной порнографии, для чего обзавёлся порнокассетами и компьютерными записями. Изредка молодой человек вступает в близость с кем-нибудь из сверстников, реже (“с голодухи”) – с мужчинами постарше. Гомосексуальная ориентация угнетает Глеба даже по мелочам: был бы “нормальным” – снимал бы квартиру на троих, соответственно своим небогатым материальным возможностям. А так приходиться прятать порнографию и уклоняться от связей с женщинами. Дальнейшие перспективы и вовсе видятся ему в мрачных тонах: ни жениться, ни детьми не обзавестись; возможны осложнения и в плане профессиональной карьеры.

Глеб решился посетить врача, но то, как он сделал это, с головой выдаёт его невротические переживания. Всем своим видом молодой человек демонстрировал случайность своего прихода; он забежал как бы мимоходом, просто посоветоваться, не следует ли ему обратиться за консультацией к психологу? Ведь он не болен, хотя и недоволен своей сексуальностью. Нетрудно заметить явную неувязку: логичнее было бы обратиться за советом к психологу по поводу необходимости посещения сексологического кабинета. Не считая себя больным, Глеб, тем не менее, преследовал чёткую цель: “лечение” гомосексуальности. В том, что он принадлежит к сексуальному меньшинству, молодой человек не сомневался; вместе с тем, он отвергал свою гомосексуальную идентичность.

В свете всего сказанного, понятна история с упущенным партнёром. Глеб всякий раз подыскивает партнёров поплоше, чтобы убедить себя в том, что он всё-таки не такой гей, как другие представители сексуального меньшинства, что он далёк от настоящей страсти, какую демонстрируют в гей-фильмах. Тот факт, что эта чужая страсть возбуждает его самого, и то, что, онанируя, он не просто отождествляет себя с участниками однополого акта, но и представляет своим партнёром упущенного красавца, вытеснен им из сознания напрочь.

Глеб привлекает к себе заинтересованное внимание и женщин, и геев. Он следит за своей внешностью, элегантно одевается; несмотря на дефицит времени, регулярно тренируется в спортзале. Появляясь на “плешке”, он всем своим видом намекает на существование невидимой грани между ним и остальными геями. Со стороны это выглядит немного комично. Остроязычные геи-“хабалки” говорят про таких: “Я не такая, я жду трамвая!”

Подчёркнутое презрение к гомосексуалам в сочетании с демонстрацией собственного превосходства над ними, заставляет думать о психологической защите по типу проекции. Проецируя свои чувства на геев, молодой человек выдаёт презрение к собственной гомосексуальности.

Всё сказанное свидетельствует о том, что вопреки отрицанию Глебом факта его заболевания (ещё один приём психологической защиты!), он всё-таки болен и нуждается в лечении. Речь идёт о невротическом развитии в рамках эго-дистонической формы гомосексуальности.

Таковы парадоксы гомосексуального влечения, порождённые интернализованной гомофобией. Невротическое отношение геев к себе и друг к другу делает их связи очень нестандартными и непредсказуемыми.

Для многих характерны попытки выхода в бисексуальность, заметно повышающую самоуважение геев, но они удаются далеко не всегда. Взять подобный барьер неоднократно пытался Артюр Рембо, но это оказалось ему не по плечу. Гениальный юноша-поэт в присущей ему авангардной манере дал грустный отчет о неудачной попытке близости с женщиной:

“Действительность была чрезмерно тернистой для моей широкой натуры, – и, тем не менее, очутился я у мадам, серо-синею птицей взлетел я к лепным украшениям на потолке, волоча свои крылья по вечернему мраку.

У подножья балдахина, осенявшего её драгоценности и физические шедевры, я был медведем с тёмно-синими деснами и шерстью, поседевшей от грусти <...>

Всё стало мраком, превратилось в жаркий аквариум. Утром – воинственным утром июня – я стал ослом и помчался в поля, где трубил о своих обидах, потрясал своим недовольством, покуда сабинянки предместий не бросились мне на загривок”.

Напомним, что с помощью врача адаптация в сексуальных отношениях с женщинами далась Андрею “Рембо” куда легче, чем Рембо настоящему.

Формы, которые принимает интернализованная гомофобия, многообразны. Это связано с особенностями личности и с наличием у пациента акцентуации характера того или иного типа. В качестве примера приведу историю болезни завистливого Аскольда.

 

Интернализованная гомофобия и акцентуация характера

 

Клинический пример. Аскольд, студент московской консерватории, впервые появился в сексологическом кабинете в возрасте 20 лет. Будущий музыкант проводил летние каникулы в отчем доме в Челябинске. Решив подлечиться во время отдыха, он обратился за помощью ко мне.

При первом посещении юноша жаловался на невозможность половой жизни. По его словам, спонтанные, ночные и утренние эрекции были у него абсолютно нормальными, но при попытках ввести член во влагалище возбуждение тотчас исчезало.

Свою гомосексуальность, не вызывающую у меня сомнений и к тому же подтверждённую психологическим тестированием, пациент с деланным возмущением отрицал. Уличив его в явных противоречиях, я попросил Аскольда, если он намерен лечиться, говорить только правду. При последующем посещении юноша сознался в своём достаточно богатом гомосексуальном опыте, но заявил, что впредь хотел бы посвятить свою половую жизнь только женщинам. Заметим в скобках, что вопреки своим первоначальным жалобам, носящим камуфлирующий характер, до обращения к сексологу он не сделал ни единой попытки сближения с представительницами прекрасного пола.

Половую жизнь Аскольд начал достаточно рано, в 17 лет, причём на первых порах мог выступать как в пассивной, так и в активной роли. Его никто не соблазнял, партнёров он легко находил сам, “снимая” их в туалетах и на “плешках”. По мере обретения Аскольдом гомосексуального опыта, его член проявлял всё большую строптивость. Вопреки страстному желанию юноши, в последнее время активная роль из десяти встреч с различными партнёрами удавалась ему не чаще одного раза. От чего это зависит, Аскольд не знает. Однажды он зашёл в общественный туалет одновременно с другим молодым человеком, оставившим свою подружку ожидать его на улице. Мгновенного обмена взглядами было достаточно, чтобы оба уединились в одной кабинке и сделали друг другу минет. Но это был счастливый для него случай. В следующий раз при встрече с новым партнёром ему пришлось довольствоваться лишь пассивной ролью. Единственным видом удовлетворения полового инстинкта, в котором его член продолжал безотказно служить своему хозяину, оставался онанизм.

Эндокринные железы, половые органы, простата и система кровообращения оказались у Аскольда в норме. Сексуальное расстройство юноши вписывалось в рамки его истерии. Проблемы пациента были вызваны интернализованной гомофобией и его несусветной завистливостью. Аскольд завидовал гетеросексуалам, обладавшим возможностью выгодной женитьбы; гомосексуалам, обладавшим большими, чем у него, размерами члена и более яркой внешностью; женщинам, которым не надо играть активной роли в сексе; вообще всем, кто был способен испытывать радость во время половой близости. Подобная завистливость сочеталась с удивительным высокомерием и в то же время с рабской зависимостью от чужого мнения. Однажды, например, он заявил, что в последние годы в музыкальных кругах столицы к Альфреду Шнитке относятся скептически. Я возмутился:

– По-моему, его концерт для альта с оркестром, симфонии, да и всё его творчество – одна из вершин мировой музыки!

– Вы слишком консервативны в музыкальном плане, – снисходительно обронил Аскольд.

Разумеется, он не сказал бы этого своим преподавателям, ведь подобное заявление свидетельствует об одном из двух – либо о полной некомпетентности студента консерватории, либо о его чёрной зависти к гению композитора. Я убеждён в справедливости второго предположения.

Аскольдова зависть – не просто черта его характера. Она имеет невротический характер, причём её накал тем сильнее, чем дальше Я-идеал юноши отстоит от реальности. Корни этой беды уходят в раннее детство, когда мальчика, крайне привязанного к матери, отвергали его более независимые сверстники, сплочённые мальчишескими интересами. Завидуя им, он утешал себя тем, что судьба предназначила его служению музыке и к занятиям, недоступным примитивному пониманию его обидчиков. Как утверждал пушкинский Сальери: “Нас мало избранных”. В дальнейшем арсенал приёмов психологической защиты пополнился увлечением эзотерическими тайнами буддизма.

Чем старше становился юноша, тем менее его желания совпадали с действительностью. В сексе этот разрыв приобрёл столь явный характер, что игнорировать его стало невозможно. В своих мечтах Аскольд видел себя половым гигантом, покоряющим с одинаковой лёгкостью и мужчин, и женщин, извлекающим максимальные выгоды из любовных связей как с теми, так и с другими. На деле же всё было иначе, и реальность, неприемлемая для невротичного юноши, выбивала почву у него из-под ног. Как только он видел парня, более привлекательного, чем он, с более выраженными половыми признаками, чем у него, его самооценка стремительно падала вместе с эрекцией. Чем выигрышнее с гомосексуальной точки зрения был любовник, чем большую радость принесла бы связь с ним кому-то иному, тем большую зависть к нему испытывал Аскольд, и тем невыполнимее оказывалось его желание играть активную роль в сексе. Мало того, одна мысль, что его возможный партнёр окажется более активным сексуально, чем он сам, немедленно подавляла эрекцию у моего пациента. Возник заколдованный круг: завистливость Аскольда, накладываясь на его комплексы, порождённые интернализованной гомофобией, приводила к коитофобии, которая усиливала комплекс неполноценности и тем самым утяжеляла все звенья невротической цепи.

Чтобы выздороветь, невротик должен увидеть свои проблемы по-новому, в той или иной мере разделив точку зрения лечащего врача. Насколько нереалистическим был подход к ним у самого Аскольда, свидетельствует весьма любопытный факт. До обращения в Центр сексуального здоровья, он лечился у одного московского андролога, даже не думая посвящать его в тайну собственной гомосексуальности. “В конце концов, раз плохо работает половой член, то пусть лечат именно его!” Судя по справке, выданной пациенту, андролог лечил его “эректильную дисфункцию”. (Увы, Аскольд не одинок. Врачей-андрологов, которые даже не упоминаются в перечне медицинских специальностей, становится всё больше. Сейчас по стране ходят многотысячные толпы мужчин, которым приклеен этот невразумительный диагноз! С таким же успехом можно диагностировать “дисфункцию дыхания”, не утруждая себя выяснением, о каком заболевании лёгких идёт речь – о хроническом бронхите, астме, пневмонии или о раке).

Принять точку зрения сексолога на болезнь, в завистливых глазах Аскольда было равносильно признанию собственного поражения; доказательством “победы” более умного и волевого, чем он, “противника”. Всё это стало настолько непереносимым испытанием для него, что юноша предпочёл отказаться от лечения. Он даже предпринял попытку напрочь избавиться от собственной сексуальности, поскольку она не подчинялась его желаниям.

Разумеется, такой поворот событий свидетельствовал и моей временной профессиональной неудаче. В этом убеждало письмо, полученное из Москвы, на которое Аскольд вовсе не рассчитывал получить ответа (он даже не дал обратного адреса). Одно лишь желание владело им – отомстить врачу за мнимые обиды, полученные в ходе лечения. Аскольд писал, что в последнее время занимается йогой с одной-единственной целью – подавить собственный половой инстинкт:

“Сексуальность хорошо воздействует на нижнюю чакру мулат-хару, но она – самая низшая ступень моей энергии, и я знаю теперь, как можно очистить её и без секса. Сахаджа-йога – это единственное, что даёт мне самообладание реально, хотя я ещё не приобщился к океану высшей любви в полной мере. Слишком уж много во мне энергетической грязи, отсюда все мои физические и психические аномалии”. <…> А вот и мстительная критика в адрес врача: “Вы наделены интеллектом, излучающим чистую, но холодную энергию. Вы склонны обосновывать всё земной логикой, но ведь существует и высшая истина – любовь вне пола, вне тела, вне компетенции медицины”.

Как тесно переплелись в этом письме чувство собственной неполноценности и самоуничижения с высокомерными претензиями на обладание высшей истиной, с завистью и мстительностью. Как торжествовалась победа над “примитивной” человеческой натурой! Где уж сексологу, погрязшему в материализме, понять эзотерические тайны йоги! Я отнёсся к “победе”, одержанной моим корреспондентом над собственными инстинктами, с недоверием, и оказался прав.

Несколько месяцев спустя, с наступлением новых каникул, строптивый пациент вновь появился в Центре сексуального здоровья с твёрдым намерением довести лечение до конца. Выяснилось, что сахаджа-йога не решила его проблем. Как ни прикидывался Аскольд йогом, запросто сбрасывавшим свои “грубые астральные оболочки во время медитации”, он оставался истериком, остро нуждавшимся в постоянном подтверждении собственной сексуальной привлекательности. Поэтому он забыл о провозглашённом им ранее тотальном отказе от секса, предпочтя ему привычную пассивную роль в гомосексуальных связях. В этом Аскольд преуспел, добавив к случайным туалетным знакомствам постоянную связь с молодым, красивым и незаурядно одарённым в сексуальном плане любовником-актёром. Чувствуя себя послушной игрушкой в объятиях мастера, студент завистливо мечтал о реванше, о том, что когда-нибудь они с любовником навсегда поменяются ролями.

При возобновлении лечения был выбран путь, наиболее приемлемый для пациента, мечтающего о реванше. Ему была подобрана доза простагландина Е, которая обеспечивала эрекцию, достаточную для полового акта. Аскольд должен был выполнить лишь одно условие: реализовать гетеросексуальную близость. Ведь он сам обратился к врачу с требованием наделить его способностью к половой жизни именно с женщинами! Условие он выполнил, и окрылённый успехом, убедился, что брак для него вполне реален. На этом все его контакты с женщинами прекратились. Зато молодой человек с удвоенной энергией пустился в гомосексуальные похождения, благо, ему стала удаваться активная роль, сначала с введением препарата, а потом и без него, с помощью усвоенных им приёмов аутотренинга. Разумеется, Аскольд по-прежнему оставался невротиком, но он хотя бы избавился от коитофобии. Это смягчило его чувство зависти и ненависти к партнёрам и прояснило перспективы дальнейшего лечения пациента: отказ от невротического промискуитета,  усвоение принципов равноправного партнёрства, словом, избавление от интернализованной гомофобии.

 

Медицинские аспекты совращения

 

Эпизод совращения Лычёвым 15-летнего Валерия я привожу в передаче Льва Клейна. Это делается с тем, чтобы в полной мере продемонстрировать насколько они оба, и Лычёв, и Клейн, ошибаются в оценке мотиваций полового поведения партнёров.

“Опытный соблазнитель Дмитрий Лычёв рассказывает о том, как будучи солдатом, соблазнил 15-летнего школьника из присланных на допризывную подготовку. Брошенные начальством, они гоняли в футбол. В бильярдную беседку, где убирался солдат, горевший похотью, зашёл белобрысый мальчишка Валерка. «Блики от костра летали по его юношескому лицу, грязному от сегодняшних футбольных сражений»”.

Солдат стал учить его играть в бильярд. “Фонарь, тускло освещавший внутренности беседки, молча наблюдал, как я, показывая самые простые удары, беззастенчиво лапал мальчишку. <...> Валерка увлечённо постигал азы игры, в то время как мои руки сновали в опасной близости его лобка”. Появилась бутылка горячительного. “Юношу не пришлось уламывать попробовать джин <...> Глаза его налились теплотой и негой после второй дегустации огненного напитка”. Солдат завёл разговор о женщинах, красочно расписывая свои воображаемые удачи с “тёлками”.

– Кстати, на этом столе это и было. Слушай, а ты никак возбудился...

Я схватил Валерку за возбудившийся кончик <...> От стыда за своего хозяина оголивший головку и зардевшийся, как переходящее красное знамя в углу. Смущённый Валерка наблюдал за моими руками, проявляя чудеса терпеливости. <...> За подвиг сей я немедленно вручил юноше переходящее знамя. Но не то, что валялось в углу – своё. Вернее только древко. Зато горячее и толстое. Потные холодные ладони бережно сжали его. Мы встали в полный рост, Валерка – сильно шатаясь. <...> Руки наши не покидали флагштоки друг друга. Это не могло длиться вечно – я чувствовал скорое приближение финиша. И, сам от себя подобного не ожидая, бухнулся пред Валеркой на колени. Самая маленькая его конечность была вмиг поглощена ненасытной ротовой полостью. <...> Непропорционально большие “производители семени” трудились в ударном темпе. Это я понял через минуту, когда семя горячим фонтаном оросило нёбо. Я глотал, а оно всё хлестало артезианским колодцем. Колодец высох только после взрывов на втором десятке”.

А вот конец всей истории: “Валерка не мог или не хотел говорить. Этот податливый нежный юноша неожиданно превратился в грубого неотёсанного мужлана. Сквозь пелену …тумана “до него дошло, что только что он поимел дело с настоящим пидаром. Даже вафлёром назвал, за что тут же получил сильную затрещину. Заплакал. Пьяные слёзы скатывались по разрумянившейся мордашке. Достигали подбородка, где их и ждал мой язык. Поцеловать себя …так и не дал. Мотивировал тем, что я у него сосал. Мне стало скучно с ним. Сразу. В один миг. Задув свечки, я грубо вытолкал его на улицу”.

Историю совращения Валеры Клейн подытожил фразой: “Наученный горьким опытом, этот больше не поддастся на соблазн. Но даже если в подобных случаях произойдет повторение, и оно ещё не означает увлечённости”.

Боюсь, что, ограничившись этой сентенцией и отказавшись от детального анализа поведения обоих участников происшествия, Клейн совершил ошибку. Ведь он поставил перед собой сложную и важную задачу: выяснить, кто подаётся гомосексуальному совращению, а кто остаётся равнодушным к чарам даже самого опытного искусителя. Чтобы уточнить, какие психосексуальные особенности лежат в основе готовности к совращению, а какие определяют “сопротивление материала” (по меткому выражению Клейна), надо разобраться с мотивацией поведения, как Валерия, так и Лычёва.

Клейн уверен, что совратительский зуд последнего объясняется вынужденным половым воздержанием (“солдат, горевший похотью”). На примерах взаимоотношений Димы с Алексеем, Аликом, Борисом, грозным ефрейтором и Костей мы уже успели убедиться в ошибочности подобного объяснения. Известно также, что от идеального партнёра Дмитрий требует несколько непременных достоинств: тот должен быть сильным молодым мужчиной, способным оградить своего любовника от опасностей и тягот армейской жизни. Очевидно, что Валерий в подобную схему никак не вписывается. Так, по крайней мере, думает читатель. Однако истерическое восприятие Лычёва способно преобразить реальность до неузнаваемости. Вспомним, какими кажутся ему происходящие события. Он видит и ощупывает “непропорционально крупные яички” подростка (иными словами, они кажутся ему “переполненными спермой”). Он глотает невообразимо обильный эякулят (“артезианский колодец”), извержению которого, кажется, не будет конца. На самом деле, всё это лишь плоды его воображения, весьма далёкие от реальности. Размеры яичек не зависят от количества спермы. Объём эякулята у 15-летнего мальчика обычно около 1,5-2 миллилитров, составляя что-то около половины чайной ложки. “Потоки спермы”, о которых взахлёб повествует истеричный фантазёр Дмитрий, – это объём в 8-10 миллилитров, что бывает лишь при очень тяжёлых воспалительных поражениях простаты и придатков яичек. С чего бы это у 15-летнего мальчика, который и половой близости-то, скорее всего, ещё не имел, который не болел ни гонореей, ни хламидиозом мочеполовой сферы, вдруг такой тяжкий воспалительный процесс?

Лычёв обманывает и себя, и читателей. При этом его фантазии имеют вполне очевидный смысл: Валерию приписывается всё тот же неизменный “спермотоксикоз”. Тем самым Лычёв убивает сразу двух зайцев: он причисляет своего любовника-подростка к категории “взрослых самцов”, и в то же время, превращает его в двойника того, с кем связаны сладкие воспоминания его детства (речь идёт о совращении Димой старшего друга – грибника).

Между тем, реальный, а не вымышленный Валерий, – обычный подросток, одержимый идеей стать “настоящим мужчиной”, приобретя соответствующие формы поведения. Он и к солдатам-то затесался, чтобы побыть в среде “настоящих мужиков” и поднабраться от них мужественности.

Вначале Лычёв безукоризненно играет роль бывалого воина, отличного бильярдиста, который при всём своём восхитительном мужестве не пренебрегает только что приобретённым младшим другом, поит его джином, посвящает в свои сексуальные мужские тайны. Валерик, счастливый от всего этого, даже не замечает, что их взаимная мастурбация как-то не очень вяжется с поведением двух взрослых мужчин. Тут сыграло роль его двойное опьянение: крепким алкоголем и радостью общения на равных с “настоящим мужиком”. Последовавший за всем этим минет открыл подростку горькую правду: его предательски обманул “презренный пидар”, замаскировавшийся под “настоящего мужика”. От нестерпимой обиды он даже заплакал.

Тут дело не только в гетеросексуальной ориентации Валерия. Она, разумеется, в целом определяет характер его поведения, но в данном эпизоде на первое место выходят стандарты подростковой гомофобии, принятые в однополых группах.

Прогноз Клейна о том, что Валерий будет впредь попросту избегать гомосексуальных ситуаций, представляется чересчур оптимистичным. Безответственное поведение Лычёва – не столько прививка против гомосексуальности, сколько мощный катализатор гомофобной ненависти. Лычёв поступает по принципу: “После нас хоть потоп!” Я думаю, что если кто-то из гомосексуальных сверстников ошибочно примет Валерия за “голубого” и откроет ему свои чувства, он будет не просто отвергнут, а жестоко избит.

Но всё это когда ещё будет, а пока получил пощёчину сам Валерий. За что? За то, что морально он оказался сильнее своего искусного соблазнителя. За то, что он сумел не поддаться отработанным приёмам психологического манипулирования. За то, что Лычёву уже никогда не вернуть своего прошлого, не отягощённого невротическими комплексами и интернализованной гомофобией. За то, что Валерий ткнул носом своего случайного любовника в парадоксальную реальность: чем интенсивнее навязчивые поиски всё новых и новых партнёров, тем острее чувство собственной неполноценности. Лычёв всегда будет зависеть от знаков чужого одобрения, и никто не способен дать ему чувство собственного достоинства.

Видеть всё это Дмитрию непереносимо. Потому-то он и не угадал потенциальную силу сопротивления своего малолетнего противника. “Такая неверная оценка людей, – заметила когда-то психоаналитик Карен Хорни (1993), – объясняется не его невежеством, недостатком ума или неспособностью к наблюдениям, а его навязчивыми потребностями”.

Болезненное (на грани подавления инстинкта самосохранения) пренебрежение правилами осторожности – симптом всё той же невротической слепоты. А если бы в бильярдную зашёл посторонний? Вполне могла бы последовать драка, гауптвахта (как это произошло незадолго до этого с другом Дмитрия) и смерть от рук тамошних охранников, недавно зарезавших Олега.

Отчасти повезло и Валерию, ведь если бы в момент минета их застиг бы, скажем, садистский напарник Дмитрия Алик, то дело могло бы закончиться не простым обманом, а насилием и тяжким попранием подросткового стремления стать настоящим мужчиной.

Подобная психическая травма выпала на долю одного из персонажей романа венесуэльского писателя Мигеля Отеро Сильвы “Когда хочется плакать, не плачу”. Два 15-летних подростка, Викторино и Крисанто Гуанчес, в своей неудержимой жажде стать “настоящими мужчинами” приняли участие в вооружённом ограблении, после чего сами стали жертвами насилия.

“Бандиты ушли с добычей, оскорбляя рассвет пьяной икотой, они забыли в доме фонарь, оставшийся гореть среди пустых бутылок. Крисанто Гуанчес лежал, вытянувшись, в тёмной луже, израненный и окровавленный. Богохульства его возносились прямо к небесам, он не смог перенести зверских пыток, жуткой и непрерывной боли, его едва не придушили.

Крисанто Гуанчес, истерзанный и опозоренный, не вспоминал больше ни о чём, не обращал никакого внимания на сострадательные уловки Викторино. Его едва не придушили, его измяли, он не смог выдержать. И теперь он не сводил с потолка безразличных мёртвых глаз”.

Полученная психическая травма, судя по роману, мучила бедного Крисанто до конца его дней, но гомосексуалом он, разумеется, не стал.

Ради справедливости отметим, что гомосексуал Лычёв причинил Валерию гораздо меньший ущерб, чем вполне гетеросексуальные подонки подростку, подавшемуся в бандиты. Главный же вывод, очевидный из обеих историй: ни в случае, если совращение кончается оргазмом, ни, тем более, когда изнасилование сопровождается исключительно болью и страхом, смена гетеросексуальной ориентации на гомосексуальную не происходит.

Речь, напомню, шла о гетеросексуальных 15-летних подростках.

Читатель, конечно же, не удивится, узнав, что совращение или изнасилование гомосексуального подростка может вызвать у него депрессивную реакцию, порой тяжёлую. Достаточно вспомнить историю Сергея, принуждённого к половому акту милиционером. Хотя к этому моменту он уже вышел из подросткового возраста, все нюансы переживаний, выявленные анализом его письма, свойственны и 15-летним гомосексуалам, попавшим в подобную ситуацию. Иллюстрацией подобной беды служит уже известная читателю история 15-летнего Антона, изнасилованного группой старшеклассников в подвале. Это случается лишь с теми из них, кто прежде не был уверен до конца в собственной гомосексуальности или даже вовсе не подозревал о ней. В отличие от гетеросексуальных подростков, в подобных случаях часто возникает “гомосексуальная тревога” с самообвинениями и страхом разоблачения.

Но если подросток прежде уже разгадал тайну собственной сексуальной ориентации и смирился с ней, то гомосексуальное совращение воспринимается им как подарок судьбы. В качестве примера сошлюсь на записанное по моей просьбе воспоминание одного моего пациента. Речь идёт о его совращении во время пребывания в пионерском лагере.

Володя в свои 14 лет не сводил глаз с красивых молодых парней, мечтая о близости с кем-нибудь из них. Особое восхищение у него вызывал физрук. Однажды на лагерном пляже он нечаянно коснулся члена своего кумира, почувствовав через плавки величину, упругость и даже какую-то особую его нежность. “Это было как удар молнии”, – вспоминает Володя. Заметив восторженное замешательство мальчика, воспитатель улыбнулся и ласково взъерошил его волосы. Вечером Володя с радостью принял его предложение зайти к нему в комнату. Усадив рядом на койку и нежно поглаживая мальчика, физрук отвешивал ему комплименты. Мол, с такой красивой внешностью можно покорить любую девчонку. Володя млел от удовольствия.

«“А целоваться ты умеешь? – спросил физрук, – Могу научить!”

Он обнял меня и стал очень нежно целовать. Я вначале немного напрягся, а потом расслабился и осторожно прильнул к нему. Мне было очень приятно. Я ни с кем до этого не целовался, а он делал это классно. Я очень быстро возбудился, и, как я не старался это скрыть, мой член упёрся ему в локоть. Он тут же отреагировал на это, сказав, что мне не следует смущаться и что мы могли бы сегодня с ним переночевать. Говоря это, он начал целовать мою грудь, соски, живот, опустился до трусов, оттянул резинку и освободил моего уже мокрого братика. Я в тот момент уже ничего не соображал. Было лишь одно желание – отдаться ему. Он снял с меня трусы и положил на кровать, приговаривая: “Вовик, милый, всё будет хорошо”. Когда он взял его в рот и охватил губами, я не выдержал и потёк. Это был такой глубокий кайф, что его помню до сих пор. Он мне всё вылизал, облизал яички, а затем лёг рядом и обнял меня. Мне было немного не по себе после свершившегося, но он меня успокоил, ласково и нежно. Я очень благодарен ему за то, что он тогда ничего со мной не делал. Мы с ним так и провели две недели. Он научил меня сосать, отдаваться, глотать сперму. Я до сих пор вспоминаю его член с любовью и желанием».

После первого полового опыта у Володи последовал 10-летний перерыв. Затем начались энергичные поиски партнёров и разочарованная констатация факта, что всем им далеко до его первого возлюбленного (ситуация фрустрированных экспектаций). Владимир обратился к сексологу из-за дефектов его половой функции, быстро, впрочем, устранённых в ходе лечения.

В тех случаях, когда речь идёт не о встрече мягкого и терпеливого эфебофила (испытывающего половое влечение к подросткам и юношам) с влюблённым в него партнёром, и роль соблазнителя достаётся случайному человеку, это вовсе не охлаждает пыл начинающего гомосексуала. Нечто подобное, по словам режиссёра Дерека Джармена, случилось в ранней юности со знаменитым певцом Фредди Меркьюри (Цит. по Л. Клейну, 2000):

“Фредди рассказывал мне, что в шестнадцать лет в Ричмонде он имел обыкновение пересекать парк неподалёку от мужской уборной. Однажды пополудни его остановил полисмен. “Что ты тут делаешь, сынок?” Фредди залился алой краской и пробормотал какие-то оправдания. “Не попадись мне здесь снова, сынок”. Полисмен отобрал его школьный ранец и велел на следующий день прийти за ним на остановку, тогда он и получит свой ранец. Напуганный Фредди явился на остановку, где полицейский ждал его в машине, одетый в штатское. “Влезай”, сказал он, отвёз Фредди к себе домой и оттрахал его, перед тем как отдать ранец.

В кровати много лет спустя Фредди сказал мне, что это была самая возбуждающая вещь, какая когда-либо с ним происходила”.

Из множества рассказанных историй, в том числе взятых из армейских мемуаров Дмитрия Лычёва, читатель уже хорошо осведомлён о том, как реагируют на совращение или половое принуждение молодые люди, давно вышедшие из подросткового возраста. Кое-кто из них, подобно Косте, не избежал переживаний по поводу открытия собственной гомосексуальности. Лычёв вёл себя отнюдь не ангельски, он нарочито усугублял своими разговорами переживания соблазнённых им ребят. И всё же, надо признать, ни у одного из них не было невротической реакции, как скажем, у Сергея, ставшего жертвой садиста-милиционера. Отчасти это объясняется тем, что Лычёв прибег к приёмам, которые станут источником переживаний в будущем (именно так сработает фальшивый адрес, всученный им Косте). Отчасти же дело объясняется полной самоотдачей самого соблазнителя.

Что же касается парней, далёких от гомосексуальности, то они воспринимали своё участие в половом акте с Лычёвым без малейших переживаний. В этом один из главных парадоксов гомосексуального совращения: уверенность в собственной гетеросексуальности позволяет юношам вступать в однополую связь без каких либо опасений и угрызений совести. Они уверенны, что смена их сексуальной ориентации невозможна. На этой уверенности основаны транзиторная и заместительная гомосексуальность.

То, как реагируют на гомосексуальное совращение дети, не достигшие периода полового созревания, зависит от многих причин – от характера сексуальной ориентации, степени осознания собственной гомосексуальности, наличия поражений центральной нервной системы, сопровождающихся низким порогом возбудимости глубоких структур мозга.

Обычно мальчики, не достигшие подросткового возраста, реагируют на гомосексуальное изнасилование гораздо меньшими переживаниями, чем девочки (ошибочно приписывающие себе вину за происшедшее). Врачи, участвующие в судебно-медицинской экспертизе подобных преступлений, порой поражаются, насколько полно и быстро потерпевшие мальчики вытесняют из своего сознания воспоминания о случившейся с ними беде.

Но дети, чья сексуальность проснулась необычайно рано, реагируют на совращение или изнасилование особым образом. Именно так, скорее всего, обстояло дело с юношей, интервью с которым опубликовал Лычёв. Миша, прозванный Соской, “любит” … целый автомобильный батальон, солдаты которого еженощно выстраивается перед ним в очередь для минета (цитирую текст интервью, в котором “Он” – Миша, а “Я” – Дмитрий Лычёв):

“Он: Я стал посещать любимую казарму ежедневно. Очередь становилась всё длиннее, работать приходилось до утра.

Я: Рекордом похвастаешься?

Он: Никогда не подсчитывал. Да и многие по два раза подходили. Думаю, человек 30. Рот уставал настолько, что я не мог ответить на вопрос, когда приду в следующий раз.

Я: Они похлопывали по плечу, благодарили? Сопровождали твой уход словами?

Он: В основном хотели, чтобы пришёл ещё. Другие, особенно те, кто два раза, вопили: “Вали отсюда!”. Иные молча отходили, застёгивая штаны. Было, правда, очень редко, когда говорили “спасибо”. Человек пять за всё время.

Я: Сперму всегда глотаешь?

Он: Не-а. Конечно, когда в экстазе засунут в самую глотку, вырваться не успеваешь. Приходится сглатывать. У первых пяти глотаю обязательно, чтобы получить заряд бодрости на всю ночь. На втором десятке уже поташнивает.

Я: Солдаты, насколько я помню, не имеют возможности каждый день принимать душ. Следовательно…

Он: От моих шоферов, равно как и от их членов, пахнет машинным маслом и бензином. Меня этот запах сильно возбуждает.

Я: Как ты думаешь, сколько минетов ты отстрочил, осчастливливая автобат?

Он: Я тебе уже говорил, что не считаю. Тыщи три будет”.

Этим ежедневным посещениям казармы с сексуальным обслуживанием солдат автобата предшествовали весьма характерные события, о которых Миша поведал Дмитрию:

“Он: Сколько я себя помню, всегда жил рядом с лесопарком. Когда мне было 6 лет, я беспрепятственно и почти безо всякого присмотра ходил в этот самый парк гулять. Благо, родители иногда посматривали на меня из окна. И вот однажды, именно тогда, когда они не смотрели, меня и заловили два солдата (часть стройбата была по соседству), которые без лишних слов изнасиловали меня, предварительно затащив в кусты. Один держал меня за руки и зажимал рот, другой трахал сзади. Потом поменялись местами, и я ощутил во рту вкус собственных экскрементов. Называли меня женскими именами и балдели вовсю. Вдобавок порвали мою маленькую попочку и занесли туда инфекцию. Сначала я пытался сопротивляться, но потом затих. Под конец разревелся, особенно после того, как они пригрозили, что убьют, если я кому-нибудь расскажу. Это сейчас я вспоминаю о них с долей нежности, тогда же я жутко испугался.

Я: И что, родители не заметили кровь на трусиках?

Он: Нет. Они поняли, что что-то не так, когда у меня там вырос полип. Повели к врачу, обследовали.

Я: Но врачи-то догадались, что тебя трахнули?

Он: Они всего лишь высказали удивление, что в таком раннем возрасте у меня что-то выросло. Говорили, что это большая редкость. А родители так до сих пор о той истории правды не знают.

Я: А с этими ты ещё встречался?

Он: Нет. К сожалению. Но именно после этого случая появилось желание повторить подобное ещё раз. Позже заинтересовался мужским телом, стремился подглядывать за пиписьками в туалетах. Представлял своих насильников в ещё более извращённых вариантах. <…> Будто ключик повернули у заводной куклы. Потянуло к ребятам постарше. В 8 лет уже вовсю минетничал. В 11 лет произошёл контакт со взрослым мужчиной. <…> Начались регулярные походы в бани и клозеты, контакты с ребятами лет 20”.

Миша удивительно точен, когда сравнивает себя с заводной куклой. Его половое поведение приводят в действие три пружины.

Первая из них образовалась ещё в момент его рождения. По-видимому, роды у матери протекали неблагополучно. Либо они сопровождались наложением щипцов, либо ранним отхождением околоплодных вод, либо чем-то иным, в результате чего мозг ребёнка был травмирован. У таких детей повышено внутричерепное давление. Если к ним приглядеться, то можно заметить припухлость их век, увеличение размеров черепа, чрезмерную выпуклость лба, слишком выраженную венозную сеть лица (“усиленный венозный рисунок”). Такие дети непоседливы, они вертятся как ртуть, за всё хватаются, легко раздражаются и впадают в безудержный плач, часто срыгивают (повышен рвотный рефлекс), у них часто происходят повышения температуры тела (следствие нарушений гипоталамических центров терморегуляции). Они слишком чувствительны к охлаждению, плохо засыпают, просыпаются с криком от головной боли, страдают ночным недержанием мочи (энурезом).

Сексуальные проблемы у таких детей возникают порой уже с первых месяцев их жизни. Они обладают слишком высокой готовностью к сексуальной разрядке. Сексологи называют это явление низким порогом возбудимости глубоких структур мозга, ответственных за сексуальное поведение. Речь идёт не о ранней способности к эрекции, это – самое обычное дело, а о том, что она сопровождается у них эротическим чувством и приводит к оргазму, в норме немыслимому в этом возрасте. Сексологи порой наблюдают целые серии оргазмов у 6- и 7-месячных детей. Поведение ребёнка весьма характерно: он судорожно сводит ноги, тяжело дышит, его лицо наливается кровью. В возрасте 2 лет дети злобно огрызаются, когда посторонние мешают их сексуальным переживаниям; они возбуждают свои гениталии трением об угол кровати, мягкими игрушками или просто с помощью рук.

Родители иногда умудряются не замечать проблем таких детей: онанизма, энуреза, раздражительности и нервозности, склонности к простудным и кишечным заболеваниям, плохой успеваемости в школе (часто вопреки искренним стараниям ребёнка). Иногда же они обращаются за врачебной помощью не по адресу, например, к урологу или к андрологу, а те назначают трудно переносимое и бесполезное “лечение” энуреза.

Какие из перечисленных симптомов можно было наблюдать у Миши в детстве, нам неизвестно, поскольку Лычёва, бравшего у него интервью, интересовали совсем иные вопросы. Но, как бы то ни было, ему в полной мере было присуще основное свойство таких детей – очень ранняя способность испытывать сексуальное возбуждение.

Потому-то они чаще других становятся объектами совращения или изнасилования: льнут к взрослым, демонстрируют им своё удовольствие, когда те тискают и ласкают их, не скрывают своей эрекции, тем самым, провоцируя старших на преступные сексуальные действия. Возможно, что стройбатовцы (заметим, что оба – “нормальные” гетеросексуалы, недаром же они называли свою жертву женскими именами!) были спровоцированы на преступление чересчур ласковым мальчиком.

Совращение такого ребёнка запускает механизм необычайно точного и эмоционально насыщенного запоминания всех нюансов того, что с ним делали, и что он сам при этом чувствовал. Мало того, из-за низкого порога возбудимости центров, ответственных за половые ощущения, сексуальную окраску в приобретают эмоции и чувства, обычно далёкие от половых, в том числе боль и страх. Словом, создаётся идеальная возможность для импринтинга с запечатлением тех раздражителей, которые действовали в тот момент. В дальнейшем именно они и будут вызывать половое возбуждение, придавая влечению садомазохистский характер.

Шестилетний Миша запомнил всё: погоны и солдатское обмундирование своих “партнёров”; их грубость и запах немытых тел; запах и вкус собственных фекалий; боль, чувство беспомощности и страха, которые приобрели неожиданно сладостный оттенок. Очень скоро ребёнок научился доводить себя до оргазма сам (разумеется, ещё без эякуляции), сопровождая мастурбацию фантазиями, в которых фигурировали его растлители. С 8 лет он вступает в половые контакты со старшими ребятами, а с 11 лет – со взрослыми, всё более и более приближаясь к ситуации, максимально повторяющей его первый сексуальный опыт.

В казарме автобата Миша свёл воедино основные детали, закреплённые импринтингом: солдатскую форму, запах немытых гениталий и солярки (всё это заменяет ему запах и вкус собственных фекалий, запечатлевшийся в тот злосчастный день), грубость партнёров, состояние собственной беспомощности, унижения, страха. Характерна наблюдательность Миши: он замечает, что наиболее агрессивно к нему относятся те, кого больше всех возбуждает садистский характер этого “массового минета”. Именно они выстаивают к нему повторную очередь.

Счастлив ли Миша? И да, и нет. Ведь его ежедневная унизительная каторга не даёт ему того удовлетворения, которым сопровождается самая обычная половая близость. Однако навязчивое выполнение сексуального ритуала, сходное с действием заводной куклы, приносит Мише своеобразное облегчение, словно он выполняет кем-то заданную программу.

Вторая “сексуальная пружина” была заведена ещё раньше, чем первая. Речь идёт о гомосексуальной ориентации. Казалось бы, её определил характер импринтинга (ведь первый половой опыт связан с мужчинами), но это не совсем так. Сравним характер сексуальности Миши и другого молодого человека, отличающегося, как и он, низким порогом возбудимости глубоких структур мозга. Это мой пациент Ф., талантливый представитель одной из сфер искусства, о котором речь уже шла, приводя клинический пример импринтинга. В возрасте 4 лет, уединившись с другими детьми, они рассматривали гениталии друг друга. Вид гениталий девочки оставил Ф. равнодушным. Зато, увидев половой член мальчика, он возбудился настолько, что испугался силы собственной эрекции. Налицо сходство с Мишей: сексуальность обоих сформирована по типу запечатления. Но сам выбор объекта свидетельствует о том, что импринтингу Ф. предшествовала дифференцировка его половых центров по гомосексуальному типу. Точно так же обстояло дело и с Мишей. Если бы его первый сексуальный опыт был связан не с мужчинами, а с женщиной, то он всё-таки стал бы гомосексуалом или бисексуалом.

Не забудем и о третьей пружине, определяющей поведение Миши. Речь идёт о его психопатии. Разумеется, интервью с ним выдержано Лычёвым в мажорных тонах, но на самом-то деле ситуация трагична. Миша чувствует себя отщепенцем и изгоем. В казарме его застают соседки по микрорайону (приходящие по ночам к своим женихам-солдатам); дурная слава о нём разошлась по всей округе. Приличная карьера ему не светит, отношения с родителями испорчены, нет стимулов для развития.

Налицо парадокс, высвеченный историей Миши: он благодарен своим насильникам, которые, преждевременно пробудив его сексуальность, направили её в русло, максимально удалённое от того, что определяет человеческое счастье. Если бы не они, он стал бы гомосексуалом с более благополучным способом реализации полового инстинкта, избежал бы развития тяжёлой психопатии. Два негодяя сломали Мише жизнь, а сам “запрограммированный” вспоминает о них с благодарной нежностью.

Совершенно очевидно, что дети обоих полов, страдающие низким порогом возбудимости глубоких структур головного мозга, вне зависимости от их сексуальной ориентации, как никакие другие, нуждаются в защите от растлевающего влияния старших детей и тем более взрослых. В этом плане не совсем верна позиция Игоря Кона (1998), который пишет: “Ещё более важный вопрос – о роли самого ребёнка. В свете традиционных наивных представлений об имманентной детской “чистоте” и асексуальности, ребёнок – лишь пассивный объект сексуальных посягательств взрослого. На самом деле некоторые рано развившиеся дети сами провоцируют и поощряют взрослых к сексуальным контактам, инициируя приятные им эротические игры, добиваясь соответствующих прикосновений и ласк. <…> Слово “совращение” не всегда правильно описывает характер таких взаимоотношений”. Кон, “разоблачающий” коварство детей, заманивающих взрослых в западню, не знаком с клиникой мозговых нарушений. Дети больны; наличие у них неврологических дефектов не только не уменьшает степени ответственности взрослых, спровоцированных ими, но напротив, повышает её.

 

“Души доверчивой признанья”

 

Одна из газет, издающихся в Челябинске, привлекла внимание гомосексуалов. Благодаря ей “голубой люд” получил возможность переписываться и назначать друг другу встречи. Хотя очень скоро выяснилось, что такая переписка имеет и опасную теневую сторону, поток объявлений не скудеет.

Анализ объявлений даёт любопытные сведения о характере, вкусах, интересах, мечтах наших “голубых” земляков, проливая свет и на парадоксальность психологии, присущей гомосексуалам.

Из 185 обращений с предложениями о встрече 36 корреспондентов (19 %) в качестве мотивов для знакомства называют чувство одиночества, мечты об обретении объекта бескорыстной дружбы и любви. Приведу примеры таких вполне симпатичных объявлений:

“Привлекательный молодой человек, 22 – 176 – 64, брюнет с карими глазами, красивого телосложения, без вредных привычек, материально независимый; познакомлюсь с активным другом для любви и продолжительной дружбы”.

Подобным объявлениям прощаешь элементы саморекламы – таковы уж законы жанра: “Молодой привлекательный парень, 22 – 175 – 64, без вредных привычек, самостоятельный, образованный, воспитанный, общительный, здоровый; надеюсь на встречу с добрым, надёжным другом и братом (симпатичным). Хочется не только близких отношений, но и дружеского общения”.

Общие интересы – туризм, музыка, спорт – в качестве мотива к встрече предлагаются в 5,4 % объявлений. Ещё 1,5 % геев, написавших в газету, приглашают разделить их дополнительные девиантные пристрастия – фетишизм и трансвестизм.

Самый частый мотив публикации – удовлетворение полового поискового инстинкта. “Избирательность” таких субъектов ограничивается достаточно растяжимыми возрастными рамками и требованиями минимального набора стандартных внешних данных: “Есть большое желание попробовать, но где и с кем? 25 – 170 – 65; симпатичный бисексуал. Анонимность гарантирую”. Ссылки на любовь и дружбу при этом звучат не очень убедительно: “Двое молодых людей 23 и 36 лет ищут пассивного парня для приятного времяпрепровождения, дружбы и любви, в возрасте 20–34 лет, не манерного и т. д. Место для встреч есть”. Надеюсь, они нашли не очень манерным автора следующего объявления: “Симпатичный молодой человек, 30 – 176 – 75, пассивный, желает познакомиться с одним или двумя активными парнями для встреч и совместного времяпрепровождения. Постараюсь быть прилежным учеником. Отвечу всем”.

Пожалуй, вполне объяснимы следующие деловые предложения: “Я “голубой”, у меня есть друг. Ты “лесби”, возможно, у тебя есть девушка. Но мы живём по законам общества, которое не приемлет отличающихся от стандарта людей, а нам надо приходить на праздники, вечеринки и т. п. Давай поможем друг другу. Мне 22 года, студент, симпатичный, весёлый, неглупый. Надеюсь, ты не старше меня, симпатичная, интересна в обращении. Пиши”.

Аналогичные предложения, написанные девушками, встречаются реже; обычно они заслуживают понимания и уважения: “Лесбиянка выйдет замуж за гея, став ему верным другом и помощником на основе духовных взаимоотношений, искренности и братства. О себе: 23 г., гуманитарные интересы, серьёзна, постоянна, без вредных привычек”.

Менее привлекательными кажутся поиски спонсоров. Материальное вознаграждение за свою верность ждут 53,2  % из тех корреспондентов, что пишут о собственной пассивности. Они-то и лидируют в поисках покупателей, предлагая им свои ласки. В целом же с призывами к возможным “богатеньким” спонсорам обращаются 17,2 % геев.

В свою очередь, встречные обещания щедро заплатить своему возможному партнёру за любовь дают лишь 3 из 185 корреспондентов (1,6 %) (!). Вот одно из подобных объявлений: “Приятный мужчина познакомится с симпатичным парнем до 16 лет, до 176 см ростом. Если тебя Бог не обидел красотой и всем остальным, то возможна материальная поддержка”.

Между тем, авторы объявлений, обращённых к богатым покровителям и покупателям, чаще всего отнюдь не малолетние сироты. По возрасту все корреспонденты (включая и искателей “заработка”) распределяются следующим образом: 18–19 лет – 11,9  %; 20–30 лет – 67,5  %; 31–40 лет – 10,8  %; 41–50 лет – 3  %. Предлагаю читателю самому судить о том, насколько зрелы авторы следующих посланий (в сопоставлении с критериями зрелости половой психологии, перечисленными ранее):

“Верный, молчаливый, пассивный, среднего сложения, 21 год; обуть, одеть – и буду конфетка. Ищу активного друга, богатого, который станет щедрым спонсором. Нужно многое купить. Встречи днём”.

“Пассивный мальчик, 21 – 175, молчун; могу оказаться не в твоём вкусе, но не испугаю. Без женственных повадок и опыта, но с желанием. Надеюсь найти активного, верного друга 50 лет. Не грубого, богатого. Обнови мне гардероб, купи аппаратуру, дай на карманные расходы. Буду послушным, но не собственностью”.

“В жизни у меня есть мечта: научиться водить автомобиль, но у меня нет такой возможности. Где же ты, учитель 20–45 лет симпатичного и любвеобильного парня 22 лет?”

“Неопытный мальчик, 20 – 175, пассивный, молчаливый, без вредных привычек; люблю лес, шоколад, подарки. Познакомлюсь с активным мужчиной, который станет ласковым и верным другом, щедрым спонсором. Я из бедной семьи”.

И даже самому молодому из подобных корреспондентов не очень-то веришь, когда он пытается предстать эдаким идеалистом и альтруистом, готовым подарить свою “девственность” единственному избраннику, когда найдет его: “Ищу мужчину с 26 лет по... немного красивого, спортивного, не скупого; лучше, чтобы работал в бизнесе, но деньги не играют роли, но подарки люблю. Главное, чтобы ты был хороший человек. О себе: 18 лет, верный, идеалист, может, у нас будет дебют. Телефон ускорит встречу”.

Не совсем убедительны, на мой взгляд, уверения 28-летнего активного партнёра в его способности к крепкой мужской дружбе: “Познакомлюсь с мужчиной солидного возраста, полным, пассивным, который сможет взять меня на содержание. О себе: 28 – 182 – 85, активный, добрый. Ценю мужскую дружбу”.

Весьма симптоматична грубая гомофобия большинства объявлений, осуждающих качества, которые либо (как жеманность) традиционно приписываются гомосексуалам, либо (как например, полнота) считаются несовместимыми с мужественностью. В 15,7  % из них с презрением отвергается женственность, в 11,6  % – полнота. Почти в четверти всех посланий осуждается поисковое гомосексуальное поведение – поглощённость сексом и привязанность к “плешке” (в текстах: “популярность”, “засвеченность”, “одноразовость”):

“Симпатичный, 24 – 170 – 68, пассивный, с чувством юмора, с душой, желает познакомиться с активным, обеспеченным мужчиной до 35 лет, или с гей-парой. “Популярных”, женственных, одноразовых и полных прошу не напрягаться”.

“Симпатичный молодой человек желает познакомиться с активным парнем, материально обеспеченным, до 35 лет, можно военнослужащим, не полным, не манерным. Популярных, засветившихся, судимых и женственных прошу не беспокоиться. О себе: 19 – 167 – 60”.

Особая пикантность состоит в той манерности и жеманности, с которыми эти качества отвергаются у других: “Драгоценному камню нужна хорошая оправа. Красивый парень 22 лет желает познакомиться с симпатичным парнем до 35 лет, обеспеченным. Манерных и женственных прошу не беспокоиться”.

 

Несколько профессиональных замечаний

 

Если обратиться к авторам объявлений, предлагающим свою верную любовь богатым спонсорам, со знаменитым вопросом ироничного Игоря Иртеньева:

– Ты зачем своим торгуешь телом

От большого дела вдалеке? –

то в ответ послышатся уверения в том, что они искренне мечтают вкусить сладкой жизни.

Думаю, однако, что дело обстоит намного сложнее. Начнём с того, что мало кто на подобные призывы о спонсорстве клюнет. Об этом говорит и соотношение числа объявлений, адресованных спонсорам, к числу предложений возможной материальной поддержки. Оно составляет 11:1. Уверен: и авторы объявлений не очень-то ждут, что кто-то стремглав кинется покупать им аппаратуру и обновлять гардероб. Цель напечатанных объявлений иная – публично заявить о своём “позоре”, чтобы все содрогнулись и сплюнули, заглянув в “растленную” душу его автора.

Насколько же она действительно растлена, эта душа?

Вот истеричный юноша – “казанская сирота”. В свои 20 лет, указанные в объявлении, он жеманно именует себя “мальчиком”. (Каков его истинный возраст – Бог весть!). Вот эксплуататорски ориентированные алчные 22-летние “мальчики”. Все они не столько ужасны, сколько невротичны. Их инфантилизм (он, кстати, останется с ними до самой могилы); их мазохистское желание подчиниться и даже попасть в рабство к “мужчине – отцу – владыке – тирану – защитнику” (и всё это в одном лице!); их намерение эксплуатировать своего любовника (под маской рабской покорности ему); их стремление вываляться в грязи, получив при этом доказательства своей неотразимости; их болезненная жадность, доходящая до смешного; их стремление отомстить своим попрошайничеством родителям, свалив на них вину за собственную беспомощность и психопатичность – всё это симптомы невротического развития. И к тому же, – свидетельство садомазохистского характера с присущей ему полной неспособностью любить. Потому-то лишь садомазохисты, но с более выраженным садистским компонентом, способны откликнуться на львиную долю объявлений, публикуемых газетой.

Невротическая природа многих атрибутов гомосексуальной психологии обычно не осознаётся. Между тем, некоторые из них не просто лишают человека способности любить, но порой лишают его возможности вообще нормально жить. Парадокс состоит в том, что, если гомосексуал, ориентированный на паразитизм, находит того, кто берёт его на содержание (подобное, конечно, возможно), то садомазохистская природа возникшей связи часто становится просто гибельной, парализуя самую способность жить. Самоубийства при этом не редкость. По-видимому, стремление к смерти достаточно часто осложняет гомосексуальное влечение, какими бы “сладкими” гедонистическими покровами оно не маскировалось.

Спешу предупредить возможные упрёки по поводу того, что я стригу под одну гребёнку всех “рыночных” корреспондентов, приписывая им один и тот же тип психопатического развития. Вариантов, действительно, может быть великое множество, в том числе и не очень злокачественных. Так, 22-летний любитель автомобилизма склонен, скорее всего, к психологической защите по типу рационализации. Как и у автора письма из Новосибирска, искавшего свой “усатый идеал”, автомобилист, по-видимому, долго сопротивлялся собственному гомосексуальному влечению. Чтобы оправдать его реализацию, он и прибегает (в рамках психологической защиты по типу рационализации) к версии о поисках материальных выгод, ожидаемых от однополой связи. Ведь в его глазах корыстолюбие – меньший грех, чем гомосексуальность. На такую мысль наводит пристрастие молодого человека к явно мужскому занятию – автомобилизму, причём его возможный партнёр, таким образом, тоже мыслится им как носитель ярко выраженного мужского начала (мало того, что он автомобилист – он к тому же и учитель вождения!). Как бы там ни было, и в этом случае имеет место невротическое развитие личности, что заставляет усомниться в способности парня к подлинной любви. Молодой человек, может быть, даже не подозревая о том, нуждается в психотерапевтической коррекции.

Интернализованная гомофобия большинства объявлений свидетельствует о неспособности их авторов любить. Уверяю вас, тот жеманный юноша, что так манерно отвергает с порога встречу с любым женственным партнёром, презирает гомосексуализм похлеще, чем иной гетеросексуальный гомофоб, воспитанный в авторитарном духе неприятия всего нестандартного. Расскажу о характерном эпизоде в ходе дискуссии на общероссийской конференции геев и лесбиянок, проходившей в Москве (Цит. по информ. бюллетеню Центра “Треугольник”):

“Вопрос касался того, кто должен работать в службах психологической помощи гомосексуалам. Только ли гомосексуал может понять другого гомосексуала?

– Мне кажется, что помощь может оказать любой специалист, не имеющий предубеждений против геев и лесбиянок. Гомосексуальная ориентация не может быть гарантом того, что психолог способен оказать квалифицированную помощь. Ведь известно, что самые большие гомофобы – это сами гомосексуалы, – сказал один из участников, с которым все согласились”.

Эта трагикомическая “гомосексуальная гомофобия” – главное доказательство неспособности любить. И потому, чтобы там не обещал по части любви и дружбы “нежный юноша”, клянущийся “быть послушным, не становясь собственностью”, он не в состоянии выполнить свои обеты. И как понятны раздражённость и крайняя некорректность выражений следующего письма:

“Одинокий молодой человек, 23 – 177 – 65. Познакомлюсь для серьёзных отношений с активно-пассивным нормальным парнем до 28 лет, не придурком, который хочет быть кому-то нужным и способен любить. Остальных прошу не обращаться”!

Не в отвержении или в презрении, не в нравоучениях или увещеваниях – большая часть авторов объявлений нуждается в лечении у врача, дружелюбно настроенного, безупречно владеющего научным аппаратом и практическими приёмами современной сексологии (в отличие от советов философа или психолога!).

В лечебной помощи нуждаются и юноши, чьи обращения подобны этому: “Парень обыкновенной внешности, застенчивый, дружелюбный, очень одинокий, 18 – 170 – 60, ищет знакомства с юношами своего возраста для эротической переписки и дружбы. Отвечу на любое искреннее письмо”. Речь идёт о своеобразной “любви по переписке”, ранее обычно принятой среди заключённых (именно так познакомились друг с другом герои фильма “Калина красная” Василия Шукшина). Положение автора объявления, напечатанного в газете, однако, куда безнадёжнее, чем у заключённых. Без лечения ему никогда не выйти из тюрьмы его робости, невротической неспособности к общению и бессрочного онанизма. А между тем, подобное увлечение гомосексуальной перепиской с обменом эротическими фантазиями по почте, похоже, становится массовым! Это ещё одна из негативных сторон заочных связей через газету.

Продолжим обзор парадоксов, свойственных гомосексуальности. Пожалуй, самый удивительный из них – участие людей с болезненной застенчивостью и низкой самооценкой в унизительном “туалетном сексе” и в анонимных массовых гомосексуальных оргиях.

 

Парадоксы интимофобии

 

В “Интро(миссии)” есть забавный эпизод. На другой день после первой в его жизни гомосексуальной близости, Костя, не меняя своих привычек, загорает и купается в трусах. “Интересно, – думает уязвлённый Дима, – почему он их не снял. Никого ведь рядом нет. Наверно, меня стесняется. Я ныряю, ударяясь лбом о дно, и стаскиваю с него трусы. Гадкие семейные трусы тяжёлым грузом идут на дно. Долго ныряем за ними. Нахожу я”. Обида Лычёва понятна: если его любовник, оставшись с ним наедине, стыдится собственной наготы, значит, полная победа над ним ещё не достигнута, и таким образом, его, Димины, достоинства остаются под сомнением. Всё, однако, проще: Костю ведь никто не надоумил, что одна из главных радостей любви – интимность, включает способность партнёров, не стыдясь и не прячась, любоваться нагими телами друг друга.

Этому не учат ни семья, ни школа. Потому-то большинство супружеских пар вступает в близость в темноте, не раздеваясь догола. Сегодняшние нравы стали посвободнее, но сексолог по-прежнему констатирует отсутствие интимности даже у молодых супругов, воспитанных, казалось бы, на откровенно эротических телепередачах. Муж зачастую отшатывается, если жена попытаться его приласкать после половой близости. Выполнив свой супружеский долг, он торопливо натягивает приспущенные на время трусы, поворачивается спиной к жене и засыпает. Так уж он воспитан (точнее, не воспитан).

Интимности боятся и многие женщины, ведь их воспитывают куда строже, чем мужчин. К тому же они, манипулируя своими мужьями, не прочь намеренно прибегнуть к интимофобным приёмам. Пресекая даже самые робкие попытки мужа прикоснуться рукой к её половым органам и соглашаясь на близость с ним не чаще двух-трёх раз в месяц, иная супруга обрекает партнёра на развитие серьёзных сексуальных расстройств. Приписывая мужу “половую распущенность”, подобная жена самоутверждается в роли хранительницы высоких моральных принципов и семейных ценностей.

Казалось бы, страх перед наготой можно объяснить простыми дефектами общей и сексуальной культуры. Но, как правило, его корни уходят в невротические переживания подросткового периода. Именно тогда может сложиться ошибочная уверенность мальчика в том, что его член слишком мал, уродлив, что он явно хуже, чем у большинства мужчин. Эти мнимые дефекты отравляют жизнь куда больше, чем иные подлинные болезни. Один из моих пациентов на третьем десятке жизни всё ещё избегал половой близости и оставался девственником из-за вздутой вены, замеченной им в подростковом возрасте. По его мнению, она безобразно уродует эрегированный член. Казалось бы, этот мнимый недостаток потерял бы своё значение, если осуществлять близость в полумраке. Но даже на это бедняга никак не решится: всё-таки остаётся опасность того, что подруга внезапно включит свет. Боясь “позора”, он ограничивается лишь платоническими отношениями с женщинами.

Так возникает интимофобия, невротический страх перед интимностью.

У гомосексуалов гораздо больше шансов впасть в интимофобию, чем у кого-либо. Слыша хулу в адрес “поганых педиков”, они остерегаются ситуаций, способных сделать явной их девиацию. Напомню читателю письмо моего анонимного корреспондента (А. К.), рассказавшего о муках полового созревания: “Я начал бояться разоблачения: стыдился появляться в бане и на пляже; казалось, все видят мою эрекцию и блеск в глазах. Самое ужасное, что с годами страх не проходил”.

Нечто подобное, наверное, испытывал и Костя. До встречи с Димой у него не было полной уверенности в собственной гомосексуальности, но то, что ему в окружении нагих мужчин приходилось бдительно следить за предательским поведением своего члена, сомнений не вызывает. Впервые в жизни он мог, наконец, не скрывать эрекции, вызванной близостью нагого юноши. Но даже после серии любовных подвигов, он так и не смог отбросить свою “зажатость”, нажитую с подросткового возраста.

Можно предположить, что с опытом к геям всё-таки приходит раскрепощённость. Ведь не назовёшь стеснительным и робким того, кто отправился на “плешку” в поисках приключений! Между тем, даже полупорнографические откровения Юри Мэтью Рюнтю (1995) являют миру крайний эмоциональный зажим случайных “голубых” партнёров, чьи взаимоотношения фальшивы, неискренни и анонимны:

“Вот и парень навстречу. Приятен лицом и со вкусом одет. Без приглашения усаживается. Послушно уступаю ему место на скамейке.

 – Я Салли, – представляется он, опуская голову. Его щёки на мгновение вспыхивают и гаснут. Это выдаёт его ложь. Не глядя на меня, он быстро начинает рассказывать о себе. Его слова буквально сыплются на меня.

 – Мне двадцать два. Совсем расплылся после двадцати. Становлюсь невероятно толстым. Зеркало доказывает это ежедневно…

На полуслове умолкает. Он поворачивается в первый раз в мою сторону. Печальные глаза смотрят в упор. Я не могу ответить. Уже десять минут, как курю молча. Молчание может показаться грубостью. Я встряхиваю головой. Изображаю деланный интерес. Моя совесть стыдит меня за мой голос, который фальшивит, уши краснеют – это расплата за неискренность. Чувствую, насколько сам себе отвратителен. А он? Разве он другой? Поднимаю виновато глаза. Смотрю на него. Он уклончиво улыбается в ответ. Неискренность – это его нутро. Моё догадливое согласие на секс его устраивает. Он понял, что может со мной делать всё, что захочет. Его рука касается моих брюк. Он оттягивает ремень и пытается залезть в мои плавки. Легко добившись своего, улыбается. Его глаза загораются.

 – Ты нашёл, что ожидал? – подмигиваю я.

В ответ – сопение. Он запускает в мои брюки и другую руку. Он до невероятности сконцентрирован. Разговоры ему мешают. Комичность его позы вызывает невольный смех. И вот он заканчивает борьбу с моим ремнём. Встаёт на колени. Я целую его в затылок. Глажу волосы. Я больше не хочу разговоров. Он целиком занят. Его руки приятно теплы. Он чмокает от удовольствия. Всё вокруг стало посторонним. Сейчас он думает только о себе. И он прав. Инстинкт полового влечения победил. Салли слеп. Салли глух. Его губы поспешно всасывают мою плоть. Его язык – сама ласка. Я достаю платок. Остановить водопад его слюны не удаётся. Мои брюки теперь требуют серьёзной стирки. Всё это для него неважно. Зачем-то он поворачивает голову. Салли слегка обеспокоен. Глаза сконфуженные, рот открыт.

 – Что-то не так, сэр? – спрашивает он. Смотрит на меня с удивлением.

 – Нет, нет, – поспешно отвечаю я.

“К нему вернулся дар речи”, – не могу не засмеяться про себя. С чего бы это? Никаких вопросов я от него не ждал. Разве он не машина, не заводная игрушка для секса? Я потрясён его профессионализмом и от этой мысли конвульсивно вздрагиваю. Его лицо в ответ бледнеет. Раздаётся кашель. Я помешал ему? Губы неподвижны. Он тяжело переводит дыхание. Я глажу его по лицу. Слегка перебираю короткие волосы. Я не хочу отключать свой спермосос: боюсь прервать его работу. Деловитая молчаливость Салли мне импонирует. Его язык скользит мягко. Пусть это длится вечность. Происходит лишь то, чего я жду от мальчика-проститутки. Его работа монотонна. Его поцелуи чередуются с голодными причмокиваниями. Но вот и подошло время: мы добиваемся успеха. Его глубокий вздох взрывается моим оргазмом. Моё сердце остановилось. На мгновение и он замер. Слышу жадный глоток…”.

От того, что иной Миша Соска обслуживает не казарму автобата, а отдельного клиента; если он делает это не задаром, а, занимаясь проституцией; если действие происходит не в России, а за океаном, суть дела не меняется. Бодлер прав:

Везде – везде – везде – на всём земном пространстве

Мы видели всё ту ж комедию греха…

Врач расценивает подобное поведение как симптом невротического развития. Похоже, Алексей Зосимов был прав, говоря, что за развязным поведением геев часто “скрывается их ранимая душа и отчаявшееся сердце”. Тогда, может прав и мой анонимный корреспондент, приписывающий их невротические комплексы гомофобии окружающего гетеросексуального большинства?

Проверим эту версию, обратившись к Евгению Харитонову. Вот, скажем, его рассказ об одном из самых счастливых событий в его жизни. Красивый 18-летний парень, уходя служить в армию, подарил ему половую близость. То был абсолютно гетеросексуальный юноша, осчастлививший гомосексуала, живущего по соседству, во-первых, следуя собственному любопытству, во-вторых, исходя из уверенности в своей гетеросексуальной ориентации, и, в-третьих, в знак протеста против гомофобных выпадов в адрес человека, которого всегда уважал. Харитонов оценил это как бесценный дар, но его счастье омрачилось невротическими сомнениями.

“Ахх!

то был редчайший, невероятнейший случай, когда можно было делать поганое дело при свете, и только при свете! Потому что в нём не было ни одного изъяна, ни одной даже поры на носу, ни какой-нибудь ненужной нехорошей полубородавки, ни лопнувшего сосудика, ни родинки не на месте, всё было молодо гладко и сладко, всё было божественно как для кинофильма.

Но вот другой вопрос, что он-то ведь должен был бы закрыть на меня глаза, потому что на мне чего только нет. А он мог на меня спокойно смотреть и ещё целоваться. Значит, что же, у него нет вкуса, что ли? А это уже и его не красит. Не делает чести его чувствам”.

Читатели, никогда не видевшие фотографии Евгения Харитонова, решат, что он был вторым Квазимодо. И ошибутся, поскольку у него самая обычная внешность. Всё дело в комплексе неполноценности, доведенном до крайности. Вспомните, что и молодой человек из ранее приведенного рассказа этого автора, тоже “выдернул свет над кроватью, чтобы кумир не увидел его изъянов”.

Похоже, что интимофобия геев объясняется не столько прямой гомофобией окружающего мира, сколько их фиксированностью на незрелых стадиях сексуальности, а также их собственной интернализованной гомофобией.

Интимофобиятайная пружина многих девиаций. Скажем, эксгибиционист испытывает наслаждение, появляясь вдруг перед незнакомой ему женщиной с обнажённым половым членом. Индивидуальность, даже внешность его случайной “партнёрши” мало волнуют эксгибициониста: главное для него увидеть её испуг.

Чужды интимности и визионисты, подглядывающие за любовными парочками, за обнажёнными женщинами и особенно за теми, кто справляет нужду в общественном туалете. Посредством дыры, проделанной на уровне гениталий и ануса в перегородке, отделяющей женскую половину от мужской, визионист приобщается к зрелищу, вводящему его в транс. Неважно, сколько ему лет и есть ли у него семья: в этот момент он ребёнок, постигающий запретные тайны и объятый страхом разоблачения и возможного наказания! Какое ему дело до личности женщины, если он погружён в мистическое и жутковатое таинство созерцания самой сути безликого Женского Начала!

Гомосексуалы перещеголяли всех. По меткому выражению поэта Харолда Норса, они превратили туалет в “вонючий храм Приапа”. Здесь можно, отдавая дань собственному эксгибиционизму (если он есть), молча продемонстрировать свои мужские достоинства; можно любоваться чужими гениталиями. И наконец, можно совершить половой акт с незнакомым партнёром, не обменявшись с ним ни единым словом. Для этого надо лишь воспользоваться отверстием, проделанным в перегородке между двумя кабинками, или, на худой конец, войти вдвоём в одну из них. Взаимные экспектации сужаются до такой степени, что даже у самого отъявленного невротика “выключается” комплекс неполноценности. Анонимность придаёт смелости и расширяет рамки дозволенного. Но даёт ли подобное “свидание” чувство счастья? Как не посочувствовать писателю, если он, томимый комплексом собственной неполноценности, довольствуется анонимным контактом с мужчиной, находящимся в соседней кабинке общественного туалета? Между тем, он уверяет, что именно такой способ “близости” “в уборной на фоне измазанных стен” является “честной страстью”! “Солдат тебя как следует не видит, и ты, что не надо не видишь”. Никаких лишних слов, никакого молчания “после никакой там тягостной человечности, отсосал и закрыл” дырку обрывком газеты!

Дощатые перегородки – вот защита, с помощью которой партнёры могут скрыть друг от друга свои мнимые телесные и душевные изъяны. Но эта игра, оказывается, идёт в одни ворота: похоже, у анонимного любовника, о котором мечтает Харитонов, никаких особых дефектов нет. Писатель хочет подарить удовольствие “простому натуральному (гетеросексуальному. – М. Б.) юноше, просто пришедшему подрочить”. Словом, это себя самого прячет от мира бедный невротик, себя он презирает и ненавидит, о себе сокрушается, подобно Шарлю Бодлеру:

 – О Боже! дай мне сил глядеть без омерзенья

На сердца моего и плоти наготу!

Интересно, что когда “голубой люд” на Западе получил, наконец, возможность избавиться от такого антисанитарного и неэстетичного места общения, как общественные туалеты, открыв фешенебельные клубы, это ничего не изменило.

Вот горькие наблюдения одного нью-йоркского гомосексуала (Кантровиц А., Цит. по И. Кону, 1998): “Частные клубы превращались в гигантские мужские туалеты. Одно такое заведение “Славная дыра”, было поделено на кабинки с проделанными в стене отверстиями, через которые можно было заниматься сексом не с мужчиной, а только с его гениталиями. Вся наша с трудом добытая свобода и общинная жизнь приводили нас обратно в объятия отчуждения и одиночества”.

Анонимный групповой секс принимает у геев поистине фантастические формы (по крайней мере, они были такими до начала эпидемии СПИДа). Афро-американец Сэмюэл Дилэни, писатель и музыкант, так описывает массовый секс на ночной набережной, где находилась большая стоянка автобусов и грузовиков (Цит. по П. Расселу, 1996):

“Обычно к часу или к двум ночи движение грузовиков стихало. В те времена в этих аллеях, ограждённых стенами автобусов – иногда между грузовиками, иногда в кузове, – “кок” переходил из уст в уста, в руку, в зад, в рот, прерывая контакт с другой плотью не более чем на несколько секунд; рот, рука, зад принимали всё, что им предлагалось: когда один “кок” покидал тебя в поисках другого места, другой требовал лишь поворота головы, бёдер, руки не более чем на дюйм, три дюйма”. Напомним, что упоминаемый “кок” (“петух”) – мужской половой член.

Оправдывая столь странное пристрастие к массовому анонимному сексу, геи прибегают к почти мистическим объяснениям, говоря о ритуальном приобщении к Мужскому Началу, к некому надындивидуальному всемирному мужскому братству. На самом деле, речь идёт о специфическом феномене, имеющем вполне материалистическое объяснение.

Рассмотрим его в деталях.

В животном мире аналогов подобному явлению нет. Сексуальные забавы одной из пар шимпанзе могут вызвать подражание ещё у одной-двух пар, но вся стая будет заниматься своими делами.

У гетеросексуалов групповой секс обычно связан с унижением “общих” девочек. В гомосексуальном же групповом сексе пассивные партнёры, напротив, вовсе не презираются, поскольку в этой роли попеременно выступают почти все участники.

Разница прослеживается и в порнографии. В гетеросексуальных порнофильмах дюжина участников, вступая в контакты с одной-двумя партнёршами, использует для одновременной имиссии членов, а порой и совершенно посторонних предметов, все естественные отверстия женщин. Часто это сопровождается и более унизительными действиями: групповым мочеиспусканием или дефекацией на “любовниц”. При этом у зрителя всегда возникает впечатление о действиях сплочённой группы, хотя очевидно, что авторы фильма собирались изобразить толпу. Это не случайно, поскольку точно такая же тенденция прослеживается и в реальной жизни. Группа насильников-подростков прикидывается толпой. Так проще заставить молчать жертву насилия и сделать её покорной на будущее. “Ты же прошла через хор (толпу), значит, теперь ты мразь. А если впредь вздумаешь ломаться, растрезвоним о твоих похождениях по всему городу”. Эта фраза взята из подлинного уголовного дела, в котором фигурировала группа подростков. В совершённых ими 52 изнасилованиях, на каждую жертву (это были, в основном, девочки подросткового возраста) приходилось порой по 12 участников. Насилие сопровождалось побоями и глумлением над девочками.

Гетеросексуальные порнофильмы, смакуя в сценах группового секса крайнее унижение женщин, конечно же, играют на садистских струнах зрителей. В гомосексуальных порнофильмах, изображающих массовый секс, садистские эпизоды, напротив, редки. (Специальные садомазохистские фильмы, в которых актёры щеголяют в кожаных масках и костюмах, а “мучения жертвы” носят весьма условный и театрализованный характер, предназначены для мазохистов).

Участники массового секса, снятого в гомосексуальном порнофильме, даже если их не больше 10, воспринимаются зрителями не в качестве группы, а именно толпы, в которой люди меняются позами и ролями хаотично и спонтанно. Тем самым, выявляется истинная подоплёка такого секса в реальности: речь идёт об известном психологическом феномене деиндивидуализации. Очевидны его невротические корни: комплекс неполноценности и сексуальный “зажим” преодолеваются отказом от собственной индивидуальности. Утратив своё Я, став таким же, как все вокруг, каждый из анонимных участников толпы получает, наконец, полное удовлетворение в обезличенном сексуальном трансе. Сексуальный “зажим”, гиперкомпенсируясь, переходит в свою противоположность, в полную раскрепощённость, лишённую любых проявлений стыдливости. Подобный феномен эротически возбуждённой деиндивидуализированной толпы смертельно опасен в условиях СПИДа.

Неугомонный Дима, стащив с Кости трусы, утопив, а затем с триумфом найдя их в реке, придал чересчур скромному поведению своего любовника шутовской характер. Это удачный психотерапевтический ход, но избавит ли он юношу от интимофобии, тем более что сам “целитель” страдает тем же недугом, только в иной форме?

Совершенно очевидно, что если не все, то, по крайней мере, многие гомосексуалы в силу присущих им невротических расстройств нуждаются в помощи врача. Невротические комплексы, приводящие в отчаяние Харитонова, вполне доступны психотерапевтической коррекции. Надо лишь желать исцеления и иметь волю, чтобы это желание реализовать. Между тем, Харитонов приходит в ужас от самой мысли обратиться к врачу. Один из парадоксов гомосексуальной психологии – ятрофобия (от греческого слова iatros – “врач”), страх перед врачами и ненависть к ним.

 

Парадоксы “голубой” ятрофобии

 

Слова, которыми Харитонов высказывает свою неприязнь к врачам, выражают эмоции, далёкие от гнева. То он ли оправдывается в чём-то, то ли близок к тому, чтобы расплакаться: “Какой ужас. Они (врачи. – М. Б.) своим глупым медицинским умом описали наше поведение. А если мы напишем о них, об их чудовищной обездоленной норме; надо закрыть глаза и заплакать, в них не вложено какого-то последнего винтика”.

А вот и смешная попытка обосновать эту позицию: “Имеет ли право считать меня больным тот, кто не способен испытать оргазм одновременно со своим активным партнёром?”. Нелепость подобного аргумента очевидна: ведь если врачу для обретения права лечить своих пациентов требуется испытать на себе их переживания и ощущения, то кто будет спасать людей от инфарктов, ранений, слепоты, психических расстройств? Аргумент Харитонова тем более сомнителен, если вспомнить, как сам писатель (или его литературный герой) приобрёл свою драгоценную способность испытывать оргазм одновременно с активным партнёром. Вот как описываются его уроки “голубого” секса: “Как он меня учил? Он меня бил, если я не кончал с ним. И если кончал, – тоже бил. Но я навсегда выучился кончать, когда в меня кончает мужчина”.

Разумеется, аргументы Евгения Харитонова – рационализация, попытка оправдать невротический по своей природе собственный страх перед врачами. Как уже говорилось, “голубая” ятрофобия вызвана опасением, что врачи способны распознать скрытые невротические комплексы и фобии геев. При этом возможны и индивидуальные нюансы враждебности к врачам, на невротическую подоплёку которых проливают свет произведения Харитонова и Лычёва.

Дима Лычёв на протяжении всей своей армейской службы вёл непрестанную борьбу с врачами. Он симулировал тяжкие недуги; медики ему, разумеется, не верили. Поведение Димы характерно для демонстративных (истероидных) личностей и потому легко узнаваемо. Как только он появлялся в кабинете, врачу сразу становилось ясно, с кем он имеет дело. Все попытки обмануть медиков были обречены на неудачу. Вопреки этому, Дима прибегал к средствам, способным нанести его здоровью непоправимый вред. Своё явное поражение в состязании с врачами он упрямо не замечает. Мало того, он пробует и сам исцелять страждущих. Так, узнав от своего сослуживца Семёна о его фимозе, доставляющем массу неприятных ощущений при попытках юноши вступить в половой акт, Лычёв тут же предлагает собственные услуги в качестве целителя:

“ – Я знаю много способов помочь тебе, надо выбрать самый для этого подходящий.

А он особенно и не стесняется. Верит. Друг я ему всё-таки. Заходим в туалет. <…> Операцию по устранению фимоза я твёрдо решил делать ртом. Мои мягкие и совсем не похожие на скальпель губы жадно впились в упрямую головку и, моментально поглотив всё остальное, коснулись основания. Семён вскрикнул. И вовсе не от боли. Он обалдел. Вскочил, упрятал свои причиндалы подальше и хотел было убежать”.

Похоже, что поначалу “целитель” и впрямь допускал, что лечение может удаться. Об этом свидетельствует неоправданная агрессивность, которую он выплеснул на Семёна, когда лечебные приёмы самозваного “доктора” обнаружили свою полную несостоятельность. Лычёв тут же сбрасывает маску лекаря и предстаёт в более привычной для него роли совратителя, хотя и не в меру сварливого (сказывается разочарование тем, что чуда всё-таки не произошло):

“ – Ну, куда ты убегаешь? Совсем что ли очумел? Доктора нашёл? Больной? Окончательно? Неужто поверил, что я разом избавлю от твоих <…> проблем? Интересно, а как ты себе это представлял, если видел, что в руках у меня ничего нет? Думал, я шаман какой-нибудь? <…>

Я со злостью ударил ногой дверь кабинки и выскочил”.

Поразмышляв в течение нескольких дней, Семён решился на однополую связь, полностью, впрочем, понимая, что они оба мало что выиграют от забав в туалете. Сомнение звучит в его ответе Лычёву, нетерпеливо улещающего своего сослуживца:

“– Ну, что, Сёмочка, ты меня осеменишь?

 – А оно тебе нужно?”

Но вернёмся к “титанической” борьбе Лычёва с медиками. Ему нечем похвастать, ведь своей цели он так и не достиг, прослужив в армии “от звонка до звонка”. Врачи возились с ним, спасая от пневмонии, выводя из сумеречного истерического состояния, выправляя нос, сломанный в драке, словом, лечили его по-настоящему, не рассчитывая услышать от своего пациента хотя бы единое слово благодарности.

А ведь именно ятрофобия и подвела Диму с самого начала. Ему бы сотрудничать с врачами, сознаться им, если не в своей гомосексуальной активности (она в то время была уголовно наказуемой), то хотя бы в своей однополой ориентации. Это послужило бы законным основанием к его освобождению от призыва на военную службу. Мало того, учитывая истерию Димы, врачи могли освободить его от армии, даже не прибегая к ссылке на гомосексуализм. Примером такого рода служит история Андрея “Рембо”.

Допускает ятрофобные выпады и Игорь Кон, причём они встречают полное одобрение у Льва Клейна: “Известный сексолог И. Кон очень удачно ответил на вопрос о возможности лечения гомосексуалов: “Что такое телеграфный столб? Это хорошо отредактированная сосна. Лечение подобных вещей это превращение сосны в телеграфный столб”.

Говоря по правде, подобный аргумент особо удачным не назовёшь. Ведь и “Давид” Микеланджело – ничто иное, как хорошо отредактированная глыба мрамора.

Человек, укрывающий свои мнимые телесные и душевные изъяны за дощатыми перегородками общественного туалета, разумеется, панически боится врачей с их профессиональной проницательностью. Главным невротическим пунктиком в ятрофобии Харитонова было то, что он стыдился своей душевной и телесной наготы. “Лучше не лечиться. Не дай Бог, чтобы в вас копались”. Но были ли у него хоть какие-то серьёзные поводы для опасений? Вряд ли. Думаю, что сексологи, будь их воля, вовсе не пытались бы лишить Харитонова столь ценимой им способности испытывать оргазм одновременно с его активным партнёром. Мало того, забегая вперёд, скажу: поскольку его гомосексуальность имела врождённый характер, не было абсолютно никакого смысла её “лечить”. А вот смягчить невротические проявления его мазохизма, нивелировать комплекс неполноценности, помочь с выработкой реалистичных сексуальных ожиданий (экспектаций), было бы и полезно, и возможно. Однако, по всем правилам невротического сопротивления, именно за них писатель и цеплялся.

Так и неосуществлённое лечение Евгения Харитонова всё же представляется, хотя и трудной, но вполне выполнимой задачей. Своей книгой “Слёзы на цветах” он давал врачу богатый материал для психоанализа. Глядишь, и удалось бы снять с него груз невротических комплексов, вытащить из депрессии, вернуть ему утраченную способность радоваться, так что он одарил бы читателя не только слезами, но и улыбкой! Преодоление такого сопротивления – трудная, но целительная миссия сексолога. Думается, что стараниями врачей удалось бы продлить и жизнь этого талантливого человека, едва дожившего до сорока лет.

 

 

Контрольные вопросы

 

1.Чем объясняется парадокс: юноша, лишённый влечения к женщинам и практикующий гомосексуальную активность, отвергает собственную гомосексуальную идентичность?

2. Невротическое поведение в рамках эго-дистонической гомосексуальности (на примере Глеба).

3. Невротическое поведение в рамках эго-синтонической гомосексуальности (на примере Димы).

4. В чём проявляется интернализованная гомофобия геев, публикующих объявления о поиске партнёра?

5. Отчего зависит реализация индивидуального континуума полоролевого поведения?

6. В каких условиях дихотомия половых ролей является мифом, а в каких – реальностью?

7. От чего зависит характер реакции на гомосексуальное совращение или изнасилование?

8. В чём сущность низкого порога возбудимости глубоких структур мозга?

9. Механизм импринтинга в формировании девиации у детей, страдающих низким порогом возбудимости глубоких структур мозга, при их изнасиловании или совращении?

10. Обоснованы ли претензии педофилов на снисхождение к ним, если совращённый ими ребёнок (мальчик или девочка) в какой-то мере сам провоцировал их развратные действия?

11. Что такое интимофобия? Формы её проявления у гомосексуалов.

12. Что такое ятрофобия? Почему она является бедствием для гомосексуалов?

 


 

Глава VIII. Лечение, в котором нуждаются гомосексуалы

 

Студент никак не мог взять в толк, от какой болезни его лечат. <…> Пощупал у себя, а он, оказывается, уже здоровенный мужчина! Сердце так и встрепенулось радостью… Словно сразу получил от государя все девять отличий.

Пу Сунлин

 

Сексуальные меньшинства в контингенте сексологического кабинета

 

Тот факт, что гомосексуальность исключили из списка психических заболеваний голосованием, возмущает Андрея Ткаченко (1999). Он настаивает на “необходимости возврата к нормам объективной научной методологии. <…> Удовлетворённость своей сексуальной ориентацией, неэффективность терапии, степень распространённости феномена и т. д., – конечно же, ни один из этих доводов в изолированном виде не был бы возможен и серьёзно воспринят ни в одной из клинических дисциплин для проведения границы между нормой и патологией. Другие же проигнорированные критерии – обезличивание партнёрских отношений, стереотипизация поведения с нарастанием его аддиктивности и т. п., выявляющиеся в значительном числе наблюдений, явно свидетельствуют в пользу возможности аномальных форм гомосексуального поведения, которое может сближаться с феноменом парафилий”.

С точки зрения судебного медика, исключение однополого влечения из перечня парафилий несправедливо и нелогично. Говоря “о связи гомосексуализма с другими парафилиями”, Ткаченко стирает грань между ними, что, разумеется, вызывает серьёзные возражения у сексолога. Есть правило, сформулированное ещё Казимежем Имелинским (1986): “Каждая перверсия является разновидностью сексуальной девиации, но не каждая девиация является сексуальной перверсией” (парафилией. – М. Б.).

Хотя суровый приговор Ткаченко, вынесенный гомосексуальности, справедлив лишь отчасти, ему не откажешь в логике. Большинство геев, считающих себя абсолютно нормальными и здоровыми, испытывают непреодолимую тягу к реализации стереотипного обезличенного и часто анонимного полового акта, причём аддиктивность их поведения прогрессирует. Этот факт позволяет отнести к числу больных не только эго-дистонических гомосексуалов, отвергающих собственную девиацию, но и многих из тех, кто её приемлет. Ткаченко прав: эго-синтонический характер девиации – отнюдь не гарантия психологического благополучия.

Доказательством этому служат приведенные ранее истории болезни, письма, публикации в Интернете, исповедь Дмитрия Лычёва. Об этом же свидетельствуют результаты классического исследования Алана Белла и Мартина Вейнберга (Bell A., Weinberg M. G., 1978). По их данным, к эго-синтонической  группе можно отнести лишь 10 % гомосексуалов, соблюдающих верность в партнёрских отношениях и психологически адаптированных. 15 % “функциональных” геев (по классификации авторов) чураются постоянных связей и имеют массу партнёров. В то же время  они не считают себя обременёнными какими-либо психосексуальными проблемами. 18 % геев, поддерживая связь с постоянным любовником, изменяют ему при первой же возможности. 12 % отнесены авторами к “дисфункциональным” гомосексуалам; им свойственны высокая половая активность, множество партнёров и наличие многочисленных сексуальных проблем. Наконец, 16% выделены в группу “асексуальных” геев. Они стараются уклоняться от однополых связей, предпочитая им гетеросексуальные; именно они, больше чем все остальные, склонны к суицидам. 29 %  геев авторы не смогли причислить ни к одной из выделенных ими групп. Между тем, неуёмное пристрастие большинства из них к промискуитету, заставляет подозревать их в невротическом поведении.

Итак, по Беллу и Вейнбергу, лишь у 10 % гомосексуалов отмечается эго-синтонический характер девиации. По меньшей мере, 28 % геев страдают эго-дистонической формой девиации и осуждают собственную гомосексуальность. Число же тех, кто страдает невротическим развитием, намного превышает этот показатель.

Клинический опыт сексолога подтверждает верность этих выводов.

На протяжении 40 лет в Челябинском Центре сексуального здоровья наблюдались 230 транс-, би- и гомосексуалов (сюда не входят лица, присланные на экспертизу в рамках судебного расследования).

Тридцать двух из них (13,9 %) волновала проблема, сформулированная одним 18-летним юношей: “Я с детства получил достаточный гомосексуальный опыт; меня не привлекают женщины и возбуждают мужчины; но я не хочу быть ни би- , ни гомосексуалом”.

Многие пациенты, настаивавшие на смене их половой ориентации, обратились к сексологу на высоте острого кризиса, вызванного женитьбой постоянного партнёра, изменой любовника, безответной влюблённостью в гетеросексуального юношу и т. д. У двенадцати из них (5,2 %) обращению к врачу предшествовала суицидальная попытка. Полный отказ от гомосексуальной активности достоверно отмечен лишь у 5-ти из 32-х пациентов, что подтвердилось, когда они, спустя довольно продолжительные сроки после лечения (от 10 лет и более), посетили сексолога. Бывшие пациенты утверждали, что супружеская жизнь их вполне устраивает и что они не испытывают влечения к мужчинам. Гораздо чаще удаётся помочь гомосексуалам реализовать желательную для них близость с женщиной. Успешный гетеросексуальный контакт расценивался ими весьма положительно, повысив уровень самоуважения у 27 пациентов (11,7 %) и, как это ни парадоксально, содействовав их примирению с собственной гомосексуальной идентичностью.

Трёх бисексуальных мужчин (1,3 %) в кабинет сексолога привела острая паническая реакция, развившаяся в связи с угрозой разоблачения их нетрадиционной половой ориентации (“гомосексуальная паника”). Это определило неотложный характер их лечения.

60 больных (26,1 %) обратились с жалобами на слабость эрекции, невозможность имиссии полового члена, быструю эякуляцию. Как потом выяснилось, они вовсе не тяготились своей гомосексуальной идентичностью; их не устраивала неполноценность выполнения ими активной роли и пугала угроза вынужденного собственного пассивного партнёрства. Подавляющее большинство из них до прихода к сексологу безуспешно лечилось от мнимого хронического простатита у уролога или андролога, вовсе не сообщая своим лечащим врачам о собственной би- или гомосексуальности. Мало того, они поначалу пытались убедить в своей гетеросексуальности и сексолога. В подобных случаях речь идёт о синдроме ожидания сексуальной неудачи, возникшем в рамках незрелой сексуальности с присущими ей атрибутами: промискуитетом и презрением к своим пассивным партнёрам. Это свидетельствует о наличии у таких пациентов, вопреки эго-синтоническому характеру их девиации, невротического развития в рамках интернализованной гомофобии.

Иначе обстояло дело с тремя (1,3 %) пациентами, которые страдали острыми паническими атаками и вегетативными кризами, сопровождающимися мучительными сердцебиениями, повышением артериального давления, покраснением лица, болями в области живота, дрожанием конечностей, чувством деперсонализации. Сами больные связывали собственные страдания с невротическими проблемами, вызванными гомосексуальной ориентацией. Лечение у врачей, настаивающих на том, что гомосексуальность этих пациентов носит “надуманный” характер и что им следует “переключиться на женщин”, оказалось менее результативным, чем у сексолога, к которому они потом обратились. Признание их гомосексуальности с соответствующей психотерапевтической коррекцией в сочетании с индивидуальным подбором медикаментов (антидепрессантов, анксиолитиков, бензодиазепинов, адреноблокаторов и т. д.) позволило либо полностью избавить их от кризов, либо сделало приступы более редкими и лёгкими. Ни один из этих больных собственную гомосексуальную идентичность не отвергал.

Не скрывали её от врача и 19 (8,3 %) клиентов, обратившихся за помощью в разрешении их социальных и психологических проблем, связанных с призывом в армию или с трудностями во взаимоотношениях с постоянным партнёром. Хотя у этих молодых людей межличностные конфликты (измены партнёра или его намерение разорвать любовную связь) подчас были такими же, как в группе пациентов, пытавшихся покончить с собой, большинство из них избежало развития невроза. По выходе из конфликтной ситуации они не обрывали периодического общения с сексологом, что по их словам, помогало им сохранять душевное здоровье.

Что же касается 35 (15 %) пациентов с акцентуацией характера или психопатией истерического круга, а также трёх из шести больных (2,6 %), страдающих, подобно Ч., шизофренией, то они не только не скрывали, но и часто демонстративно подчёркивали свою сексуальную нестандартность. Эго-синтонический характер их гомосексуальности вовсе не избавлял их от необходимости лечения, порой стационарного.

У четырёх (1,7 %) пациентов бисексуальность была выявлена случайно во время их лечения по поводу бесплодного брака. В периоде обследования и лечения они сочетали супружескую жизнь с постоянной или спорадически вспыхивающей гомосексуальной связью, отнюдь не тяготясь особенностями своей половой ориентации.

Из 27 (11,7 %) пациентов, настаивающих на смене пола, было 8 мужчин и 19 женщин (соотношение 1:2,4). Многих транссексуалов, как мужчин, так и женщин,  сопровождали гомосексуальные друзья или подруги. Сотрудничество с партнёршами транссексуалок оказало существенную помощь в выборе лечебной тактики. Если выяснялось, что женщины, настаивающие на смене пола, не испытывают дискомфорта при ласках их эрогенных зон, то возникала возможность эффективной психотерапевтической коррекции, делавшей излишним хирургическое вмешательство. У мужчин-транссексуалов отказ от операции достигался, скорее, при более сильном гетеросексуальном, чем гомосексуальном потенциале.

Геи, сопровождавшие в целях моральной поддержки своих друзей-транссексуалов, не предъявляли никаких жалоб врачу. В то же время, они охотно вступали с ним в доверительную беседу и соглашались на психологическое тестирование. Как правило, при этом выявлялись проблемы, омрачающие их жизнь: острое недовольство завсегдатаями гей-клубов, отсутствие постоянного партнёра, непонимание со стороны родителей, страх разоблачения. Поведение пяти юношей (2,2 %) из “группы поддержки” транссексуалов, было стандартным: они присоединялись к пациентам, занимающимся аутотренингом; по малейшему поводу советовались с врачом; настаивали на психотерапевтическом лечении при возникновении стрессовой ситуации.

Более многочисленной была группа из 35 (15,2 %) пациентов, чьё знакомство с сексологом началось с попытки выступить в качестве его оппонентов.

Восемь из них вступили со мной в переписку, чаще всего анонимную, критикуя освещение проблемы гомосексуальности в моих книгах и в публикациях на сайте. После личной встречи в сексологическом кабинете взаимоотношения врача и его бывших корреспондентов складывались точно так же, как с юношами из “группы поддержки” транссексуалов.

Остальные 29 (12,6 %) пациентов приобщились к работе Центра сексуального здоровья, посещая клуб, открытый при нём в 70-х годах. На его заседаниях, объединённых темой “Секс и культура”, обсуждались литературные произведения, фильмы, общественные и культурные события и их трактовка с точки зрения медицинской психологии, сексологии и психогигиены. В обсуждении участвовали все желающие, причём беседа с врачом могла продолжаться и после окончания общей дискуссии. С гомосексуальным собеседником, как правило, считающим себя свободным от невротических расстройств и, казалось бы, лишённым каких бы то ни было сожалений по поводу собственной девиации, разговор поначалу принимал полемический характер, причём врачу безосновательно приписывались гомофобные взгляды и высказывания. Между тем, по ходу беседы выявлялась отягощённость интернализованной гомофобией самого защитника нестандартной сексуальности, его стремление отмежеваться от тех или иных проявлений собственной гомосексуальности, проецируя её на других геев и осуждая их. Большинству собеседников приходилось признать, что привычные для них промискуитет, анонимный и групповой секс – показатели невротического развития, свидетельство их неспособности к зрелым межличностным отношениям. Непременное условие – отказ врача от дидактики и морализаторства. В таком случае беседа становилась доверительной и психоаналитической, приводя пациента к катарсису. Дальнейшее его сотрудничество с врачом принимало характер психотерапевтического лечения; пациент добивался “дозревания” своего либидо.

Опыт работы практического сексолога свидетельствует о правоте А. Ткаченко, считающего, что эго-синтонический характер девиации отнюдь не исключает наличия невротического развития, незрелости половой психологии, пристрастия к обезличенному анонимному сексу. Страх осознания вытесненных невротических комплексов объясняет ятрофобию геев, их враждебность и насторожённость по отношению к сексологам, а также и их попытки (по механизму психологической защиты) связать собственные сексуальные нарушения с мнимым воспалением простаты. Наряду с этим существует и противоположная неосознанная тенденция – стремление получить психотерапевтическую помощь. Желание гомосексуалов навязать полемику сексологу, приписывая ему гомофобные предрассудки, выдаёт их потребность убедить в достоинствах девиации самих себя. Результатом же беседы чаще всего становится осознание того, что “гордость” по поводу собственной половой нестандартности – ничто иное, как психологическая защита, а неуёмные поиски половых партнёров – невротический способ убедиться в своей сексуальной привлекательности.

Очевидно, что тех, кто, не осознавая этого, отягощён интернализованной гомофобией и страдает связанными с ней невротическими расстройствами, гораздо больше, чем лиц с явной эго-дистонической формой девиации.

Как ни странно, определить болезнетворность гомосексуальности полнее всего позволяет формула, предложенная самым нынче не цитируемым в России автором – Карлом Марксом: “Что есть болезнь, как не стеснённая в своей свободе жизнь?”

Казалось бы, всё ясно: “ядерная” гомосексуальность – патология, поскольку её вызывают сбои в половой дифференциации головного мозга. Но, вместе с тем, примеры Андрея “Рембо” и Кирилла убеждают в том, что сама по себе девиация болезнью не является и что она не всегда сопровождается развитием невроза.

Гомосексуальность – болезнь в той мере, в какой она ограничивает в своей свободе половую, социальную и биологическую жизнь человека, препятствуя его всесторонней самореализации и духовному росту, вызывая фрустрации и невротические расстройства, порой даже толкая его на преступления.

Клинические наблюдения свидетельствуют о том, что если человек способен к подлинному альтруистическому партнёрству, к прочным и гармоничным отношениям в однополой связи, если он не увяз в промискуитете, в обезличенном и в групповом сексе, то он не болен и не нуждается в лечении. Тем не менее, даже для геев, не страдающих неврозом, контакт с сексологом оказывается продуктивным и полезным. Примером тому может служить  Андрея “Рембо”.

Если же гомосексуальность сопряжена с непрерывной сменой анонимных связей, с деперсонализацией каждого очередного партнёра, выступающего в качестве придатка к собственному члену, рту или анусу, то речь идёт о невротическом развитии, блокирующем способность человека любить. Необходимость психотерапевтической коррекции в подобных случаях очевидна. Важно помнить, что даже если гомосексуальность приближается в своей динамике к парафилии, в том числе угрожающей совершением уголовно наказуемых деяний (например, в рамках педофилии или садизма), то речь идёт не о фатуме, не об окончательном приговоре, вынесенном судьбой, а о патологии, которую можно вылечить своевременно проведенной терапией.

Это медицинские проблемы гомосексуальности. Если отдать их решение на откуп психологам и культурологам, то геям станет жить ещё труднее. Беседа с глазу на глаз с благожелательно настроенным врачом-сексологом необходима человеку, мужчине или женщине, с любым видом девиации, и в первую очередь – с гомосексуальностью.

Психотерапевтическая коррекция, проведенная Андрею “Рембо”, мало напоминала лечение. Он и не был болен, хотя, как выяснилось, юноша завидовал способности бисексуалов к гетеросексуальным связям. Нетрудно заметить, что расширение диапазона сексуальной активности помогло пациенту избежать невротических срывов, угрожавших ему впоследствии (так, по крайней мере, уверял он сам). Освобождение же от службы в армии дала ему возможность реализовать свою мечту о балете.

Нуждается ли во врачебной помощи Ч.? Разумеется. Уже много лет он получает амбулаторное лечение, его не раз госпитализировали в психиатрический стационар. Только, конечно же, там лечат не его гомосексуальность, а психическое заболевание, в структуре которого она приняла столь причудливые формы. Маниакальное шастанье Ч. по городу, горячечное “обалтывание” всё новых и новых партнёров “для одноразового использования” объясняются психопатоподобным синдромом в рамках шизофрении. Временами у него развивается бред.

В помощи врача нуждался и А. К., бисексуальный молодой человек из Новосибирска, написавший анонимное письмо и так и не решившийся встретиться с сексологом лично. Между тем, врач помог бы ему избавиться от навязчивых страхов и усилить столь желанный для него гетеросексуальный потенциал.

Напомним, что конверсия, то есть смена  половой ориентации у гомосексуальных пациентов – отнюдь не относится к числу основных забот лечащего врача. Порой он преследует, казалось бы, и вовсе шокирующую цель – укрепление их гомосексуальных тенденций. Подобное вполне уместно в работе с транссексуалами. Ведь их девиация, будучи “ядерной”, вызвана гораздо более глубокой, чем при “ядерной” гомосексуальности, дисфункцией нервных центров, возникшей во время формирования мозга зародыша. Если у транссексуала обнаруживается достаточно сильный гомосексуальный потенциал, да к тому же констатируется богатый опыт однополой любви, врачу есть на что опереться, отговаривая пациента от планов кастрации, ампутации полового члена и прочего членовредительства. Тот начинает, наконец, принимать во внимание очевидный факт, что после операции он, скорее всего, потеряет возможность испытывать оргазм, лишится привлекательности в глазах гомосексуального партнёра, и что он вообще рискует остаться ни с чем.

Решение сексолога расширить границы половой активности пациента, наделив его способностью к  гетеросексуальной близости (как это было в случае с Андреем “Рембо”), может вызвать протест у Алексея Зосимова. Ведь он полагает, что если “некоторые люди пьют преимущественно чай, другие предпочитают кофе, третьи любят и то, и другое, – не делим же мы из-за этого людей на “чаепивцев”, “кофепивцев” и “бипивцев”! Сексуальность, конечно, штука более сложная и важная, но в известной мере эта аналогия действует и здесь”.

Боюсь, однако, что при всём её остроумии, если речь идет о “ядерной” гомосексуальности, эта аналогия некорректна.

Более уместной была бы в этом случае аналогия с леворукостью. Если у правшей доминирует левое полушарие головного мозга, то у левшей – правое. Эта врождённая особенность вовсе не сводится к простой зеркальной замене доминирующих полушарий. У левшей иная, чем у правшей, нервная организация. Многие врождённые естественные способности левшей кажутся “нормальным” правшам странными и труднодостижимыми. Кстати, среди левшей нередки талантливые люди; в их числе был и Леонардо да Винчи (не знаменательна ли эта двойная нестандартность титана эпохи Возрождения?!). В наши дни педагоги отказались от попыток переучивания левшей в правши, как от затеи нелепой и ничего, кроме вреда, не приносящей. Но если уравнивание левшей в их правах с правшами и амбидекстерами (“равнорукими”) прошло без особых потрясений, с гомосексуалами дело обстоит гораздо сложнее. При всём этом надо учитывать, что сексуальному меньшинству и вне рамок сексуальной сферы свойственны свои особые эмоции, вкусы и интересы. Остроязычный персидский поэт Закани посоветовал однажды устроителям пиров: “Не сажайте рядом мужеложца и шлюху!”.

Гетеросексуальная активность расценивается обществом как показатель успешной социальной адаптации мужчины. Поэтому множество молодых людей со страхом (порой вполне осознанным, как у Сергея или у Романа, пославшего письмо в Интернет) стремятся подавить свои гомосексуальные желания и влечения. Хотя этот страх достаточно часто принимает невротические формы, и потому нуждается в коррекции, он нередко выполняет защитную функцию. Когда речь заходит о гомосексуальности, то предрассудки, конформизм и механизмы психологической защиты тесно переплетаются друг с другом. Выбор наиболее целесообразной тактики поведения удаётся пациенту лишь с помощью врача. Ведь сам пациент не способен оценить все компоненты, определяющие его гомосексуальность.  Половое влечение и поведение определяется многими, порой противоположными моментами: врождёнными особенностями функционирования нервных центров; противоречивыми неосознанными психологическими установками, сложившимися в раннем детстве; своеобразным (и меняющимся в зависимости от жизненных ситуаций) балансом сил, блокирующих то гетеросексуальный, то гомосексуальный потенциалы.

Любая форма би- и гомосексуальности требует детального анализа для выбора адекватной тактики полового поведения, максимально соответствующей характеру личности, типу половой конституции, сексуальным и эмоциональным предпочтениям, а также социальным установкам пациента. Со временем к сексологу будут обращаться все однополые пары, не дожидаясь невротического срыва и разрыва любовных отношений. Может быть, это сделает гомосексуальные связи, такие нестандартные и хрупкие, более счастливыми и стабильными, и вместе с тем обезопасит партнёров от заболевания СПИДом и венерическими заболеваниями. Александр Зиненко в своём фильме “Другие” объясняет непрочность гомосексуальных браков бытовыми сложностями и отсутствием детей, скрепляющих обычный брак. Думается, что главное всё-таки в интернализованной гомофобии, этой ржавчине, разъедающей чувства большинства гомосексуалов, обычно неосознанной, часто уживающейся с невротической “гомосексуальной гордостью”, и, тем не менее, неискоренимой. Она-то и нуждается в осознании и преодолении обоими партнёрами, что невозможно без помощи врача, ведь речь идёт о невротическом развитии, уходящем своими корнями в детство.

Сексолог часто сталкивается со сложным переплетением расстройств, связанных с органическим поражением головного мозга и невротическим развитием пациента. В этих случаях применяются специальные препараты, психотерапия, тренировка тех или иных поведенческих навыков, осуществляется многолетнее наблюдение за больным. Иллюстрацией может служить, например, история болезни Максима, подробно обсуждавшаяся в первой главе. Она же продемонстрировала нецелесообразность и невозможность любых попыток сексуальной переориентации, если речь идёт о пациентах, подобных Максиму и его другу Леониду. Разумеется, всякое может случиться, но с большинством пациентов вопрос об этом не встаёт. Работы хватает и без того, слишком уж отягощены гомосексуалы невротическими расстройствами.

Словом, вопросы психотерапевтической коррекции лиц, практикующих гомосексуальную активность, решаются строго индивидуально. Одни пациенты готовы и способны с помощью врача расширить диапазон полового влечения, оставаясь при этом гомосексуалами. Другие к подобному предложению относятся враждебно, так что навязывать им его бессмысленно и незаконно. Наконец, есть пациенты с гомосексуальностью невротического происхождения, вызванной блокадой гетеросексуального потенциала их полового влечения. Способность к половой жизни с представителями противоположного пола, обретённая в ходе лечения, вовсе не означает смены их сексуальной ориентации; просто всё стало на своё место.

Порой при коррекции гомосексуальности из триады – врач, сознание пациента и его подсознание – последнее слово остаётся за бессознательным.

 

Сделайте меня “натуралом”!

 

Клинический пример.

Н. появился в сексологическом кабинете в возрасте 35 лет; худой, длинный, сутулый, затравленный и измученный.

 – Может ли сексология избавить меня от влечения к подросткам и от гомосексуальности?

 – Сексология не обещает, но попробует. А вы сами действительно этого хотите?

В ответ Н. обречённо махнул рукой. Что означал этот жест, врачу было хорошо известно. Ведь до Н. в кабинете побывали его младший брат, преуспевающий инженер-ядерщик, отец и даже бывшая жена, врач-педиатр.

В детстве и молодости у Н. не замечали никаких половых отклонений. Он рос болезненным мальчиком, много времени проводил дома без товарищей. Учился в школе и в институте средне. Работая следователем после окончания юрфака, он проявил незаурядные способности, быстро продвинулся по службе, женился, получил ведомственную квартиру, обзавёлся дочерью.

Благополучие рухнуло в одночасье, когда выяснилось, что Н. принуждает подростков, находящихся под следствием, вступать с ним в половую связь. Суд, развод с женой, потеря квартиры – всё сразу обрушилось на него.

Чтобы напоследок воспользоваться профессиональными способностями Н., отбывание срока в колонии ему заменили пребыванием в тюрьме. Его подсаживали в качестве осведомителя в камеру к заключённым, скрывавшим секреты, за которыми охотилось следствие. Н. справлялся со своими заданиями блестяще, но так было не всегда. Пару раз начальство горько пожалело, что связалось с ним. Дело в том, что Н., влюбляясь в своих сокамерников, не только не “раскалывал” их, но инструктировал как вести себя в ходе следствия и во время суда.

Выйдя на свободу, Н. начал новую жизнь, причём по контрасту с первой профессией, остановил свой выбор на бухгалтерии. На первых порах ему помогали родственники, но вскоре он и сам твёрдо встал на ноги. Секреты нового мастерства были освоены им так быстро и уверенно, что все вокруг заговорили о его блистательной карьере финансиста. Как назло, тут подоспела очередная “любовь” сразу к двум подросткам, братьям 17 и 15 лет. Чтобы упрочить свою близость с ними, Н. даже женился на их матери, женщине намного старше его.

Главным объектом влечения был 17-летний парень, возбудимый психопат, гроза окрестных улиц, имевший несколько приводов в милицию. Особые муки выпали на долю девушки, которую тот избрал объектом своей “любви”. Хулиган не давал ей проходу, грубо дерзил её родителям и избивал всех молодых людей, которых считал своими соперниками.

Гетеросексуальная ориентация не мешала обоим братьям поддерживать с Н. интенсивную заместительную гомосексуальную связь. Мать ничего не желала знать о взаимоотношениях мужчин в семье. Новый муж разрешил её денежные проблемы, одел и обул обоих сыновей, а старшему из них даже купил мотоцикл! Главное же – он укротил бешеный нрав её отпрыска, что до тех пор никому не удавалось. Чего же ей было желать ещё?

Разумеется, семейная идиллия с психопатом не могла продолжаться долго. Уже сам по себе тот факт, что Н. около года был лидером в семье, вызывает уважение к его незаурядному педагогическому дарованию. Но, в конце концов, конфликт разразился и громогласные скандалы стали повседневностью. К вышедшему из-под контроля старшему брату присоединился младший, и оба они заявили отчиму:

 – Если ты и дальше попытаешься командовать нами, мы подадим жалобу в милицию на твои педерастические приставания к нам!

Время от времени они утверждали, что их заявлению уже дан ход, и что Н. со дня на день ожидает арест. Шантаж, затеянный братьями, возможно, был рассчитан лишь на испуг их старшего партнёра, и всё же новый срок заключения стал для Н. достаточно реальной перспективой. Мать обоих бунтарей, напуганная скандалами, поспешила за советом и помощью к родичам мужа. Те заставили Н. обратиться к сексологу.

Согласно научной парадигме середины ХХ века, гомосексуальность считалась болезнью, которую надлежало лечить (с чем явно не вязалась уголовная ответственность за мужеложство, предусмотренная 121 статьёй Уголовного кодекса). Я всегда скептически относился к подобной постановке вопроса. Что же касается лечения Н., то оно представлялось мне делом и вовсе безнадёжным. Однако и отказать Н. в лечебной помощи, значило бы поступиться врачебным долгом: у него сложилась тяжёлая психотравмирующая ситуация.

Н. получал психотерапевтическое и медикаментозное лечение, и, надо сознаться, в его терапии применялся и апоморфин. Этот препарат вызывает возбуждение гипоталамического рвотного центра. Таков один из видов аверсивной (от латинского “aversio” – “отвращение”) терапии. Подобным способом, например, лечили алкогольную зависимость. Алкоголику сначала вводили апоморфин, а затем предлагали выпивку. Повторное совпадение этих двух событий – тошноты и рвоты, вызванных действием препарата, и приёма алкоголя – накрепко связывалось в памяти пациента, так что вид, запах и вкус спиртного начинал потом вызывать отвращение и рвотный рефлекс и без подкрепления апоморфином. Поскольку алкоголизм не побеждён и поныне, приходится признать, что описанная методика отнюдь не всесильна.

Следуя предписаниям прошлых времён, таким же методом “лечили” и гомосексуальность. Испытав в далёкие 60-е годы действие апоморфина на нескольких пациентах, я почти сразу же отказался от него, придя к выводу о недопустимости этого способа терапии. И всё же результаты наблюдений над Н. оказались совсем не однозначными.

После введения ему препарата, Н. спокойно разглядывал гомосексуальную порнографию, скептически выслушивая формулы внушения, что это занятие, пока ещё вызывающее у него интерес, вскоре станет для него отвратительным. Тут начал действовать апоморфин, да так, что его эффект поначалу ошеломил пациента. Впрочем, Н. был не из самых внушаемых людей.

 – Отныне вам покажутся отвратительными не только порнографические снимки, но также вкус и запах спермы, – внушал ему я. – Вы не сможете взять член в рот!

 – Смотря у кого! – еле слышно отвечал строптивый пациент, содрогаясь от рвоты и обливаясь холодным потом.

Казалось бы, лечение апоморфином тут же надо было прекратить, но Н. настаивал на продолжении курса. Впервые за много лет он обрёл здоровый сон; у него нормализовалось пониженное до того артериальное давление; даже глубокие морщины на его лице стали менее трагическими. Разумеется, дело было в психотерапевтическом лечении в целом, но действие апоморфина тоже нельзя сбрасывать со счётов. Воздействуя на гипоталамус, этот препарат повышает половое влечение и улучшает эрекцию. Это было на руку Н., возобновившему то, в чём он очень нуждался в смутное для него время – половую близость со своей супругой.

Между тем, в течение последующих двух месяцев повод для беспокойства отпал сам собой: на старшего пасынка, зверски избившего своего соперника, завели уголовное дело. Вскоре Н., не помня зла, уже носил передачи в следственный изолятор, инструктировал своего бывшего любовника, подсказывая ему как себя вести, и вёл переговоры с адвокатом.

Окончание этой истории весьма примечательно. Случайно стало известно, что во время поножовщины в колонии был ранен заключённый, заступившийся за юношу, которого пытались изнасиловать уголовники (как потом выяснилось, своего тайного любовника). Молодой человек поступил благородно, тем более что срок его заключения подходил к концу, и он мог бы, как того требуют подлые тюремные нравы, отдать своего партнёра на потеху всем желающим. Как только он вышел на свободу, я упросил знакомого, работавшего в правоохранительных органах, сообщить мне координаты этого парня, и, в свою очередь, передал их Н.

Расчёт был простым: Н., чья гомосексуальность, конечно же, была “ядерной”, врождённой, в силу своих детских впечатлений испытывал особое пристрастие к хулиганистым подросткам. Глава родительской семьи был деспотом, которому болезненный мальчик противостоять не мог. Отец время от времени избивал и его самого, и его мать. Именно в эти годы Н. стал завидовать крепким агрессивным парням, которые могли позволить себе роскошь быть независимыми. Тогда же он стал мечтать о близости с ними, наивно полагая, что думает лишь о бескорыстной и преданной дружбе. Во взрослом состоянии к половому влечению присоединилась своеобразная роль опекуна и защитника, отечески направляющего своего младшего друга в русло социально приемлемого поведения. Это была та самая роль, которой он тщетно ждал в годы своего детства от собственного отца.

Гомосексуальный 22-летний бывший вор вполне мог стать объектом такого влечения, одновременно выступая и в роли полового партнёра, преимущественно активного, и опекаемого младшего друга.

Эти предположения оказались верными. В течение трёх последующих лет Н. иногда заглядывал в сексологический кабинет (например, чтобы посоветоваться по поводу болезни сердца своей матери). При этом он утверждал, что их связь (бывшего следователя с бывшим вором!) продолжалась к обоюдной пользе, удерживая младшего партнёра от возвращения в преступный мир.

История Н. – очередная иллюстрация взаимосвязи биологических и психологических факторов, лежащих в основе гомосексуальной ориентации. Ядерная гомосексуальность так или иначе всё равно проявится, но те индивидуальные формы, какие она приобретёт, зависят от детских впечатлений и социальных интеракций.

В рассказанной истории жизнь сама всё расставила по местам. Врач убедился, что был не прав, сомневаясь в перспективности лечения Н., ведь оно привело к избавлению пациента от его главной беды – влечения к подросткам.

Добиваться же смены гомосексуальной ориентации на гетеросексуальную было бы в этом случае делом нереалистическим. В доказательство можно сослаться на исторические аналогии, в частности, на письмо Фрейда, написанное им в 1935 году в ответ на просьбу матери вылечить её сына-гомосексуала:

“Спрашивая меня, могу ли я помочь, думаю, что вы имеете в виду в состоянии ли я устранить гомосексуализм и заменить его нормальной гетеросексуальностью. Отвечу, что в общем мы не можем это обещать. В ряде случаев нам удаётся развить, захиревшие было зачатки гетеросексуального влечения, имеющиеся у каждого гомосексуала. В большинстве же случаев это уже больше невозможно. Дело в особенностях и в возрасте пациента. Результат лечения предсказать нельзя.

Что же касается пользы, которую психоанализ может принести вашему сыну, то это другое дело. Если он несчастен, невротичен, раздираем конфликтами, если он испытывает затруднения во взаимоотношениях с другими людьми, психоанализ может дать ему гармонию, душевное спокойствие, независимо от того, останется ли он гомосексуалом или переменится”.

Нужно поддержать уклончивость Фрейда – конверсия с гомо- на гетеросексуальное влечение удаётся редко. Уже упоминалось, что с уверенностью я могу говорить лишь о пяти подобных исходах. Все эти пациенты попали в сексологический кабинет в трудное для них время; они страдали неврозами и были разочарованны в однополой любви. Один из них, например, пытался покончить с собой, когда его любимый человек после двух лет их совместной жизни женился. У других были иные конфликты, приведшие к суицидальной попытке. В лечении пациентов принимали участие близкие им женщины, причем об их гомосексуальности знали далеко не все подруги. Чаще им говорилось, что они помогают лечить половые расстройства своих партнёров. Как бы то ни было, когда 12 лет спустя после лечения в Центр сексуального здоровья зашёл тот, кто брошенный своим любовником, пытался покончить с собой, я спросил его:

– Было ли у вас за это время желание вступить в гомосексуальный контакт?

– Что вы! Я эти глупости давным-давно забыл! – с возмущением ответил он, с нежностью поглядев на двух своих детей, пришедших с ним в гости к бывшему лечащему врачу отца.

Бывает, однако, что пациент, требуя от сексолога, чтобы тот сделал его “натуралом” (то есть мужчиной, обладающим гетеросексуальным влечением), на самом деле хочет чего-то совсем иного. В качестве примера можно привести историю болезни Аскольда, студента московской консерватории, рассказанную в главе о парадоксах гомосексуальности.

Напомню также, что смена типа влечения привлекает гомосексуальных пациентов не столь уж часто (на этом настаивали 13,9 % пациентов). Не усердствует в этом и сексолог: предупреждая возможные подозрения в том, что коррекция гомосексуальности – это обязательное навязывание пациенту конверсии его гомосексуального влечения на гетеросексуальное, заметим, что на самом деле всё обстоит иначе. Давление в этом плане чаще оказывает не врач, а напротив, пациент.

Не раз врач пытался уклониться от заказа: “Сделайте меня нормальным гетеросексуальным мужчиной!” Нежелание подчиниться нажиму объяснялось просто: не было полной уверенности в том, что больной (поводом к обращению за помощью к сексологу чаще всего становились невротические расстройства) хотел бы измениться на самом деле. Не то чтобы он лукавил, но его сознательные и бессознательные установки не совпадали. Конфликты с родственниками, мучительные выяснения отношений с родителями, страх потерять семью или нежелание упустить выгодную женитьбу, шантаж, – да мало ли, что ещё – всё это подводило пациента к решению “завязать” с гомосексуальностью. Однако бессознательные установки противоречили такому решению и саботировали любые усилия в этом направлении.

Особые сложности вызывает депрессия. Даже в тех случаях, когда она вызвана наследственными особенностями обмена веществ в нейронах и синапсах (местах контактов нервных клеток), психологически депрессия может принять форму острого недовольства самим собой. Неприятие собственной гомосексуальности выходит при этом на первое место среди прочих мотивов самообвинения. Однако такое “осознанное” объяснение причины депрессии часто находится в полном противоречии с бессознательными установками больного. Врачу необходимо отличать подобные депрессивные проявления от самообвинений, связанных с невротической гомосексуальной тревогой (таков Сергей, написавший письмо в “СПИД-инфо”). Словом, выбор лечебной тактики, когда речь идёт о депрессивных переживаниях геев, – дело крайне индивидуальное и очень непростое.

Иллюстрацией этому служит множество клинических примеров, приведенных в книге ранее. Ошибка людей, далёких от медицины, обычно сводится к тому, что они приписывают сексологу единственное желание – навязать своим гомосексуальным пациентам конверсию их сексуальной ориентации. Обидно, когда с такими обвинениями выступает человек, хорошо знакомый с проблемой гомосексуальности.

 

Ошибка Игоря Кона

 

И. С. Кон (1998) сожалеет, что отечественные сексологи никогда «не только не сомневались в том, что гомосексуальность – болезнь, но и брались, ни много, ни мало, осуществить перестройку личности с помощью …аутогенной тренировки. <…> В кандидатской диссертации Г. Е. Введенского <…> получены сенсационные результаты. Мало того, что 49 % изученного контингента (гомосексуалов – М. Б.) составили “лица с истероидными расстройствами”, для большинства испытуемых характерны: “1) психический, психофизический или дисгармонический инфантилизм, проявляющийся в виде личностной незрелости прежде всего эмоционально-волевой сферы; 2) признаки органического поражения центральной нервной системы; 3) сверхценность сексуальной сферы, проявляющаяся в фиксации на половой жизни"».

Приведенные Коном цитаты из работы Введенского вовсе не удивляют специалистов. Что с того, что исследователь обнаружил истероидные черты у 49 % гомосексуалов? Лычёв рассказавший о пережитом им сумеречном истерическом состоянии; Руслан, Ю., Аскольд, Ф. – все они истерики. Может быть, Кона шокирует сам термин? Действительно, в быту слова “истерик”, “истеричка” оскорбительны. Но диагноз – не бранный ярлык, а способ ориентации в особенностях психогенной ситуации и в характере больного. Без учёта диагноза, даже если он на чей-то слух звучит обидно, врач не выстроит системы медикаментозного лечения и психотерапии того или иного больного. Если бы Аскольд был акцентуантом не истероидного, а шизоидного круга, то потребовались бы иные способы лечения его сексуального расстройства. Наличие у пациентов истерии как невроза, акцентуации характера или даже психопатии не делает их в моральном плане ни лучше, ни хуже, чем скажем, Андрей “Рембо”.

Кон  расценивает как очередной гомофобный выпад утверждение, что инфантилизм – частый спутник гомосексуальности, Но следует заметить, что это черта проявляется по-разному: кого-то из геев она делает человеком малонадёжным, а кому-то нисколько не мешает реализовать недюжинные творческие способности.

Что касается органических нарушений центральной нервной системы, то их наличие у Виктора, Максима, Леонида, Ф., Руслана, Володи (непоследовательного любителя Брамса), словом, у достаточно большой прослойки гомосексуалов, не вызывает ни малейших сомнений.

Можно ли называть органическим нарушением тот сбой половой дифференциации головного мозга, приуроченный ко второму триместру зародышевого развития, с которым связана “ядерная” гомосексуальность? Доказано, что речь при этом идёт не только об изменениях на уровне обмена веществ в нейронах, но и о существенном различии в количестве нейронов, образующих соответствующие половые центры (Le Vay S., 1993). Как бы ни квалифицировать эти отличия, степень их выраженности доступна оценке клинициста, и играет роль в выборе лечебной тактики при эго-дистонической гомосексуальности и в иных случаях, когда девиация отягощена невротическим развитием личности.

Многообразие форм гомосексуальной активности заставляет сексолога скрупулёзно анализировать особенности характера и темперамента, определять тип половой конституции, решать вопрос о наличии или отсутствии психогенной ситуации в родительской семье и в близком окружении; искать органические нарушения центральной нервной системы и оценивать их характер; исследовать эндокринный статус; судить о наличии нарушений в периоде половой дифференциации мозга и оценивать их степень, определять характер и выраженность невротического развития пациента. Только с учётом множества параметров можно решить вопрос, о какой (“ядерной”, транзиторной, заместительной, невротической) гомосексуальности идёт речь; нуждается ли пациент в помощи сексолога и в какой именно.

Не будучи врачом, Кон предпочитает размывать границы гомосексуальности, ведь он беспомощен в оценке форм девиации: “Гомосексуальность, очевидно, имеет определённые природные предпосылки, взаимосвязь которых остаётся пока гипотетической (не так уж она и гипотетична! – М. Б.). Но хотя природа задаёт предрасположенность, склонность к той или иной ориентации, только социальный опыт индивида определит, как именно эта склонность проявится, и что из неё разовьётся”. (“Эксперимент” с превращением Джона в Джоан, похоже, так ничему его и не научил!). Такая расплывчатость понятий, связанных с гомосексуальной активностью, на руку лишь гомофобным экстремистам, считающим всех геев преступниками, извращёнными соблазнителями и насильниками.

Кон прав, полагая, что одной лишь аутогенной тренировкой нельзя добиться перестройки личности. Для этого нужно то, о чём сам он, однако, умолчал: искусство врача и наличие соответствующих бессознательных установок самого пациента. Нижегородский сексолог Ян Голанд, который ошибочно верил, что гомосексуальность – болезнь, разработал методику постепенного перевода влечения из однополого в гетеросексуальное. Именно её Кон подверг суровой критике и назвал безответственным “экспериментом на людях”. Но Голанд не хватал пациентов с улицы. Они сами ехали к нему со всех сторон, надеясь, что станут наконец-то гетеросексуалами.

По правде, добиться этого ему удавалось тоже не часто (пациенты, которых я послал к нему лечиться, так и остались геями), но процент лиц с удавшейся трансформацией влечения в Нижнем Новгороде был явно выше, чем у сексологов из других городов. Этот факт в качестве аргумента в нашем споре о природе гомосексуальности и приводил Голанд. Однако успех его терапии определялась не столько справедливостью концепции о болезненной сущности девиации, сколько двумя факторами: во-первых, стихийным предварительным отбором, ведь в Нижний Новгород в первую очередь ехал тот, кто желал перемен всерьёз; во-вторых, личностью самого психотерапевта, молодого и энергичного в те далёкие 60-е и 70-е годы.

Врача боготворили почти все его пациенты, мужчины и женщины. Геи не были исключением; они старались походить на него, быть такими же мужественными и гетеросексуальными! К этому надо добавить и человечность их кумира. Вечно занятой, ведущий палаты в психиатрическом отделении, загруженный сексологическим приёмом и психотерапевтическими сеансами, он находил время выбивать у чиновников разрешения на длительное проживание и на работу, которые были необходимы его иногородним пациентам.

Влюблённость в своего доктора принесла добрые плоды как тем, кто приобрёл способность к гетеросексуальной жизни, так и тем, кто оставался гомосексуалом. Геи сохраняют тёплые чувства к своему былому кумиру, который относился к ним без привычного в те годы предубеждения. Это избавляло их от комплекса вины, так что они уезжали домой с меньшими проявлениями невроза, чем до лечения.

Сейчас, когда со сменой научной парадигмы, наивность концепции Яна Голанда стала очевидной почти всем (но, похоже, не ему самому, если судить по его публикациям в 2002 и 2003 годах!), вряд ли уместны упрёки в его адрес. В конце концов, он виноват не больше, чем сам Кон, призывавший когда-то в своих книгах строить коммунизм, искренне веря, как и большинство представителей нашего поколения, в возможность “социализма с человеческим лицом”. Не выбрасывать же из домашней библиотеки его добрую старую “Социологию личности”, хотя сегодня её марксистско-ленинская наивность тоже всем очевидна! Ошибочные концепции вполне могут приносить добро. Вряд ли те, кто благодаря Голанду обзавелись семьёй, так уж пострадали от его “экспериментов над людьми”.

Удача и прежде вознаграждала порой такие приёмы лечения, которые, по современным меркам кажутся абсолютно несостоятельными. Вот, скажем, смешные и наивные формулы внушения, которые давал в гипнотическом сеансе своему гомосексуальному пациенту Рихард фон Крафт-Эбинг:

“1. Я ненавижу онанизм, ибо он делает меня несчастным и больным.

2. Я не ощущаю больше никакого влечения к мужчинам, ибо любовь к мужчине противоречит природе, религии и законам.

3. Я ощущаю склонность к женщинам, так как женщины милы, привлекательны и созданы для мужчин”.

А между тем Крафт-Эбинг добился-таки своего! На его стороне оказалось подсознание пациента, о чём сам врач и не ведал (ведь он был психотерапевтом дофрейдовского периода).

Карл Густав Юнг, психотерапевт гораздо более современный и изощрённый, чем Крафт-Эбинг, напротив, даже не заметил того, что юноша-гомосексуал, которого он лечил, оставил его в дураках. История этого лечения настолько поучительна, что её стоит пересказать.

Двадцатилетний юноша, привезенный матерью к Юнгу в Швейцарию, чтобы избавить его от гомосексуального влечения, рассказывает свой сон (Юнг K. Г., 1994):

“Я нахожусь в большом готическом соборе. У алтаря стоит священник. Я вместе со своим другом стою перед ним и держу в руке маленькую японскую фигурку из слоновой кости, с таким чувством, как будто бы над ней надо было совершить обряд крещения. Вдруг появляется некая немолодая дама, снимает у моего друга с руки цветное кольцо и надевает его себе. Мой друг опасается, что это каким-то образом может связать его. Но в этот момент раздаётся чудесная органная музыка”. По поводу японской фигурки юноша заметил: “Это был маленький, карикатурного вида человечек, который мне напоминал половой член. Во всяком случае, удивительно, что этот член следовало окрестить. Это, возможно, относится к моей гомосексуальности; ибо друг, стоявший со мной перед алтарём, – это тот, к кому я гомосексуально привязан. Он находится в такой же связи со мной. Цветное кольцо, очевидно, выражает нашу связь”.

Анализируя сон, Юнг истолковал его как бессознательное признание пациента в том, он “направился на лечение с величайшей готовностью и радостной надеждой, будучи совершенно готовым к тому, чтобы сбросить с себя детскость и стать мужчиной”. В то же время врач не переставал удивляться тому, что сознание пациента, нисколько не догадываясь об этом намерении юноши “исцелиться” и стать гетеросексуалом, словно бы противоречило бессознательному. По словам Юнга, это выражалось в том, что юноша: “был исполнен колебаний и сопротивления; и в дальнейшем ходе лечения он постоянно оказывал сопротивление, демонстрируя тяжёлый характер и постоянную готовность к тому, чтобы снова впасть в свою прежнюю инфантильность”.

Между тем, будь Юнг более знаком с гомосексуалами, он бы менее радужно истолковал этот сон, не переоценивая ни бессознательной, ни сознательной готовности юноши расстаться с гомосексуальностью и со своим любовником.

Ведь в сновидении фигурка, символизирующая половой член, ни что иное, как ребёнок (раз над ним должны произвести обряд крещения!). В то же время в символике бессознательного – член это подарок (любимому человеку, женщине). Иными словами, то, что друг дарит юноше, – член, – становится законным основанием для признания их связи (сам факт крещения их “ребенка” наделяет их союз статусом семьи).

Но и этого мало. Женщина, появляющаяся в соборе, по возрасту годится юноше в матери, и таким образом символизирует или замещает собой его мать. Надевая кольцо друга на свой палец, она, тем самым, как бы выходит за него замуж. На первый взгляд, это выглядит угрозой союзу юноши с его любовником, недаром друга охватывает сомнение. Но ведь кольцо-то цветное, а не обручальное! Да и женщина слишком стара, чтобы стать его женой по-настоящему. Словом, их венчание – лишь формальность. Зато оно оформляет, делая вдвойне законным, вступление друга в семью юноши: – во-первых, в качестве отца (ведь он стал мужем матери!) и, во-вторых, – мужа юноши (ведь он – отец их только что окрещённого “ребенка”!). Нешуточность такого признания подтверждается торжественной музыкой органа.

Пока врач, по-иному истолковавший сновидение, полагал, что его пациент покорно следует по пути исцеления, тот бойкотировал терапию и самым недвусмысленным образом, судя по признаниям Юнга, издевался над ним. Юноша сопротивлялся бы любым посягательствам на его гомосексуальность и остался бы самим собой, повези его мать к Крафту-Эбингу или даже, – преодолевая пространство и время, – в Нижний Новгород к Голанду!

Сегодня акценты в сексологии сместились, но это означает лишь утверждение большего уважения к требованиям пациента. Гомосексуал волен хотеть стать гетеросексуалом (хотя, справедливости ради надо заметить, что подобное желание овладевает геями куда реже, чем во времена, когда мужеложство преследовалось законом). Кон, отказывая людям в праве реализовать его, посягает на свободу выбора немалого числа гомосексуалов. Ещё хуже то, что под вопросом оказывается оказание помощи геям с эго-дистонической формой девиации и с вызванной этим депрессией.

За 40 лет работы в Центре сексуального здоровья пришлось выводить из тяжелейшей депрессии 12 пациентов, пытавшихся покончить с собой и лишь чудом избежавших смерти. Побывав, в Центре, никто из них попыток суицида больше не предпринимал, точно так же, как и остальные 230 гомо- и транссексуалов, находившихся под наблюдением сексолога. Остаётся лишь гадать, сколько геев остались бы жить, обратись они за помощью вовремя? Кто, кроме сексолога, сумеет вникнуть в суть проблем сексуальной дисгармонии гомосексуальных партнёров? Ведь при всей кажущейся “простоте” расстройств, связанных, скажем, с несовпадением взаимных экспектаций, речь в таких случаях идёт о невротическом развитии, об акцентуациях характера и т. д. Медикаментозное лечение, подобранное самым искусным образом, недостаточно для тех пациентов, кто подобно Максиму, страдает органическими поражениями головного мозга, невротическими расстройствами и вегетативными пароксизмами. Полный эффект возможен лишь при системном лечении, включающем методы специфической психотерапии, а их может предложить только сексолог.

Абсолютизируя принцип демедикализации гомосексуальности, Кон отказывает сексологам в праве исследовать природу гомосексуальности и лечить порождённые ею невротические расстройства. В этом его ошибка. Устранение гомосексуальности из перечня психических заболеваний – благо, но утверждение, что все геи свободны от невротических комплексов, связанных с девиацией, – миф, тем более вредоносный, что он способствует закреплению ятрофобии, свойственной многим из них. Вряд ли уместно радоваться тому факту, что “что российские геи и лесбиянки избегают общения даже с наиболее благожелательными психиатрами” (Кон И. С., 1998), хотя следует согласиться с тем, что обращаться за советом и помощью им надо к сексологу.

И всё же есть один аспект, в котором правота Игоря Кона очевидна: пациенты не должны доверять врачам слепо; они вправе отличать благожелательных специалистов от невежд, гомофобов и алчных дельцов от медицины.

 

Что могут современные психиатры и урологи?

 

В конце концов, у Крафта-Эбинга или у Юнга было не так уж много реальных возможностей для того, чтобы подчинить себе волю гомосексуалов, принудив их сменить “никудышнее” и даже “преступное” влечение на более достойное и всеми уважаемое гетеросексуальное.

Современная наука располагает средствами более мощными, чем психотерапия. Сегодняшний арсенал психофармакологических препаратов способен воздействовать на волю и эмоции человека. Психиатры А. К. Качаев и Г. Н. Пономарёв (1988) обрушили его на “больных гомосексуализмом”. Отчёт о сомнительных успехах их метода возвращения гомосексуалов к нормальной жизни они опубликовали в “Журнале невропатологии и психиатрии”.

“Лечение” их пациентов было двухэтапным. Вначале им назначили аминазин. Для тех, кто слабо знаком с нейролептическими препаратами, предназначенными для лечения психозов, приведу цитату из книги Григория Авруцкого (Авруцкий Г. Я. с соавт., 1974), одного из ведущих знатоков психофармакологии. Вот как он пишет о воздействии аминазина (препарата, действительно, необходимого при лечении некоторых тяжёлых душевных недугов) на психику:

“После приёма первых доз препарата замедляются течение психических процессов, движения и речь; часто эти явления сочетаются со снижением побуждений и инициативы.

В дальнейшем нарастают заторможенность, вялость, безынициативность, нивелирование эмоциональных реакций, однообразие мимики и моторики. Индифферентное отношение к собственным переживаниям и к окружающему усиливаются, обнаруживая сходство со "скорбным бесчувствием" (одним из симптомов шизофрении. – М. Б.), что усугубляется частым присоединением в дальнейшем пониженного настроения разной выраженности”.

По мере дачи аминазина, авторы статьи с удовлетворением констатировали, что у всех их 40 “больных” “отмечалось не только исчезновение гомосексуальных влечений”, но и вообще каких-либо сексуальных желаний, несмотря на то, что пациентов лишали возможности реализовать половой инстинкт в любой форме. (Иными словами, препарат подавил у людей феномен “накопления полового инстинкта”, несмотря на их полную половую абстиненцию).

Второй этап включал “лечение” сульфазином. Инъекции этого препарата, представляющего собой взвесь серы в персиковом масле, вызывают у людей повышение температуры до очень высоких цифр, изнурительные боли и крайнюю слабость. Сексологи при лечении хронических инфекционно-аллергических заболеваний пользуются гораздо более “цивилизованным” препаратом – пирогеналом, который и переносится несравненно легче, чем сульфазин, и гораздо более предсказуем по своему фармакологическому воздействию на больных. Сульфазин же приобрёл у пациентов психиатрических клиник дурную славу: в годы принудительного “лечения” диссидентов им пользовались в карательных целях. Пациенты с горькой иронией назвали этот способ подавления инакомыслящих “квадратно-гнездовым методом” (инъекции, в зависимости от степени непокорности диссидентов и тяжести их “прегрешений” против больничного персонала, делались одновременно в разные части тела, чтоб уж “ни сесть, ни лечь”).

Авторов статьи действие сульфазина не разочаровало: “Во всех случаях отмечался значительный терапевтический эффект: наступала стойкая компенсация психического состояния, появлялось желание избавиться от гомосексуальности”.

Впрочем, радость психиатров была недолгой, так как после окончания столь героического лечения “недуг” рецидивировал, сначала в группе ПГ, а потом и АГ. (Поскольку авторы статьи – люди учёные, они для чистоты эксперимента “строго” подразделяли своих подопытных на АГ – “активных гомосексуалистов” и на ПГ “пассивных гомосексуалистов”).

Можно лишь порадоваться за “больных” в том плане, что им заодно с сульфазином и аминазином не давали и антиандрогенных препаратов. Впрочем, после их отмены всё бы вернулось “на круги своя”.

Но, пожалуй, ещё более серьёзным испытанием для лиц с девиантным влечением стало бы “лечение” у уролога-революционера Игоря Деревянко. Гомосексуалы, как и бисексуалы, по его твёрдому убеждению, – гермафродиты. “Бисексуализм можно объяснить только наличием истинного гермафродитизма. Его лечение может быть только хирургическим и должно заключаться в удалении половых органов одного пола и коррекции остающихся половых органов другого пола. После хирургической коррекции пола считается целесообразным лечение гормонами”.

Кто ещё, кроме Деревянко, мог бы решиться предложить бисексуалам выбор: хочешь испытывать влечение только к женщинам, давай мы вспорем тебе живот и удалим твои “яичники”? А хочешь испытывать влечение только к мужчинам? Нет проблем: мы тебя кастрируем, а потом будем давать женские половые гормоны!

Подобная тактика не имеет с сексологией ничего общего.

Кон, разумеется, прав, обрушивая свой справедливый гнев на шарлатанов. Беда лишь в том, что он заставляет платить по чужим счетам сексологов, то есть тех, кто способен помочь гомосексуалам по-настоящему. Это аналогично тому, как если бы он призывал объявить бойкот астрономам на том основании, что астрология – лженаука. Отличить правду от лжи не так уж и сложно, главное, нужно добиться того, чтобы гомосексуалы могли контролировать качество их медицинского обслуживания. Эта тема станет предметом обсуждения в последней части книги.

 

Психотерапевтическая коррекция гомофобии

 

Понятие “гомофобия” должно быть чётко отграничено, по крайней мере, от двух типов поведения, связанных с неприятием гомосексуальности. Юноша, отказавшийся вступить в гомосексуальный акт, вовсе не обязательно гомофоб. А ведь именно такие молодые люди составляют большинство тех, кто даёт отпор гомосексуальным домогательствам. Не следует расценивать ссадины и кровоподтёки, заработанные Ч. в его похождениях, доказательством его схваток именно с гомофобами. Его навязчивость могла вывести из себя многих: “ядерного” гетеросексуала, противника случайных связей, наконец, самого обычного молодого человека, соблюдающего верность своей избраннице или избраннику.

Даже если отказ от вступления в гомосексуальную связь продиктован тем или иным страхом (стать участником “извращённого полового акта”, пойти против общепринятых норм, заразиться венерическим заболеванием, попасть в лапы шантажиста и т. д.), вряд ли можно считать его непременно невротическим. Скорее, подобные страхи имеют защитный характер и по-человечески вполне понятны.

С другой стороны, гомофобия нуждается в отмежевании от ещё одной формы неприятия гомосексуальности. Речь идёт о том, что ненависть к геям может носить бредовый или иной психотический характер, наблюдаясь в клинике психических заболеваний. (При некоторых формах шизофрении ненависть к гомосексуалам больному порой внушают “голоса” – галлюцинации. Эпилептики могут ненавидеть и преследовать гомосексуалов в силу присущей им немотивированной злобы, направленной на всё нестандартное и “безбожное”).

Наконец, гомофобия может быть проявлением человеконенавистничества как крайнего проявления авторитарного характера (достаточно вспомнить ядовитые бредни Новохатского).

В случае истинной невротической гомофобии речь идёт либо о вытесненном в подсознание гомосексуальном влечении, либо о других невротических механизмах. Человек с достаточно высоким интеллектом, даже понимая, что его гомофобные предрассудки нелогичны и противоречивы, тем не менее, испытывает душевный дискомфорт, сталкиваясь с проявлениями гомосексуальности. Потому-то один мой приятель, разделяя миф, ещё сравнительно недавно распространённый в обществе, утверждал, что о гомосексуализме говорить так же неприлично, как о геморрое или о лобковых вшах. Гримаса неудовольствия и даже страдания появляется на его лице при виде на экране телевизора певца с гомосексуальными манерами. Мало того, певцам чем-то не угодившим или просто несимпатичным моему приятелю, он огульно приписывает гомосексуальность, часто вопреки их абсолютной гетеросексуальности!

Письма Сергея и анонимного корреспондента (А. К.) достаточно чётко выявляют болезненный характер гомосексуальной тревоги. А ведь эта невротическая реакция – тоже одно из проявлений гомофобии, правда, интернализованной. О невротической природе и о широкой распространённости этой, почти постоянной тени однополого влечения, уже говорилось в ходе анализа “(Интро)миссии” Лычёва и газетных публикаций.

Как бы себя не проявляла гомофобия, во врачебной коррекции нуждаются даже самые её невинные виды, носящие форму предубеждения. Ведь и они имеют невротический, и, следовательно, нелогичный и иррациональный характер. И тут тоже вполне уместно (как и в оценке болезненности гомосексуализма) марксово определение болезни, как “ограниченной в своей свободе жизни”. Скажем, кто-то, узнав о гомосексуальности того или иного человека, почувствует отвращение к нему. Если до этого он ценил и уважал его личные и деловые качества, успешно сотрудничая с ним, то внезапно появившаяся антипатия послужит лишь во вред делу. Между тем, такая ситуация вдвойне нелепа и смехотворна, поскольку каких-либо попыток полового сближения с гомофобом этот внезапно им отвергнутый знакомый, скорее всего, и не собирался предпринимать.

Более трагично обстоит дело в случаях делинквентного поведения. Ведь у подобных субъектов внутриличностная борьба с собственной гомосексуальностью выходит за рамки их личных чувств и переживаний. По механизму проекции в этих случаях она переносится вовне и выливается в уголовные гомофобные акции (например, “ремонт”).

Повторим ещё раз: в коррекции нуждаются все формы гомофобии, и лёгкие, как у моего приятеля, и тяжёлые, сопровождающиеся правонарушениями и расстройствами половой функции. Самый частый путь преодоления гомофобии – осознание того, что в её основе лежит вытесненная в подсознание собственная гомосексуальность. Такой способ отнюдь не предполагает реализацию гомосексуального компонента влечения.

Коррекция гомофобии у моего приятеля и вовсе не потребовала лечения, проведённого по всем правилам искусства. Заметив однажды его гримасу отвращения во время телевизионного выступления “поп-звезды” с “голубыми” манерами, я заметил ему:

 – А ведь в отрицании “голубизны” ты очень непоследователен. Если тебе так уж отвратителен этот певец, то почему тебя не коробит наиболее полное отражение гомосексуализма в изобразительном искусстве или в музыке, скажем, у Микеланджело, или у Чайковского и Баха?

 – Как?! – ужаснулся приятель, – Бах – педераст?!

Я его успокоил, сказав, что в своей половой ориентации Бах был строго гетеросексуальным. Тем не менее, его музыка часто отражает самую сущность гомосексуальности – экстаз подчинения сильной личности в любви к ещё более совершенному избраннику. Это же составляет суть скульптур и фресок Микеланджело, его изображений Давида, Христа, Бога-Отца. Токкаты и фуги Баха выражают напряжённые духовные поиски Бога и полное подчинение ему. Это сопровождается столь мощным чувством экстаза, что он невольно ассоциируется с чувством оргазма.

У Чайковского на первый план выступает другой аспект гомосексуальности – чувство неизбежности и неотвратимости страсти, тема рока. Этим трагическим гомосексуальным ощущением пронизаны его самые гениальные творения: Пятая и Шестая симфонии, “Ромео и Джульетта”, “Лебединое озеро”, “Пиковая дама”.

Как бы ни относились ортодоксальные искусствоведы к такой несколько вольной трактовке музыки Чайковского и Баха, коррекция гомофобии с её помощью удалась на славу!

Впрочем, её успех был подготовлен долгими предварительными беседами с ним и с помощью его жены, по счастью свободной от невротических комплексов и, в отличие от Дили Еникеевой, не страдающей гомофобией. Но как быть с другими гомофобами, с тем же Новохатским? Симулирует ли он бред или страдает паранойей по-настоящему, это не меняет дела. Он неизлечим.

Гомофобия психиатра Еникеевой менее безнадёжна, но коррекция её невроза потребует много усилий. Похожим образом обстоит дело и с большинством нашего населения, отравленным гомофобными предрассудками. Удастся ли когда-нибудь достичь компромисса между гомосексуалами и гетеросексуальным большинством? Разговор об этом ключевом вопросе пойдёт в последней части книги.

 

Профилактика неврозов, связанных с гомосексуальностью

 

И, наконец, несколько слов о профилактике. Гюнтер Дёрнер советует с целью предупреждения гомосексуальности вводить андрогены всем беременным, у которых плод имеет мужской пол. Александр Резников (1982) резонно замечает на это, что такое вмешательство, учитывая результаты экспериментов самого Дёрнера, окажется, скорее, вредным, чем полезным. Разумеется, оно недопустимо.

Суровые психиатры А. Качаев и Г. Пономарёв настаивают на принудительной “профилактике”: “Одной из основных задач по профилактике половых извращений, и гомосексуализма в частности, в связи с социальной опасностью гомосексуалистов (стойкость и скрытность гомосексуальных связей, стремлением к постоянному поиску партнёра или объекта и др.), должно быть внедрение системы дифференцированного медико-правового подхода: выявление и строгий учёт занимающихся гомосексуализмом лиц в психоневрологических диспансерах и в органах милиции”.

Вот кто по-настоящему обескуражен отменой пресловутой статьи, карающей за мужеложство! Как же невзлюбили эти психиатры гомосексуалов! То ли они всё-таки обиделись на своих “больных” за их недостаточную податливость к лечению аминазином и сульфазином, то ли над эскулапами витает тень незабвенного Николая Крыленко. Тот когда-то призывал врачей разобраться с “педерастами” – больные они или просто классовые враги? Похоже, судебные психиатры с этим вопросом разбираются до сих пор. Хоть “педерастов” они теперь строго “по-научному” делят на “АГ” и “ПГ”, но лечат их одинаково, да так жёстко, что и не отличишь, то ли лечат, то ли пытают… И профилактику гомосексуализма, как то завещал врачам покойный сталинский прокурор, строгие психиатры предлагают осуществлять в отделениях милиции, чтоб “заниматься гомосексуализмом” ни “АГ”, ни “ПГ” было неповадно!

Если же говорить серьёзно, то профилактика гомосексуальности заключается, прежде всего, в обеспечении здоровья будущей матери и в сохранности семьи. Ничто так не способствует развитию гомосексуальности, как стрессы, вызванные ссорами супругов во время беременности матери, и отсутствие отца в семье, в которой растёт мальчик.

Роль матери в профилактике девиаций особенно трудна и ответственна. Ребёнок должен сполна получить материнскую любовь в раннем детстве, но мать не должна навязывать её подростку, чтобы своей ревностью не мешать его контактам с девушками.

Перечисленное не всегда достижимо.

Очень часто не удаётся предотвратить и развитие неврозов у членов семьи, в которой у кого-то обнаружилась девиация полового влечения. Самая частая причина психических срывов – агрессивная реакция родителей, узнавших, что их сын – гомосексуал. Повторяю, прежде чем выяснять отношения с детьми и принимать карательные меры, надо посоветоваться с сексологом. Памятен недавний конфликт в одной очень счастливой до того семье. Оскорбления родителей (“педераст, извращенец, развратник, ублюдок, опозоривший всех своих близких” и т. д.) оттолкнули юношу; он бросил отчий дом и ушёл жить к другу. Между тем, он был бисексуалом. Влюблённости в друга предшествовала связь с девушкой. Бестактное и неразумное поведение родителей лишь заблокировало гетеросексуальный компонент его влечения, усилив гомосексуальный.

А ведь подобная родительская травля способна привести и к самому непоправимому – к суициду.

Не умно поступают и юноши (или девушки), когда, стремясь отстоять своё право быть самим собой, они в лоб сообщают психологически ещё неподготовленным родителям о собственной гомосексуальности. Ещё хуже, когда с целью подготовки родителей, дети оставляет в доступном для них месте “голубую” порнокассету или интимный дневник. Такая “подготовка” способна довести “предков” до инфаркта.

“Гражданская война” в семье за право выбора нестандартной половой ориентации – тяжёлое испытание для родителей и детей.

Есть лишь один путь решения этого конфликта – взаимопонимание и взаимная любовь.

Удачное отражение подобной ситуации – талантливый и очень добрый фильм режиссёра Энга Ли “Свадебный банкет”.

От всей души надеюсь, что восстановить взаимопонимание и наладить хорошие отношения родителей с их гомосексуальными детьми поможет и эта книга.

Надо признать, однако, что для предупреждения невротизации девиантных молодых людей обычно не достаточно даже самой полной гармонизации семейных отношений. Главная трудность в том, что они обречены на жизнь в условиях гетеросексуальной культуры и гетеросексистской морали. Уже одно это, даже при исключении грубых гомофобных нападок со стороны окружающих, серьёзно травмирует гомосексуалов. В качестве отдалённой аналогии прибегну к примеру с переживаниями левшей. Все инструменты, которыми им приходится пользоваться, рассчитаны на правшей и к ним приходится долго приноравливаться, действуя вслепую. Самые ловкие из левшей часто не могут повторить те движения и спортивные приёмы, которые без малейшего труда даются их менее одарённым соперникам – правшам. Так уж устроен их мозг! Порой это приводит их к замешательству и к развитию комплекса неполноценности. Что уж говорить о гомосексуалах, которые на каждом шагу убеждаются в том, что они отличаются от своих сверстников по параметрам, способным вызвать всеобщее осуждение!

Агрессивность гомофобов и грубая пропаганда гетеросексизма осложняют ситуацию ещё больше. Всё это приводит геев, с одной стороны, к интернализации ими гомофобных предубеждений, а с другой – к выработке утрированных приёмов гомосексуального поведения (к так называемому “хабальству”). Речь идёт, следовательно, о невротическом развитии индивидов, начиная с самого раннего возраста. К этому надо добавить воздействие невротических механизмов (в том числе, обусловленных взаимоотношениями с родителями обоих полов), которые формируют гомосексуальное поведение по законам, открытым психоанализом. Словом, порой гомосексуалу так же трудно избежать невротического развития, как “верблюду пройти сквозь игольное ушко”.

При некотором пессимизме подобной точки зрения, она вовсе не исключает возможности разрешения самых насущных психотерапевтических проблем, связанных с гомосексуальностью. Основной путь победы над неврозом – сотрудничество геев с благожелательно настроенным к ним сексологом и членство в клубе, в стенах которого можно общаться как с гомосексуалами, так и с гетеросексуальными представителями обоих полов. В этом плане они могут поучиться у транссексуалов.

 

Психотерапевтическая коррекция транссексуализма

 

Биологическая природа транссексуализма та же, что и у “ядерной” гомосексуальности. Речь идёт об издержках половой дифференцировки гипоталамических центров в ходе второго триместра зародышевого развития. Эту точку зрения разделяют далеко не все. Кое-кто из психиатров и сексологов склонен причислять транссексуализм к психическим аномалиям типа психопатий. Забавно читать в научных публикациях тирады, разоблачающие злой умысел, дурной характер и моральную ущербность, якобы изначально присущие транссексуалам. Так, Голанд с соавторами (2002) обличают “эгоцентризм, эпатаж, манерность, асоциальность поведения” своих пациентов-транссексуалов, вкупе с их “эмоциональной холодностью” и демонстративным стремлением мочиться так, как это делают люди, к полу которых, вопреки паспортным данным, они себя относят. Авторы не принимают во внимание биологические причины, лежащие в основе такого поведения. Уместно ещё раз напомнить о Джоне, ставшем экспериментальной моделью транссексуальности. Переделанный в Джоан, он, как помнит читатель, мочился в женском туалете стоя. Ничего не ведая о трагедии, случившейся с ним в возрасте 8 месяцев, он рьяно отстаивал свою принадлежность к мужчинам. Если бы Джон был скандалистом и склочником по своей природе, то почему же он так кардинально исправился, став вновь мужчиной и обзаведясь семьёй?

Эксперименты и клинические наблюдения свидетельствуют о том, что предпосылки для развития транссексуализма закладываются в ходе внутриутробного развития, причём гипоталамус зародыша формируется по типу, ещё более отличному от стандартного, чем при закладке “ядерной” гомосексуальности. Для уточнения скажем так: существует чётко выраженная градация той нестандартности дифференцировки гипоталамических центров зародыша, которая приведёт к развитию в будущем трансвестизма (девиации, при которой половое возбуждение наступает при переодевании в одежду противоположного пола), гомосексуальности и транссексуализма. При этом все три формы нетрадиционного полового поведения могут сочетаться друг с другом в различных комбинациях. Скажем, гомосексуальное поведение может обходиться без потребности в переодевании. Трансвестизм вполне допускает гетеросексуальность. Наконец, транссексуализм может сочетаться в разных вариантах с гомосексуальностью.

Чаще всего транссексуализм настолько доминирует в эмоционально-волевой сфере личности, что смена пола становится самоцелью, исключая порой самую возможность половой жизни. Этим-то и объясняется неразумное с точки зрения обычной логики поведение лиц, страдающих подобной девиацией (точнее, парафилией).

В самом деле, если бы смена пола давалась легко, то и говорить было бы не о чем. Но в реальности речь идёт о серии хирургических вмешательств, включая кастрацию, приводящих к крайне серьёзным гормональным нарушениям, к раннему старению и сокращению сроков жизни. Заместительная терапия половыми гормонами, проводимая после кастрации пациента (с чего начинается серия операций по смене пола), вовсе не равноценна природным колебаниям гормонального уровня, свойственным здоровому человеку. Гормональный профиль регулируется особо чуткими механизмами нейроэндокринной системы, обеспечивающими сиюминутные потребности организма. Ведь, как избыток, так и недостаток андрогенов приводят к грозным бедам: к возникновению раковых опухолей, атеросклерозу, инфаркту миокарда, гипертонии, к психическим расстройствам. Гормональное вмешательство порой доводит до гибели безукоризненно здоровых до этого людей. Кто же не знает о множестве спортсменов,