Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Владислав Лебедько

ХРОНИКИ  РОССИЙСКОЙ  САНЬЯСЫ* – 2

 

Второй том: «Романтики с Большой Дороги»

 

 

 

 

1. Достигая тенистой лиановой ниши,

Никогда не шепчите себе:

«Пришел!»

        Не ложитесь в траву

        И не стройте крыши,

       Даже если путь

       Непосильно сложен.

То, что вам нужно –

Всегда выше,

То, что достигли –

Всегда ложно

       В каждый следующий Миг жизни

       В каждом соседнем отрезке ложа…

 

2. В твоих сиреневых одеждах

Сокрыты ожерелья звезд.

      В ожидании вечности

      Проходит жизнь.

И только где-то между

Может случиться встреча,

      Которой всерьез

                          Никогда

                    Не ждал…

 

                              (Вета Зайцева)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Введение

 

«Слово «хроники» из заглавия данного текста можно трактовать по-разному. Вот два ассоциативных ряда, которые приходят на ум:

1.      «Хроники» – очерки о последовательности событий, различные истории, в которых фигурирует некий персонаж, местность, эпоха…

2.      «Хроники» – «алкаши», «психи», «больные», «фанаты», другими словами – люди, не вписавшиеся  в «здоровый социум», не такие, как все,  то есть – «нелюди»…

 

…Эта книга – Хроники о «хрониках», истории о людях, в  большинстве своем не вписавшихся ни в какие социальные рамки, но ставших такими не по слабости или отверженности, а сознательно выбравших путь поиска Истины, — путь постоянной изменчивости, напряженных усилий и риска. Это книга о «нелюдях», способных быть настоящими Людьми; о тех, кто «не от мира сего», но, тем не менее, может успешно сыграть любую социальную роль; о проводниках на Пути к сокровенному Знанию сущности, смысла и Тайны бытия, о тех, кто воплощает это Знание не высокопарными речами и книжными формулами, а самой своей жизнью.»

                         («Хроники Российской Саньясы» 1 том).

 

Несколько лет назад началось мое путешествие в мир Российской Саньясы, в мир, который проявился в уникальных культурно-исторических условиях Советской действительности, в мир, непохожий ни на какие Восточные или Западные аналоги, в мир где произошло становление самобытного поколения духовных искателей.

Повстречавшись с настоящими Мастерами, живущими не где-то в Мексике или Гималаях, а здесь, в России, я был опьянен той атмосферой, которую они излучали и ошарашен тем, о чем они рассказывали.

Безумный, отчаянный, дерзкий прорыв к свободе, возможный только с русским «авось»; эксперименты над собой, выходящие за всякие рамки возможного; люди, прошедшие по лезвию бритвы между КГБ и психбольницами, между фанатизмом и отчаянным разгильдяйством… Эту атмосферу я и попытался отразить в первом томе «Хроников». Вот как, со своей стороны, описал пространство Российской Саньясы один из персонажей первого тома, Мастер, который и подвиг меня на написание книги — Петр Мамкин:

«…Если теперь все эти пласты Российской Саньясы собрать, то получается такой образ: разбитая хрустальная ваза, осколки которой по всей стране разбросаны. Каждый ищет свой осколок, потом идут попытки эти осколки соединить – в большинстве своем неудачные, потому, что найти человека, который действительно являет собой звено Знания и который тебя согласится включить в непрерывный Учебный процесс – это всегда была удача редкая. Удача с большой буквы.

Может показаться, что довольно безрадостная, безнадежная картина получается. На самом же деле она просто бесконечно богатая, неописуемая, предельно неоднозначная, сверхмногогранная и полифоничная; специфика места, времени и людей, которая (специфика) аналогов, пожалуй, не имеет. Уникальнейшее, невиданное эзотерическое варево из ярчайших, преданнейших, достойнейших Искателей, спивающихся и сходящих с ума адептов, странствующих и уединившихся знахарей и колдунов и много-много-много чего еще, плюс все мыслимые и немыслимые, древнейшие и новейшие системы, Традиции, методики, упражнения, обряды, рецепты… Нескончаемая полемика вокруг темы внутреннего Учителя и ярчайшие, убедительнейшие представители обоих ее полюсов…

И за всем этим – атмосфера безусловной необходимости Искать и Работать. Во что бы то ни стало и несмотря ни на что. Романтика духовного искательства…»

 

Я надеюсь, что в первом томе, при описании пространства Российской Саньясы, мне удалось найти некую золотую середину между романтикой и цинизмом, мистификацией и профанацией, красивыми сказками и вульгарной психологизацией.

 

Постепенно первое мое опьянение проходило и на его место пришло желание трезво разобраться, — что же сокрыто за всем этим «невиданным эзотерическим варевом». От ярких, подчас эпатажных внешних форм внимание мое перешло к глубоким концептуальным вопросам, к сущностным противоречиям и единству Российской Саньясы. Ответы на эти вопросы и послужили материалом для второго тома.

Так что — другие люди, другие вопросы, другое настроение, иная глубина…

 

 

Российские Мастера, вошедшие в первый том «Хроников Российской Саньясы»:

-         Петр Мамкин

-         Игорь Калинаускас

-         Алексей Вовк

-         Григорий Рейнин

-         Александр Воронов

-         Александр Карасев

-         Анатолий Иванов

-         Владимир Данченко

-         Мастер Вычитания Р.

-         Василий Максимов

-         Игорь Чебанов

-         Аркадий Ровнер

-         Сергей Розов

-         Игорь Сипягин

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Предисловие.

 

«…Если сто раз с утра все не так,

Если пришла пора сделать шаг,

Если ты одинок –

Значит настал твой срок

И ждет за углом перекресток семи дорог…»

(Из песни А.Макаревича)

 

С момента выхода первого тома «Хроников Российской Саньясы» прошло чуть больше года. За это время Хроники вызвали глубокое понимание и чувство сопричастности в сердцах одних читателей, а также недоверие и даже возмущение в других. Я не удивлюсь тому, что и второй том вызовет противоречивые реакции. Возможно даже, что кто-то из тех, кто был восхищен первым томом, с равнодушием, скепсисом или раздражением встретит второй, а кто-то из тех, кто был насторожен ранее, преисполнится вдохновением теперь…

«Хроники Российской Саньясы» — очень личная книга. Здесь нет какой-то научной объективности. В процессе подобного исследования претерпевает изменения и исследователь и сам предмет. Я находил тех людей, которые были необходимы лично мне и спрашивал о том, что было насущно, прежде всего, для меня самого. Это была не этнографическая экспедиция, а один из аспектов собственных поисков истины, так что результатом явилось не только появление текста, но и существенные структурные изменения в личности и судьбе автора.

Отсюда — некоторые особенности. Я не смогу, да и не ставлю себе задачи рассказать обо всех достойных упоминания российских мистиках и искателях. Всех не обойдешь и не перечислишь, так что очень многие останутся за пределами книги.

Но, есть задача выполнимая, а самое главное, более важная, чем описание судеб всех, кто идет непростым путем поиска истины. Это раскрытие различных граней Российской Саньясы. А их – этих граней не так уж мало, они противоречивы и каждая из них открывает вход в целый мир. Так что, доверяя поворотам судьбы, я буду описывать те встречи, которые произошли за это время, в надежде, что состоявшиеся беседы послужат ключами к новым мирам Российской Саньясы и для читателя.

 

Смысл прячется между строк, — не стоит воспринимать написанное в "Хрониках" чересчур серьезно и педантично. Именно противоречия и неоднозначность иногда провоцируют постижение...

Одним из наиболее частых вопросов читателей звучит примерно так: «Где гарантия того, что те, кто попал на страницы книги, являются настоящими Мастерами, а не шарлатанами?» Отличить настоящего Мастера от шарлатана предельно сложно. Этот вопрос остается на моей ответственности. Мне можно доверять, можно не доверять, — ваше доверие или недоверие — ваш выбор, а не мой. А логических критериев, понятных для ума, нет и быть не может. Я никого не убеждаю и не зову за собой. Я предлагаю исследовать некоторые непростые вопросы, выходящие за пределы бытового сознания. Вопросы, которые становятся очевидными, когда соизмеряешь масштаб своей жизни с чем-то большим, — в пределе – с масштабом судьбы человечества, с масштабом планеты, с масштабом Вечности.

Что это за масштаб и как он осознается? Да, в общем-то, пережить его хоть на мгновение не так уж трудно, — неизмеримо сложнее осознавать себя в этом масштабе всегда. А это – как раз и есть качество жизни Мастера.

 

Для иллюстрации к этим абстрактным рассуждениям (а также как намек еще на одну задачу, которую решает книга) приведу фрагмент разговора, который произошел летом прошлого года на берегу Черного моря. А дело было примерно так:

Ночь. Морские волны, накатывающиеся на берег. Огромные южные звезды. Бескрайнее пространство неба…

— «Ты знаешь, я только сейчас поняла, что когда находишься наедине с этим небом, со звездами, и как-то проникаешься этим, то всякая суета, мелочность, зависть, всякое сравнение себя с другими, большинство мелких желаний, — все это куда-то отступает. Когда ты чувствуешь себя на фоне бесконечного неба и звезд, — невозможно фальшивить, быть неискренней, корыстной… И как жаль, что когда мы вернемся в город, эти звезды забудутся, снова верх возьмет суета и заботы, и жизнь опять станет наполовину фальшивой, лишится какого-то высокого смысла…»

— «Звезды-то никуда не денутся, это внимание уйдет в другое место. Хотим мы или не хотим, но мы все равно, по факту живем в масштабе звезд, в масштабе Вселенной, в масштабе Вечности. Если все время осознавать это, — не только здесь, но и в городе, — понимаешь, — в трамвае, на работе, на кухне…, то это будет совершенно особая жизнь, — жизнь, в которой, как ты и сказала, вообще невозможна фальшь, неискренность, корысть, подлость… Ведь если ты все время воспринимаешь себя на фоне Вечности, то и каждый свой поступок ты с Вечностью соотносишь. Но это очень и очень сложно. Хотя, повторяю, — по факту мы ведь в масштабе Вечности живем. Но, так как жить так очень уж для человека непривычно, то удобнее забыть об этом и сузить свое сознание, свое внимание до масштаба бумажника или больной головы, и тогда соотносить свои поступки, свою жизнь уже с этими ориентирами. Вот такие, совершенно разные способы жить…

К сожалению, подавляющее большинство людей выбирает второй способ, а многие даже и не догадываются, что может быть что-то иное. Но то время, в которое мы с тобой живем, диктует необходимость осознать как можно большему количеству людей, что живут они в масштабе Вселенной. Необходимость жизненную…»

 

Давай и мы с тобой, уважаемый читатель, приобщимся к масштабу, хоть сколько-нибудь большему, чем повседневность. Приобщимся, прикоснувшись к романтике и реалиям духовного поиска…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«…Почему же вы не имеете смелости действительно сделать

себя единственным средоточием и центром всего?

Почему вы только вздыхаете по свободе, по мечте вашей?

Разве вы – ваша мечта?

Не вопрошайте ваши грезы, ваши представления,

ваши мысли, ибо все это – пустое…

Спрашивайте себя и спрашивайте о себе – в этом практика.

Но вот один прислушивается к тому, что на это скажет его Бог,

другой справляется, что говорит об этом его нравственное чувство,

его совесть, а третий думает о том, что скажут об этом люди,

и, таким образом, каждый, посоветовавшись со своим

господом-богом, начинает подчиняться воле своего владыки

и перестает прислушиваться к тому, что он сказал бы

и решил бы сам…»

 

Штирнер (цит. по книге Бодхи «Маленькие аспекты большого Самадхи»)

 

Глава 1

 

Олег Бахтияров

 

Олега Бахтиярова я начал разыскивать еще несколько лет назад. Но тогда он оказался неуловим. Напомню, что его фамилия звучала в первом томе, в связи с техникой деконцентрации, которую показывал мне Александр Воронов[1]. Техника эта детально разработана Олегом Бахтияровым, она позволяет входить в широкий спектр состояний сознания, но в первую очередь, в то состояние, которое в Традиции Дзогчен обозначено, как Присутствие.

Встрече с Олегом я обязан Наташе Н., с которой я познакомился после выхода первого тома «Хроников Российской Саньясы». Наташа давно уже общалась со многими Хрониками. В начале восьмидесятых она года три училась у Василия Пантелеевича[2] в Алма-Ате, потом, уже в Питере, училась у Владимира Степанова[3], знала таких людей, как Василий Максимов, Попандопуло[4], Бахтияров…

В декабре девяносто девятого года Бахтияров оказался в Питере проездом на несколько часов и зашел к Наташе. Наташа сразу же позвонила мне и уже через полчаса мы сидели у нее на кухне и беседовали с Олегом…

 

Декабрь 1999.

 

 

Олег: Наверное, я не совсем подходящий персонаж для вашей книги. Такие слова, как "саньясин", "Путь", "Мастер", "Посвященный" не употребляю. Я психолог. Это моя профессия. Специализация — психология экстремальных состояний. Еще точнее — возможности управления состоянием и поведением оператора в экстремальных, необычных, неопределенных ситуациях. Естественно, что тот, кто этим занимается, сталкивается и с теми мирами, которые располагаются рядом — мирами экстрасенсорики, мирами измененных и необычных состояний сознания, оккультных группировок и т.д. Но для меня это объект работы, а не среда обитания. Для работы с этими мирами в советское время существовали буферные структуры, позволявшие сохранять с ними контакт, не теряя при этом конкретных и социально значимых задач, например, секция биоэлектроники при НТО РЭС им. Попова, которую мы создали на Украине как филиал подобной секции при Центральном правлении НТО РЭС.

Влад: Что это была за секция?

О: Это, собственно, была легализация контактов, о которых я говорю. Ведь вокруг, в «полумраке» шевелились оккультные движения, в еще большей «темноте» — эзотерики, т.е., все то, что в то время находилось под идеологическим запретом.

В: Мне кажется, что то, что происходило на Украине в этой области, чем-то отличалось от России. С Украиной у меня связаны ассоциации, как о месте, где до сих пор сохранилось множество настоящих колдунов и ведьм. В общем — такой колдовской регион…

О: Да, плотность ведьм там на душу населения действительно выше…

В: Вам приходилось встречаться и как-то работать с реальными колдунами?

О: Встречаться — да. "Работать" — нет. С колдунами работать в том смысле, который мы вкладываем в слово "работа", невозможно. Сообщества колдунов — это культура, очень далекая от наших способов понимания мира. Они уцелели в селах, в горах. Если попытаться говорить о них современными, т.е. заведомо неправильными по отношению к ним словами, то можно сказать, что у них есть своя организация, своя иерархия и свои специализации. Кто-то взаимодействует со змеями, кто-то с молнией, кто-то занимается лекарственными растениями.

В: А кроме колдунов, встречали ли вы на Украине настоящих «людей знания», то есть тех, кто занимается не какими-то прикладными колдовскими вещами, а искателей Бога, искателей Истины.

О: Что такое искатель Истины, Бога? Человек, который ищет истину должен придти в Церковь. Церковь и есть тот институт, который вводит нас соприкосновение с Истиной. Человек, который занимается поисками Истины вне Церкви, сталкивается только со своими отражениями и не понимает это только по смутности своего сознания.

В: На мой взгляд, большинство служителей Церкви занимаются приведением к Истине ищущих более чем формально. Мало того, — и ведут совсем не туда…

О: Почему формально? И почему не туда? О церковной жизни нельзя говорить, находясь за ее пределами. Об Истине можно говорить только на том языке, который ей соответствует и для соприкосновения с Истиной и создан. В процессе воцерковления человек изучает этот язык, в том числе и язык икон, молитв, постов. Об Истине можно говорить только определенным образом. О ней нельзя мычать. Для этого существует своя символика, тексты, изображения, обряды, действия…

В: Может быть, вы имеете в виду не Церковь, а монастыри, старцев?

О: Нет, я имею в виду Церковь. Церковь — не как совокупность зданий, монастырей, иерархов, а как Тело Христово. У нее есть отдельные проявления, части, органы, — в том числе и монастыри, и старцы, и просто разумные воцерковленные люди. Но все это находится внутри Церкви как единого организма и единого сознания. И рассуждать о Церкви можно, лишь будучи ее членом, ее частью. Когда вы говорите о Церкви извне, да еще рассуждаете туда или не туда ведут ее, как вы выразились, служители, это просто дурной тон и свидетельство того, что внутри вас живет паразит по имени "глупость".

Знаете, я исхожу из того, что исходной реальностью для человека является реальность Церкви. Церковь и только Церковь соприкасается с Истиной. Но потом наступает период, когда отражения этой Истины в смутном человеческом сознании начинают взаимодействовать между собой. А к отражениям уже применимы различные логические, грамматические, метафорические операции. Мы можем сказать: "положение вещей таково". Но наш язык предрасположен к тому, что можно сказать, что оно может быть таково, а может быть и не таково. А может быть и не так и не эдак. И мы начинаем строить некое сложное здание отражений исходного высказывания. Так и возникает Культура, исходная задача которой отразить Истину, выразить ее, причем выразить совершенным образом.

Но затем эта задача теряется. Отражения начинают взаимодействовать между собой и мы получаем отражения и искажения и Истины, и не-Истины, и того, что не является ни Истиной, ни не-Истиной. Культура — это деградация Церкви. Деградацией же культуры является мир технологий. Технологии не ищут Истину и не выражают совершенным образом смыслы — они лишь совершенным образом решают поставленные задачи.

Эти три мира следует различать. Многому из того, что относится на самом деле к миру культуры или технологии, часто пытаются придать значение поиска Истины. Хотя это не так. Обратите внимание на то, что происходило в двадцатом веке: три гениальных технолога, (именно технолога, — Учителями у меня не поворачивается язык их назвать), — Гурджиев, Ауробиндо и Кастанеда — рассматриваются многими как провозвестники Истины. Но они — технологи, все их истины лишь искаженные отражения тех Истин, с которыми соприкасается Церковь. Интересны их технологические приемы, но совершенно неинтересны и невнятны их рассуждения о том, какова Истина.

У них, кстати, очень много общего. И то, что они находились между различными культурами, и то, что они ставили задачи овладения процессами, происходящими в мире, — в материальном мире, — они все претендовали на это, и то, что все они умерли в сравнительно молодом возрасте, несмотря на претензии жить долго, если не бесконечно.

В: Умерли в молодом возрасте? Но ведь и Кастанеда и Гурджиев дожили до семидесяти?

О: Ну, что такое семьдесят лет? Период расцвета для мага.

В: А какой из этих миров ближе вам?

О: Я работаю в мире технологий. Я технолог и ни на что другое не претендую. Я полагаю, что технология интересна тем, что она дает возможность осознания самого процесса деградации, а, стало быть, и возможность реставрации исходного состояния соприкосновения с Истиной. Я не думаю, что это должно идти путем традиционалистской попытки вернуться к исходному состоянию, — это скорее формирование объемного сознания, объема, куда включается и исходный пункт прямого усмотрения Истины и конечный пункт технологической деградации.

А когда у человека появляется потребность в духовном постижении, — он должен идти в Церковь. Смиренно и спокойно, — и все у него получится... Но это за пределами темы нашей беседы.

В: А что для вас Церковь?

О: Я уже сказал, что жизнь Церкви — это высшая из всех возможных форм жизни человеческого существа.

В: А что для вас значит духовный Путь?

О: Это понятие применимо к мирам, лежащим ниже Церкви. Там располагается Культура, в которой ценностью является построение новых путей. Но в мире Культуры очень мало людей, которые занимаются поисками Истины. Когда рядом есть существующий две тысячи лет Путь, пройденный миллионами людей, поиск путей становится формальным, вы ищете не новой грани Истины, а новых ощущений. Как это ни парадоксально, но лучшие их тех, кто ищет Истину, принадлежат миру технологий.

В: А вот те, немногочисленные люди из мира культуры, которые занимаются, на ваш взгляд, поисками Истины, — кто они? Можете назвать кого-нибудь из таких людей?

О: Любой крупный философ до конца второй мировой войны. Потом такие люди стали постепенно исчезать. Из примеров, — Константин Леонтьев, Хайдеггер, Карл Юнг, Достоевский... Все они занимались не поисками Истины, а ее трактовкой с позиции Культуры.

Одно другому вообще-то не противоречит: человек может принадлежать и всем трем мирам. Например, были хирурги, носившие священнический сан. Или Павел Флоренский, который, будучи священником, оказал большое влияние на мир культуры. И при этом еще участвовал в чисто технологических разработках.

В: Чем привлекает лично вас технологический мир и чем вы занимались и занимаетесь в нем?

О: Я еще раз повторю: существует процесс деградации, который совершенно очевиден. Культура — это жалкое отражение церковной жизни. А технология — это тоже жалкое отражение культурной жизни. Но для меня случилось так, что этот мир — мир технологий — стал тем миром, в котором реализуются мои замыслы, и тем миром, на языке которого я пытаюсь осмыслить главные темы нашей жизни. Но темы наши, земные, а не трансцендентные.

В: Почему вы избрали именно область экстремальной психологии?

О: Трудно сказать, я ее избрал, или она меня избрала. У меня всегда был интерес именно к этой области, а потом судьба позаботилась о том, чтобы я непосредственно соприкоснулся с миром экстремального и понял, что это мой мир.

В: Экстремальная психология — это работа с собой?

О: Нет, почему. Возникает, например, задача: как обеспечить сохранение самоконтроля в экстремальных ситуациях, в экстремальных состояниях сознания, в измененных состояниях сознания. И психолог-экстремолог разрабатывает определенные приемы, которые позволяют это сделать. Реальная работа экстремолога — это работа не с собой, а с тем или иным контингентом. Конечно, все приемы должны быть отработаны на себе, это этическая профессиональная норма.

В: Что удалось вам найти, в частности, какие методы и приемы сохранения самоконтроля в экстремальных ситуациях?

О: Не только мне. В семидесятые–восьмидесятые годы, когда ставились масштабные задачи, над этими темами работали крупные коллективы. А потом, когда началось великое крушение, большие задачи исчезли. Специалисты моего профиля либо ушли в смежные области, либо принялись за теоретическое и методологическое осмысление того, что было сделано в этой золотой для нашей профессии период. Многие из разработок утратили статус секретных и стали широко известны. Возьмите, например, работы коллектива Игоря Смирнова в Москве. Его лаборатория превратилась в Институт Психоэкологии. Там, в частности, были разработаны достаточно сильные способы выявления бессознательных структур нашей психики и управления этими структурами. В этой области были достигнуты, пожалуй, наиболее продвинутые результаты.

А у нас был разработан метод построения языков, позволяющих управлять организмическими процессами. Есть известная проблема: мир может быть описан, как машина, и есть люди, которые склонны к такому описанию мира — они видят машинную сторону и механического Космоса и мира живых и разумных существ. Наука, в частности склонна именно к такому описанию мира. Но Мир, кроме этого, является живым организмом и в нем присутствуют живые организмы. И значит должно существовать описание Мира как живого. А живое по своей природе целостно, это, пожалуй, самая главная ее характеристика. Но попытки описания целостных объектов, живых процессов неизбежно нуждаются в неком особом языке. Обычный язык — линейно-дискретный, он не соответствует природе этих объектов и становится препятствием. Это, кстати, общий тезис, он не мной изобретен. Для того, чтобы описать живое, мы должны построить такой язык, в котором преодолевается это противоречие. Мы претендуем на то, что нам удалось построить такой язык.

В: Что это за язык?

О: Есть книга, где я это описываю[5]. Наташа даст, надеюсь, вам ее почитать. Там эта тема изложена на ста тридцати страницах. Описать это коротко не берусь.

Можно показать, как эта задача решалась, какие попытки предпринимались. Эти попытки и породили определенные средства, дошедшие до своего предела.

В: Что явилось пределом?

О: Язык. Словесно организованный язык. Нужно было построить такой язык, в котором феномены целостности были бы явлены наглядным образом. Они могут быть явлены наглядным образом тогда, когда ключевым моментом этого языка является не форма выражения смыслов, а скорее процедура разворачивания смыслов в формы. Когда строится подобная процедура и привязывается к определенному объекту, можно говорить, что язык построен. Правда, необходимо сначала пройти еще две стадии. Во-первых, язык должен быть понятен самому человеку, — например, мы даем свернутое изображение какого-то сложного объекта: пусть это будет мозаика из ста квадратиков; если вы овладели этим языком — вы в состоянии свернуть его до простого объекта. Когда через месяц вы смотрите на такой простой объект, вы способны развернуть его до исходного сложного объекта. Просто же запомнить такую мозаику невозможно. Разворачивание сложного объекта из простого — процедура, которая не является сама по себе редкостью. У вас в первой книге упоминалась Кунта-йога, так вот она, фактически, построена на подобных процедурах. Изображение построено таким образом, что, при определенной настройке, оно само начинает разворачиваться. Чем эта система, собственно, интересна. Но и опасна. Примеры вы сами привели.

Если то, что мы построили, является языком, то он должен быть понятен группе. Это означает, что свернутое изображение я могу передать другому человеку, владеющему этим языком, и он сможет его развернуть в изображение сложной мозаики.

Но, самое главное, язык должен описывать реальные объекты. Мы берем реальный объект, сворачиваем до простой формы и при помощи такого сворачивания и разворачивания можем обнаружить точки, воздействуя на которые можно получить заданный результат. Вот это и есть технология работы с живым организмом. В том числе и со своим. Это то, что удалось нам, и то, что я считаю итогом наших работ, которые проводились в восьмидесятые годы.

В: Что дает этот язык и где его можно использовать, какие задачи решать?

О: В свое время нам ставились определенные стратегические задачи, например, сохранение самоконтроля в сложных условиях деятельности. Для человека, работающего в таких условиях, наш язык служил бы хорошей базой для оперативной и четкой работы.

Но программы, над которыми мы работали, в девяностые годы были свернуты и фактически прекратили свое существование. Финансирование прекратилось. Сейчас мы можем ставить вопрос о программах сворачивания больших объемов информации, которые можно развернуть в практические навыки, например при изучении иностранных языков, математики или живописи.

В: Неужели это все по большому счету не востребовано?

О: Нет, конечно. Авангардные разработки нужны только для сверхдержавы, а для тех территориальных образований, которые остались на месте СССР, они излишни. Потому и нет потребности в наших разработках.

В: Если вы создали такой язык, то использовали ли вы его применительно к себе, к работе над собой?

О: Да, конечно, такого рода эксперименты были. Я уже говорил, что профессионал, разрабатывающий ту или иную психотехнику, обязан проверить ее действенность и безопасность на себе. Не только нашим экспериментальным группам, но и мне самому в эксперименте удавалось сохранять самоконтроль при различных измененных состояниях сознания, критерием чего может служить выполнение каких-либо заранее заданных операций. Простой пример: вы от тысячи постоянно отнимаете по семнадцать. Это процедура, которая для каждого человека занимает свое определенное время. И вот, вы начинаете такое действие, а затем, через десять–двадцать секунд, допустим, под действием какого-то внешнего агента, входите в измененное состояние сознания…

В: Что являлось этим внешним агентом?

О: Да что угодно! Любой диссоциативный наркотик или, скажем, закись азота, хотя неважно, что именно. И вот, находясь в этом состоянии, вы должны совершить ряд определенных действий, соответствующих продолжению процедуры вычитания. Если самоконтроль утрачен и сознание теряет свою непрерывность, то произвести дальнейший просчет чисел вы не сможете. Но если самоконтроль сохранен, вы можете произвести некое действие, формально не имеющее никакого отношения к просчету чисел, но сохраняющее его смысл, действие, которое соответствует счету, и совершаете там, в измененном состоянии сознания, три–пять–десять шагов. Тогда, при выходе из него вы получаете то самое число, которое должно получиться через эти самые три–пять–десять шагов. Это достаточно убедительный эксперимент. Не владея навыками сохранения самоконтроля, которые мы разработали, совершить такие действия в измененном состоянии сознания никому из испытуемых не удавалось. На самом деле, за всей этой темой стоят очень серьезные перспективы.

В: Хотя в первой части беседы вы обрисовали свою позицию, но все-таки я рискну спросить: применяли ли вы подобные технологии в области духовных исканий?

О: Нет, конечно. Истина так не ищется. Я не понимаю, зачем впотьмах искать Истину, когда существуют определенные процедуры: вы идете в Церковь, — уже этим вы совершаете самый первый шаг. Это двойной выбор: с одной стороны вы тем самым вырываетесь из той жизни, в которой находитесь, а это волевое решение, потому что нужно принудить себя к выполнению действий, кажущихся не нужными. Вы первоначально должны молиться, хотя нет еще никакой ответной теплоты, нет еще никакого отзыва на вашу молитву, нет никакого результата. Вы должны принять определенные тезисы, которые не имеют никакого отношения к вашей непосредственной жизни. И принять их как те, которые, на самом деле, управляют вашей жизнью. Но это еще полбеды. Придя в Церковь, вы совершаете еще некоторый негарантированный выбор. Гарантий того, что вы выбрали Истину, нет. Ведь разные Церкви противоречат друг другу. Правы либо мы, православные христиане, либо иудеи. Некоторые утверждают, что правы и те и другие, но тогда мы только получаем еще одну дополнительную возможность: может быть, правы только одни, правы только другие и правы и те, и другие. Но выбор, который вы совершаете, определяет вашу жизнь за пределами вашего земного существования. Когда выбор совершен, человек начинает к Истине приближаться. До этого он живет в лучшем случае в отражениях, в изображениях Истины. Но если выбор неверен, вы от Истины только удалитесь.

В: Что тогда по-вашему Истина?

О: Смотря в каком из миров формулировать этот ответ. Человек Церкви приведет Вам слова Спасителя: Я есть Истина, Путь и Жизнь... А человек культуры начнет создавать определения, но этих определений может быть множество. Это будут отражения Истины. Но с Истиной Вы столкнетесь только когда преодолеваете отражения и соприкоснетесь с Реальностью. Проблема соприкосновения с Реальностью мне представляется одной из основных проблем современного человека.

В: Это нечто неопределимое словами, не так ли?

О: Ну, когда мы бодрствуем, мы же знаем, что мы бодрствуем, а не спим? Но когда мы спим, мы этого, как правило, не знаем. И иногда у нас возникают сомнения, когда во сне мы сомневаемся, спим мы или нет. Тогда мы пытаемся это проверить. Но когда мы бодрствуем, мы гарантированно знаем, что мы бодрствуем. Точно также и с Истиной: когда мы с ней соприкасаемся, мы гарантированно знаем, что это — Истина. А с точки зрения жизни в отражениях это никак невозможно проверить. Где критерий? Нет внешнего критерия. Точно так же, как нет внешнего критерия принадлежности человека культуре или Церкви. Для человека, который находится рядом с Культурой, но не является ее членом, нет никакого четкого критерия, позволяющего определить, внутри культуры он или нет. Внутренний критерий есть только у того, кто действительно находится внутри этого мира культуры.

В: Вы говорили, что, находясь в мире технологии, возможно построить технологию для выхода из этого мира и соприкосновения с Истиной…

О: Я бы сказал несколько иначе: можно построить технологию преодоления технологичности. Точно так же, как и внутри культуры можно построить действие, выводящее за пределы культуры. Хороший пример — о. Павел Флоренский. Он построил цепочку текстов, позволяющих преодолеть культуру. Все его тексты направлены, по сути, на то, чтобы дать возможность человеку культуры стать человеком Церкви.

В мире культуры вы живете в отражениях смысла, в изображениях Истины. Оперируя же с технологиями, вы оперируете грубыми реальностями материального мира, но не реальностью Истины. Это могут быть и какие-то тонкие составляющие материального мира, но опять же, чувственно проявленные. За счет технологии вы можете выйти из мира технологий, но войти в мир Церкви можно лишь волевым усилием. Лишь подойдя к этому порогу, вы можете сделать этот шаг. Негарантированный и страшный. Почему оккультистам живется хорошо и не страшно? — Они живут в отражениях и не сталкиваются с этим страшным, по сути, выбором. Когда же они как-то подходят к Истине, тогда и наступает жутковатый момент. В отличие от нашего тепловатого мира на этой границе огня и льда нет никаких гарантий. Вы опираетесь только на свою волю и свою веру.

В: Но вот то самое внутренне авторитетное состояние, в котором все очевидно и нет вопросов?

О: Да, но это уже вне технологии.

В: Но приходят-то к этому все-таки через технологию.

О: Да, но это путь современного одичавшего человека. Истина всегда рядом. Есть способ соприкосновения с ней — воля. И есть инструмент, позволяющий непосредственно увидеть Реальность, — ясное сознание. Потребность в технологиях возникает только тогда, когда сознание становится смутным, а воля засыпает. Тогда и появляется потребность в технологиях пробуждения воли и очищения сознания.

Да, но мы немного отвлеклись. Вообще, интересно было бы построить историю оккультных и эзотерических движений, потому что они на самом деле повлияли на всю нашу историю. Очень сильно повлияли. Были «точки» с которых начиналось это влияние. Были еще дореволюционные сообщества — носители традиций. Были специальные программы в НКВД. Затем, после войны появились научные программы, привлекавшие к себе оккультно ориентированных людей. Перечислять тысячи участников этих движений не обязательно, но были ключевые фигуры, которые своим творчеством запустили весь этот механизм "эзотеризации" современности и во многом определили развитие и культурной и политической ситуации.

В: Вы ведь были свидетелем и участником того, как это разворачивалось?

О: Вообще сильный всплеск в оккультном и эзотерическом движениях произошел у нас, когда начались первые исследования в области экстрасенсорики и тому подобных феноменов. В этот процесс втянулись совершенно разные по своей мотивации и убеждениям люди. Пришли люди из науки, которых интересовала воспроизводимость экспериментов и их теоретическое обоснование. Пришли практики, которых интересовала возможность дистанционного воздействия на человека или даже на системы наведения ракет. Пришли люди, заинтересованные в новых возможностях лечения различных заболеваний. И пришли такие «дикорастущие» экстрасенсы, у которых какие-то способности внезапно проявились, и они пытались найти им применение.

Где может найти себе применение человек, который владеет, допустим, телекинезом и может шарик удерживать на весу между руками? Когда в восьмидесятом году открывалась секция биоэлектроники в Киеве, был такой случай: мы инициативной группой пришли к зампреду Украинского правления НТО РЭС и изложили суть дела. Он говорит: — «Да, все это интересно, но что, например, вы видели?» Мы стали рассказывать ему о телепатии, ясновидении, телекинезе... — «А что это такое?» — спрашивает Чернышев. — «Ну, вот, например, Ермолаев, — шарики между руками держит и поднимает, не прикасаясь к ним руками» — отвечаем. — «Да, — сказал Чернышев, — так же можно лечить импотенцию!» И с этими историческими словами наложил резолюцию на создание секции биоэлектроники.

Естественно, в эту брешь хлынули не только практики, но и идеологи, оккультисты, эзотерики, которые видели во всем уже глубокий смысл: «война миров», "Смена эпох", "рождение новой расы" и т.п. И они начали захватывать ключевые точки влияния на жизнь целого государства — работать с политическими и административными фигурами. Так в окружении политиков и администраторов появились люди, которые могли что-то лечить, давать определенные прогнозы. Но вместе с тем, они же давали и определенные трактовки и тем самым вводили администраторов, т.е. людей девственных в эзотерическом и философском отношении, в свою картину мира. И вот, смотришь, — проходит одно, другое поколение и офицер Генштаба уже в качестве вероятного противника называет демонические сущности…

Хотя, были настоящие эзотерические линии, которые всегда существовали и никогда не прерывались. Сейчас, правда, утверждается, что передача большинства Традиций закончилась, и я встречал людей, утверждавших, что они — последние в этих цепочках. Но все эти цепочки, в то время, когда рядом существует носитель Истины — Церковь, имеют смысл лишь как технологии работы с сознанием. Когда им пытаются придать духовное значение, они превращаются в карикатуры.

Наташа: Но ведь церковь всегда была против оккультизма?

О: Что такое оккультизм? — Это вырождение Традиции, как вы предпочитаете говорить. А технология идеологически и духовно нейтральна. Церковь никогда не вмешивалась в дела чистой технологии. А вот когда технологии придается духовный смысл и идет истолкование чисто технологической линии как духовного учения, тогда мы впадаем в глубокие заблуждения и Церковь обязана бороться с этим. Мы не можем сказать, что те переживания, которые описывают Кастанеда, Гурджиев, Ауробиндо и другие духовны по своей природе.

Н: Ну, почему? Вот, например, Муравьев дает описание Гурджиевской системы, как эзотерического христианства, апеллирует к Евангелию…

О: У Муравьева я встретил описание Гурджиевской системы, но кроме формальных апелляций к Евангелию, я ничего серьезного не обнаружил. А зачем давать такие описания? Неинтересно мнение Гурджиева о Церкви, оно не имеет никакого значения и смысла — он не церковный человек. Интересно мнения Церкви о Гурджиеве. Тексты Гурджиева весьма технологичны, это очень интересные, очень сильные тексты. Они позволяют эффективно работать с человеческой психикой. Но к духовности они не имеют никакого отношения.

Когда мы говорим о технологии, но не придаем этому духовного смысла, то зла мы, по крайней мере, не совершаем. Но когда мы начинаем приписывать духовное значение тому, что не является таковым, то подменяем Реальность его изображением. Многие так называемые "духовные практики" на деле оказываются не более чем психоделическим туризмом. Духовность начинается с пробуждения вашей воли. Без напряженных волевых усилий и преодоления своей зависимости от текущих желаний (в том числе и от желания казаться "духовным"), преодоления своей косной природы нет никакого духовного делания.

В: А как быть с ситуациями, когда к каким-то глубоким переживаниям подходит человек, реально посвятивший себя многолетней упорной практике, изменивший весь свой образ жизни?

О: Переживания и соприкосновение с Истиной это разные вещи. Переживание может дать лишь изображение Истины. Если же многолетняя упорная практика ввела человека в соприкосновение с Истиной, он неизбежно приходит в Церковь. Весь фокус состоит в том, чтобы не спутать изображение с реальностью. Это различение, перед которым многие останавливаются. В аскетике есть такой термин — "прелести", которые, по сути, и являются разнообразными «высокими» и красивыми переживаниями. Прелести подменяют реальные мистические переживания — изображения подменяют реальность. Человек оказывается в положении, когда у него нет критерия для выбора ориентации и движения в нужном направлении. Мы уже говорили о том, что только соприкосновение с Реальностью дает такой критерий. Появляется потребность в какой-то точке опоры, в том, что не меняется в зависимости от колебаний вашего состояния.

Известны лишь две такие точки опоры — или ясное сознание (что встречается крайне редко) или более компетентный человек, который уже соприкоснулся с Реальностью. У церковного человека есть такой наставник — духовник, который говорит, что, например, какие-то вещи не нужно делать. И исполнение этого запрета, несмотря на все соблазны, которые порождают его желания или интеллект, становится первым шагом на пути его духовного становления. Так начинает выстраиваться духовная ось его жизни, так начинает пробуждаться воля. Все, что находится за пределами этого первого акта самоограничения, лишено духовного содержания. Существует очень много вещей, которые не являются духовными и из которых состоит наша жизнь. Почему же, когда выясняется, что некая технология не является актом духовной жизни, нужно расстраиваться и говорить о том, что это жестоко?

Н: Но я, к примеру, советовалась с батюшкой, и он мне сказал: — «Все, что помогает тебе в твоей внутренней брани, — истинно. Пусть это будут какие-то практики, йога и тому подобное, — если ты используешь это во благо твоему молитвенному деланию».

О: Замечательно! Но ведь это когда родилось — из разговора с батюшкой.

В: Чем тогда отличается батюшка от Учителя эзотерической Традиции?

О: Ну назовите его Учителем, если Вам по каким-либо причинам не нравится нормальное русское слово батюшка. Учтите только, что если вы член Церкви, то через этого батюшку Вам передается благодать.

В: Так и через Учителя благодать передается!

О: Послушайте, можем ли мы с вами построить некую реальность, не находясь при этом внутри этой реальности? Когда человек находится внутри Церкви, он знает, что Истина здесь, именно внутри этой Церкви. А другие церкви — это не Истина, а искажение. И человек, который находится рядом, в другой Церкви, он точно также знает, что Истина внутри его церкви, а рядом находится искажение. Но равенство их позиций мы можем увидеть только с точки, расположенной неимоверно ниже их положения. Их равенство — иллюзия, проистекающая из неразвитости нашего духовного органа. Ведь люди, о которых мы говорим, заведомо ближе к Истине, чем мы. И мы пытаемся их поучать терпимости, забывая, что по своему развитию поучать должны они нас. Все расхожие фразы трансперсональных интеллигентов, вроде "Религий много, а Бог один" не более чем свидетельство нашей некомпетентности.

Это парадокс, но Истина только в одной Церкви. И эзотерический учитель, который находится вне вашей Церкви, никогда не сможет передать благодать по той причине, что является для вас всего лишь культурным персонажем.

А вообще, давайте оставим эту тему. Здесь нужен другой язык и согласованность (не совпадение, но согласованность) точек зрения, а лучше сказать — объемов зрения. Давайте обратимся к другим двум реальностям: это реальность оккультных искажений и реальность эзотерическая, которая все-таки тяготеет к ясности сознания, определенной иерархичности восприятия, в определенной мере противопоставлена реальности оккультной. Реальность эзотерическая плавно переходит в церковный мир, а оккультная так никуда и не переходит, а лишь вращается сама в себе.

В: Вы с Владимиром Данченко[6] знакомы?

О: Да, конечно, в Киеве мы неоднократно пересекались и общались.

В: То, что говорит и пишет он, здорово отличается от того, что я услышал от вас. Вы с ним не пытались как-то искать общие точки соприкосновения, общие взгляды?

О: Не пытались. Были какие-то мои тексты, как реакции на его тексты и наоборот. Я уважаю Володю, но его тексты находятся вне культуры, вне эзотерики, вне Церкви, вне технологии. Я не могу определить для них место, — ну, это, скажем так, — некие личные впечатления от различных практик и их трактовок.

В: Каков ваш личный опыт прохождения через экстремальные ситуации? Я предполагаю (да и наслышан), что вы не только в лаборатории изучали все эти вещи.

О: Да, мы отрабатывали все методики в реальных ситуациях. В том числе и на себе. Разработчик должен апробировать свои методики в первую очередь на себе, а затем уже предлагать для использования. Нам приходилось работать с различными моделями измененных состояний сознания. Потом, когда произошел распад страны и начался период локальных войн, я участвовал во некоторых из этих войн.

В: В качестве кого и как?

О: В качестве экстремолога.

В: То есть вы находились в «горячей точке», непосредственно на боевых позициях и в это время отрабатывали свои методики?

О: Естественно. Только не отрабатывали, а использовали. Есть три тезиса, которые касаются работы экстремолога. Первое: нельзя понять экстремальную ситуацию извне, не будучи ее участником. Второй тезис гласит, что нельзя понять экстремальную ситуацию, будучи только ее участником. И третий тезис: результирующий вывод можно сделать, только находясь в объемном состоянии сознания.

В: Что такое объемное состояние сознания?

О: Это когда в одном пространстве сознания актуально присутствуют и точка настоящего, и точка прошлого, реально совмещенные и развернувшиеся. А также точка экстремальная и точка регулярная.

В: Вы неоднократно находились в ситуации реального боя. То есть, — в перестрелках, с автоматом и тому подобное?

О: Да.

В: Какова при этом была ваша внутренняя задача, позиция, что вы делали при этом?

О: Была не внутренняя, а внешняя задача. Наиболее эффективную работу мы проделали в Приднестровье, когда там была война. В Приднестровье при штабе казачьего войска, при разведке, создали зачем-то психологический кабинет. Он создавался, как я понимаю, как своего рода украшение. Но когда я столкнулся с реальным контингентом, когда встал вопрос о комплектации групп, оценке их поведения, то украшение превратилось в очень полезную структуру. Нам удалось решить ряд интересных задач. Например, есть проблема взаимопонимания кадрового офицера и добровольца. Кадровый офицер оценивает ситуацию и поведение бойцов так, как его учили в училище и как он привык работать с обученным и унифицированным контингентом. У него сознание устроено в соответствии с этим опытом. А ситуация в повстанческой войне иная и зачастую для профессионала мало понятная. Боевые группы комплектуются из совершенно разных людей. При этом часть повстанцев и добровольцев, которые не проходили специальной кадровой подготовки находятся, как правило, в «текучем», «плывущем» состоянии сознания, которое офицеру кажется ненормальным. Такой человек в «плывущем» состоянии может, например, просто заснуть возле окопа противника: он просто чувствует, что происходит за двести метров от него и его сон — свидетельство того, что ни ему, ни его товарищам в данную минуту не угрожает никакая опасность. Но ведь это есть нарушение инструкций. Добровольца за это не расстреляют, но выгнать могут. Тут и появляется потребность в экстремологе, который должен оценить адекватность его поведения и возможность его дальнейшего участия в боевых действиях.

В: Что происходит с сознанием человека, попадающим в экстремальную ситуацию? Обычный человек может быть и не осознает этот переход, но вы-то как раз на отслеживании таких переходов и специализировались... Вот конкретно — как изменялось ваше сознание, ваше восприятие? По каким параметрам, характеристикам?

О: Давайте я вам приведу пример из своей собственной практики. В 1993 году я участвовал в известных событиях 3–4 октября, в том числе и в вооруженном столкновении у Останкино. Я находился в составе группы, которая проникла в эфирную студию. Момент был очень напряженный, — решалась судьба всего восстания. Генерал Макашов вел переговоры, мы сели под стеночкой. И тут я замечаю, что автомат я устраиваю так, чтобы он прикрывал грудину. Действие абсолютно вроде бы бессмысленное, — в таких ситуациях неизвестно, что тебя спасет на самом деле. Может быть наоборот, — удаленное положение автомата... — «Ага, — думаю, — поплыло сознание!», — И тут обращаю внимание на то, что помещение большое и освещенное, а когда мы входили, оно было маленькое и темное. — «Да, — думаю, — так оно и положено меняться восприятию в экстремальных условиях: предметы увеличиваются и освещение становится более ярким». На самом-то деле все не так, — помещение в действительности небольшое, свет был выключен, а на часах — девятнадцать тридцать. Как только я начал рефлексировать, — помещение сразу стало съеживаться, свет стал меркнуть, а я — возвращаться в обыденное сознание. Я понял, что я в этот момент самым опасным образом выпадаю из ситуации. В ней, в ситуации, есть риск, но действуя в соответствующем состоянии, будучи частью этой ситуации, я действую в соответствии с этим риском. Тем самым я защищен, и только от судьбы зависит, выживу или не выживу... А выпадая из ситуации в обыденное сознание, я реально обрекаю себя на уничтожение, как посторонний элемент для этой ситуации. Тогда я постарался прекратить это свое выпадение из измененного состояния и опять включиться в происходящее целиком.

Экстремальные ситуации интересны тем, что человек сталкивается в них с персонажами, с которыми он не сталкивается в обычной жизни. Он сталкивается с Судьбой, как с живым существом, со Смертью, как с живым существом…

В: Олег, вы можете описать свой опыт столкновения с Судьбой и со Смертью, как с живыми существами? Как это?

О: Это зависит от ситуации. Когда с тобой происходит реальное чудо, это отличается от случайности.

В: Вы сказали, что Судьба переживается как живое существо. Так вот, как вы это почувствовали, пережили?

О: Я увидел ее как настоящее живое существо, может быть чуть более механическое, чем живой организм. Если описать это метафорически, то можно сказать, что срывается оболочка с мира и видны реальные колесики Судьбы. Судьба переживается как совершенно очевидное существо. Это парадоксальное переживание. Я находился внутри этого «тела» Судьбы, вращаясь между его колесиков.

В: Это была ваша личная Судьба или нечто общечеловеческое?

О: Моя. Личная моя Судьба. Она не присутствует в обычной жизни, в обыденном восприятии, потому, что она не из этого мира, но с тех пор, попадая в ситуации, управляемые Судьбой, я чувствую, как эти колесики вращаются.

В: Нужна ли для встречи с Судьбой, как с живым существом, именно экстремальная ситуация или, может быть можно встретиться с ней, накопив достаточно большой запас энергии?

О: Чем полезна современному человеку экстремальная ситуация? Мы уже говорили об этом. У нас нет критерия соприкосновения с Реальностью. Разве что, молитвенная практика под руководством мудрого старца в единичных случаях может привести к обретению таких критериев. Но люди, которые живут в миру, с этим не сталкиваются. И единственный способ соприкоснуться с Реальностью, — это пережить реальную угрозу жизни или потери идентичности. Мы живем в изображениях изображений. Но вот вам пуля в голову попала, и на этом изображение закончилось: в этот момент ты и соприкасаешься с Реальностью. Это крайний вариант, но в любом случае, для этой встречи необходима настоящая угроза жизни. Во всех иных случаях есть привкус чего-то недостоверного.

Истина добывается человеком самостоятельно, но ее невозможно в прямом виде передать или повторить. Если вам передают Истину, то передают некое ее изображение, а не процесс. Ваша задача — от этого изображения пройти обратно, тогда вы сможете сами обрести Истину. Но такого рода вещи достаточно редки. А соприкосновение с Реальностью в условиях угрозы жизни помогает сократить путь.

В: И все-таки, это обязательно угроза жизни или это может быть, например, очень необычная ситуация?

О: Я определяю экстремальную ситуацию, как такую, где присутствует реальная угроза потери жизни или потери идентичности.

В: А что это за ситуации, где человек может потерять идентичность?

О: Ситуация пытки. Вы либо сохраняете идентичность, что маловероятно, либо ваше поведение меняется вопреки вашим намерениям и выходит за все рамки представлений о себе: вас вынудили на иное поведение. Произошла потеря идентичности... Самостоятельно вынудить себе выйти за пределы идентичности почти невозможно, — сработают защитные механизмы. Необходимо внешнее воздействие, пытка — один из примеров того, где с твоими представлениями о себе совершенно не считаются. Возможны, хотя крайне редко и другие способы: например, Кастанеда описывает как дон Хуан выталкивал его за пределы идентичности. Если смотреть со стороны — это тоже крайне жесткие способы.

В: Бывает ли так, что настоящей угрозы жизни нет, но человек верит в это так, что впадает в панику. Происходит ли тогда встреча с Судьбой?

О: Это не экстремальная ситуация. На самом деле в глубине души человек всегда знает, — реальна ли угроза жизни или нет., но кстати, когда человек сталкивается с достоверной опасностью, то, как правило, паники нет. Более того, люди, которым предстоит умереть, обычно не сопротивляются и не барахтаются: какая-то часть их существа уже на расстоянии в несколько минут или часов во времени «заглатывается» Смертью. У меня есть одна фотография: мы стоим — несколько человек, и только-только появилось ощущение угрозы, — видно, как катится волна напряженности по нашему ряду. Кто-то уже в большей степени включен, кто-то в меньшей. И среди этого ряда есть человек, совершенно выключенный из ситуации: спокойное, отрешенное выражение лица... В тот момент ему осталось жить десять минут. Он уже фактически «там», — какая-то часть его уже проглочена Смертью[7]. Хотя, внешне он в той же ситуации риска, что и каждый из нас. Через десять минут пуля нашла именно его. Меня когда-то поражало, что люди не сопротивляются Смерти. Это в фильмах: человека тащат на расстрел, а он дергается и кричит. А на самом деле выводят человека на казнь, и он вышел спокойно, встал в состоянии прострации и спокойно умер. Более того, если он сопротивляется, кричит, паникует, — значит, велика вероятность того, что ему удастся смерти каким-то образом избежать. Не потому что он сопротивляется, а потому что Смерть его не «заглотнула».

В романах Кастанеды все эти идеи представлены очень хорошо. Сам Кастанеда с Реальностью соприкасается в момент прыжка в пропасть. Его долго на это выводят, готовят. Встречи с Судьбой и со Смертью, как с живыми существами — это очень сильные переживания. Когда ты действительно осознаешь, что тебе осталось жить пять минут, — очевидно, что эти пять минут ты проживешь существенно иначе, чем всю предыдущую жизнь: это будет очень осознанная жизнь. Быть может, единственные пять минут, когда ты живешь по настоящему, а не спишь.

Н: Ну и вся жизнь человека, если он остался жив, после такой встречи со Смертью, становится сознательной?

О: Человеку это не свойственно. Человеку иногда нужно спать. Воля его должна периодически засыпать. И понятно, что это ощущение встречи со Смертью, сама память о нем с неизбежностью засыпает. Совершенное поведение возможно лишь в ограниченные отрезки времени.

Н: Любые технологии ведь должны вести к тому, чтобы человек все большее время находился в состоянии сознательности, пробужденности…

О: Смотря какая задача ставится. Для меня критерием того, что человек живет в состоянии пробудившейся, активизированной воли, является ясность его сознания. Когда такие состояния для него становятся систематическими, его жизнь становится настоящей жизнью. Или хотя бы присутствует стремление к такому качеству жизни.

Н: Но ведь об этом же пишут и Кастанеда и Гурджиев; в христианстве понятие «трезвения»…

О: Трезвение это духовный процесс, но когда мы подходим к этому чисто технологически, то нам необходимо преодолеть в себе машинное, механическое начало, изначально нам присущее. Если мы преодолеваем это механическое начало, мы становимся живым существом: появляется Судьба... А потом уже у нас есть шанс стать волевым существом: мы попадаем в мир воли и ясного сознания. Но это все еще отражения, а мир Духа — за всем этим. Даже если с человеком произошло это переживание, которое описывается метафорой: «воды перестали быть водами, а горы горами, а затем снова воды стали водами, а горы — горами», то еще не факт, что все изменилось. Это еще не факт, что человек перешел в фазу непрерывного волевого существования, которое есть непрерывное усилие, но с точки зрение обыденного сознания, — очень тягостное состояние. Но с определенного момента жизнь превращается в непрерывное, сплошное волевое усилие. И это уже навсегда...

В: Волевое в смысле преодоления или в смысле намерения?

О: Воля отличается от всех прочих реалий нашей жизни тем, что это ничем не обусловленная активность. Для нее нет причины. На самом деле, воля начинает работать вне зависимости от желаний и потребностей нашего тела и психики. А зачастую и вопреки им...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 2

 

Виктор Бойко.

 

О Викторе Бойко я узнал в декабре девяносто девятого, когда прочитал его книгу «Йога: скрытые аспекты практики». Среди разнообразной отечественной и переводной литературы по йоге, книга Виктора значительно выделялась качеством и тщательностью подхода. Чувствовался незаурядный опыт автора и глубина переживаний. У меня практически сразу же возникло желание встретиться, но как найти этого человека, я не знал.

В феврале двухтысячного года я собрался по делам в Москву, совсем не рассчитывая найти там Виктора Бойко. За день до отъезда мне позвонила моя знакомая — О. Звонит О. мне где-то раз в полгода и обычно по какому-то делу. А тут она позвонила как бы без повода, типа «как дела и т.п.» Зная, что О. недавно увлеклась йогой, я поинтересовался, как у нее успехи. О. ответила, что недавно была на одном очень интересном семинаре, где ведущий поразил ее своим мастерством и качеством преподавания. Это был человек из Москвы. Я наугад спросил: — «А это не Виктор Бойко?». — Оказалось, что он самый.

Так «случайно» узнал я адрес и через два дня в Москве встретился с Виктором…

 

Февраль 2000 г. Москва.

 

Виктор Бойко: С самого начала я учился и работал над собой очень последовательно. Это, наверное, одно из основных условий в любой практике. Ну, вот, к примеру, появилась книга Айенгара. Там все подробно расписано, — вперед! Но ты-то, предположим, согнуться не можешь, — что у тебя получится? До каких ты при этом «медитаций» дойдешь? Я для себя решал так: вот есть последовательность, соответственно, когда я с первым этапом досконально разберусь, только тогда пойду дальше. Пока не разберусь, дальше лезть не буду. И я стал разбираться. И если начал я заниматься примерно в семьдесят первом году, то где-то к восьмидесятому году, через девять лет скрупулезных последовательных усилий, я стал уже немного понимать, что я делаю.

Влад: Что в семидесятых годах могло послужить толчком к занятиям йогой? Об этом ведь толком то и не знал никто. Что послужило причиной для вас?

В.Б.: Очень просто. Толчком для меня была книга Ефремова «Лезвие бритвы». И еще был такой человек, с которым я долго общался: Катков Алексей Юрьевич. У меня на интернетовской страничке дается история развития йоги в России и о нем там тоже написано.[8] Он, к сожалению, погиб в прошлом году. Он меня позвал на Кавказ, — я не смог, — у меня сын тогда приболел. А он там, на Кавказе погиб. Но Катков в моей жизни появился позже, а сначала — «Лезвие бритвы». И просто интерес. Такой сильный интерес, что мне интересно до сих пор, и чем дальше, тем сильнее. Причем, если вначале манило что-то таинственное: «страна йога» — «баобабы и пальмы», короче, экзотика, то потом все это сильно изменилось и характер интереса трансформировался. Когда идешь четверть века, оставляя клочья своей шкуры на колючках этой «страны», тогда все по-другому. Раньше это было имя страны, а теперь — страна имени. И выяснилась такая закономерность: вот, допустим, человек дышит, дышит каким-то одним способом, — эволюция так сделала, что дыхание таково. Но если изменять какие-то параметры дыхания, то оно станет иным, — режим дыхания сдвинется. И возникнет уже некое воздействие на всю систему, на всю жизнь. Это может быть лечебное воздействие или изменение сознания или еще какое-то специальное... Чем характерна классическая йога, — ее технология базируется на едином устройстве человеческого организма, которое за тысячи лет не изменилось. Вот на этой базе стоит классическая йога. Работа с телом и с сознанием идет параллельно. Если грамотно делать асаны, — ну, вот я, когда выполняю асаны, — я же выключаюсь полностью. В каждой асане идет работа с ощущениями, работа с сознанием, вообще очень много всего, — словами не описать…

Когда у меня уже что-то стало получаться, — это уже в восьмидесятых годах, случилось так, что ко мне стали приходить больные. И до сих пор. С чем я только не работал: болезнь Паркинсона, туберкулез, нейроинфекции, — то с чем медицина, фактически, не работает... Вот это — моя работа.

Я много лет был знаком с Василием Васильевичем Бродовым.

Помните, был такой фильм «Индийские йоги — кто они?». Это в конце пятидесятых в начале хрущевской «оттепели» в Индию отрядили людей, которые должны были отснять некий срез информации о культуре этой страны. В результате был отснят фильм об индийских йогах. В этом фильме Василий Васильевич Бродов выступает, читает текст. Так вот, Бродов меня году в восьмидесятом привел в клинику неврозов на Шаболовке, к профессору Чугунову. Йога была официально запрещена, но Чугунов сказал мне тогда, что некоторые высокопоставленные пациенты из ЦК и их родственники просили их этому обучать. А официально, для народа, йога была недоступна. Ну, были упрощенные подходы, например — Зубков, который принципы и смыслы не давал, — все это печаталось где-нибудь в «Технике-молодежи» и тому подобных изданиях, но было несерьезно.

С Василием Васильевичем Бродовым мы собирались создать центр йоги. Долго и серьезно готовились... Ведь, честно говоря, йога в Советском Союзе потерпела крах. По двум причинам. Первое, — это то, что почти весь Советский период был запрет, а то, что растет под запретом, как трава под жерновом, — все это искореживается и искажается. В результате возникло множество мифологических течений и направлений, где каждый истолковывал йогу, как хотел. Пример тому — Стаценко, организовавший Академию йоги. Я помню, какой он был в семьдесят восьмом году, и вижу, во что он превратился сейчас. Сейчас это — совершенно безумный старик. И йога в его «трактовке» искажена принципиально... И второе: когда, наконец, йога Айенгара после первой конференции[9] попала к нам, в Россию,

Ведь кто организовывал конференцию — Госкомспорт. Первое выступление было председателя Госкомспорта Русака, где он, фактически, расставил все акценты. Госкомспорт должен был поставить все это под контроль (тогда как раз разрешили все сразу: йогу, карате, у-шу и тому подобное) и держать в своих руках. А люди оттуда, да и вообще люди из большого спорта, они не могли впитать самую основу йоги, которая полностью противоречила основным установкам, принятым в спорте. Таким установкам, как достижение видимых результатов, преодоления, усилия, стремления к совершенству форм (оставляя в тени главное — содержание)...

Потом возникли уже наши ребята — реформаторы. Возник город Киев и такие молодые энергичные люди (сейчас они уже «гуру международного масштаба») как Андрей Сидерский и Андрей Лапа. Они были спортсменами — пловцами. Я с ними познакомился в восемьдесят девятом году на той же конференции, но с тех пор, наблюдаю за ними уже десять лет. Они шли путем экстремума, — решили, что главное, — это развитие гибкости во что бы то ни стало. Будучи экспериментаторами и талантливыми ребятами, они обнаружили несколько механизмов, как развивать гибкость: различные методы с задержками дыхания, перегревом, бандхами и тому подобное. И так оно у них пошло. Ну, Андрей Сидерский хоть в последнее время поумнел, — теперь он говорит, что то, что они делают, — это не йога, а Дхара Садхана. И они потихоньку сдвигаются, поскольку все насквозь травмированы. Ну, у Сидерского дела получше благодаря феноменальным природным данным, а Лапа, — тот уже и гнуться почти не может, у него выскакивают межпозвоночные диски и связки он себе порвал... Я, три года назад, при последней встрече с ними в Крыму достаточно резко высказался в адрес того, что они делают, привел данные из «Биомеханики» по Бернштейну и доказал им, что их путь приведет только к саморазрушению. Многие люди из их системы обращаются ко мне в очень нехорошем, как правило, состоянии, и мне приходится их ремонтировать и восстанавливать. А вокруг них твориться Бог знает что, а именно — мистификация и мифологизация сознания людей. Андрей Сидерский, как я понимаю, претендует на статус типа «дона Хуана», так что, вокруг возникла совершенно сбитая с толку тусовка.

Все эти образы Учителей — они, как деньги. Если они не меняют человека, — то это нормальный человек.

В: Что значит меняют человека?

В.Б.: Человек остается самим собой. Он не заносится, что у него появились деньги, что он может и знает то, чего не могут и не знают другие.

В: Задавая предыдущий вопрос, я имел в виду, что под влиянием общения с Учителем и под влиянием Практики у человека неизбежно меняется система ценностей, характер, да, хотя бы, такие параметры, как состояние физического тела, темпоритмы…

В.Б.: Это само собой. Я не о том, — я говорю об отношении людей к тому, что у них появилось. Ты идешь по тропинке своего собственного совершенства. То, чему ты научился, то, к чему ты пришел, может быть для другого абсолютно неважно и неинтересно.

Сейчас я вижу свою задачу в том, чтобы давать людям неискаженную информацию по классической йоге, по ее исконным основам…

В: Что для вас йога?

В.Б.: Для меня это жизнь. Уже много лет йога — это та точка опоры внутри меня, которая ни от чего не зависит. С помощью практики йоги я поддерживаю то качество жизни, которое мне нужно.

Обычно у человека в жизни возникает множество проблем. Иногда последовательно — одна за другой, иногда они обрушиваются лавиной сразу все... И есть много достаточно эффективных методов и способов решения той или иной проблемы в отдельности. Но когда ты практикуешь йогу — разрешается и отпадает сразу все…

Сейчас люди, которым я даю информацию, живут в самых разных местах: Иркутск, Кустанай, Севастополь, Мозырь, Ярославль, Смоленск, Петербург, Рига, даже Калифорния... Люди пользуются этой информацией не один год. И вот, в среднем, через несколько лет, при грамотном использовании этой информации, каждый получает от классической йоги именно то, что ему надо. Информация единая, она передается в неизменном виде уже тысячи лет, но каждый получает свое.

К сожалению, в разные времена было множество искажений и ответвлений от классики, потому что были всегда ретивые ребята, типа Сидерского. И классика подзабылась, подзатерлась, на ее место стали подсовывать всевозможные суррогаты. Кстати, на третьей конференции по йоге, которая проходила прошлым летом здесь в Москве в Доме культуры АЗЛК, секретарь Айенгара — Биреа сказал, что если бы Патанджали был жив, то он бы не узнал то, что когда-то описал в «Йога-сутре».

В: И все-таки, йога — это только ли оздоровление и решение каких-то проблем?

В.Б.: Нет, конечно же. Йога в более широком смысле... Как бы это выразить... Когда человек находится в состоянии глубокого расслабления, — по сути, — глубокого сна, — тем не менее, не теряя контакта с реальностью, с тем, что происходит вокруг. То есть, сознание может опуститься чуть ли не до дна психики, до самых невыразимых ее основ, и все слои психики связываются воедино, — возникает полная целостность личности, тела, психики. И соединенность со всей реальностью мира. Связь всех уровней психики между собой и с миром — совершенный способ коммуникации, это и есть йога. Это — искусство коммуникации. Когда ты переживаешь разные состояния, ты постигаешь всем своим существом, что ты един со всем миром. Это и есть йога.

В: Насколько я понял из вашей книги[10], для вас сознание является все же продуктом высокоорганизованной материи. Это так?

В.Б.: Сознание — это ее частный случай, скажем так. Почему именно такой? — Это большой вопрос. Может быть, это просто насмешка природы.

В: А вот что, все-таки, остается, когда исчезают телесные ощущения, исчезают эмоции, мысли, образы и остается некое чистое созерцание? Что это такое? Имеет ли и оно какой-то материальный носитель?

В.Б.: Понимаете, что получается, — есть четыре стадии состояния самадхи. Так вот, — они сродни тому, как если бы ламповый приемник стал бы слушать работу своих ламп.

В: Так кто же все-таки слушает?

В.Б.: Ну, относительно этого самого «я — свидетеля» можно сказать так: вот есть два сообщающихся сосуда, — один из них мензурка, а другой это море. Это соотношение психики и сознания. Метафора сообщающихся сосудов для них применима. Так вот, если я хочу установить коммуникацию, мне нужно сделать так, чтобы не мешало тело. Далее, мне нужно отстроиться от восприятия, — от органов чувств. Потом необходимо отстроиться от собственно работы сознания. И когда тонус сознания понижен, — остается как бы вакуум: возвращаясь к метафоре сообщающихся сосудов, — сосуд сознания становится пустым. Там почти ничего нет. Но абсолютного вакуума не существует. Какие-то отдельные молекулы в нашем сосуде сознания все же останутся. Это почти ничто, но в то же время, это та минимально необходимая частичка, которая по принципу голографического устройства мира содержит в себе ВСЕ. Разрешающая способность сознания не позволяет эту частичку осознать — возникает ощущение абсолютной пустоты, абсолютного вакуума. Этой неразличимой, как объект, но все же существующей точке, — точке наблюдателя начинает предъявляться содержание психики: сначала ее более активные слои, потом более глубокие, вплоть до архитипических. Эта точка — абсолютно незаинтересованный свидетель…

В: Метафора понятна. Но вопрос остается, — имеет ли эта точка свидетеля какой-то материальный носитель или это уже никак не описывается в материальном мире?

В.Б.: Единственное, что я могу ответить, — здесь мы подходим к ситуации, для которой подобрать какой-то вербальный эквивалент нельзя. Словами это невыразимо... В опыте это переживается так, что это созерцание держится на каком-то мерцающем носителе, там переживается некая прецессия, своеобразное мерцание: нет такого, чтобы это было четким осознанием, оно в неком, непонятно в каком темпе пульсирует: ты-то почти ничего не чувствуешь, не видишь, не понимаешь, не запоминаешь, или совсем ничего. То почти ничего, то совсем ничего... Какой-то такой пунктир.

В: Но сам-то этот свидетель, что это?

В.Б.: Это непонятно. Это похоже на форму, в которой что-то выплавляют. Выплавили чугунную болванку, выкинули ее, а форма осталась.

В: Откуда она?

В.Б.: Опять метафора: есть кристалл. У кристалла есть ось. Но она виртуальна. В природе ее нет, но молекулы кристалла располагаются так, как если бы она была. Вот это «как если бы» — это оно и есть. Эта «ось» — структура человеческого «я». Вокруг нее все выстраивается.

В: Тогда получается парадоксальный вывод: весь материальный мир строится вокруг виртуальной, то есть, по сути, нематериальной оси.

В.Б.: Вы знаете, здесь выводы амбивалентны. Может быть и так и этак. Здесь мы вольны уже выбирать картину мира. И что правильнее — это принципиально невозможно решить.

В: И все же: придерживаетесь ли вы жесткого материалистического мировоззрения? Или не придерживаетесь? Когда я прочитал вашу книгу, у меня сложилось впечатление о вас, как о материалисте. Так ли это?

В.Б.: В общем — да. Сама технология такова, что мы можем пережить все, что угодно. Что захотим, то и переживем.

Если мы, к примеру, пользуемся, для вызывания тех или иных переживаний препаратами, типа ЛСД, то, зачастую, получаем структуру переживаний и образов, не имеющих аналогов среди нормальных человеческих переживаний. В йоге этого нет, потому что мы не нарушаем естественный ход процессов, мы не лезем в биохимию. Мы все организмические процессы минимизируем до предела. Ну, вот, как дыхание, например, — среди людей, которые у меня обучались, есть семья, — теперь у них и ребенок занимается. Так вот — он может дышать в ритме одно дыхание за три минуты. То есть, человек лежит и он как бы не дышит: если не предупредить, то люди, наблюдающие за этим, пугаются. Ничего не видно — сколько не смотри, — такого медленного дыхательного движения ты не увидишь. Вот так вот в йоге минимизируются организмические процессы, через глубокую релаксацию.

Получается очень интересная вещь, которая касается и йоги тоже, — как говорил Мераб Мамардашвили, — «если мы к чему-то приходим, мы узнаем всегда то, что уже знали когда-то другие». А почему, — мы детерминированные устройства. Устройство человека одно и то же. Различия, конечно, есть, но в основе у всех одно и то же. И классическая йога к этой основе человека подводит. А все эти новомодные течения, техники, — они не выведут нас на эту глубинную основу. Тогда встает вопрос: зачем они? Йога — это управление естественными процессами: мы можем создавать условия для того, чтобы они смещались сами. Это — управление спонтанностью, выход на спонтанность. Воля не имеет к этому никакого отношения. Есть вещи, которые мы не можем взять волей. Если мы хотим, например, из одной исходной точки попасть в другую, то волевым усилием это не всегда удастся сделать. Но если мы создадим соответствующие условия, то процессы в организме сами «поползут» и когда-то мы окажемся в этой точке. Но сами по себе! Это происходит очень и очень медленно. Как пример с дыханием: нужно создать условия и без насилия ожидать: когда-нибудь мы придем, например, к ритму, как у того ребенка — одно дыхание в три минуты. Но если пытаться делать это силой — можно сдохнуть. И так во всем, — вот это йога!

В: Опять же, если возвратиться к вашей книге. На мой взгляд, там есть некое ограничение. Вот вы пишете: есть утренняя практика, вечерняя практика, а между ними — обычная жизнь.

В.Б.: Да, это принципиально.

В: То есть, грубо говоря, — самадхи возможно переживать только на коврике. И вот этого самого «я-свидетеля» по-вашему, в обычную жизнь не «перетащить»?

В.Б.: Я думаю, что и не надо. Дело вот в чем: мы не можем жить в заказанном режиме. Больше того, — я работал с людьми. Которые гиперчувствительны. Вообще, когда ты занимаешься йогой — чувствительность растет. И если «протаскивать» в обычную жизнь то восприятие, которое возникает на коврике, то бывает так, что человеку становится очень плохо. Так что когда у меня практика закончилась, я выхожу в эту жизнь в состоянии, которое для этой жизни является наиболее подходящим. Когда возникает ситуация, где мне нужно какими-то состояниями воспользоваться, — я ими пользуюсь, но так просто — это не нужно. Или, допустим, когда я работаю с литературой, с людьми... Вот, например, семинар, человек на сто. И мне нужно, чтобы люди были максимально восприимчивы. Для этого я должен себя привести себя в столь энергичное состояние, настолько подключить эмоции, чтобы это достало до всех. У некоторых, тех, которые находятся в первых рядах, начинает болеть голова, — они не выдерживают этого потенциала. Это все регулируется далее, регулируется само, по мене установления все более глубокой коммуникации с группой.

В: Я имел в виду несколько иное. Того самого «я — свидетеля», о котором мы говорили чуть раньше. Так вот, выходя, после утренней или вечерней практики с коврика, вы его «теряете»?

В.Б.: Я его «сворачиваю». Режимы меняются совершенно четко. Эти режимы нельзя путать. Метафора здесь будет такая: вот вы хотите накачать силу и тренируетесь с гирей. Вот вы дома потренировались, а потом пошли куда-то, — едете в троллейбусе, в метро, — и все с гирей. Это, примерно, то же самое. Вы сделали что-то, но благодаря этому, что-то в вас изменилось. И эти способности, эти измененные состояния — они уже с вами в потенциальном, свернутом виде, где бы вы ни были. Происходит что-то, где необходимо чем-то воспользоваться: начальник на вас кричит, жена достала и тому подобное, — вы тогда и пользуетесь необходимым, уже заранее наработанным режимом.

В: То есть, есть некоторая дискретность…

В.Б.: Да. Шаг одной ногой, затем шаг другой... Эти режимы (режим практики и режим обычной жизни) являются взаимоподдерживающими. И только тогда возможен какой-то прогресс. Что такое самосовершенствование? — Это когда совершенствование происходит само по себе, а я просто создаю для этого условия. И когда идет этот дискретный процесс, то что происходит? — Я на коврике что-то сделал, — с моей структурой что-то изменилось, но когда я встал с коврика, — я уже чуть-чуть другой, чем до занятия. Я в этом состоянии могу обеспечить еще лучшие условия себе в обычной жизни, но в еще лучшем состоянии прийти к следующей практике. Поднялся немного здесь, — затем поднялся немного и там, но постепенно на горизонте появляются те смыслы, которых раньше не было. Вот так и работает эта взаимоподдерживающая структура практики и обычной жизни. Но эти режимы, повторяю, не смешиваются.

В: Если брать тогда такого рода переживания, которые я бы назвал не эмоциональными, а смысловыми, что ли... Они отличаются необычайной глубиной, при неярком эмоциональном оформлении. Некое внутреннее знание, постижение, в котором все сразу не ментально, а как-то иначе ясно, — ясно настолько, что не возникает вопросов... Состояния, в которых нет двойственности... Так они тоже для вас возможны только на коврике?

В.Б.: Мы не об этом говорим. Когда я достаточно долго уже прозанимался, то начали появляться какие-то «прострелы» во время практики, — в виде ответов на вопросы, которых не задаешь и тому подобные. В обычной жизни я делаю обычно так: если есть какой-то вопрос, — его можно решить по-разному. Его можно решить логикой. Если логикой он не берется, то я этот вопрос формулирую, а потом забываю. В пределах недели я получаю ответ. Это может случиться где угодно, — в метро сел, расслабился, — пришло!

В: В связи с этим расскажу вам такую забавную историю. Я приехал сюда, в Москву, чтобы встретиться с несколькими людьми. Перед отъездом я почти со всеми из них договорился о встрече по телефону. С вами я очень хотел встретиться уже давно, но никаких координат не знал. Мало того, те люди, которых я спрашивал, тоже ничего не могли ответить. Я почти отчаялся и приготовился к тому, что встречу с вами придется отложить, пока я не выясню, как вас найти. И что же? В последний вечер перед отъездом мне звонит одна моя старая знакомая. Звонит с каким-то пустяковым вопросом. Она не звонила мне уже больше года, да и вопрос, с которым она обратилась, был настолько пустяковым, что я удивился, — зачем же она звонит? Очевидно было, что она сама не понимала, почему набрала мой номер. И тогда я ее спрашиваю: — «А не слышала ли ты о таком Викторе Бойко?», — «Да, — говорит, — слышала», — «А может быть, ты и координаты его знаешь?», — и она дает мне ваш телефон. То есть она, фактически, позвонила мне для того, чтобы передать ваш телефон, сама того не зная. Другого смысла в ее звонке не было. А мне было очень нужно!

В.Б.: Нормально. Совершенно верно, — так все и сцепляется. Когда практикующему человеку что-то действительно нужно — оно появляется. Это не относится к каким-то личностным желаниям, с ними такое не проходит. Но появляется именно то, что необходимо, в чем есть глубокая, сущностная потребность.

В: Мне важно еще, чтобы прозвучала ваша позиция относительно расслабленности и здоровья. Это важно для меня потому, что многие из героев первого тома шли на прорыв, — они прорывались к чему-то, но отнюдь не расслабленно, при этом многое теряя, в том числе и здоровье... И у многих ищущих людей сейчас уже даже сформирован некий образ Пути, как непрерывного напряжения и преодоления.

В.Б.: Сейчас я расскажу, в чем тут причина. Когда я был в Калифорнии, я познакомился там с несколькими социологами. Там вообще мощный очаг, центр социологических, да и многих других исследований. И они наблюдали наших эмигрантов второй и третьей волны. Выяснилось следующее: если взять коренного американца и поставить его в ситуацию жесткого и неожиданного конфликта, то американец пытается до последнего момента договориться, чтобы избежать любых резких последствий. Если ему это удается, — он чувствует себя великолепно. Наши люди в тех же условиях стараются любой ценой подавить оппонента. Любой ценой. И если подавят, тогда чувствуют себя хорошо. Это, конечно, статистика, есть исключения с обеих сторон, но все же... Так вот эта «программа» работает у русского человека в самых разных ситуациях и при решении различных задач.

Лично у меня не было особых проблем с силой, но даже уже к армии я подготовил себя как следует: правой рукой отжимал сто двадцать килограмм, левой — восемьдесят. А это все оказалось ненужным. Эти мышцы потом пришлось растягивать, — это была страшная и длительная работа потом…

И когда я начинал заниматься йогой, — я ведь тоже начинал через усилие, через напряжение. И только по прошествии нескольких лет до меня стало доходить, что это не только не обязательно, но именно это и есть основное препятствие... А как это произошло? — Я тщательно изучил те работы по расслаблению, которые тогда были доступны: «Аутогенную тренировку» Шульца, «Самогипноз» профессора Ромэна из Алма-Аты и еще то, что было... Я стал с этим разбираться, пробовать. И когда у меня впервые получилось глубоко расслабиться, я понял, что тело начинает само «течь» в форму асаны. И доходит до таких пределов, куда никакой силой не согнешься. Наоборот, тебя тормозит само усилие, если ты пытаешься его предпринять. И ниточка этого понимания стала разматываться, приводя меня к тому взгляду на йогу, который у меня есть сейчас и который, кстати, полностью соответствует древнему, классическому пониманию йоги, совершенно позабытому и вытесненному в многочисленных ответвлениях — и старых, но тем более, новомодных. Когда в девяносто первом году мы добрались до сундука с книгами индийского посольства в Москве и Вашман Кумар выдал нам лучшие книги Бихарской Школы йоги, я прочитал буквально свои выводы, написанные почти теми же словами.

Все, что я делаю, происходит без нажима, я делаю это, как факт. Если человек куда-то спешит, то сама ситуация спешки настолько сужает поле зрения, что человек начинает совершать кучу мелких ошибок, что его еще больше задерживает. Когда спешки нет — все идет по-другому и у человека расслабленного есть реальный шанс успеть. Релаксация — вообще центральный момент в практике. Свами Сатьянанда, например, четко пишет, что европейцы настолько не понимают принцип релаксации, что тот уровень, который нужен, для того, чтобы возникли измененные состояния сознания, для них является аномально сильным.

У нас существует некий культ усилия, культура усилия, поэтому даже в йоге большинство идут напролом, через напряжение, через силу... Я думаю, что то основное, что нужно сейчас подавляющему большинству наших людей, — это покой. Покой... А покой, это и есть, собственно, расслабление, снятие ненужных усилий... Это может дать йога.

В: Существуют же, кроме йоги, и другие варианты духовного Пути. Это и суфизм, и дзен, и многое другое., но например, некоторые последователи Гурджиева, многие из тех, с кем я встречался, работают достаточно жестко. О расслаблении там говорить не всегда приходится. Многие работают на принципах ситуационных практик, когда человек ставится в ситуацию кризиса, в ситуацию сущностного выбора между двумя или несколькими ценностями. В этих случаях с человека снимается всякая шелуха и проявляется главное. Несмотря на жесткость таких Путей, люди, которых я видел, очень эффективны и глубоки. Я встречал людей, достигших реализации подобным образом.

В.Б.: В концлагере с человека тоже быстро шелуха снимается.

В: То, о чем я говорю, отличается от концлагеря, — человек идет на это совершенно осознанно и трезво.

В.Б.: Но далеко не каждый может подобную практику выдержать. Поэтому, чем хороша, с моей точки зрения, классическая йога? Мы не говорим сейчас о духовности, мы говорим только о том, что подход классической йоги, — совершение действия недействием, — естественный Путь, — такой подход может помочь любому человеку решить тот уровень задач, который ему нужен, начиная от оздоровления и до духовной реализации.

Вообще, я избегаю слова «духовность». Оно слишком затаскано. Как говорил Мераб Мамардашвили, — духовность локализовать нельзя, — она либо есть в человеке, либо ее нет. Возвращаясь к йоге: традиционная йогическая практика позволяет в человеке проявиться многим вещам естественно. Когда идет регенерация, восстановление организма, то устраняются перекосы и дисбаланс. А перекосы и дисбаланс — это то, что вызывает неадекватные реакции, отрицательные эмоции. Возрастает терпимость, понимание того, что в этом мире никто никому ничего не должен, что ты сам ответственен за свою жизнь. Это все вещи, которые расположены уже очень близко к тому, что можно было бы назвать духовностью. Я встречал людей, которые были практиками, в том числе и практиками йоги и достигали большой силы, но при этом духовности в них не было. Я считаю, что таким человеком был и Гурджиев. Это был человек силы.

В: Разве нельзя сказать, что это был человек, в высшей степени взрослый, ответственный, безупречный…

В.Б.: Я не согласен. Я считаю, что он экспериментировал над собой и над людьми, и он не избежал одной ключевой ошибки. Эта ошибка заключается в том, что он зачастую пытался достигать своих целей за чужой счет. Это мне совершенно не импонирует. Хотя, безусловно, он был человеком огромной силы, — это факт. У него было внутреннее равновесие, безусловно, — устойчивое равновесие.

Так же, к примеру, когда смотришь на учителей Школы Айенгара, — я недавно общался с парнем, который приехал из Франции с одного из их семинаров, — у них ведь идет сумасшедшая нагрузка. Под воздействием непрерывной жесткой практики перегрузка достигает таких степеней, что боль исчезает, но действительно возникает ощущение огромной внутренней силы. Они очень жесткие технари, очень сильные люди. Но радости в них не видно, не ощущается никакой радости. А для меня признаком истинности того, что практика идет в нужную сторону, всегда была радость, — не эйфория, а очень тонкая радость.

В: Тот подход в йоге, который практикуете и передаете вы, приводит ли он к естественному проявлению таких качеств, как взрослость, ответственность, открытость, спонтанность?

В.Б.: Приводит. Я приведу пример срабатывания одного механизма. Когда наши войска в восьмидесятом году вошли в Афганистан, то в первый период были очень большие потери, даже среди подразделений спецназа. Там ведь совсем другие условия — горы, а наши люди привыкли к равнинам. Но через некоторое время наше командование смекнуло, что можно сделать в этой ситуации. В Термезе, в лагере подготовки бойцов, для Афганистана стали применять такую технологию. Ребятам выдали пятидесятикилограммовые мешки с песком. И вот они с этими мешками не расставались, даже в сортир ходили. И так два месяца. И приводило это к тому, что когда мешки эти у них отобрали, они стали скакать по горам так, что ни один душман не догонит. Это многих укрепило и спасло. В йоге действуют механизмы родственные этому. Хотя тут нет предельных нагрузок, а наоборот, все время идет релаксация, но месяц за месяцем, год за годом, — это закаливает и «обжигает» как огонь. Человек остается человеком, но становится очень крепким. Он становится, как бронированное стекло. Есть стекло обычное, оно хрупкое, а есть стекло бронированное. Это придает фундаментальность качествам личности, основательность, зрелость. Все сопли, весь «жмых» выдавливается при такой закалке и остается суть. Вот это — йога. Это путь тех, кто занимается всерьез, кто все поставил на эту карту…

В: Знаете ли вы людей, которые действительно все поставили на эту карту? Тех, для кого йога, это не просто гимнастика, оздоровление, поддержание себя в некой форме…

В.Б.: Это единицы. Я думаю, что людей, наподобие меня можно назвать таким словом, — помните, как у Стругацких, — сталкер. Таких не может быть много.

В: Как случилось, что для вас это стало именно так?

В.Б.: Это случай. Вначале мне стало просто интересно. Но был еще один штрих. После того, как я прочитал «Лезвие бритвы» Ефремова, я для себя решил так, что, когда я отслужу в армии, то займусь йогой, — найду литературу, людей... Я так и сделал. И вот мы стали заниматься, — нас тогда было трое. Занимались упорно, но ничего не получалось, потому что то, что было описано у Айенгара, это бессмыслица: «возьми ногу и заложи ее за голову…». Это было невозможно осуществить. Я добросовестно пытался. Но мало у кого хватит терпения годами делать то, что систематически не получается. Потом уже я сделал из своего опыта вывод, что сила воли, это способность длительное время что-то делать без видимых результатов. И меня спасло то, что я безответно влюбился. А состояние безответной влюбленности становится со временем отрицательным. Оно начинает доставать, сжигать тебя. А когда я занимался практикой йоги — становилось легче. Благодаря этому я смог удержаться в йоге до тех пор, пока не стал понимать, что к чему... Интерес-то был, а вот удержаться помог именно случай. Учителей-то, собственно говоря, не было. Ну, был один друг, который занимался в центре геронтологии и рассказывал какие-то базовые вещи и предостерегал от форсирования событий, особенно, что касается медитации.

Существует огромное количество отрицательных примеров, когда люди, пытались самостоятельно заниматься йогой, медитацией и тому подобными вещами. Люди теряли работу, семьи, здоровье, сходили с ума, кончали жизнь самоубийством... У меня был знакомый, начальник крупного Треста в Крыму. Это был очень увлеченный человек. Если он чем-нибудь начинал заниматься, то это было фундаментально. Он увлекся йогой. Стал заниматься по перепечаткам. Начал заниматься медитацией. Потерял семью, работу. Квартира у него была специально приспособлена для медитаций. Короче, он потом повесился в этой квартире…

Я часто встречался с такими случаями: человек увлечется йогой и начинает замечать, что окружающие условия ему мешают в его занятиях. Работа — мешает, семья — мешает. Человек бросает все это и обретает свободу. А потом выясняется, что эта свобода-то ему не нужна. Она не для чего. Зачем тебе эта свобода? Ее слишком много. Ты же подавишься ею...

Лично я десятилетиями упорно занимался йогой, но ничего не бросал.

В: У вас все протекало гладко или были препятствия?

В.Б.: Препятствий было полно. У меня такой характер и так сложился Путь, что я никогда ни от чего не уклонялся. В работе, в каких-то обязанностях... Никогда. Занимался я только за счет своего личного времени. Я лучше иногда недосплю, не поем, чтобы заниматься, но никогда не менял ход внешней жизни. Все, что мне удалось понять и к чему удалось прийти, случилось вопреки всему. Потому что условий для занятий почти никогда не было. Например, когда мы работали в начале семидесятых в стройотряде, ситуация была такая: рабочий день начинался в половину седьмого, а заканчивался в девять вечера. И это все на солнцепеке, — дело было в Крыму. А работа была по укладке камней. Каждые двадцать секунд я поднимаю камень и передаю его вверх... Я специально как-то подсчитал: были дни, когда я поднимал по шестьдесят тонн камня. После этого ребята шли на ужин, а я шел заниматься йогой. Мешало все, но ничего не могло помешать. Я не пропускал ни дня. Даже был случай, когда я стоял на краю волнореза, а сзади шел какой-то рабочий и он поскользнулся, покатился на меня и сбил с ног. Я ударился лицом о бетонную балку. Все разбито, отовсюду хлещет кровь... Но на следующий день я снова занимался йогой. Голова раскалывалась, но я просто решил, что не буду определенные асаны делать, но основную практику выполнил.

В: А вот идея продвижения через расслабление появилась у вас почти сразу?

В.Б.: Нет. «Покувыркался» я через усилия лет восемь и только к концу семидесятых понял, как надо двигаться дальше.

В: Сейчас вы считаете свой подход какой-то завершенной, целостной системой?

В.Б.: Это не система. Скорее, можно сказать так: сейчас мне полностью понятно то, что в «Йога-сутре» писал Патанджали. Другое дело, что нужно было очень долгое время весь этот алгоритм разжевывать и переваривать.

В: Каково ваше мнение о темпах продвижения в Практике? Возможно ли где-то, в чем-то пройти быстрее?

В.Б.: Когда я работал в Центральном Конструкторском Бюро, мы проектировали уникальные здания: Театры, Цирки, Филармонии... Работа была достаточно сложная: архитекторы дают какую-нибудь «сказку», а нам нужно все конкретно рассчитать; часто мы им говорили: — «Ребята, это бред! Вы переделайте, потому что стоять это не будет!» И была у нас такая поговорка: «Никто не скажет, что мы сделали быстро, но все скажут, что мы сделали плохо». Так вот: существует естественный путь, и принцип движения по нему похож на принцип рычага, — ты можешь ускориться, но тогда возрастет цена. И растет риск. Чем больше скорость, тем больше и риск. Можно получить самадхи как: вот я возьму кирпич и кому-нибудь дам по башке. Таким путем сто тысяч человек я убью, а сто тысяч первый получит самадхи. Это будет очень быстро для него, почти мгновенно. Но я сторонник того, чтобы естественный путь был эволюционным, чтобы у каждого была своя скорость. Поэтому все экстремальные способы, это для нетерпеливых. Или для очень здоровых и для тех, кто ничего не боится. Есть такие люди, которым все равно, что с ними будет... Я, вообще-то сам люблю экстремальные ситуации. Я занимался и спелеологией и скалолазанием, и с парашютом прыгать люблю. Но йога, это другое. В йоге можно работать и со здоровыми, и с больными, и результат равно будет блестящим. Ускориться это соблазн. И еще очень большой соблазн — все эти идиотские чудеса. Многие люди не понимают того, что все это второстепенно, что сначала нужно что-то сделать с собой, а все, что тебе действительно нужно приложится, когда ты будешь другим. А получить что-то без работы над собой, — это бред.

В: В вашей жизни что-нибудь «чудесное» происходило?

В.Б.: Конечно, происходило и происходит. Первый раз, в семьдесят девятом году был случай. Иду я в свой НИИ, на проспекте Вернадского. Осталось метров триста, и я вдруг вижу весь окружающий пейзаж сверху, с большой высоты. От удивления я даже остановился. Это был не глюк, — я видел сверху четко все, что происходило, людей, машину, которая выезжала с перекрестка: когда через минуту ко мне вернулось обычное зрение, эта машина — красные «жигули» как раз проехала мимо меня.

Очень много было ситуаций, когда сами собой решались вопросы, которые были практически неразрешимы. Потом, когда я занимался с людьми, занимался йоготерапией, то удавалось вылечивать то, от чего официальная медицина отказывалась. Когда ты выходишь на уровень силы, то оказывается, что специально, так сказать, по заказу, применить ты эту силу не можешь. Помните, как у Стругацких в романе «Понедельник начинается в субботу» Киврин решил «уравнение совершенства» и стал великим магом? Он мог все, но в то же время, он не мог ничего, потому что граничным условием «уравнения совершенства» было требование, чтобы что-либо тобой сотворенное не причинило вреда ни одному живому существу. Так и здесь. Но после многих попыток воспользоваться силой сознательно, я понял, что только когда я обезличен, у меня нет каких-то желаний и я никуда с этой силой не тыкаюсь, тогда и происходит самое большое чудо — жизнь становится естественной и все, что необходимо приходит само, на людей эта сила дозируется сама. Короче говоря, все происходит наилучшим из возможных способов.

В: Был ли у вас некий качественный скачок осознания или все происходило постепенно?

В.Б.: Постепенно. Только оглядываясь назад, я понимаю, что поменялось. Когда ты в процессе, его отрефлексировать нельзя. Качественная трансформация сознания произошла, но это не было внезапно или скачком. Были какие-то дискретные точки, озарения, прозрения, которые меняли потом траекторию жизни. Они суммировались, набирались и так произошла трансформация.

Есть еще в практике одна хитрая ловушка. Она связана с верой. Вера полностью блокирует познание. Если я верю, я уже знаю заранее и свой опыт я буду подгонять под то, во что я верю.

 

 

 

Несколько цитат из новой книги Виктора Бойко «Йога — Искусство коммуникации» (в печати), дополняющих, на мой взгляд, нашу беседу:

 

«Идеалом становится не погруженный в самадхи аскет, но активная личность, которая способна переживать чужую боль как свою. Именно такая интерпретация сделала и саму “Гиту”, и ее йогу необыкновенно популярными в индийском обществе того времени, и такое положение сохранилось до наших дней. Лишь бескорыстная деятельность, в том числе и йога, ведет к освобождению».

 

«Жизнь можно определить как процесс извлечения смысла или порядка из окружающей среды. Мыслители всех времен утверждали, что с философской точки зрения человека, как такового, изначально не существует, и его реальное появление в пространстве этого мира есть не факт, но акт. Человек есть, прежде всего, не что иное, как усилие стать человеком, оно непрерывно во времени пока длится жизнь. Существует множество способов “дочеловечивания”, так называемого “второго рождения”, когда существо рода “хомо сапиенс”, произведенное на свет естественным биологическим актом становится уникальной личностью посредством разнообразной деятельности, основанной на работе интеллекта, обладания спектром наследственных возможностей, культурой и цивилизованностью. Леонардо да Винчи считал, что познание себя это ни что иное, как углубление духа.»

 

«Может быть, это и есть то, что называют просветленность, когда в результате прилагаемых к себе определенного рода длительных усилий постепенно рассеивается недоумение относительно факта твоего персонального присутствия на этой земле?»

 

«Таким образом, текст, посредством которого я собирался передать ход своих умозаключений и выводы, превратился в структуру автономного производства смысла. Получается так, что когда я изображаю что-то, — в данном случае словами, — то рисую не реально видимое, но для того, чтобы увидеть чем на самом деле является то, что я пытаюсь изобразить. В книге как бы звучит какой-то автономный голос существования, и он является тем, что обладатель жизни, — автор данной работы, — не вполне слышит или знает. И создание текста есть процесс построения определенного пространства взаимосвязей, в котором вращается это не вполне знаемое, обрастая все более полным смыслом, вплоть до завершения.»

 

«Когда речь идет об использовании принципа деяния не деянием, мало кому известна его подлинная суть, а заключена она в следующем: устройство реального мира таково, что к некоторым вещам, изменениям, результатам человек не в состоянии прийти путем произвольного выстраивания шагов последовательных действий. В тех же самых процессах самоусовершенствования мы рано или поздно упираемся в противоречие, когда если даже и ясно, что и в какую сторону надо бы изменить, однако остается непонятным кто и как будет это делать.»

«Каким образом прежняя структура психосоматики, составной частью которой является мое собственное Эго, может стать иной? Кто ее изменит? Кто знает, что и как в ней надо менять, быть может “Я”? Но ведь из-за неверных, ошибочных представлений “Я” и его ущербных действий, основанных на этих представлениях, моя жизнь как раз и пришла в такое плачевное состояние, когда надо менять ее курс либо основные ориентиры. Следовательно, необходимые изменения должна произвести во мне некая сила со стороны? Но что это за сила и откуда ее взять? Остается единственный выход: грамотно обеспечить условия для создания режима свободного функционирования психосоматики в своих собственных интересах, которые одновременно являются и моими интересами, только я об этом не могу ничего знать, — есть вещи, которые человеку невозможно знать в принципе.»

«Следовательно, действие не действием, то есть спонтанная саморегулирующаяся деятельность единства тела-психики и есть тот шаг изменения, который не в состоянии совершить “Я”, которое может случиться только без его вмешательства. Создание необходимых и достаточных условий для того, чтобы некоторые события инициировались человеком, но были реализованы природными механизмами той среды, в которой они могут развиваться без человеческого вмешательства — это и есть действие не действием, к которому мы не раз будем возвращаться.»

 

«В процессе работы над книгой жизни стало окончательно ясным, что сутью йогической практики является создание возможности переключения естественных процессов в близкие типовым, но немного иные, эквивалентные, допускаемые пластичностью психосоматики, режимы функционирования. Что прямой регулировки работы внутренних органов и состояний психики не существует, и пресловутая волевая основа йоговских феноменов, — как мы это обычно понимаем (включая чудеса факиров), это легенды. Человеческая воля и ум в данном случае могут быть задействованы только косвенно, для создания условий, при которых начинает спонтанно осуществляться ожидаемая возможная перестройка процессов восприятия, дыхания, движения, работы внутренних органов, психики, короче говоря, — всей жизнедеятельности в целом. И такая косвенная регулировка, приводящая к желаемым результатам, и есть главное искусство йоги — “действие не действием”, управление природной спонтанностью в допустимых самой же природой пределах

 

«Знание случается подобно удару молнии, но для этого нужно иметь темноту проблемы и долго, без всякой надежды и помощи работать в этом мраке, создавая и концентрируя такие условия, в которых только и может возникнуть ослепительный грозовой разряд, вспышка понимания, момент истины (“Чтобы в тебя вошел свет, ты должен сильно утомиться и ничего не знать”. — М.Мамардашвили). Понимание и смерть — вот две самые личные вещи у каждого человека.»

 

 

 

Глава 3

 

Владимир Степанов

 

В первом томе я рассказал одну небольшую историю[11], где два ученика одного российского мистика Гурам и Костя затащили некого Американского Гуру в российскую глубинку, где после нескольких дней совместного пребывания и «распития», Гуру попросился к ребятам в ученики... Так вот, Костя и Гурам — ученики Владимира Степанова…

Степанова упоминает в своей беседе и Аркадий Ровнер[12], как одного из своих учителей — В.С.

Вот несколько выдержек из рассказа Аркадия Ровнера «Главный суфий республики»[13]:

«Что ж В.С.? Он весь щедрость и точность. Всех вместив, отозвавшись живым пониманием на все, воздавая с лихвой всем вместе и каждому порознь…»

«Общение было для него «делом», и он так и говорил: «пойдем на дело», или «как тот или иной покажет себя в деле». Я подсматривал со стороны, когда приходил он на встречу со мной в «фундаменталку» или когда он готовился к встрече еще с кем-то, а также в минуты неожиданных встреч, когда на настройку оставались секунды: он подтягивался, собирался, уходил глубоко в себя. И — выглядывал новый статист.»

«Многочисленные В.С. заслоняли «естественного», азиатского, «дикого», который скрывался, а иногда прорывался в неожиданно жестком оскале неровных продолговатых зубов — В.С. тут же спохватывался, и мгновенно являлись непроницаемые и полные обаяния ребята — каждый раз новые…»

«Обычно, выяснив с самого начала честолюбивые пунктики нужного ему человека, В.С. начинал лить елей, причем делал это так грубо, что, казалось, он испытывал степень падкости человека на лесть и отупения лестью. Вероятно, здесь не было даже иронии — просто он был уверен в неотразимости лести, коль скоро она попадет на пунктик, и не очень старался утончать свою технику.»

«С легкостью перекидывал он мостики меж собой и объектами интереса, как будто бы и не стараясь, — так танцует легко балерон: он лепил ожидаемый образ себя и шел как по лыжне. Помогало еще и значенье, которое он придавал разговору, и значительность, какою наделял собеседника. Отразившись, эта значительность возвращалась к нему же. Собеседник начинал видеть себя глазами В.С., воздавая ему благодарностью…»

«…всем он был интересен, сам же оставался иронически непривязанным и отстраненным. Он набрасывал легкую сеть на объект и затягивал узел... Сам В.С., дробясь, оставался ему недоступен.»

«Создав театр статистов, В.С. уходил с поля зрения, был принят за то, кем себя выдавал, был всегда человеком, в котором скрыто больше, чем видно снаружи. От него шло таинственное свечение, он нес с собой экзотический тонус, душу холодновато-сосредоточенную, по-восточному вкрадчивую, по-европейски сухую.»

«А статисты его — и приятели — воспринимались как-то очень уж сказочно — казалось, они представляют собою раешник, разыгранный на ходулях. Будто бы это развернутый веером В.С., а вот возьмет и соберет их в себя, и никого не останется, все исчезнут, спрятавшись за плотоядным оскалом улыбки. Иногда на глазах совершалось действо: серия превращений статистов друг в друга, после чего они растворялись, исчезая котами чеширскими, оставляя одной лишь улыбки оскал: за собой, из-за себя, вместо себя. С таким В.С. было молодо, беззаботно.»

«В театре своем был В.С. режиссером — веселым, но строгим. Он беспечно выглядывал сквозь полупрозрачные маски статистов, мелькал в щелях занавеса. Его разглядеть не нужно было большого труда. Но в спектаклях о нем забывалось — так гладко и убедительно он разыгрывал роли.»

«Если взглянуть на В.С. сквозь волшебную призму, то увидишь: рыбак, набросивший свою сеть на кварталы, квартиры, аудитории, библиотеки, протянувший свою паутину в провинции, зацепивший своею петлею юродивых, магов, знахарей, гипнотизеров, визионеров, астрологов и метафизиков — кого только не было в его неводе…»

 

Я хотел встретиться со Степановым еще когда готовил первый том, но так как Владимир большую часть года живет за границей и приезжает в Москву и Питер достаточно редко, тогда повидать его не удалось.

Нынешней же встречей с Владимиром Степановым я опять-таки обязан Наташе Н., которая познакомила меня и с Бахтияровым. Так что, — опять прокуренная кухня в ее квартире…

 

16 марта 2000 г.

 

Владимир Степанов: Я так рад, что Мамкин вас вдохновил. Как вам удалось до харизмы Мамкина достучаться? Он же ведь очень закрытый?

Влад: Вот уж не нахожу!

В.С.: Ну, я имею в виду его харизму. Так-то он открытый, конечно. Я помню, где-то в середине восьмидесятых, был я здесь в Петербурге в его квартирке, он тогда нас принял так хорошо, плов какой-то очень мощный сделал, трав каких-то заварил... Красиво было. Меня поразило в нем прежде всего то, что он исколесил всю империю, причем побывал в самых ее недоступных местах. И не просто исколесил, не туристом каким-нибудь, а с кайфом! Потом, когда я читал вашу книжку, меня еще поразило, как Петр про Пантелеича говорил. Очень приятные были слова. Меня это так тронуло, я просто прочувствовал Пантелеича…

Очень хорошо, что вы встречались со столькими интересными людьми. Откуда у вас произошла мотивация пройти через этих людей?

В: Во-первых, я много слышал от Петра разных историй, которые он вдохновенно так рассказывал…

В.С.: Во! Если вдохновенно, то это уже некая инспирация…

В: А вы-то как начали свой Путь? С чего все у вас пошло?

В.С.: Ну, как, — с детства!

В: Как это — с детства?

В.С.: Меня захватили сказки. Сказки и моя жизнь были чем-то идентичны. Я даже «коллекционировал» людей, которые знали сказки и могли мне их так рассказать, что я начинал как-то в них разбираться. С самого детства у меня был опыт сказочный. Все, что в сказках написано — я во всем этом участвовал и участвую до сих пор. И, наверное, всю жизнь буду участвовать. Так вот, разные сказки намекали на разные жизненные обстоятельства и мне очень всегда хотелось в этом разобраться.

В: Какие сказки были наиболее значимыми для вас?

В.С.: Когда я только научился читать, — в первом классе, — я стал ходить в библиотеку имени Ленина и читать все сказки народов мира. А потом даже это уже приелось, и я вдруг понял, что тут что-то не так, — либо я чего-то не понимаю, либо в сказках что-то не так. Ведь они все об одном и том же. Деталей и нюансов очень много, вариации бесконечны, но все об одном…

В: И все же, какие сказки оказали на вас наибольшее влияние?

В.С.: Конечно, русские народные. Это самые мощные сказки. Потом уже я выяснил, что многие русские народные сказки имеют родство с индийскими сказками, которые тоже когда-то были к нам занесены. Да любая сказка — это бесконечность. Я уж не помню точно, кто именно, — Петр Демьянович или Георгий Иванович[14], сказал, что высший эмоциональный центр человека говорит на языке сказок. Исходя из этого вся моя жизнь складывалась.

В: А в событийном ряду как это происходило?

В.С.: Некая особая жизнь…

В: Чем она особая?

В.С.: Вот к чему всякие книги призывают, типа по Дзен, Суфизму и тому подобное, — вся эта мотивация у меня уже с самого детства была. И я думал, что у всех это есть. Но со временем убедился, что большинству людей ничего такого не нужно, что это при общении нужно скрывать, дозировать или наукообразить. А я во всем этом жил, живу, но может быть, еще буду жить…

В: Осознание того, что в вас это уже есть, произошло как-то вдруг, внезапно?

В.С.: Нет, оно постепенно складывалось. Потом, когда я в юности уже целенаправленно искал в этом направлении, мне начали попадаться разные люди. Я изучал уже тогда йогу…

В: Если вы говорите о шестидесятых, то йогу тогда было не так-то легко изучать. Отсутствие информации, преследование властей…

В.С.: Да, тогда йога была, мягко говоря, не модной. Когда я стоял на голове, на меня смотрели, как на идиота.

В: К чему привели ваши поиски в йоге?

В.С.: Кроме того, что я практиковал, мне удалось тогда разыскать несколько древних текстов... Ну, древних, относительно Советской власти: тексты Вивекананды, Рамачараки и другие дореволюционные материалы. А чем дальше в лес…

В: Чем еще, помимо йоги, была отлична ваша жизнь от среднего обывателя?

В.С.: Весь стиль жизни был чем-то отличающимся... Если живешь в сказке и участвуешь в этом сказочном мире, то там совсем другая полнота, другое качество бытия. Это бытие целостное. Сколько я себя помню, так оно и было.

Ну, и потом все было закономерно и последовательно. Интересы мои развивались и плавно переходили к суфизму, Гурджиеву... Конечно, есть еще одна маленькая загвоздочка, — на ней можно подробнее остановиться.

Итак, все мои поиски и занятия привели к тому, что мной стали интересоваться какие-то очень странные люди. Они каким-то образом вычислили, что я очень много времени провожу в библиотеке, заинтересовались тем, каких авторов и в каком объеме я изучаю. Потому что они тоже этими же авторами интересовались. Так мы с ними и познакомились.

В: Что это были за люди и в чем их странность?

В.С.: Не приходилось вам изучать книжечку Никитина[15] про мистиков в России в двадцатые — тридцатые годы? Короче говоря, некоторая Традиция, которая существовала в России вышла на меня, поскольку я вел себя довольно странно.

В: Вы можете что-нибудь об этой Традиции рассказать?

В.С.: Ну, это русский эзотерический поток, который существовал еще и до революции, и отдельные представители которого дожили до шестидесятых — семидесятых годов. Кто-то из них во времена репрессий погиб или ушел «глубоко на дно», некоторые сидели в лагерях, но многие сохранились.

В: Как им удалось сохраниться и уцелеть в этих условиях?

В.С.: Для тех, кто сохранился и не было проблем сохраниться в любых условиях. Это даже смешно. Они жили на другом уровне бытия, где человек, если хочет — сохраняется, если не хочет — уходит…

Я очень долго штурмовал информацию о Традициях: начиная от йоги, христианства, суфизма, дзен, Гурджиева... И что-то этих людей во мне заинтересовало. Поначалу я их не видел. Потом они присылали ко мне своих учеников. Я тогда был человеком фанатичным, — это сейчас я более — менее милосердный, так вот мы с ними друг друга проверяли всячески: что человек знает, чего не знает, на что он тянет, отвечает ли за свои слова... Если человек за свои слова не отвечает — скатертью дорога. У меня была дача. Я этих ребят приглашал к себе на дачу и давал им лопату в руки, чтобы посмотреть как они с этим делом справятся.

Отвлекусь от этой темы, потому что мне вспомнилась одна забавная ситуация. Однажды, уже позже ко мне приехал Роберт Грейвз — Учитель Идрис Шаха. Это очень большой человек, который весь Запад вскормил своими переводами и текстами по суфизму. Я ему тоже дал в руку лопату…

В: Как он себя проявил с лопатой?

В.С.: Очень грамотно. Он нашел самое трудное место в саду и его вскопал, окучил, полил. Потом, правда, выяснилось, что у него есть мандариновая плантация и он это дело сечет!

В: А что побудило столь большого человека приехать к вам?

В.С.: Странные обстоятельства судьбы. Что-то он почувствовал, наверное... Ему уже и лет было много. И знал он и пережил очень многое, фактически все, что доступно человеку... Я просто стал бомбардировать таких людей разными странными посланиями, текстами и они, как это не странно, ответили и приехали сюда. Наверное, интуитивно что-то почувствовали.

В: Сильно, если это действительно так!

В.С.: Мое желание с ними встретиться было очень и очень мощным!

 

В: Давайте вернемся к тем людям, которые вышли на вас через библиотеку. Это была большая команда?

В.С.: Нет, не большая.

В: Ну, как, — человек пять? Десять?

В.С.: И пять и десять (смеется).

В: Чем они жили, в чем состояла их работа? Почему именно тамплиеры?

В.С.: Тамлиеры это только одно из направлений. Это направление на котором сам Никитин (автор книги — см. сноску) зафиксировался, поскольку его отец был так называемым московским тамплиером.

В: Как проходил их Путь? Какие были ключевые моменты, ситуации?

В.С.: Есть в этой книжечке Никитина замечательная глава, которая называется «Московский Сен-Жермен»[16]. Такой странный человек, который был известен в двадцатых — тридцатых годах, а потом сведения о нем исчезли, — он куда-то скрылся... Но он развертывался на материале группы Шмакова[17].

Так вот, этих людей, которые были продолжателями русской эзотерической Традиции тех далеких времен, привлекло во мне следующее: и я и они заказывали в Публичной библиотеке одну и ту же литературу, — причем, очень редкую. Это было весьма странным совпадением, причем не единичным, потому что продолжалось так достаточно долго. Мы с ними продвигались по одним и тем же материалам и авторам почти в одном ритме. Проявилась некая идентичность почерка... И вот, однажды я захожу в библиотеку: у меня было заказано около двадцати книг тогда, но вдруг мне говорят, что их нету. Почему? Никто ведь не имеет права пользоваться книгами, которые я уже заказал... Библиотекарь говорит, что какой-то джентльмен, очень вежливо извиняясь, попросил посмотреть эти книги, пока меня нет. Хотя это нарушение библиотечных правил, но поскольку он был человеком серьезным и пожилым, ему пошли навстречу. Я сначала вознегодовал, но потом решил, что если у какого-то человека такие же, как и у меня, причем очень редкие, интересы, то с ним стоит встретиться и поговорить. Так и произошла наша встреча с одним из этих людей. А до этого они уже около года за мной следили, проверяли по своим каналам, через своих учеников…

В: Но все-таки, кроме изучения книг, в чем состояла их практика, их работа?

В.С.: А вот тут-то оно и пошло. Книги — это была зацепка. А практика была очень простая, если смотреть с одной стороны, хотя, на самом деле, совсем не простая. Вот мы сидим, например, беседуем, и вдруг берется карта СССР и бросается камешек. Он где-то останавливается и тогда мне говорят: — «А вот поезжайте Владимир Егорович в этот городок и создайте там эзотерический центр». Все вроде бы просто. Но ведь надо было это как-то осуществлять. Сделать это реальностью. Как я буду это осуществлять, — где возьму средства, время, возможности, — это было мое дело. А ведь место могло выпасть любое: хоть Мурманск, хоть Хабаровск, хоть Средняя Азия…

В: Ну и что вы делали?

В.С.: А куда деваться-то? Ты ведь уже назвался, ты ведь — добрый молодец! Идешь и строишь…

В: Что было первым вашим заданием?

В.С.: Поехать на Кавказ, в Грузию и там создать центр.

В: Удалось вам это?

В.С.: Да, а уж потом пришлось работать и в Сибири, и на Урале, и в Прибалтике, и в Молдавии…

В: Эти центры возникали и рассыпались или продолжают работать до сих пор?

В.С.: Где-то возникли и рассыпались, а многие продолжают работать. Это сеть оазисов, которая как-то живет и пульсирует.

В: Что вы делали, когда приезжали на конкретное место? Что вы предлагали людям, как практику, как действие? Вокруг чего возникала кристаллизация?

В.С.: Сначала нужно было зажечь у людей интерес. Потом постепенно менялась атмосфера вокруг. Нужно же было построить некий духовный оазис. А что такое подобный оазис? Вот вы сейчас ведете группу — это ведь тоже что-то подобное, — тоже построение оазиса. Когда ты с самого начала нечто подобное сделал, запустил, отработал, то дальше уже люди могут без тебя работать, уже люди сами ищут, чем-то занимаются. Даже если они после этого встречаются, чтобы просто поговорить, то это уже не просто некий треп ради развлечения. Меняется атмосфера, ситуации, аура города... Есть проверка — действительно что-то изменилось или это просто собирается говорильня или некий салон.

В: Как это проверить и как вы делали так, чтобы были реальные изменения?

В.С.: Я делал так, чтобы мне и людям было интересно. Даже не просто интересно, а зажигало, захватывало дух, вдохновляло на поступки, которые до этого человек даже представить себе не мог.

В: Ну, привлечь людей на интересную беседу не так уж сложно. А как вы создавали ситуации для реальных изменений в жизни людей, в их мировоззрении, поведении, образе жизни, глубине восприятия?

В.С.: Да, нужно было запустить ситуацию так, чтобы потенции людей начинали развиваться и этот процесс уже было не остановить. Создавались сложные ситуации, через которые люди проходили. И в том случае, если деятельность сохранялась, несмотря на тысячи факторов, которые должны были их всех перессорить, остановить, если люди находили в этих ситуациях взаимопонимание — это была удача. Возникала другая реальность. Менялась атмосфера города. А способы... Да они все в сказках описаны. Я же с самого начала сказал, что я всегда сам жил в сказке и вокруг делал сказку…

В: Но это ведь надо было сразу найти хотя бы несколько зрелых людей, как ядро такого коллектива. А такие люди — везде и всегда редкость. Как вам это удавалось?

В.С.: И зрелых, и незрелых. А иногда даже наоборот — каких-то совершенно диких людей, которые и не подозревали о возможности какой-то другой жизни, о том, что они могут что-то там сделать... Вот возьмите образ — Иванушка — дурачок: незрелый ведь человек. Но кто из него вышел, в результате!

В: Так как же вы практически это осуществляли?

В.С.: Ну, зачем все это открывать. Это приоткрывается тому, кто действительно хочет и может с такими вещами работать.

В: Какие группы, созданные вами, работают до сих пор?

В.С.: Есть такие группы. В Сибири, например, в Академгородке, в Одессе, на Кавказе, в Душанбе, в Прибалтике. Там у них уже своя динамика, но они продолжают работать, развиваться.

В: Ну, хорошо, группы сохранились. Но удается ли им сохранить Идею, когда прервана связь с источником, когда они работают уже без вас? Ведь не могли же вы, работая с таким множеством групп везде осуществить передачу Традиции…

В.С.: Да, люди работают уже самостийно. Насчет первоисточника вы, действительно, очень правильно заметили, — не в бровь, а в глаз. Конечно, когда присутствует контакт с первоисточником, тогда и качество работы добротное, а если все идет самостийно, то это конечно не совсем то. Поэтому в этих группах много самостоятельных проявлений, многие из тех, кто тогда со мной начинал, стали сами уже крутые, пишут книги, создают целые Школы. Но ведь не будешь всех заставлять плясать под свою дудку... Это глупо. Люди сами должны до этого дорасти, если они этого хотят и могут. Но вот дать первый импульс, зажечь, вдохновить, создать ситуации — это была моя работа. Дальше они уже сами решали, в каком направлении идти.

 

В: Как возник «Корабль Дураков»?

В.С.: Это просто одна из форм. Существует она уже достаточно хорошо. Для ситуации андерграунда эта форма зарекомендовала себя очень удачно. Дурак — что с него взять? И как воплощение сказочной идеи: дурак вроде бы и действует как-то порой нелепо, по-дурацки, но, тем не менее, почему-то достигает своей цели; то, что у многих умных не получается. А когда еще целый корабль таких дураков, то это уже очень интересно.

В: А какая в этом ваша позиция?

В.С.: Чисто культуртрегерская. Моя задача — передавать это качество, — сказочной жизни по мудрым и не таким уж простым, как это на первый взгляд кажется, сказочным законам. Но такое качество можно развить только в каких-то оранжереях и оазисах, — так, само по себе оно редко встречается. Оно возникает в многочисленных пробах и исследованиях. Ну, вот как Георгий Иванович Гурджиев изучал различные типы индивидуальностей, типы взаимодействий, в самых разных условиях, местах, странах, этносах.

В: Вы себя можете назвать продолжателем Традиции московских тамплиеров?

В.С.: Да я могу назвать себя продолжателем этой Традиции. Может быть, она и уйдет вместе со мной, когда я помру. Так часто бывает. А может быть она где-то и вспыхнет, — в Москве ли, в Питере, может быть где-то в Азии или в Европе. Вот уже несколько лет мы основательно работаем в Польше и в Чехии. Вообще мы проникли во многие страны Европы, где тоже существуют наши оазисы.

В: Я так понял, что вам близки идеи и методы работы Гурджиева. Это так?

В.С.: Да, где-то лет в восемнадцать я познакомился с его идеями и они стали мне близки. Многие его книги я переводил. И не только его, но и многое, что с ним связано. Потом мои переводы ходили в Самиздате.

В: Я наслышан, что вы часто создавали для своих учеников неординарные ситуации.

В.С.: Так любое эффективное обучение происходит только через неординарные ситуации…

 

Ближе к концу встречи Владимир предложил мне поспрашивать о ситуациях, которые он создавал для своих учеников, их самих. Встретиться с некоторыми его учениками мне довелось уже позже. В августе я приехал к Наташе. Первый вопрос, который я задал ей, был о том, как бы она смогла описать: кто такой Владимир Степанов.

16 августа 2000 г.

 

Наташа: Я познакомилась с Володей в Питере в восемьдесят пятом году, когда он со своими учениками ездил с командой Козлова (рок-группа «Арсенал»).

Влад: Чем они занимались у Козлова?

Н: Они работали осветителями. Сам Степанов был идеологом всей группы. Ездили, конечно, по всем городам и весям и знакомились с разными интересными людьми. Таким образом, они как-то распространяли свои идеи. К моменту нашего знакомства они уже лет шесть ездили с Козловым. Чем занимался Володя до этого? Он имеет два образования: философское и языковое. Может еще что-то. В начале семидесятых он занимал в социуме какое-то высокое положение. Жил он в Москве. А потом резко ушел с работы и приехал в Питер. Он стал вольным человеком, и вокруг него стали собираться ученики.

В: Что привлекало людей в Степанове? Почему люди шли учиться у него?

Н: С ним было очень интересно. Он мог почувствовать и удовлетворить мотивацию человека, которая возникала на самом глубоком внутреннем плане.

В: Что он предлагал ученикам?

Н: Очень широкий спектр всего, что Володя предлагал. Человек он очень масштабный. Он сразу видел человека. Видел, что в нем есть, что необходимо развивать. Он отвечал на внутренние вопросы людей, многие из которых даже не назывались вслух. Причем отвечал не просто на словах, но и действиями, и на сущностном, бытийном плане. Проходя с ним какие-то километры жизни, человек начинал осознавать себя, становился зрелым, приобретал форму — ту форму, которая была ему как бы предназначена по судьбе, — Володя только все это точно выстраивал. Это он всегда умел делать.

В: Каков стиль его обучения? Как это происходит?

Н: По-разному для разных людей. В шестидесятых — начале семидесятых годов обучение было построено очень жестко. Как в монастыре — послушание. Ученики находились с ним в отношениях послушания и смирения. Они должны были делать все, что он требовал и сохранять абсолютное смирение. Володя давал задания, для выполнения которых приходилось преодолевать гордыню, чувство своей важности и тому подобные вещи. Сейчас это делается достаточно мягко: «А не хотел бы ты …», а тогда были жесткие беспрекословные инструкции, которые не обсуждались.

Было много всяческих поездок, встреч с замечательными людьми. Володя общался с огромным количеством людей из самых разных социальных миров. Это и старые мистики, и люди искусства, науки, по которым он водил своих учеников, которые через это получали очень полезный опыт. Каждый такой замечательный человек был как накопитель определенного знания, который мог передать некую свою «бараку».

Володя еще с юности был знаком со многими зарубежными мистиками. Многие из них приезжали к нему на дачу. В то время с выездами за рубеж было очень сложно. Сюда иностранцы могли приезжать, а наших туда не пускали. Так что многие замечательные иноземные Мастера побывали у Володи на огороде…

Ты ведь читал книгу Никитина про московских тамплиеров?

В: Да, ты ведь мне ее и давала.

Н: Помнишь там главу «Московский Сен-Жермен»? Так вот, Володя еще в юности вошел в круг людей, которые там описаны, — с теми, кто к тому времени еще был жив. Он продолжатель их дела. Он учился, в частности, у Марьи Вадимовны Дороговой, — это выдающаяся представительница ордена тамплиеров, который очень активно работал в тридцатые годы. Есть книга Сидорова «Знаки Христа», где рассказывается и о Марье Вадимовне.

Пора разбудить Гришу, который проходил с Володей множество разных ситуаций уже в восьмидесятые годы. Там было много достаточно жестких практик. Володя тогда еще не вел семинары, — все было по старой системе: Учитель — ученик. Все это было незаметно для окружающих, законспирировано, — это же был конец «застоя», когда всех преследовали.

 

Наташа уходит будить Григория. Через некоторое время появляется Григорий, — молодой человек лет тридцати пяти с заспанным добродушным лицом. В беседу он включается очень постепенно, как будто набирает обороты, зато через час его уже не остановить…

 

Григорий: Для меня началось все в середине восьмидесятых. Это была атмосфера маленьких московских кухонь, где собиралось много народу. Володя всех заводил, будоражил, пробуждал, вдохновлял…

В: Наташа говорила, что было довольно много жестких практик и ситуаций, через которые тебя Владимир проводил. Что это за случаи?

Г: Наиболее жесткие ситуации проходили Костя с Гурамом. Я-то попал уже в относительно мягкий период. А Костя — да, ему хорошо доставалось. Представь себе, Степанов приглашает его в одно место, где он будет «изучать мистику». И вот, приходит Костя в квартиру, где творятся совершенно непонятные для сознания вещи. Например, один человек все время выходит с балкона, — а квартира на шестом этаже, — потом входит в дверь и снова выходит с балкона. И так много раз подряд. Выпил водки, закусил стаканом, спрыгнул с балкона и снова пришел... Крыша начинает от такого потихоньку съезжать.

Или вот еще случай, где уже я участвовал. Пришли мы на день рождения Адмирала[18]. Сели за стол... и просидели пять месяцев подряд. Без перерыва, никуда не выходя из комнаты.

В: А на что жили?

Г: Непонятно. Как-то все подвозилось. Приходили новые люди. Каждый день стол ломился от разнообразных закусок и водки.

Был тогда в этой компании такой брат Сидор. Так вот этот Сидор сидел там вместе со всеми несколько месяцев, а потом вдруг обнаружил свое тело где-то в сугробе, в лесу вдалеке от всяческого жилья, как потом оказалось, где-то на окраине Московской области. Тоже представь состояние человека: сидел себе за столом, закусывал который месяц подряд, но вдруг оказывается непонятно где.

В: Все механизмы самоидентификации, наверное, затрещали по швам…

Г: Да. Тут уж точно задашься вопросом: Кто я? Где я? Но ничего, дошел-таки до Москвы.

Н: Расскажи, как ты нарды нес.

Г: А, это из серии упражнений на самовоспоминание. Доверил мне как-то Володя нести нарды. И пошли мы куда-то. Пришли в какой-то подвал. Не успели сесть, как Адмирал выставляет пять литров водки, но прежде чем ты что-либо скажешь, тебе наливают двести грамм и ты должен это выпить. И так много раз. А задание Володи было — не спускать внимание с нардов. Потом начинается разговор с дядей Адмиралом. Разговор-то на одну и ту же тему — Кто ты? Работали только в одной зоне — в зоне Я…

Вообще, с самой первой секунды знакомства с Володей, он пригласил меня во внутреннее пространство... В этом пространстве выживает только одно Я.

В: Когда выходишь из его пространства, это остается. Или это возможно только в его присутствии?

Г: Отчасти остается. Необходима настройка на Володю, на воспоминание ощущения пребывания с ним, иногда воспоминания конкретных событий — совместных путешествий…

Н: Гриша, может ты про Одессу расскажешь?

Г: Да, только помоги начать, а я постепенно включусь.

Н: Будучи еще совсем молодым аспирантом, живя в благополучной семье, Григорию случилось отправиться с Володей в путешествие. Кроме него было еще несколько учеников — Костя, Гурам и Тарасом. До этого Костя с Гурамом в Питере зарабатывали деньги на это путешествие. Была программа, и ее нужно было подпитать реальными деньгами. Заработав какую-то сумму, они все вместе отправились. Григорий здорово изменился в этом путешествии. Было много ломок, попыток найти взаимодействие, ужиться впятером. Володя всю эту ситуацию держал, создавал конфронтацию, налаживал ниточки какого-то нестандартного, неформального, искреннего взаимодействия.

Г: Да, это было непросто, — в ситуациях, которые задавал Володя, адаптироваться друг к другу. Володя часто говорит, что когда возникает настоящая адаптация одного Я к другому Я — уже возникает Традиция. Наш диалог в этом мире практически невозможен — слишком мы все разные и по-разному воспринимаем. То, что мы умудряемся как-то понимать друг друга, — это очень поверхностный уровень. Если же диалог возникает неформальный и сущностный, на уровне обнаженных Я, тогда возможно что-то настоящее.

Н: Вот в этом путешествии прорабатывались всевозможные острые углы и противоречия между вами. Это была одна сторона работы. Другая сторона — это ситуации различных взаимодействий вас, как команды, с другими людьми.

В: Все-таки, в чем специфика этого путешествия? Ну, поехали пять человек на Юг, к морю, — что тут такого необычного?

Н: Просто так поехать несложно. У них было много задач: во-первых, как я уже говорила, Володя обострял слабые места в их взаимодействии, — дело доходило чуть ли не до драк и полного разрыва. Пройдя через множество таких острых разборок, съев вместе пуд соли, они стали реальной командой. Во-вторых, им нужно было самим войти во взаимодействие с очень непростыми людьми. Володя специально направлял их к тем людям, которые проверяли бы их на прочность, — каждый с какой-то новой стороны. В третьих, было много случаев, где требовалось нестандартное поведение, отказ от образов себя, стереотипов, ломка внутренних барьеров.

Г: Вот пример: у нас были деньги примерно на неделю. Задача была сделать так, чтобы этих денег хватило на пять-шесть недель.

В: Для советского человека это не практика, — это привычная жизненная ситуация... Что еще было?

Н: От каждого человека, с которым они знакомились, исходили новые предложения. На них необходимо было адекватно реагировать.

Г: Когда мы жили на Кимбургской косе, мы как-то раз все вместе собрались и Володя обозначил программу. Открытым текстом: «Наша задача воссоздать Круглый Стол Короля Артура!». Он сказал это только один раз.

В: Что вы делали для этого?

Г: Для этого нам нужно было научиться дружить! Так дружить, чтобы быть единым целым. Именно поэтому Володя создавал для нас массу трений и трудностей, где нам приходилось стирать острые углы личности и становиться все более и более открытыми друг для друга. Чтобы стать идеальной командой. Как у Короля Артура.

В: Так или иначе, большинству людей в жизни приходится притираться друг к другу. В чем отличие той подготовки и той задачи, которую обозначил Володя?

Г: Нам нужно было не просто притереться друг к другу и вытеснить в подсознание какие-то свои несогласия, противоречия, чтобы просто ужиться вместе. Нужно было выйти на уровень предельной дружбы, предельной открытости, без вытеснений, без малейшего осадка внутри. Все выводилось на поверхность и очищалось. В принципе, нам нужно было делать все то, что делают нормальные люди, которые хотят подружиться в условиях тесного общения, но нужно было делать все это с некой идеей. Модель сборки команды была задана Володей. Мы ее добровольно приняли. Никто из нас не знал, как это делать, но мы приняли, что это будет происходить. Володя постоянно держал весь процесс во внимании. Понимаешь, — малейшее выпадение и любая ситуация может стать неуправляемой и бог знает к чему привести... Володя все это держит во внимании, но он же не может ни ускорить, ни улучшить ничего. И вот, люди, принявшие эту идею и не понимающие, как она работает и как все это будет выглядеть, постепенно сживаются друг с другом. Было много интересных внутренних открытий у каждого из нас. Однажды был день, когда что-то вдруг сработало: произошло живое вхождение в Традицию, то есть, нам удалось собрать «Чашу восприятия»…

В: Это не то ли, что называют «Чашей Грааля»?

Г: Да. К тому времени мы уже научились не говорить лишних слов и у нас сложилось интуитивная настройка друг на друга: приходили одинаковые мысли, действия... Возникла синхронность. И вот, при вхождении в пространство Круглого Стола, получилось так, что каждый из нас был одновременно всеми сразу... Словами это невыразимо... В одиночку это невозможно... А так получилась живая Чаша... Там не теряется Я, а образуется общее пространство единого Я, пространство Круглого Стола…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 4

 

Геннадий Романов.

 

О Геннадии Романове я много слышал еще несколько лет назад от Петра Мамкина[19]. Петр и познакомил нас. Беседа, которую я привожу ниже, состоялась в Центре детской реабилитации, где и работает Геннадий…

 

Май 2000.

 

Геннадий: Сам я родился и вырос на Алтае, а Питер оказался мне близок потому, что тут можно было получить Знания. Знания во всей глубине и серьезности. Это не просто, когда можно манипулировать необычной терминологией или какими-то понятиями, которые большинству людей ничего не объясняли, но вводили в заблуждение, что они слушают какого-то гуру. А Знания здесь можно было получить такие, что их можно было использовать для получения реального результата. В какой-то момент, поработав какое-то время со взрослыми, я сказал себе раз и навсегда, что посвящу себя работе только с детьми, потому что в России дети самый униженный и ущемленный класс общества. Почему — потому что они лишены нормального детства, их социальная среда такова, что ее даже ни с чем невозможно сравнить. Поэтому мы и пытаемся создать для больных детей, с которыми работаем, просто что-то невообразимое, создать для них то, чего у них никогда не было. Что мы реализовали? Мы создали небольшую Питерскую школу реабилитации. Мы берем ребенка, на котором официальной медициной поставлен крест и ставим такого ребенка на ноги. Сначала ребенок, страдающий, например детским церебральным параличом со спастикой, учится сидеть, стоять и ходить…

Петр: Интересно, что мы учим тому же самому здоровых людей…

Г: А это необходимо. Мы привыкли к таким элементарным вещам. Взять то же дыхание. Мы к нему привыкли и дышим неосознанно, но ведь за счет дыхания можно делать невероятные вещи. Но без Школы, на уровне литературы — ничего не получится, только навредить себе можно. Необходима Школа, необходима поэтапность... В этом смысле Питер — город раскрытый навстречу каждому.

Влад: В начале нашего разговора вы упомянули некие пять центров в России, среди которых был и Питер. Что вы имели в виду?

Г: Это история, уходящая своими корнями в двадцатые годы и даже раньше. Начнем с того, что одной из настольных книг Троцкого была «Небесная иерархия», где было подробно расписаны многие вещи, — что такое различные «силы», кто такие Серафимы и Херувимы и тому подобное. Весь чердак Казанского собора в свое время занимали книги, конфискованные у меньшевиков. Это была, в основном, оккультная и эзотерическая литература. У большевиков этой литературы было еще, соответственно, больше. В двадцатых годах началось интенсивное исследование вопросов управления сознанием людей. За счет чего удалось перелопатить огромную страну, перевернуть в ней все идеалы и ценности? Вопросы о том, что делать дальше, были насущными, — мало сделать революцию, необходимо было создать такое государство, которое смогло бы перевернуть весь мир. Ведь идея мировой революции была центральной для коммунистов, вплоть до времен Хрущева. Естественно, что для этого необходимы были огромные знания. И вот, создавались огромные экспедиции в Сибирь, на Алтай. Очень интенсивно изучался, в частности, шаманизм. Изучались методики, если говорить современным языком многих учений. В итоге этих исследований сложилось пять центров, среди которых наиболее сильные это Алма-Атинский, Харьковский и Питерский. Эти центры занимались подготовкой сотрудников, и всплеск оккультизма, если можно так выразиться, который произошел в конце восьмидесятых, — Кашпировский и тому подобное, это был уже открытый эксперимент: как изменить сознание толпы. Как это сделать через телевидение, видеопродукцию, радио... Кашпировский, в частности, был выходцем из Харьковского центра. Я встречался с представителями нескольких центров и видел, что и как они могли делать. В конце восьмидесятых их распустили, как чуму из пробирки. В итоге люди стали подвластны синдрому массового психоза. В Китае, Индии подобные вещи давным-давно знали и демонстрировали. А у нас это действительно превратилось в чуму. Управлять можно, в основном, истериками[20]. Истерики заводят толпу и куда они ее подвинут, то и будет. Подвинут, например, как во время недавнего футбольного матча, на разгром, — толпа и снесет полгорода... Подвинут на созидание, — толпа построит Комсомольск-на-Амуре. Все это имеет свои законы. Многим людям, стоящим у власти, эти законы были известны.

Некоторые люди, просочившиеся через эти пять центров, о которых я упомянул и умудрившиеся по разным причинам выскочить оттуда и не застрять, потихонечку начали создавать что-то свое и использовать это для помощи другим людям.

Россия очень долго была большим концлагерем, где жизнь управлялась по тем же законам, что и в лагере. А так как были люди, такие, как мы, стремящиеся к свободе и отделяющие себя от государства, то удалось многому научиться и многое понять.

Не так давно к нам приезжал кардинал Марко из Ватикана. Мы с ним встречались, и в своей речи этот молодой еще человек сказал очень мудрые слова: — «Не отчаивайтесь! Вы поймите, что доброты на Земле много, но она не может быть кусками. Она рассыпана песчинками, но в сумме своей ее достаточно, чтобы сдерживать весь напор хаоса и разрушения». Я с ним полностью согласен. Если бы не было отдельных людей, которые направляли свои знания на помощь людям, то давно уже наступил бы полный хаос и катастрофа. В тех условиях, которые в нашей стране целенаправленно создавались, давно возник бы массовый психоз. Возвращаясь к упомянутым ранее пяти центрам, можно сказать, что это было планомерное и систематическое зомбирование людей и постепенное превращение их в... я не могу сказать — в животных, потому что животные обладают и сопереживанием и любят своих детей...

В: Правильно я понял, что эти центры, созданные властными государственными структурами, возникли именно в результате экспедиций, где изучались древние Знания?

Г: Да, и на этой основе была создана целая система обучения и подготовки кадров. Этим занимались, естественно, и в других странах, в ФРГ, в Америке... Везде все это было строжайше засекречено. Вот пример темы одной диссертации, которая защищалась в Питерском центре: «Увеличение количества лейкоцитов в крови человека при воздействии на расстоянии». То есть, по сути, индукция лейкопении. Конечно, стабильных результатов и повторяемости данных в экспериментах не было, так как очень многое зависело от индуктора. Я знаком с результатами эксперимента, когда один индуктор находился в какой-то местности и передавал другому описание ландшафта, который он видел. Один в один получилось. Если такое входит в систему и идет работа с людьми ни о чем не подозревающими, — можете представить, что происходит? Результаты этого очень жестоки. Мелкие, небольшие вроде бы стечения обстоятельств, но, тем не менее, запланированные.

В: Эти центры до сих пор существуют?

Г: Я думаю, что через некоторое время произойдет их возрождение. Они позакрывались и были выброшены на улицу. Более того, те, кто имел доступ к основным работам этих центров, уничтожались физически. Я знаю примеры. Это были не те, кто был как-то известен в государственном аппарате, это были руководители самих центров и их ближайшие сотрудники. Такие люди всегда были засекречены, а после развала центров — уничтожены. А дальше, когда в России случилась вся эта послеперестроечная катавасия, никому до этого дела уже не было. Поэтому люди, которые прошли обучение в этих центрах пошли христарадничать, давать всяческие представления, концерты и тому подобное. Это было смешно и грустно. Люди верили в то, что пришел какой-то очередной пророк, который вылечит, осчастливит…

В: А где вы приобрели Знания?

Г: Не в этой системе. Дело в том, что во время «культурной революции» в Китае многие уйгуры и китайцы уничтожались, но в том числе те, кто из поколения в поколение занимались духовной практикой, целительством, боевыми искусствами... Многие из них бежали в Советский Союз. Естественно, через какое-то время здесь они нашли друг друга. Сложилась стройная система обучения, подготовки. Мне посчастливилось стать учеником такой системы. Школы.

Многие китайцы проводили поразительные эксперименты. Вот, например, доктор Дзянь в Хабаровске результатами своей работы доказал, что можно, допустим, у цыпленка вырастить утиные лапы без хирургического вмешательства, или у риса создать многолетнюю корневую систему. При повторе того, что он делал, у других людей ничего не вышло. А он, еще будучи студентом Пекинского Университета, руководил целой лабораторией, занимающейся биосистемами. Как раз тем, что нам известно, под такими обобщенными понятиями, как цигун, биоритмология, биотерапия. Европейцы всего этого, по большому счету, не понимают, потому что китайцами, в свое время, была запущена дезинформация по этим вопросам. Во всяком случае, те, кто меня учил, делали это по древним канонам, в течение длительного времени. Европейцы прекрасно умеют работать с информацией, передающейся вербально, с книгами, текстами. Там же этого нет. Ты должен постичь все только на своем собственном опыте. Получение какого-то результата, прохождение через какой-то внутренний опыт и было экзаменами у меня. Например, я сдавал такой экзамен по астме. Я доказал, что астма вылечивается. И гормонозависимая и гармононезависимая, без разницы. Я доказал, что это совсем не то заболевание, каким его принято считать. Астма излечима полностью, и в течение двух десятков лет мы это доказываем своими результатами. Но как мне потом стало ясно, это никому не нужно на уровне государства. Если существует мощная фармакология и на этой теме работают огромные концерны, то кому это нужно, чтобы человек стал здоровым и перестал бы есть таблетки?

С обучением дело обстоит очень сложно. Каждый из нас, кто этому обучался, да и те, кто обучал, занял свою маленькую нишу, чтобы эти Знания не растворились. Для того, чтобы сохранить тот комплекс Знаний, который приносит реальные результаты, не создавая шумных рекламных кампаний, и помочь конкретному ребенку, который погибает, поставить его на ноги. Чтобы он прожил долгую и счастливую жизнь, даже не вспоминая, что там у него в детстве произошло. Это не для того, чтобы тешить свою гордыню. От подобных вещей меня довольно быстро отучили. Очень легко. Когда меня в двадцать два года начали величать по имени-отчеству из-за того, что я эффективно работал, мне один мой наставник сказал так (у него был своеобразный акцент): — «Ти не должен никого учить. Ти — большой глупий человек. Ти должен вся зима ходить босиком!» Я так и сделал. И увидел, что мнение людей, которые ни с чем таким не работали и не сталкивались, зависимо от каких-то собственных отождествлений. Я ведь делал то же самое, что и они, но я приходил среди зимы в одной рубашке и босиком. Мне это было сложно, но я знал, что это было мне сказано для того, чтобы я что-то понял через свой опыт. Выяснилось, что первую неделю на меня все смотрели и уважали. Они считали, что я ушел из семьи и мне не в чем ходить. Когда это продолжилось и на второй неделе, окружающие решили, что я просто заболел — дозанимался. Конечно, уже никакого имени-отчества, стали уже не на вы, а на ты. На третьей неделе появилось бурное сомнение. Стало непонятно, что же такое происходит: если болезнь, то она должна как-то прогрессировать или в одну или в другую сторону. На четвертой неделе я понял, что я стою ровно столько, сколько я знаю и умею. Никакие имиджи и знаки — они ничего ровным счетом не значат. Все стало на свои места. Все это было расставлено очень тонко и умело. Это сыграло свою роль, когда выяснилось, что то, чему меня учили, к сожалению, правда…

В: Почему к сожалению?

Г: Потому что, если бы все было так, как учили в средней школе и институте, то все было бы проще и легче, все было бы разложено по полочкам: хорошее-плохое, красное-белое…

В: Зачем вам тогда, в юности, все это было нужно?

Г: Первый толчок — любопытство. Но любопытство это происходило из детства, когда я не мог поверить тому, что я часто видел своими глазами. Дело в том, что я сам с Алтая. А там результатов в помощи людям достигали, в первую очередь, не врачи, а бабушки различные, которые непонятно за счет чего убирали те состояния, которые необходимо было срочно убрать, а у врачей ничего не получалось. Если привести пример, то в детстве у меня было воспаление подмышечного лимфатического узла, которое бабушка сняла за два дня. Потом, через семь лет, когда я был спортсменом и у меня повторилось то же самое, я пошел в поликлинику. Врач мне объяснил, что если опухоль сама собой не будет проходить, то через неделю руку придется ампутировать: кровоснабжение-то было нарушено, сосуд пережат и рука уже не двигалась почти. Я до того испугался тогда, что опухоль, наверное, из-за самовнушения стала уходить. Таких примеров было много. В детстве у меня было представление о враче такое: мне казалось, что как только я приду на прием, врач сразу же, глядя на меня, скажет, чем я болею, как это вылечить, плюс ко всему он бы рассказал, что я бабушку не слушаюсь и перечислил бы разные мои шалости. Оказалось, что это далеко не так. Это я себе какого-то восточного врача представлял. Это у них есть. Действительно, уже только глядя на человека, о нем можно много чего рассказать.

С этим любопытством, с этим живым интересом я попал в армию, где меня научили очень многому из того, что нехорошо, и потом, выйдя уже из армии, я вдруг понял, что это нехорошо можно повернуть так, чтобы наоборот, всем было хорошо. Попытался это сделать, увидел первые результаты и начал уже планомерно и серьезно работать и искать Знания.

В: Что вы имели в виду, говоря: «в армии меня научили очень многому из того, что нехорошо»?

Г: Система подготовки.

В: Вы имеете в виду такие вещи, как армейская дисциплина?

Г: Нет. Это вещи, типа того, — как спать в снегу, как без всякой обуви бежать по заснеженной целине. Это понимание о системе выживания. О помощи и антипомощи, если так можно сказать. Армия направлена на противостояние и то, чему там учат, направлено кому-то во вред. А то же самое, но только со знаком плюс можно прилагать для помощи людям.

Потом я работал (небольшая часть текста пропущена на диктофоне). Некоторое время я у этих ребят вызывал интерес, как нечто среднее между шаманом и гуру. Им было непонятно, потому что их руководители относились ко мне с большим уважением. Я года три у них проработал, потому что знал, что это дает мне некоторую относительную свободу, что в Советское время было непросто. На долгий срок я нигде не задерживался, а всегда возвращался в маленькую больничку, где работал с детьми. Иногда меня опять кто-то упрашивал поработать где-то еще, да и наставники говорили, что необходимо там-то побыть, с тем-то поработать…

Одно время я считал, что те, кто работают в государственном аппарате, должны иметь ясные и светлые головы, потому что как же иначе управлять такой огромной страной. Когда я обмолвился об этом наставнику, на меня так прищурясь посмотрели и сказали: — «Знаешь, а ти ведь дурак! Ти должен обязательно там поработать!» И меня направили прямо в это гнездо. Это было нечто, но когда потом меня пригласили работать в четвертое управление, я наотрез отказался, потому что мне гораздо приятнее работать с детьми в грязной больнице с обшарпанными стенами, но я не буду лечить от ожирения мозги этакого нелюдя, который считает, что под его ногами народ — это пена, грязь, быдло, которое мешает ему жить, так что от этого нужно постепенно избавляться, — к чему они, собственно, и вели страну.

Так что меня быстро поставили с головы на ноги мои наставники.

В некоторых местах, где я работал, меня самого проверяли, создавали тесты, которые показали бы — не дурю ли я им головы. И под лед меня загоняли и много еще чего... Однажды был случай, когда я работал со спортсменами-баскетболистами. Должен был состояться матч между заведомо слабой и молодой командой и опытными игроками, в числе которых были и Олимпийские чемпионы. Перед матчем я работал с молодой командой. У меня было всего сорок минут. Но результат матча оказался потрясающим. Мои ребята выиграли с перевесом в двадцать очков. У них все получалось: они были быстрее, точнее, согласованнее. Это не случайный результат.

Каждая такая работа сопровождалась выполнением какого-то определенного условия, задания. Что-то я должен был сам прочувствовать, понять. Тоже пример: меня все время задевало, что многие презрительно относились, например, к рефлексотерапии. И вот, я составил рецепт рефлексотерапии и один из игроков, который был скептиком, ушел в коматозное состояние после того, как я просто несколько раз к нему прикоснулся. Я его, конечно, сразу же вывел. Ему стыдно стало за свой скепсис. А мне в свое время показывали, как сделать подобную вещь, вообще не прикасаясь к человеку. Можно все знания повернуть и в минус, и в плюс. Так что то, что я во время обучения записывал, я теперь зашифровал, разбросал и закамуфлировал, чтобы всю систему никто не смог собрать в единое целое. Когда ты видишь все, как единую систему, то становится не по себе. Ты начинаешь понимать, что то, что говорили и делали тысячелетиями, то происходит и сейчас. Человек удивительно сильное и в то же время беззащитное существо.

В: Я хотел бы вернуться к вопросу о вашем обучении и о вашем Пути.

Г: Отчасти, наверное, сыграла в моем жизненном выборе роль наследственности. По линии матери все родственники были религиозными. Дедушка по линии матери был главой баптистской общины целой области на Алтае. Бабушка была руководителем секты, которая отрицала всякое проявление зла и насилия, в том числе и службу в армии. Ее за это постоянно преследовали гэбэшники. Мне было интересно в детстве, в восьми-девятилетнем возрасте слушать разговоры проповедников, которые, переезжая из города в город, останавливались у нас в доме. Они беседовали с моим коммунистически настроенным отцом и очень мягкими и душевными голосами говорили такие вещи, от которых я приходил в недоумение. Я тогда был октябренком, и для меня такие речи были удивительны. Среди прочего я слышал и пророческие вещи, которые действительно впоследствии сбылись. В частности, о том, что коммунистическая власть, просуществовав семьдесят четыре года, сама себя развалит. Это была середина шестидесятых.

Во мне было много наивности. Только в двадцать лет я столкнулся с институтом прописки, и это было для меня неожиданностью. Вообще тогда не только во мне, но и во многих, кто искал Знания, было много наивности и бескорыстия. Один наш общий знакомый, который зарабатывал в Советское время шестьсот рублей, четыреста восемьдесят отдавал только за то, чтобы три раза в неделю посещать занятия у Мастера боевых искусств. Это было нормально. Через некоторое время я начал знакомиться с теми людьми, которые тоже где-то чего-то искали, что-то знали, говорили об одном и том же, только на разных языках. Было удивительно, что, например, поэт, не изучавший то, через что мы проходили, писал о том же самом, причем о глубинной сути того, что мы изучали на себе, на своем опыте. Это тоже наш современник. Когда мы с ним встретились, я сказал ему: — «Судя по этой вашей песне, вы изучали суфизм, судя по этой — были не прочь почитать Успенского», на что он мне ответил: — «Я ничего такого никогда не изучал. Я пишу о том, что я чувствую».

В: Кто этот поэт?

Г: Это московский поэт Лорес. Я считаю, что это наш величайший современник. Он малоизвестен, хотя он какое-то время вел факультет бардов в одном из московских ВУЗов. Его тоже постоянно преследовали в Советские времена. В своих песнях он очень точными и выразительными словами говорил о самом глубоком и сокровенном.

В: Вашими Учителями были китайцы?

Г: Уйгуры. Это были адепты сутры Белого Лотоса.

В: У вас были соученики? Это была какая-то группа?

Г: Нет, обучение проходило почти всегда индивидуально. Так как то, чем мы занимались, никак не афишировалось, то не было каких-то больших групп. Очень редко мы собирались по два-три человека. Но мы все, тем не менее, знали друг друга. Среди нас было больше восточных людей, так как более расположены к обучению и предварительное тестирование проходят легче, чем европейцы.

В обучении мне приходилось проходить через самые различные состояния, чтобы научиться различать, где добро, а где зло, а где эти категории вообще перестают существовать, как дуальность.

В: Что это за состояния и как вы проходили все это?

Г: Состояния самые различные, их все не перечислишь. Существовали уровни обучения, первый из которых, это подбор кандидата. Кандидат должен быть психологически готов. Прежде всего к тому, чтобы учиться не так, как это привычно европейцу. Обучение проходило через действие. Второй этап: ты должен был изучить, что такое инь и что такое ян. Давалось подробное объяснение, различные методы и технологии, чтобы пережить разные грани этих категорий, чтобы научиться соединять огромное множество закономерностей в одну монаду. Мы подробно изучали различные виды динамической гимнастики, хатха-йогу и еще многое.

В: Как вы нашли этих Учителей?

Г: Совершенно случайно. Тогда было принято преследовать различные виды единоборств. Тем не менее, еще в Мурманске я начал заниматься каратэ. А того человека, который инструктировал различные силовые ведомства, а подпольно тренировал нас, обучал как раз один из адептов. Посмотрев, как я занимаюсь, и увидев что мне свойственно отдаваться обучению полностью и всерьез, и что я готов всем пожертвовать — лишь бы работать над собой, этот инструктор сказал мне: — «Тебе нужно ехать в Питер и учиться у таких-то людей». Но для этого мне нужно было в Мурманске все бросить. Что я и сделал. И здесь я понял, что здесь мне не устроиться на работу, что моей семье здесь негде жить и я здесь бомж. В дворники меня не брали, хотя позже я и дворником работал. Тогда я пошел в пожарную охрану. Я им сказал, что я — один из великих спортсменов и очень могу им пригодиться на ближайших соревнованиях. И меня тут же зачислили. Для проверки поставили сразу в профессиональную команду. Там человек должен был доказать, что он может выпить водки столько, сколько налито. Я это испытание прошел. Потом был такой забавный эпизод, когда на нашу часть пришла жалоба от местных жителей о том, что одна половина пожарной части по вечерам напивается, а другая дерется между собой в одном исподнем. Это я приносил кимоно и ребят из части тренировал. На первом соревновании я им показал, что я действительно великий спортсмен. Нужно было пробежать, перепрыгнуть через щит, схватить два брезентовых рукава, перебежать через бум и вернуться. Я решил, что если я в прыжке очень сильно махну ногой, то я через бум просто перелечу, не хватаясь за него руками. Тем самым — сэкономлю время. Кончилось тем, что я за собой тащил еще и этот бум, так как шланги зацепились за него. А я чувствую, что бег тяжело дается. Но показал среднее время.

Это было жизнерадостный период, когда чувствовалась у молодых людей жажда к свободе и Питер щедро делился знаниями. У каждого был свой уровень обучения. Кто-то прикипал к одному наставнику, кто-то проходил через циклы обучения у разных людей. Технологии были у всех похожими.

Вот, недавно я слышу — один молодой человек говорит: — «Вчера я медитировал…» Я его и спрашиваю: «Для того, чтобы медитировать, необходимо владеть пятью уровнями концентрации. Ты мне объясни, пожалуйста, насчет второго уровня. Что ты там ощущаешь». Сейчас многие понятия перепутаны, все очень абстрактно и обтекаемо. А ведь, если быть точным, то в примере с той же медитацией: существует пять уровней концентрации, пять уровней медитации, пять уровней сосредоточения, но, наконец, пять уровней самадхи. И это не просто слова. Существуют точные определения, что происходит с человеком, когда он практикует на каком-либо из этих уровней. И как можно говорить о медитации, если человек не овладел основами концентрации внимания. Кстати, когда мы работаем с тяжелым пациентом, мы ведь его учим тому, чему нас учили — изменять и познавать самого себя. Обычно ведь человек не может остановить поток мыслей, не может контролировать эмоции, я не говорю уже о биохимии организма и других сложных вещах. Если рассматривать по элементарным тестам, что можешь, а что не можешь, то получается, что нормальный человек может только говорить, двигать руками и ногами, перебирать пальцами. Это делается автоматически. Даже такая вещь, как свести пальцы в кулак только силой воли получается через несколько месяцев. При упорных тренировках остановка мысли на несколько минут получается только через шесть — восемь месяцев.

В своей работе, для детей мы используем те же методики, только приспосабливаем их под детей. И дети обучаются всему быстрее. Ведь это мы только видим, что он инвалид или тяжелобольной ребенок. На самом-то деле его состояние это результат компенсаций, и отними что-нибудь из этого пациента — и он погибнет, потому что он на этих компенсациях держится, как на ниточках. Для того, чтобы привести его в нормальное состояние, нужно не выдергивать из него какие-то симптомы, а нужно полностью разрушить всю систему и тут же собрать ее заново в новом качестве, иначе он просто погибнет. Я не стремлюсь стать каким-то великим врачом, я просто делаю свое дело.

В: Какие изменения происходили в вашем внутреннем мире по мере обучения?

Г: Когда идет обучение, происходит разрушение картины мира. Происходили вещи, которые не укладывались в сознании, противоречащие всем убеждениям о себе и о мире, и одного этого было бы достаточно, чтобы остановиться и уйти от обучения. Но опыт, переживания были настолько реальными и захватывающими, что это удерживало. Разрушались, среди прочего, и все медицинские модели и устои. Когда разрушение устоев оканчивается, тогда начинается уже, собственно, внутренняя работа. Человек должен уже начать сам себя изменять. За счет чего? За счет того, что человек обладает многофункциональными системами. Одна и та же система может взять на себя много разных функций. Допустим, позвоночник. Нужно увеличить кровоснабжение позвоночника. Каким образом это сделать? Вся шведская гимнастика, на которой базируется лечебная физкультура, — ничто, по сравнению с тем, что дают восемь миллионов семьсот восемьдесят четыре тысячи шестьсот двадцать три упражнения хатха-йоги…, которые в свое время Брахма продемонстрировал, но забыл, к сожалению, сфотографировать. В хатха-йоге все очень точно разобрано. То, что к нам доходит через книги, это только суррогат. Вот, есть, к примеру, простейшее упражнение, которое называется «голова коровы». С его помощью мы можем заставить большую часть кровотока переместиться либо направо, либо налево. В зависимости от необходимости. Мы можем изменить кровоснабжение либо правой почки, либо левой почки... И так все можно регулировать.

Если говорить по порядку, то вначале идет овладение телом, потом дыханием, потом — осознание своего потенциала, своих внутренних возможностей, далее — йога ума, то есть тренировка возможности контролировать всплески эмоций, останавливать мысли, которые отнимают массу энергии. Далее уже более последовательная работа с концентрацией... Все это вещи известные, которые уже давно пропагандируются, но во всей своей полноте очень редко кем практикуются и применяются. Раньше эти методики изучались и практиковались в тех пяти центрах, о которых я уже говорил. А всех остальных за это преследовали.

Дальше, если продолжить отвечать на ваш вопрос, уже возрастает мотивация. Ты видишь, что у тебя что-то начинает получаться, и это создает стимул для дальнейшей работы. Когда мне удалось остановить течение мысли уже минут на двадцать, я почувствовал, что, работая с ребенком, я отдаю ему гораздо больше, чем если бы я работал с ним и о чем-то автоматически думал. Ощущение контакта с ребенком, знание того, что необходимо делать, становятся более полными, ясными.

Если человек в Школе, то идет постоянное подстегивание, постоянное акцентирование его внимания на том, что необходимо сделать. Причем последовательно. Без Школы, самостоятельно человек, как правило, либо где-то останавливался, либо уходил в другую крайность — экстремизм. У меня был знакомый, который голодал шестьдесят четыре дня. Как войти в голодание он выяснил, а вот как выйти забыл спросить. Взял трехмесячный отпуск и ушел в голодание. Потом ко мне приезжает его жена и говорит: — «Муж мой уже не хочет выходить из голодания». И от него все врачи отказались уже. Тогда я понял, что нужно мне его как-то вытаскивать. Были и другие примеры, когда люди начинали чем-то заниматься, получали какие-то результаты и на этом останавливались.

Но, все-таки, первое, что необходимо человеку, это чтобы рухнули какие-то его прежние каноны и догматы, в которых его воспитали родители и государство, и чтобы он поверил, что человек должен быть свободен, внутренне духовно свободен, раскрыт.

Как доказать, что совершенно возможна и реальна такая вещь, как просмотр своих собственных реинкарнаций? Причем еще в таких условиях, когда в коммунальной квартире с одной стороны холодильник завывает, с другой стороны телевизор показывает программу «Время»... И человек видит! Каждый человек может увидеть, если его тщательно к этому подготовить. Можно очень многое! При скрупулезной и тщательной работе. Можно сделать так, чтобы зашевелились лепестки чакр. Можно, не будучи жителем Непала, стать йогом-рэспом здесь, в России. Нет ничего невозможного! Только нужны конкретные знания. Необходимо самого себя познать, пройти через многие испытания и убедиться, что мир многомерен и изменчив, что он состоит из множества измерений, в которые можно входить и выходить.

Если говорить об изменении внутреннего состояния, то мне приходилось проходить через огромное множество переживаний. Например, входить в состояние, в котором ты переживаешь боль и мучения погибающего человека. Приходилось проходить через состояния знания задолго заранее того, что с моими близкими случиться огромная беда, я буду пытаться этому противостоять, но это все равно случиться. Около шести лет я пытался как-то изменить то, что было мной увидено когда-то. Но, несмотря на все, что я сделал, это все равно произошло.

В: Можете ли вы рассказать о каких-то сверхличностных переживаниях, например о соединении с какими-то «силами»?

Г: Дело в том, что существуют определенные ограничения. Если говорить о соединении с кем-то, то можно было допускать соединение только с тем, кого человек себе выбрал самостоятельно, а не впускать в себя никакие «силы». Это очень опасные упражнения. Если говорить о том уровне подготовки, где, наоборот, допускается психосоциальное разрушение, уничтожение эго, то там все немножко по-другому. А соединение с какими-то «силами» запрещалось, но если кто-то пытался делать такую практику на свой страх и риск, то заканчивалось это очень печально. Как, не отождествляясь с какими-то «силами», противостоять им, — этому нас обучали. Это другое дело. Я могу очень отчетливо чувствовать приближение какой-то агрессии. Например, дело было за границей, когда, увидев одно, ничем внешне не примечательное здание, я почувствовал, что оно окружено какой-то черной атмосферы, напитанной агрессией. Когда я спросил у полицейского, что это за здание, он ответил, что там как раз находятся курдские повстанцы. И внутри у меня есть глубокий опыт состояний, которые помогают противостоять различным эманациям зла. А вот с чем-то отождествляться — нет! Может быть, я вопрос неправильно понял?

В: Я имел в виду отождествление с различными стихиями.

Г: Стихии — это другое. Энергии стихий понятие абстрактное. Там нет личностного компонента. Конечно, такой опыт есть. Это даже было обязательным. Мы проходили через то, что сейчас называется системой Фэн шуй. Нас специально приводили на различные геопатогенные или, наоборот, биорезонансные зоны. Мы научались чувствовать и различать изменения, которые происходят с нами, замечать, какие изменения происходят с людьми. Нас учили управлять энергиями стихий внутри себя. Учили осознавать и создавать измененное пространство…

В: Что такое измененное пространство?

Г: Это запись информации в пространстве. Информацию вообще лучше всего записывать не на диске, а на шаре. Может ли человек создать такой шар в пространстве? — Конечно! Само пространство предрасположено к тому, чтобы вокруг нас витали не какие-то витиеватые плазмоиды, не кубы, не пирамиды... Форма шара идеальна. Тот же Карлос Кастанеда говорит о «силе наката», как о разрушающей силе, которая постепенно подталкивает человека к смерти. Но он говорит также, что некоторые люди научились этой силой овладевать. Если человек выполняет определенные движения, связанные с определенным дыханием, он создает в пространстве некую информационную форму. Это именно то, что позволяет использовать «силу наката». Чтобы не быть голословным, я предлагаю вам кое-что попробовать. Я не люблю жонглировать терминами и стараюсь говорить только о том, что можно почувствовать и пережить. Хотите попробовать?

В: Конечно!

Г: Проведите между моих рук ладонью.

 

Геннадий располагает свои ладони на расстоянии около пятнадцати сантиметров одна от другой и я медленно провожу рукой между ними. Ничего особенного не ощущаю.

 

Г: А теперь!

 

Он выполняет короткую серию движений, согласованных с дыханием и я снова провожу ладонью между его рук. На этот раз я чувствую отчетливые покалывания в пространстве между его руками.

 

Г: Таким образом можно создавать измененные пространства. При этом та информация, которая в это пространство закладывается, будет воспринята человеком, который в этом пространстве окажется. И такая информация, в принципе, есть везде. Какие-то информационные потоки и образования идут от земли, от различных стихий, от биологических объектов. Есть в Питере одно такое место, что даже все деревья в ближайшем окружении наклонены в его сторону.

В: Такие пространства имеют произвольную конфигурацию, или они всегда существуют в виде шара?

Г: В пространстве это будет чаще всего шар, в силу атмосферного давления. Это же, грубо говоря, сгустки холодной плазмы. Это на европейском языке. Если бы мы описывали эти явления в понятиях восточных учений, то мы говорили бы об одном из тридцати шести видов энергии ци или о каком-то из пяти видов газов: прана, вьяна, удана, самана, апана. Каждый газ вызывает свои заболевания. Из-за нарушения газодинамики организма возникает две трети заболеваний не вирусной этиологии. Около четырехсот заболеваний можно вылечить за счет медикаментозного вмешательства, а более тысячи заболеваний, часть из которых очень похожа на те четыреста, можно вылечить только при помощи специальных технологий, разработанных в восточных учениях. Например, есть такая детская болезнь — мукависцидоз. Детская, потому что до взрослого возраста еще никто не дожил. На восточном языке она называется болезнь кладбищенского духа. Для того, чтобы ее вылечить, есть только один путь — научиться гонять этого духа. Когда мы с этих позиций подошли к детям с мукависцидозом, то получили реальные результаты. Но скажи об этом академическому врачу и ясно, куда он тебя направит. То же самое, когда я утверждаю, что детский церебральный паралич и астма — это, в принципе, одно и то же, мне же не верят, но результаты наших работ подтверждают это.

В: Изгнание духов, о котором вы упомянули, это шаманский язык?

Г: Шаманы так не говорят. Но они знают, где искать то измененное состояние человека, которое было похищено. Бывают ведь и абстрактные состояния или сущности, с которыми человек, по неопытности вступает в противостояние. Иногда такая позиция не нужна. Но если это подготовленный адепт и он чувствует, что это реальное зло, то противостояние необходимо. Слишком много существует подтверждений тому, что человек для окружающей среды является враждебным существом. Сама среда жизни, тот воздух, которым мы дышим, носит враждебный характер. Потому что мы живем в азотистой атмосфере. Азот склонен к перенакоплению во всех тканях организма. При падении атмосферного давления микропузырьки азота поступают в сосудистое русло и разрушают на систему клапанов сосудов, на клетки головного мозга. А при этом два раза в год, весной и осенью, перенасыщение азотом с неизбежностью происходит…

В: Перенасыщение организма азотом это следствие экологических проблем или это присуще человеческому организму изначально?

Г: Изначально.

В: Почему?

Г: Для меня, в свое время, это тоже был непонятный вопрос. Как же так? Мы же должны были как-то приспособиться к окружающей среде. А не вышло. Но еще древние говорили, что прана дает жизнь, но она же и отнимает ее. Азот присутствует во всех аминокислотах, но он же и разрушает клетки.

Человек рожден для того, чтобы научиться быть воином. Как говориться — нет в жизни счастья. Наша планета это большой концлагерь, куда ты попал, с одной стороны, по своей воле, но с другой, ты это сделал потому, что был когда-то не там, не вовремя и делал что-то не то. Поэтому ты должен пройти все уровни обучения, чтобы понять, что за этим стоит, каким ты должен стать. Когда ты реализуешь это, тогда ты выйдешь из всей сети реинкарнаций. Это не вычитано из книг. Я все это прошел на собственном опыте. Когда я проходил после определенной подготовки просмотр своих реинкарнаций, это было для меня потрясением. Сначала я видел черную точку, которая затем с легким шелестом раскрылась в маленький экран, на котором начали разворачиваться картины далекого прошлого. И это было не просто кино. Я чувствовал все изнутри, я целиком переживал все, что там происходило. Это были мои жизни! Я полностью сопереживал происходящему. Первым ярким переживанием была для меня сцена расстрела белогвардейских офицеров, одним из которых был я. Это происходило в условиях коммунальной квартиры. За стеной шумели холодильник, телевизор, голоса соседей. Конечно, рядом со мной сидел мой наставник, он пел мантры, конечно, я делал предварительные упражнения, конечно, меня готовили к этому больше года, и это были тяжелейшие занятия... Но то, что я пережил, потрясло меня и полностью перевернуло все предыдущие представления. Я до того был противником идеи реинкарнации. Когда я увидел сцену с расстрелом белогвардейских офицеров, я запомнил в деталях вагон, из которого мы там вышли. Это был, как оказалось, так называемый столыпинский вагон. Я никогда раньше таких вагонов не видел. И я решил проверить достоверность своих переживаний. И нашел потом фотографии таких вагонов. Они были в точности такими, как я видел в своем переживании. Мне всегда говорили мои наставники: — «Ты должен все поднимать на смех. Ты должен все проверять, даже то, что мы тебе говорим. Потому что, когда ты проверишь, убедишься во всем на своем опыте, это будет твоя правда». В этом был один из основных принципов обучения.

В: Как далеко вы зашли в просмотре своих реинкарнаций?

Г: Где-то до варяжских времен. Хотя у меня были и нечеловеческие переживания. Например, переживание птенца, — я надеюсь, что это был петушок, а не курица. Переживания этого птенца тоже были удивительными. Когда ты видишь над собой огромную маму-курицу, чувствуешь ее тепло — мягкий всепроникающий жар. Перепросмотр идет ведь не как непрерывный фильм. Ты можешь прервать какой-то сюжет и перелистнуть. Перелистывая так сюжет за сюжетом, ты понимаешь то, как ты сам выбрал свою нынешнюю судьбу. Тебя перед ней развернули и все показали. Очень многое стало ясно. Появилось ощущение, через что и как я обязан пройти, потому что я сам это выбрал. Это переживание дало понимание того, что какие бы обстоятельства не случились, ты должен оставаться человеком и нести доброту, может быть, иногда жестокую. Добро в смысле не прибавления чего-то, а чтобы человек чувствовал себя более многогранным, объемным, начал изучать и познавать себя. Для того чтобы человек мог пробудиться…

 

Я хочу еще немного о восточной медицине рассказать. Пять лет в восточной медицине идет обучение таким вещам, как фитотерапия, различные прижигания, прогревания, рефлексотерапия, массаж — сто восемьдесят видов, звукотерапия, цветотерапия, запахотерапия и так далее. Потом идет еще двенадцать лет, когда идет работа с табличным материалом. Таблицы, таблицы, таблицы... Как составляется рецептура, биоритмология организма, растений, виды животных, различные виды и принципы сопоставлений, особенности географических регионов…

В: Можно ли сказать, что в процессе обучения все эти знания интегрировались в вас и теперь вы обладаете неким интегральным видением человека? Работая с конкретным человеком, вы ведь не вспоминаете табличные знания, а видите ситуацию в целом, — так?

Г: Да, почти так, но не совсем. Наши отдельные проявления дают всю информацию об организме. Поэтому, если ты хочешь помочь конкретному человеку, тебе необходимо понять, почувствовать его сущность. Всегда ищется первопричина его состояния. Необходимо сопереживать человеку, слиться со всеми его ощущениями.

Одна из легенд об Авиценне гласит, что он мог полностью определить состояние человека по шерстяной ниточке, которую этот человек держал в руке. Авиценна, когда был уже стар и не мог смотреть каждого в отдельности, натягивал ниточки из овечьей шерсти, а сам сидел и дергал за эти ниточки, каждую из которых держал в руке (не знаю — в правой или левой) пациент. Дергая за каждую ниточку, он говорил, что нужно этому пациенту делать. Одна бабушка устала сидеть (видимо ниточек было много), ушла и привязала ниточку к спящему котенку. Авиценна подергал эту ниточку (он не видел кто там) и сказал: — «А этот пациент устал и ему нужно срочно дать молока». Вот уровень сопереживания!

Когда мы работаем с ребенком... Ну, во-первых, что бы с ним не было, как бы от него официальная медицина не отказалась, однозначно ясно, что ему нужно помочь. Это уже неотъемлемое состояние, когда становишься профессионалом. Как этому маленькому человеку, этой сущности помочь? Он в будущем только станет человеком, а сейчас он — сущность, которая сама выбрала такую судьбу, и раз так случилось, что он попал к тебе, то ты можешь ему помочь. Но через некоторое время работы мы поняли, что можем помогать детям, которые находятся в очень тяжелых состояниях. У нас есть ребята с повреждением спинного мозга, есть ребята, у которых отсутствует большая часть головного мозга, и все равно они начинают сидеть, стоят, ходить, самообслуживаться... Потому что мы знаем как. За всем этим, конечно, стоит очень напряженный труд.

Мы, например, научились наращивать кости. Нашли законы, по которым это происходит, и даже сделали эти законы понятными для европейского сознания, не манипулируя восточными терминами. Можно вызвать процесс образования локального нароста на костях. Не заменять это трубочками и шарнирчиками, а именно создать нарост. Ведь кость это, по сути дела, пьезокристалл, где вырабатываются сигналы. И скелетные мышцы дополняет свою деятельность еще за счет этого импульса, идущего непосредственно на нервную систему мышцы. А сухожилие, оно гораздо крепче, чем мышца, потому что оно является накопителем той энергии, которая выдается костью. Эффект получается как у пьезозажигалки. И большинство заболеваний накладывает свой отпечаток как раз на косточки. Так что кости, на самом деле, являются дублирующей нервной системой... Можно, конечно, посмеяться до чего мы докатились, но с другой стороны мы начинаем работать с костями и получаем поразительные результаты. За счет работы именно с костной системой парализованные конечности начинают двигаться. Это невозможно, с точки зрения европейской медицины. И мы эти результаты никак не афишируем. Родителям не нужно знать, как и за счет чего мы получаем результат. Им достаточно знать, что их ребенок станет таким же, как и их сверстники.

 

В: Вы передаете кому-то свои Знания?

Г: Нет.

В: Почему? Нет желающих?

Г: Желающие-то есть. Но мне запретили передавать. Я практик. Есть люди, которым можно и нужно передавать Знание, а есть люди, которые должны давать лишь какие-то элементы, но не давать все в целом. Человек не может быть и постоянно работающим практиком и преподавателем одновременно

В: А почему вам запретили?

Г: По каким-то своим причинам. Все мои попытки такой деятельности не приносили пользу тем людям, кому я пытался что-то передать. Вообще, в этой Школе есть градация: одни должны работать, другие должны учить. Мне же все равно все, из чего состоит Школа, не передавалось. Я прошел все годы обучения без грубых ошибок и нашел то, что я действительно должен делать. Я на своем месте. Я сам выбрал эту судьбу. Ты должен быть там, где ты необходим, — именно это ощущение дается в Школе в конечном этапе обучения…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 5

 

Сергей Неаполитанский.

 

Впервые я познакомился с Сергеем Неаполитанским в восемьдесят девятом году. Тогда во Дворце Культуры Связи проходили лекции Неаполитанского, которые я посещал несколько месяцев. Это были одни из первых открытых лекций по вопросам духовного развития. То, о чем рассказывал Сергей, вдохновляло на работу над собой. Я во многом обязан Сергею и другим, с кем я тогда встречался и кто пробудил во мне желание к ежедневным многочасовым занятиям практикой. Тогда — в восемьдесят девятом — это была йога (по перепечаткам) и многочисленные упражнения, которые описывал на своих лекциях Неаполитанский.

Потом я нигде его не встречал и не знал его координат. Лишь недавно я узнал, что у нас есть общие знакомые, через которых я и связался с Сергеем…

 

Апрель 2000.

 

Сергей: Мое детство прошло в Новгородской области. Где-то начиная с трех лет родители отвозили меня туда на шесть-семь месяцев в год. Это была деревня на берегу реки. Вокруг был лес. Я очень много бродил по лесу, и передо мной постепенно открывалась совершенно другая реальность. Реальность других существ. Я воспринимал деревья, воду, солнце, воздух, как живых существ. И эти живые существа мне помогали, поддерживали меня в трудные минуты. Это был колоссальный опыт, и до сих пор передо мной всплывают те картины масштабности и многомерности мира, в котором мы живем. Наверное, это было связано с каким-то прошлым опытом, потому что ни родители, ни кто-либо другой не обучал меня такому способу восприятия. Но природа для меня открылась, как живое существо, — как мать, как отец, как моя семья. И всегда, уже позже, в сложные минуты я обращался к природе, я уезжал из города, и лес, поля, море, горы давали мне огромную силу, давали энергию для самопостижения, для постижения Космоса... Это был первый опыт, и он был очень длительным. До четырнадцати лет я жил этими переживаниями.

А уже где-то лет с тринадцати началось философское постижение мира. Я перечитывал огромное количество книг, которые попадались мне в библиотеках. Помню, в возрасте четырнадцати лет, когда я пришел в Публичную библиотеку, куда я умудрился как-то записаться, произошел такой случай: я попросил, чтобы мне выдали Библию. И меня поразило то, что мне ответили, — что необходимо разрешение из комсомольской организации, еще какие-то допуски... Но зато очень много других книг были доступны: это и Гегель, и Кант... Я, например, очень много работал с книгой «Индийская философия» Радхакришнана. Где-то лет в семнадцать-восемнадцать я работал уже в Публичной библиотеке, и тогда для меня открылась вся глубина многих текстов. У меня были уже все доступы, и я читал огромное количество литературы — по восемь-десять часов. И такой способ познания мне сейчас напоминает то, что описывается в традиционной Джнана-йоге. Потому что там идет процесс самопостижения, который основан как на чувственной саморефлексии, так и на интеллектуальной саморефлексии. То есть, мы должны определить для себя с помощью слова, что происходит в этом мире, что происходит в нас, какова взаимосвязь моего «я» и окружающей реальности. До сих пор у меня осталось очень позитивное отношение к этой работе, то есть, к изучению текстов. Теперь для меня уже открыты всевозможные тексты в различных библиотеках мира, в Америке, в Индии.

Но, безусловно, это книжное знание — ничто, по сравнению с процессом самопостижения. И более активно, более методично я стал заниматься самопостижением лет в восемнадцать. Я уже имел тогда представление, что такое медитация в самых различных интерпретациях. Я овладевал различными ступенями аутотренинга. Тогда в закрытых библиотечных фондах были интереснейшие книги одного Алма-Атинского исследователя, — я сейчас уже не помню точно его фамилию. В его работах подробно разбирались различные ступени аутотренинга. Где-то восемь уровней было, вплоть до таких аутогенных процессов, когда человек, погружаясь в себя, может перемещаться по клеткам своего тела, может переходить через какую-то точку на теле в масштаб Галактики. Это я все практиковал. У меня было много сил, энергии, жажды заниматься и я часто уезжал за город и там по пять-семь часов занимался аутотренингом и медитацией.

Потом, когда мне было около двадцати лет, я познакомился вплотную, уже не теоретически, а практически, с некоторыми духовными Путями. Сначала это было христианство, и передо мной открылись различные конфессии: и протестантство, и католичество. Очень меня привлекал православный опыт. Я общался с некоторыми Старцами. Затем меня заинтересовали йогические дисциплины. Было тогда какое-то уже сообщество людей, вместе с которыми я этим занимался. В те же годы я познакомился с учением Айванхова, с учением вайшнавизма в интерпретации общества Сознание Кришны. И как-то тогда у меня постепенно сложилось мировоззрение, которое можно назвать Ведическим, основывающимся на древнеиндийских писаниях. Оно оказалось наиболее соответствующим моему уровню, моему духовному опыту. Тот опыт, который я получал самыми разными путями — через Откровение, через медитацию, через размышления, — этот опыт вдруг получал достаточно ясную и четкую форму в древних книгах и их современных интерпретациях. Это были Упанишады, Веды, пураническая литература, Махабхарата, тантрические тексты, различные направления Веданты. И я считаю, что Ведантическая философия и мировоззрение в изложении Шанкарачарьи, Матхвачарьи очень целостны, но в то же время, очень подробны. И это не пустое философствование, не какие-то умозрительные построения, а пережитый опыт. Недаром эти люди считаются воплощением Божественности. Это известнейшие святые, духовные авторитеты и их подход является для меня наиболее близким. Правда, я пытался найти отражение этого мировоззрения и в других Школах. И пришел к выводу, что существует единая метафизическая Традиция, проявляющаяся через самых разных Учителей и конфессии. Какие-то из них более открытые, другие — закрытые…

Вот это я описал некий свой внутренний Путь. А внешне происходили самые разные события. Это и посещения семинаров, но позже, проведение семинаров, распространение и перевод литературы. Всем этим я начал заниматься с восьмидесятого года. В восемьдесят первом году я сделал перевод Бхагават-Гиты с английского. Но этот перевод меня не устраивал, и я стал углубленно заниматься санскритом. Потом я начал переводить с санскрита. У меня были и учителя в санскрите, но, кроме того, огромное количество времени — часов по десять — я просиживал в библиотеке Восточной литературы, для того, чтобы погрузиться в санскритские тексты, так как их тогда еще нигде не было. Году в восемьдесят третьем мне довелось даже работать в библиотеке Духовной Академии и Семинарии. Я там работал два года. Меня это очень устраивало, так как мне удавалось работать по шесть-семь месяцев, а остальное время я проводил на Кавказе, в горах. Там я занимался медитацией, изучением текстов, а также просто гулял по горам и получал от этого всего огромное удовольствие и пользу. А потом приезжал и снова работал. Чуть раньше — году в семьдесят девятом — я оставил нормальную социальную жизнь: я был экономистом по образованию и работал на кафедре научной организации труда, но меня возмущало, что люди ничего не делают. Как проходил рабочий день: люди приходили и читали газеты, потом пили чай, потом снова читали газеты, потом шли на обед, курили, разговаривали, и так проходили все дни. Так как в таких условиях была относительная свобода действий, то я в рабочее время уходил на крышу и там занимался Джапа-дхьяной или медитацией на имя Бога и пением мантр. Я общался с солнцем, как раз тот год выдался очень солнечным... И главное, я мог уйти на пять часов, и никто этого не замечал. Но я был ограничен в возможностях перемещения по стране, и вообще мне надоела вся эта ситуация на работе, поэтому я ушел оттуда.

Было время каких-то репрессий. Я помню это, в основном, по восемьдесят второму — восемьдесят седьмому году, когда мне и многим моим знакомым приходилось скрывать свои духовные воззрения. А в восемьдесят пятом — восемьдесят шестом году многие мои друзья и знакомые попали в тюрьмы и психиатрические больницы... В восемьдесят седьмом уже наступило потепление и их начали отпускать. После перестройки я уже смог поехать в Индию, Америку, во Францию, где мне довелось плотно общаться с духовными лидерами, с людьми, имеющими большое духовное влияние на окружающих.

Влад: Можете ли вы рассказать подробнее об этом периоде, и, может быть, конкретно о каком-то общении?

С: На меня очень большое впечатление произвела поездка в Америку и посещение «города Бога», есть такое место в западной Вирджинии. Этим местом управлял американец из протестантской семьи, принявший индуистское посвящение. Его звали Баптипада или Киртанананда. Он одно время занимал очень видное место в международном обществе Сознание Кришны, был, фактически, лидером этого общества после ухода Шри Прабхупады. Но потом он понял, что некоторые методы, которые оставил Шри Прабхупада, перестают действовать. Он понял, что методы внутренней работы, проповедей, просветительской работы нужно изменять. И он вышел из общества Сознание Кришны. Общение с этим человеком очень много дало мне. Ведь у меня все время была склонность к просветительской деятельности, так как очень рано я понял, что большинство проблем у людей происходят из-за неведения. И если мы хотим себя избавить от страдания и помочь другим людям, мы должны распространять знания, — самыми различными способами. Для меня был важен опыт распространения знания. С восьмидесятого года я занимался распространением духовной литературы. Сначала это происходило подпольно, когда мы делали распечатки на ксероксах. Одно время я даже находился под наблюдением спецслужб... Но тем не менее, я этим все время активно занимался, а сейчас уже мы все это делаем на профессиональном уровне. Сейчас мы издаем в месяц две-три книги духовного содержания.

В: Что вы делали в Индии? С кем общались? Какой опыт приобрели там?

С: Первая поездка в Индию была после перестройки. Тогда еще сохранялся достаточно суровый контроль со стороны спецслужб. Нас тогда поехало около пятидесяти человек. Половина из них до того отсидела в тюрьмах и психиатрических больницах. Мы были в Бомбее, где посещали различные ашрамы, потом в одном из самых святых городов, который занимает первое место в мире по количеству паломников — Джиганадха Пури, городе храмов, на берегу Индийского Океана. Были в святых местах под Калькуттой, связанных с жизнью Шри Чайтаньи. Мы провели там три месяца. Было огромное количество встреч, общения…

В: А было ли какое-то глубокое личное общение с кем-то?

С: Да, мне посчастливилось общаться со святыми людьми. Но наиболее глубокое личное общение, практически наиболее сокровенное, которое определило далее путеводную нить моей жизни, как я уже потом это понял, это была встреча с... мне трудно даже назвать... с Учителем, с проявлением Абсолюта, с Ничто, Бездной... по-разному можно называть. Случилось это так: я пошел прогуляться в храмовом городе, расположенном на берегу Ганга. Неподалеку от Калькутты есть такой городок — Маяпур. Он состоит из огромного числа храмов и монастырей, в которых, в основном, поклоняются Вишну и Кришне. Это, в основном, вайшнавский центр, хотя там есть и тантрические храмы. Как раз в это время проходило очень яркое богослужение — киртан. Около пяти тысяч вайшнавов воспевали святые имена Бога. От этого содрогалась земля, вздымались воды Ганга, небо тоже как-то реагировало... Я стоял и смотрел, и чувствовал, как люди сливаясь с вибрациями святого имени Бога и, ничего не замечая, излучали божественный экстаз. Все были погружены в этот экстаз. И вдруг, в этой толпе я вижу одного человека. Это, знаете, такой арийский архетип: высокий, темно-русый, с очень большими глазами, — как изображают на иконах. Из этих глаз излучался совершенно потрясающий свет. И вот, посреди экстатической толпы стоял этот человек. Он тоже пел. И так получилось, что все как-то ходили вокруг него. Он не был никак проявлен по одежде, никто не оказывал ему знаков почтения, да и людям было не до того, но я понял, что он обладает какой-то очень мощной духовной силой. Это был молодой человек, он был намного выше остальных и его окружала какая-то очень плотная, но в то же время, очень нежная аура. Этот человек повернулся в мою сторону и посмотрел на меня. И у нас установился контакт... Я смотрел на него, а он смотрел на меня., но как только я почувствовал, что у нас установился контакт, я забыл обо всем, я потерял ориентацию, для меня не существовало того, что происходило вокруг. Все исчезло. Он смотрел на меня достаточно долго, и я почувствовал... как бы это объяснить... существует такой термин — Передача. Передавалось Знание. Он молчал, я молчал. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть даже несколько часов, — ориентация во времени у меня полностью сбилась. И произошла Передача. Потом он подошел ко мне и на английском языке (по крайней мере, мне казалось, что на английском, так как отрефлексировать тогда что-то было сложно) сказал: — «Мы встретимся в Америке». Потом уже я вспоминал его слова с недоумением: какая Америка? — Я не собирался тогда в Америку, у меня там не было знакомых, то есть, для меня это было совершенно непонятно. Но все равно, впечатление от этого контакта было колоссально. Это непередаваемо в словах. Тот опыт, который я получил через этот контакт, начал открываться и реализовываться потом, постепенно. Знаете, как в компьютере: с одного компьютера на другой передается заархивированный файл, который потом начинают разворачивать, расшифровывать... И так же в моем организме происходили подобные процессы. Знания, которые мне были переданы, стали разворачиваться, раскрываться постепенно. И очень многие вещи встали на свои места. Между всеми событиями моей жизни восстановилась определенная связь, и все соединилось в одно целое. Этот человек дал толчок ко всей моей дальнейшей деятельности. Если раньше моя работа над собой, мои поиски происходили стихийно, то теперь весь мой опыт превратился в ясное многомерное мировоззрение, и мне стало четко ясно, что делать дальше. Для меня мир стал целым. Сейчас часто употребляют выражение «холистическое миросозерцание». У меня действительно проявилось миросозерцание. Не умственная концепция, а видение. Это видение умножалось, раскрывалось, дополнялось какими-то знаниями извне. Я встречался с другими Учителями, которые производили на меня колоссальное впечатление, но все это вкладывалось уже в то, что открылось для меня при контакте с тем человеком.

В: Сколько времени происходил этот процесс Передачи и последующего разворачивания того, что было передано?

С: Он и сейчас происходит, продолжается. В первые дни и месяцы был очень мощный разворот, но сам процесс продолжается и до сих пор.

И вот в девяностом году я оказываюсь в Америке. Там я пробыл тоже достаточно долго, чтобы ознакомиться с духовной жизнью Америки. Я общался с представителями различных религиозных конфессий, мистических учений, — очень много встреч. Когда я уезжал из России, я взял с собой пленку, на которой были записаны индийские мантры, но в современном исполнении — с нью-эйджевской музыкой. Меня эта музыка почему-то привлекла. И вот, в Америке мы едем с моим другом в машине, слушаем эту кассету, и приезжаем в теософское общество Бостона. Входим в большой зал, который полностью заполнен американцами, и тут я вижу в углу женщину и рядом с ней еще несколько музыкантов, которые исполняют ту же самую мантру, которую мы только что слушали в машине. Я был поражен таким совпадением и принял его за какой-то знак. Через некоторое время в зал входит человек в оранжевой одежде, седой, на вид лет пятидесяти. Он сел и все в зале замолчали и сидели молча около часа. Человек этот не произнес ни слова за этот час. Воцарилась какая-то совершенно необычная атмосфера. Для меня за этот час происходило тоже нечто невероятное и чудесное. Это было похоже на тот опыт Передачи, который произошел в Индии. По прошествии часа этот седой человек так же молча встал и вышел из зала. Мы с моим другом вышли за ним и оказались с ним в другой комнате почти наедине. Мы сделали приветственный знак. Как-то получилось, что мой друг немного отошел в сторону, и тогда этот человек подошел ко мне и произнес: — «А в следующий раз мы встретимся на Кавказе». Это было поразительно. Несмотря на все внешние отличия, — тот человек в Индии был молод, очень высок, русоволос, — это был один и тот же человек! И я точно знал это!

После этой встречи для меня началась полоса очень активной деятельности. Я очень много писал и выступал с лекциями по всей стране. За четыре года я объехал почти всю страну. Удивительные знания, которые были переданы мне во время двух встреч с Учителем (больше им просто не откуда было появиться — это было за пределами того, что я переживал или читал до того) проявлялись совершенно неожиданно. Я даже проводил какие-то целительные сеансы, хотя до этого ничего подобного не мог и не знал. Делал я это не ради занятия целительской практикой, а для того, чтобы привлечь людей к духовной стороне жизни, продемонстрировать удивительные возможности, сокрытые в каждом человеке. Для меня неожиданно открылись какие-то мантры. У меня появилось огромное количество энергии. Я чувствовал тогда, что я могу практически все. Однажды в Минске мои друзья организовали фестиваль Ведической культуры. Но это был не фестиваль в обычном понимании этого слова. У меня там были восьмичасовые (!) лекции. Да-да, именно восьмичасовые. Я был удивлен тому, как люди все восемь часов очень внимательно слушали. Зал был огромный, более чем на тысячу человек и заполнен он был до отказа. Люди там собрались абсолютно разные. Но все сидели по восемь часов три дня подряд. Меня поражало то, что у меня тогда хватило сил и энергии для того, чтобы поддерживать внимание такой разнородной аудитории в течение столь длительного времени. Я думаю, что сила была передана мне тем самым человеком, даже не человеком, а некой сущностью, — я даже не знаю, как это назвать.

В: Как его звали?

С: Я не знал тогда имени. Потом уже мне открылось одно из его имен. Я это расскажу немного позже.

Так вот, возвращаясь к тем лекциям в Минске. Я знал, что мне необходимо передать собравшимся людям как можно больше знаний и энергии. Всего того, что через меня проходило. Это было не мое, потому что я часто записывал свои лекции, а потом слушал с удивлением, потому что по этим записям я сам открывал для себя очень много нового, того, что я прежде не знал. Люди, которые никогда ничем не занимались и даже не слышали до того о медитации, даже об аутотренинге, начинали выполнять достаточно сложные психотехники.

В: Как у них обстояло дело со вниманием? Ведь это были неподготовленные люди.

С: Как это ни странно, благодаря некой силе, которая возникала в нашем взаимодействии, внимание людей было столь устойчивым и непрерывным, что я был потрясен. Люди слушали часами, задавали очень глубокие вопросы. Я сам чувствовал потрясающую силу. Ее можно было трансформировать, можно было направлять на зал, и я начал экспериментировать. Был даже такой эксперимент, когда один человек на глазах у изумленного зала приподнялся над полом и некоторое время висел в воздухе без всякой опоры. Для меня тогда все было в порядке вещей, все происходило в неком потоке, когда и я и зал, — все находились в неком измененном состоянии сознания. Потом, когда люди начинают вспоминать подобные вещи, их уже одолевают сомнения — было что-то такое или не было, или это перепутался сон с явью... Я никогда не забуду, когда после проведения одной психотехники на сцену вышло человек двадцать, которые до того долго болели, например, были лишены зрения, заикались, были парализованы, еще что-то, и они оказались исцелены. Больше всего меня потрясло, когда на сцену вышел человек, кативший за собой коляску, в которой его привезли на мою лекцию.

В: А какова дальнейшая судьба этих исцеленных тогда людей?

С: Ну, вот тот человек, который встал с инвалидной коляски писал мне еще несколько лет. У него все было нормально. Он полностью восстановился. Хотя до того он был полностью обездвижен, после автокатастрофы.

В те же годы (начало девяностых) я читал огромное количество лекций в Питере. Были циклы в Философской Академии. Я проводил занятия в Доме Журналистов, в Университете. Как только мои лекции не назывались: начиная от лекций по священной магии и кончая лекциями по философии Сангхи.

Потом, уже году в девяносто пятом я отошел от широкой публичной деятельности и занялся тем, чем я и занимаюсь сейчас.

В: Мне кажется, что то время — конец восьмидесятых — начало девяностых — здорово отличается от того, что есть сейчас. Я имею в виду не внешнюю ситуацию в стране и в мире, а именно состояние сознания людей.

С: Да, несомненно! Сознание людей было очень подвижным. Поэтому именно в тот период происходили многие чудесные явления. Если говорить языком Кастанеды, то ситуация была такова, что «точка сборки» большинства людей была очень подвижной. Люди легко входили в измененные состояния сознания.

В: Как вы объясняете это?

С: Подобные явления всегда случаются, когда происходит большое высвобождение энергии в массовом масштабе. Ведь это были первые послезастойные годы, когда огромный груз страха, забитости, скованности был снят. Появилось предчувствие свободы. А это колоссальная энергия, но именно она позволила людям легче входить в измененные состояния сознания. Сейчас сознание большинства людей гораздо более зафиксировано, тяжеловесно…

В: Хорошо, давайте вернемся к вашим контактам с Учителем. Произошла ли следующая встреча на Кавказе?

С: Да. Недалеко от Апшеронска, рядом с Лагонакским нагорьем. До этого я видел еще одну потрясающую вещь. В районе того же Лагонакского нагорья по ночам что только не летало. Сначала мы думали, что рядом аэродром, но однажды ночью мы буквально на расстоянии нескольких метров от себя увидели танцующие светящиеся шары. Они прилетели, как стая и стали над нами летать. Это зрелище завораживало. Это было даже не каким-то случайным хаотическим движением шаров. Нет, в этом движении был определенный строй, порядок, рисунок. Это действительно был танец, и кто знает, может быть, в движениях этих шаров была заложена какая-то информация. Может быть, это был какой-то язык. Но для меня это было, прежде всего, незабываемое эмоциональное переживание. Потом, уже позже, я видел огромную летающую тарелку. Представляете, — летит огромное металлическое тело, но вдруг, становится совершенно тихо вокруг, хотя до этого шел дождь, каркали вороны, выл ветер. И тут все моментально прекращается: и ветер, и дождь. У нас не было никакого испуга — только восторг. Потом мы увидели живых существ, которые вышли из тарелки. Эти существа чем-то совершенно непохожи на человека, но в то же время, никаких внешних отличий от человека не было. Нечеловеческая у них аура, совершенно другая энергетическая структура, поэтому при внешней похожести, они воспринимаются, как совершенно отличные от человека существа. От них не было никаких негативных впечатлений, наоборот, состояние вдохновения и восторга…

В: Вы начали описывать третью встречу с Учителем, которая произошла в районе Лагонакского нагорья. Как это было?

С: Это было летом, году в девяносто втором. Я гулял по горам. И вдруг, неожиданно, обернувшись на Лагонакское ущелье, на горной тропе позади себя я увидел женщину. Место там совершенно удивительное и красивое. Говорят, что там находится один из входов в Шамбалу. Эти входы расположены в разных местах Земли, но, по сути, это как бы вход в одно и то же место, просто в другом пространстве. Ну, да я несколько отвлекся. Итак, я увидел женщину. У нее была очень гармоничная фигура. На вид она была лет двадцати пяти. И опять состоялась Передача. Но на этот раз не только бессловесная. Она напомнила мне о наших предыдущих встречах в Индии и в Америке. А потом мы попрощались, и она просто шагнула с тропы в ущелье... Я был настолько заворожен нашей встречей, что меня это нисколько не потрясло и не удивило. Это воспринималось тогда в порядке вещей. Как будто она просто вышла в другую комнату.

 

И уже позже я встретил эту сущность в облике Сатья Саи Бабы. После встречи на Кавказе я интуитивно знал уже, где мы встретимся снова. И мы с ним встретились в его ашраме. Он сразу узнал меня, и я понял, кто это…

В процессе дальнейшего общения с Саи Бабой для меня открылось очень многое. Я сознал и пережил, например, что тело, — оно длящееся, оно находится одновременно и в прошлом, и в будущем, и в настоящем. Когда для нас открывается момент здесь-и-сейчас, то мир полностью изменяется. Учитель дал мне это понимание и сам чудесным образом показал это за время всех наших встреч. Несмотря на многообразие обликов, это была одна и та же сущность. А тела абсолютно разные. Все, что я знал, все, что я читал, — все это было проявлено. И это было все естественно, в форме игры, так, чтобы это не парализовывало ужасом. Вот Сатья Саи Баба берет и материализовывает бриллиант. Я прихожу к одному ювелиру и спрашиваю, что это такое. Он отвечает, что это не бриллиант, а феонит. Я думаю: — «Ну, какая разница, все равно это материализованный предмет». Так же, как он материализовал мне четки. При большом стечении людей он мне говорит: — «Я знаю, тебе снилось, что я материализую тебе четки!» Я говорю: — «Да, три года назад мне действительно снилось, что ты мне материализуешь хрустальные четки». И он делает взмах рукой и из ниоткуда достает хрустальные четки и вешает мне на шею. Они были еще горячие. В другой раз он материализовал мне вот это кольцо.

 

Сергей показывает мне кольцо, которое носит на пальце. Действительно такое настоящее кольцо…

 

В: То есть это кольцо возникло из ниоткуда?

С: Да. Очень приятно и просто быть свидетелем такого уникального явления, а еще, к тому же, стать обладателем этой, взявшейся из ниоткуда, вещи. Одному моему знакомому Саи Баба материализовал кольцо с камнем, в котором видно, как Саи Баба ходит. Но он это все так делает, что не появляется ни страха, ни ажиотажа, ни какого-то там неестественного почитания. Он ведет себя очень естественно и нежно. Лично я рядом с ним чувствую себя предельно естественно, так, как будто он мой отец или мать, но в то же время это человек, к которому постоянно приезжают паломники. При мне к нему приезжали такие люди, как президент Аргентины, император Японии, православный митрополит, епархия которого находится во Франции... Люди попадают в ауру какого-то другого мира, чего-то неземного. У людей там появляется энергия, силы. Все эти материализации, — это не фокусы. Он таким образом все время готовит людей к осознанию того, что мы живем в мире чудес.

В последнюю нашу встречу мне были явлены просто потрясающие вещи. Прохождение через деревья, моментальное перемещение в пространстве, видоизменение тела... Причем, это было показано не так, что, мол, смотри, как я могу. Нет. Это было как игра. Я был приведен в такое состояние, что все эти вещи меня даже не поражали. Я поразился уже потом, осознав, как все истины священных текстов естественны и реальны. Я уже несколько лет не могу найти языка, как передать опыт общения с этой сущностью. Можно сказать, что мне было показано, что весь мир это энергия. Хотя я и до того знал, что это так, но это было знание на уровне ума. Хотя мы и читаем мистиков и даже современных физиков и знаем, что мир это энергия, но в повседневной жизни, всеми своими органами чувств мы сталкиваемся с материей. А в общении с Саи Бабой все интеллектуальные знания становятся явью. Общаясь с ним, ты и себя переживаешь не как материю, а как поток энергии.

Я называю эту Традицию Традицией Бессмертных. Тело может быть действительно бессмертно. Когда я спросил Саи Бабу: — «А сколько вы существуете?», он рассмеялся и ответил: — «Для нас не существует понятие времени». Пребывая там, я чувствовал, что и для меня этого понятия не существует. Мир раскрывался в единстве и множественности. Осознавались, как безусловная реальность, такие понятия, как «я один, но в то же время, я многое; я многое, но в то же время, я един; я внутри каждого атома, но в то же время, я вне всего»…

В Индии живут мудрецы, святые, которые обладают не обычным человеческим телом, а, так называемым, квантовым телом. Я выражаюсь сейчас европейским языком. Такое тело можно назвать также световым. Они живут очень открыто, например, в какой-нибудь деревне. Но даже их соседи могут не обращать на них внимания, но попросту, не замечать их существования. Они привлекают к себе только некоторых людей, которые к ним приезжают для обучения. А местные жители либо не обращают на таких существ внимания, либо для них это в порядке вещей и они говорят: — «Да, живет вот там святой, аватар, который бессмертен…». Точно такая же ситуация и с Саи Бабой. Со всего мира к нему приезжают люди, а для местных он совершенно обычное явление: — «Да, — говорят, — у нас тут рядом живет святой». Так вот, это квантовое тело — как огонь. До него невозможно дотронуться. Это как некий сгусток плазмы. Он ничего не ест... Такие люди принадлежат к Традиции Бессмертных. В том, с чем я столкнулся, мне кажется, что уровень совершенства таков, что это и плазменное тело, но оно может формировать материю, может само становиться материальным. Это тело, которое не подвержено никаким законам материального мира. Это как поток бытия, сознания, блаженства, который в любой момент может предстать перед нами в какой угодно форме, в каком угодно образе.

В: Вы рассказали довольно много вещей, не укладывающихся в обыденное сознание. Где критерий истинности того, что вы видели и переживали?

С: Существует три важных критерия истинности. Первый это священные писания. Второй — мой личный опыт. И третий — Традиция. Традиция просветленных Учителей. То, где идет линия преемственности.

А наш личный опыт складывается из нескольких вещей. Мы познаем мир с помощью чувств, но они несовершенны. Мы познаем мир с помощью ума, но он тоже не совершенным. Но, наконец, возможно познание мира через Откровение. Это уже совершенная форма познания. Проявляться Откровение может по-разному. Оно может быть воплощено в богооткровенных, то есть священных писаниях. Для человека, обладающего развитым сознанием, очевидно, что за священными писаниями стоит сущность, что они истинны. Поэтому, например, суфии относились к Корану, как к существу. В индуизме к священным текстам относятся, как к источнику самой возвышенной энергии…

 

В: В чем вы видите свое предназначение? Как вы реализуете его здесь, сейчас?

С: Здесь и сейчас очень важна просветительская деятельность. Этим я и занимаюсь. Это, прежде всего, распространение литературы. Сейчас я меньше занимаюсь публичной деятельностью, но у меня зато появилось больше времени, для того, чтобы писать. На самом деле я ищу язык. Язык, с помощью которого можно донести до людей то, что я видел, ощущал, переживал. Мне бы хотелось, чтобы этот язык передавал историю, события, сущность происходившего. Я подбираю какие-то новые термины, ищу стиль изложения…

При последней моей встрече с Учителем мне говорилось, что эти знания необходимо обязательно передавать. Потому что тот объем Знания, который был мне передан, колоссален. Но сейчас я еще не готов об этом говорить. Хотя, в принципе, ничего нового во всем этом нет. Об этом говориться во всех древних текстах: в Ведах, Упанишадах. Об этом говорят и современные авторы, например, Кастанеда. В работах многих святых все это есть. Но все время необходимо искать новые формы передачи, новое оформление и делать Знание доступным для все большего числа людей.

В: Сейчас много людей, которые читают большое количество такой литературы. Они как бы все знают. И это, в том числе, может тормозить их реальное духовное развитие. Ведь за интеллектуальным знанием не стоит глубокий личный опыт, тем не менее, создается иллюзия обладания этим знанием.

С: Это очень важная тема. Самое главное в моей деятельности это не просто сообщить какие-то факты, а именно подвигнуть людей на самореализацию, на самопознание. Это и то, что постоянно говорит Сатья Саи Баба. Если мы не знаем самих себя, то все остальные знания полностью теряют смысл. Можно сказать по-другому: все знания, которые мы получаем в жизни, основаны на желании познать самого себя. Это желание может быть скрытым, и тогда мы вынуждены идти каким-то опосредованным путем. Но существует прямой путь.

В: Мне кажется важным подчеркнуть то, о чем мы с вами говорили чуть раньше и что не записалось на пленку. Это то, что познание себя, это не просто приобретение неких знаний — пониманий о себе, о своем организме, психике, механизмах поведения, а именно переживание себя, как свидетеля, как того, кто стоит за ощущениями, чувствами, мыслями, рефлексиями…

С: Да, это переживание себя, как свидетеля. Это видение. Это осознание чистого «я». Действительно, есть тот, кто стоит даже за процессом саморефлексии. Но там начинается бездна. То, что неописуемо. Это очень страшно. Многие люди не доходят до вершин медитации, потому что там ты теряешь все, к чему привык, всего себя... Это страшно. В этой связи мне видится очень важная задача: избавить людей от страха, передать им смелость, дерзновение, помочь переставить шкалу ценностей. Хочет человек заниматься материальной деятельностью, — отлично, пускай занимается. Но если он будет осознавать кто этой деятельностью занимается, это будет совсем другая жизнь. Конечно, для этого нужна энергия. Энергия нужна для того, чтобы поддерживать тело. Еще больше энергии нужно для того, чтобы оттачивать чувства. Еще больше энергии нужно для того, чтобы заниматься активной интеллектуальной деятельностью. Огромнейшая энергия необходима для саморефлексии. И почти непостижимая энергия требуется для осознания той сути, которая стоит за всем этим. А ведь большинство людей не способны даже к осознанию своих действий. Смотреть на себя со стороны больше нескольких секунд это почти невыполнимая задача для подавляющего большинства людей. Поэтому основной вопрос духовной практики состоит в получении энергии — через упражнения, через контакт с природой, через контакт с Традицией.

В: Для этого необходима активнейшая позиция, огромное желание и фантастическая работоспособность. В начале нашей беседы вы говорили, что посвящали работе над собой по шесть-десять часов в день.

С: Да, это основное условие и основная проблема. Многие люди, к сожалению, отождествляются с книжным знанием. Они прочитали о самореализации и думают, что достигли самореализации. Они прочитали о том, как медитировать, и считают, что все уже знают. А некоторые даже начинают лекции читать или проводить занятия. Но самопознание это практика. Это годы и десятилетия упорнейшего труда. Об усилии вопрос спорный: многие говорят, что необходим даосский подход, то есть путь без усилий. Другие настаивают на необходимости постоянного напряжения. Для каждого Путь может сложиться и так и этак, а иногда то так, то этак. Здесь критерий правильности — это сохранение и накопление энергии. Если говорить о практике, то очень важно соблюдение принципов духовной этики и чистоты: яма и нияма, если говорить языком йоги. Они не являются самоцелью и могут рассматриваться в различных религиозных культурах как противоположные до обратного…

 

В: Чуть раньше вы говорили о человеке, как о потоке энергии. Вам удалось это непосредственно пережить?

С: Да, конечно. Понимал-то я это всегда. Понимает это любой человек, который читал эзотерическую литературу. Это можно увидеть, когда вам такое показывает другой человек. Но когда это переживается, изменяется все! Изменяется отношение к жизни. Изменяется отношение к смерти. Изменяется отношение к уму. Появляется ощущение своей божественности. Появляется ощущение того, что «я — Бог». Люди могут спросить: — «Ну, вот ты говоришь, что ты Бог, но ведь у тебя есть какие-то болезни и проблемы. Как это может быть?» Но это вопрос человека, который не пережил суть вещей. В переживании себя как потока энергии совмещается несовместимое. Нет никакой кармы, это программа ума. Все это я очень ярко пережил.

В: Что же тогда есть страдание?

С: Вы работали когда-нибудь с компьютером? Тогда вот такая аллегория: вы же можете запустить в компьютер какой-то сбой программы. Все зависит от того нашего изначального творческого состояния, которое мы называем Богом. И когда Бог запрограммировал сам себя, это же не значит, что Бог потерялся. Он отрабатывает какую-то созданную им же самим программу. Он может страдать психически, физически. Он захотел сыграть в такую игру и играет ее, будучи и режиссером, и актером, и зрителем. Это как запрограммированный сон. Он одновременно и реален и нереален. Мы обладаем таким могуществом, что можем создавать миры. Создавать реальные миры, иллюзорные миры, смешивать их, накладывать один на другой, привязываться к этому…

 

 

 

 

 

 

Глава 6

 

Альфат Макашев.

 

Альфат Макашев — человек, открывший в Россию «канал» для восточных единоборств в начале шестидесятых…Мастеров восточных единоборств сейчас достаточно много, но Альфат Махмудович привлек меня не только тем, что был первым, кто принес на российскую землю каратэ... Вся его жизнь — пример духовного искательства и подвижничества.

Вот что рассказывает о Макашеве его ученик (в семидесятых-восьмидесятых годах) Владимир Савицкий:

 

 

Владимир Савицкий

 

Июнь 2000 г.

 

Владимир Юрьевич: Безусловно, основное, что можно сказать об Альфате Махмудовиче, это то, что он — первопроходец. Его можно назвать Питерским суфием. В суфизме ярчайшими представителями были дервиши, которые ходили по деревням, танцевали, молились, врачевали... Вот Альфата Махмудовича смело можно к таким людям причислить. Он как бы такой Питерский Насреддин. Если же говорить более конкретно, то основная его заслуга, в том подходе, который он культивировал в боевых искусствах. Он всегда показывал, что это не грубая сила и не желание стать самым сильным и всех побить, а наоборот, это искусство. Быть сильным это тоже искусство. Трудно, держа пистолет в руке, удержаться, чтобы он не выстрелил хотя бы по мишени. А отношение к боевым искусствам именно как к искусству, как раз подавляет это желание. Перед вами открытый человек. Он может быть глупым, агрессивным, он может не владеть теми знаниями, которыми обладаете вы. И тут можно воспользоваться своим превосходством, а можно и нет. И высшее проявление победы, это когда поединок не состоялся. И Альфат всю жизнь искал это и искать будет до конца дней своих. Он искал и ищет систему, Мастера, Учителя, сам одновременно являясь Учителем для многих... Он очень быстро вникает в любые системы. Он нигде не стал ни чемпионом, ни выдающимся Мастером, но это не его задача. Его задача — объяснять и направлять. Он очень тонко умеет чувствовать правильность или неправильность того или иного движения, того или иного действия.

Вообще он очень милый человек. Он лучше всех в городе заваривает чай. В его руках даже самый дешевый и простой сорт становится необычайно вкусным.

Альфат человек очень увлеченный. Бессребреник, — надо увидеть, как он живет, чтобы понять, что, несмотря на огромную работу, которую он делает, это не бизнес. У него нет цели зарабатывать этим деньги. Это просто дело его жизни. Его желание — докопаться до Истины.

Очень многие люди относятся к нему, как к великому Учителю, и иногда они переходят грань — рвутся к нему в друзья и так далее, причем подчас очень настырно. Альфат научился очень легко и ловко выходить из таких ситуаций. Но он не отталкивает от себя человека, и тот продолжает учиться у него. Это я считаю тоже очень важным искусством.

Много стрессов было у него в жизни. Много тяжелых ситуаций с родственниками. Он очень стойко все это перенес.

Я всегда поражаюсь его энергии. Ему уже около шестидесяти, а он подвижнее и активнее многих тридцатилетних. До сих пор интересуется молодыми девушками, — а это ярчайший показатель хорошего здоровья и прекрасной формы для мужчины его возраста.

Он никогда не останавливается, все время пребывает в поиске. Перебрал он очень многое, и не просто формально, а изучив все это детально, до механизмов, а не только внешние формы. И не только в области боевых искусств, а и во многих других вещах, с этим связанных. Он изучал восточные языки, восточную медицину, икебану, каллиграфию... Начинал он с каратэ, с банального сетокана, который он первым принес на российскую почву. Потом он начал понимать, что это довольно грубый стиль. Со временем Альфат понял, что центр восточной цивилизации находился в Китае и в Индии. Кстати, мало кто знает, что существуют очень сильные индийские Школы единоборств, но они очень замкнутые, эзотерические, и они сейчас проявляются даже не в самой Индии, а в Бирме... И вот Альфат постепенно вышел через все это на Китай, как на основной центр боевых искусств. Ведь и в Японию боевые искусства пришли из Китая. В Японии на первый план вышла эстетизация любого процесса. Это хорошо видно на примере чайной церемонии. Совсем другое дело в Китае: для даосского монаха, мешающего венчиком чай, совершенно не важно, куда он поставит чашку. Для него очень важно, чтобы через этот венчик энергия ци прошла к чаю. И Альфат это сумел понять. Он стал искать более мягкие стили, те, где сила нивелируется. Отсюда его приход сначала в Айкидо, а потом к китайским искусствам. Айкидо он занимался довольно долго и нашел Учителей. Опять же — был первым в Питере. Потом у него были Учителя и китайцы и уйгур. Затем — тай-цзи и сейчас он работает с Ван Сяном, китайским Учителем.

Честно говоря, я не знаю, к чему он дальше склонится, потому что он все время ищет. Но и не забывает старое. В отличии, например, от меня, он сохраняет верность всему, чем когда либо занимался. Я полностью отошел от каратэ, — все, для меня этого не существует, это давно пройденный этап. Альфат же все время вспоминает каратэ, пытается с чем-то его объединить, что-то ищет... Он не боится пробовать и ошибаться.

Влияние Альфата на все движение в области боевых искусств в Петербурге, да и во всей стране, огромно. Его ученики сейчас работают по всей стране. Многие стали чемпионами мира, прославленными тренерами.

Такие люди, как Альфат, подвижники, они примером всей своей жизни учат тому, что жизнь не просто не ограничивается материальным аспектом, но необычайно глубока в сфере духовной, которая и является основной частью жизни... Они все время будят окружающих: — «Посмотри вокруг, сними шоры… я всего не знаю, но мне кажется, что там очень интересно…».

 

Встретились мы с Альфатом Махмудовичем в клубе «Дзержинец» на Шпалерной, где Макашев работает уже много лет…

 

 

 

Апрель 2000 г.

 

Альфат Махмудович: Однажды один из моих учеников, первый чемпион Союза по карате, с которым мы, в свое время, вели группу для работников Смольнинского райкома партии, начал мне рассказывать про человека, приехавшего из Средней Азии, который вроде бы что-то очень интересное умел. Я вообще-то перевидал много всего, в том числе и в Средней Азии. Там, как правило, были ученики либо моего брата, который был президентом Федерации карате, либо ученики корейцев, которые были уровнем пониже, либо те, кто учился у моего ученика Риша, который жил в Самарканде. Поэтому, практически всех я знал, но были и люди, которые нигде не были засвечены. Это были Мастера из Китая, которые бежали оттуда во время Культурной революции. Но их обнаружить чрезвычайно трудно, хотя я и допускал, что кто-то из этих людей может оказаться даже здесь. Поэтому я предложил встретиться с тем человеком, о котором мне рассказал мой ученик.

И, в результате нашего знакомства, этот человек перевернул многие мои представления и о восточных единоборствах, и о человеке, и об этом мире... По-русски его звали Юра Манькоев, а настоящее его имя было Ю Мань Ко. На первый взгляд он показался мне похожим на таджика. Вначале я слушал его с недоверием. Он рассказал, что родом он из южного Китая. Его дед был настоятелем буддийского монастыря. Он же сам в юности был охранником этого монастыря. Во время Культурной революции, когда по приказу Мао Цзе-дуна уничтожили очень многих Мастеров, Юре удалось бежать.

Вы не слышали про Кадочникова? Это основатель русского рукопашного стиля. Так вот, Кадочников это ученик Юры, который, как это часто получается, не афиширует себя никак. То, что показал Юра, оказалось феноменально. Его техника впечатлила меня сразу. Было сразу понятно, что это настоящий Мастер. Во время первых тренировок я спросил у Юры: — «Правда ли, что в Китае были Мастера, которые могли драться с тигром? Для меня невероятно, за счет чего человек может победить такого зверя». Юра даже как-то обиделся: — «Почему, — говорит, — были? Есть и сейчас». И он объяснил, что у любого зверя есть слабые места. Слабое место у тигра есть возле затылка на шее, а кроме того у него одна и та же тактика нападения. Тигр всегда атакует линейно — прыжком сверху вниз. Поэтому необходимо очень быстро уйти с линии его прыжка и атаковать его в шею. Я говорю: — «Теоретически это понятно, но как это делается?» А мы стояли кружком, — рядом был Риш и другие мои ученики. Юра стоял в центре этого круга. И вдруг все мы перестали его видеть. Оглянулись, — а он сидит на шее одного из учеников верхом и смеется. До сих пор я вспоминаю эти кадры, как какую-то невероятную фантастическую картину. Скорость перемещения Юры была просто непостижимой — зрение не успело среагировать.

Хотя Юра и не любил подобные демонстрации, но иногда его удавалось попросить показать что-нибудь. Еще один случай произошел чуть позже того, о котором я уже рассказал. Юра поставил на стол спичечный коробок и говорит: — «Внимательно наблюдайте за коробком». Все смотрят — коробок вдруг пополз по столу. Все были ошарашены. Что это — сила взгляда, телекинез, гипноз? Юра засмеялся и говорит: — «Это моя рука двигала коробок». То есть скорость движения руки была такой, что глаз не успевал среагировать.

Сейчас Юра живет вместе со своими учениками на Кавказе, в районе Сочи, в горах. Был случай, когда на Кавказе Юра дрался с медведем. Получилось так, что на узкой горной тропе навстречу ему вышел медведь. Пришлось бой принять. Медведя он, конечно, не убил, но и медведь Юру не покалечил. Разошлись. Подрались и разошлись.

Однажды мы с Юрой были в Тихвине у одного моего приятеля. И туда же приехал один парень из Прибалтики, у которого был черный пояс по карате. По дороге с ним произошла такая ситуация: к нему пристали бандиты из одной кавказской группировки. Пятеро человек были с ножами и двое без ножей. Ну, и поиздевались над ним. Он пришел сильно потрепанный. Юра спросил, что случилось, и этот парень нехотя рассказал. После этого Юра ушел и вернулся где-то через час. А потом приезжает милиция: — «Кто зарезал пятерых бандитов?» Юра признался, что это он. Оказалось, что он тех семерых он разыскал. Произошла короткая драка, в результате которой те пятеро, что были с ножами, оказались своим же оружием и зарезаны. Двоих безоружных Юра пощадил. Тогда он за это дело отсидел полгода.

Еще один легендарный случай произошел до этого в ресторане. Случилось так, что местные мафиози решили покачать свои права. Их было человек тридцать. Было удивительно наблюдать, как эти люди сыпались, как горох, когда к ним Юра только подходил. Он их почти не касался.

То, что Юра показывал, это, конечно же, супервозможности. Так что живут у нас такие уникальные люди.

 

Влад: Альфат Махмудович, в чем, на ваш взгляд, соединяются боевые искусства и духовная практика? Ведь большинство людей воспринимают боевые искусства, как нечто прикладное: то, с помощью чего можно стать сильнее, ловчее, научиться драться... Как для вас раскрывается духовный аспект?

А.М.: Помните, был такой фильм Окивы Куросавы «Гений Дзюдо»? Когда Куросаву спросили, почему он выбрал такую тему для фильма, он ответил: — «Жизнь это борьба, а борьба это жизнь!» Я с ним полностью согласен, потому что в борьбе отражаются все жизненные ситуации: и гармония, и противоречия. Это модель жизни.

В: Вы можете этот тезис развернуть подробнее? Может быть на примере того, как у вас все происходило…

А.М.: Наверное, тогда вначале необходимо определить, что такое духовная практика, потому что это выражение можно понять по-разному. Для меня наиболее близок старинный образ, описывающий ситуацию, где есть повозка, конь, возница и ездок. Этот образ определяет ситуацию любого человека: кем он является, если говорить метафорически — конем, повозкой или ездоком? Следуя этому образу, смысл духовной практики состоит для меня в том, чтобы человек стал тем, кто решает — куда ехать, то есть, ездоком. Это даст возможность управлять и телом, и эмоциями, и мыслями, и знать, что и зачем делать... Я думаю, что в этом отношении очень интересны слова сэнсэя Кондо, одного из ведущих Мастеров Айки-джитсу. Ссылаясь на авторитеты, я вроде бы ухожу от своего прямого ответа, хотя, другой стороны, как раз к нему и подвожу. Так вот, сэнсэй Кондо сказал, что совершенствование духа может идти разными путями. Это может происходить посредством религиозного служения, может происходить путем мистической практики, может происходить путем погружения в красоту природы, живописи, оранжировки цветов — икебаны, чайной церемонии, воинского искусства. И все эти пути равнозначны. Ни один из них не лучше и не хуже другого. Но лично мы выбираем путь воинского искусства.

Вообще, Школа Дай-трю Айки-джитсу, которую представляет сэнсэй Кондо, это потрясающее явление по своей глубине и объему знаний. Взять хотя бы один аспект этих знаний о строении человеческого организма. Даже мои знакомые врачи, обладающие знаниями по восточной медицине, были поражены теми потрясающими фактами, которые раскрываются в этом учении. Это бездна нового и неизвестного. До сих пор многие из знаний этой Школы являются загадками. Школа их не открывает. Вот, к примеру, взять сухожильные рефлексы. Их возможности не до конца известны медицине. А в Дай-трю Айки-джитсу есть на этот счет сто принципов. Их можно изучить и даже вызубрить наизусть, но от этого ты ни на йоту не продвинешься в практическом постижении этого феномена. Есть человек, — Судзуки — ученик сэнсэя Харикавы, который приезжал к нам в Питер и который открыто преподает некоторые аспекты Айки. В старое время его приговорили бы к харакири за это. То, что он делает непостижимо, хотя я лично на себе все это испытал. А я человек недоверчивый.

В: А кто такой сэнэй Харикава?

А.М.: Это лучший ученик Токэды. Токэда же, в свою очередь, это учитель Уэсибы, который основал Школу Айкидо. Уэсиба в табеле о рангах Школы Айки был шестым. Харикава был первым.

Вот эти сто принципов, о которых я говорил. Вы можете их просмотреть, хотя это и большой секрет Школы Дай-трю Айки-джитсу. Можете смело читать, так как все равно ничего не поймете…

В: Здесь перечислены просто некие характеристики организма. И на первый взгляд, ничего принципиально нового здесь нет. Просто они приведены все вместе и в каком-то особом порядке. В чем их секретность?

А.М.: Это действительно некие физические параметры, большинство которых известно медицине. Когда Судзуки приезжал сюда, одна девушка, которая у меня занимается, спросила: — «Ну, наверное, это все связано с энергетическими явлениями?», на что Судзуки рассмеялся и сказал: — «Выбросите всю эту дурь об энергетике и мистике из головы. Нужно просто очень долго и упорно тренироваться!» Он, конечно, специально приземлил ее, предостерег от возведения человеческих возможностей в ранг чего-то неземного и мифологического, хотя, действительно, все эти чисто физические параметры, будучи освоены практически, становятся чудом.

Я спросил Судзуки: — «Правда ли, что Токэда брал, к примеру, бумажку, протягивал ее кому-либо из публики, — тот брался за нее, но когда Токэда дергал бумажку, этот человек падал? За счет чего это происходило? Неужели за счет скорости движения? Я не представляю себе такой скорости, чтобы я, например, не успел отпустить бумажку и упасть». Судзуки засмеялся в ответ, взял бумажку, свернул ее и подал мне. Когда я взялся за бумажку, Судзуки потянул ее. И я не мог отпустить ее! Скорость была небольшой. Я знал, что мне нужно отпустить бумажку, но не мог этого сделать. — «Что происходит?» — спросил я Судзуки. Тот снова рассмеялся и сказал: — «Это Айки. Правда, я еще очень несовершенен в Айки и до вершин мастерства мне еще далеко…»

Тот же Юра Манькоев говорил так: — «Есть свойства организма, которые медицине неизвестны. Хотя, здесь нет большого секрета, но овладеть ими можно только через практический опыт. Когда ты этим овладел, то все это очень легко». Но для этого всего необходимы упорнейшие тренировки. Это должно быть тем, что передается через непосредственный контакт с Учителем. Через непосредственные ощущения.

Как-то мы с Юрой заговорили о «третьем глазе». Он сказал, что, конечно, вокруг этой темы очень много мифологических измышлений, но есть вполне практические аспекты. Юра рассказал, что его обучали этим аспектам. Некоторые проявления этого феномена я видел. Мы были в девяносто четвертом году с одним китайским врачом в Дагестане, в районе Гунибского ущелья. Там была турбаза. И вот один мальчик лет четырнадцати вышел утром на невысокую скалу и стал на самом краю. Он встал на краю, некоторое время стоял и раскачивался, а потом вдруг упал. Почему? Потом Юра объяснил мне, как такие вещи происходят. Один из аспектов «третьего глаза» — это работа вестибулярного аппарата. Люди, которые не знают всех свойств этого аппарата, попадая в горы, становятся на край обрыва и происходит следующее: вестибулярный аппарат очень чуток к массе Земли, и то, что здесь (перед обрывом) чуть большее притяжение, чем здесь (за обрывом) он ощутит. Это очень небольшая разница, но не ощущается. Тогда, для сохранения равновесия, от вестибулярного аппарата идет сигнал, что необходимо стоять, чуть наклонившись в сторону обрыва. Но когда это происходит, обычный человек испытывает чувство страха. Он пугается и отдергивается от края. Вестибулярный аппарат дает еще больший сигнал о неравновесии: возникают колебания. В результате, если человек вовремя не выйдет из этого процесса усилием воли, то он начинает беспричинно качаться со все более увеличивающейся амплитудой и затем падает. У нас в Школе учат: «Если ты пошел по краю обрыва, то наклонись к обрыву, а не наоборот!» Это выглядит парадоксально, но это свойство организма.

Есть такая суфийская формула Знания: знать-уметь-быть. Так вот, наше знание о вестибулярном аппарате, да и еще о многих системах и функциях своего организма — оно на первой ступени. Мы об этом, в лучшем случае, знаем, — прочитали, услышали и так далее. А вот чтобы уметь этим знанием пользоваться, необходимы регулярные тренировки. До умения нам во многих аспектах очень далеко.

 

В: Я бы хотел конкретизировать вопрос о духовной практике. Вы говорили метафорически, что смысл практики, — стать не повозкой или лошадью, а ездоком. Так вот, кто такой этот ездок? То, что стоит за всем — телом, чувствами, ощущениями, мыслями, рефлексиями... Некое чистое «Я». Как боевые искусства помогают приблизиться к этому постижению?

А.М.: Ну, я думаю, то, что чаще всего внешне воспринимается, как боевые искусства, это результат американизации мышления и восприятия людей. Культ победителя, чемпиона... Такой взгляд формирует у практикующего идеалы человека сильного, лидера, супермена. А у настоящего Мастера, традиционно идущего по пути боевых искусств, практика формирует осознание слабости и несовершенства человеческого организма. Тогда, понимая, что ты слаб и ограничен, ты начинаешь искать нечто, что могло бы дать опору. А окончательная опора может появиться только тогда, когда сознание перестанет отождествлять себя с телом, мыслями и чувствами и укоренится в том самом чистом «Я». Это процесс, идущий параллельно с развитием всей той мощи тела и психики, которая появляется в результате упорных занятий. Эти два процесса никак друг другу не противоречат, а, наоборот, дополняют.

Я вспоминаю, как Герман Васильевич Попов первым привез в Советский Союз Айкидо из Бирмы. Его Учитель Уттандин — бирманец. И как-то речь у нас зашла о его духовных воззрениях. Интересно, что для бирманцев буддизм и наша тогдашняя идеология — коммунизм были чем-то очень непротиворечивым и похожим. Уттандин был буддистом и коммунистом, и в его сознании все это очень легко совмещалось. Герман Васильевич это так объяснял, что в представлении Уттандина буддизм через Майтрейя-будду принесет человечеству избавление от пороков и страдания. А по учению Карла Маркса должно произойти тоже самое, только вместо Майтрейя будды должен быть Центральный Комитет Компартии. Кто там конкретный носитель — не так важно, важна сама идея. У Уттандина были очень интересные воззрения на многие вещи. Взять, скажем, такую христианскую идею «Ударили по левой щеке — подставь правую». Уттандин говорил так: — «Для практического боя подобная идея может показаться идиотской. Вместо ненависти к противнику — сочувствие к нему. А на самом деле, это очень ценная идея. Если я вижу перед собой врага, которого ненавижу, то я ослеплен бешенством, и, значит, вижу его плохо. А если я чувствую к нему жалость, вижу, насколько он жалкий и беззащитный, то я легче увижу все его слабые места и смогу быть безупречен в бою. С помощью сочувствия я легче отражу его атаку. Здесь нет противоречия: позиция сочувствия практически выгодна, — я смогу управлять ситуацией. Если драться с такой позиции, то, может быть, противник даже некое вразумление получит в результате нашего с ним боя». Вот такую интересную сторону учения о непротивлении пояснил нам Уттандин. И тогда мы восприняли это как откровение.

Постепенно узнавая через практику боевых искусств, насколько человек слаб, уязвим, сколько у него слабых точек, сколько возможностей его легко лишить жизни — начинаешь больше ценить жизнь, бережнее к ней относиться. Уттандин на этот счет тоже говорил: — «Всевышний устроил человека очень мудро. Если у тебя и нет огромной силы, то все равно, в твоем организме заложены потрясающие знания». Есть много примеров того, как работать в боевых искусствах, почти совсем не прилагая силы. Вот такой классический пример. Я беру очень нежно и неагрессивно руку моего ученика и с легкостью попадаю в нужную мне точку. Именно благодаря тому, что я настроен неагрессивно, а сочувственно, я сразу же и без труда обнаруживаю эту точку. А дальше... Говоря это, Альфат Махмудович взял руку своего ученика и погладил ее. При последних словах, ученик с криком подпрыгнул чуть не до потолка, хотя Альфат Махмудович не делал сколько-нибудь заметных силовых движений. Это как ключ и замок — когда точно попал, то усилий никаких не нужно. Можно сказать, что тело устроено в пользу слабого. Слабый, зная нужные принципы, но будучи неагрессивен, побеждает.

В: Как вы считаете, произошла ли русификация боевых искусств, за то время, что они практикуются в России? Появилась ли своя специфика, может быть даже, своя Школа? Или они так и остаются восточными боевыми искусствами?

А.М.: Я думаю, что адаптация воспринятого учения к нашей национальной почве это нормальное явление. Если взять японское каратэ, так это тоже ведь результат прочтения окинавскими крестьянами китайских боевых Школ.

В: Что восточные искусства потеряли и что приобрели на русской почве?

А.М.: Конечно, потери большие. Это не только у нас, но и вообще, в европейской трактовке. Для большинства практикующих потерян основной — духовный аспект боевых искусств, а акценты смещены на прикладные задачи. Многое потерялось, когда все это стало одним из видов спорта: очки, секунды... А вот людей, которые сохранили основу, не так уж много у нас в стране, да и в Китае, кстати, тоже.

В: Как получилось, что вы стали одним из первых, кто начал практиковать в Советском Союзе восточные искусства? Как вообще сложилась ваша судьба в этом направлении?

А.М.: Наша судьба во многом определяется случаем, хотя, по большому счету, сам случай — явление не случайное. Мне нравится один момент из фильма Акиры Куросавы: там судят разбойника, который убил самурая и взял его жену, и спрашивают его, как это все произошло. И вот он ответил: — «Во всем виноват ветер!» И дальше показываются кадры, как это все происходило: летняя жара, лес и этот разбойник дремлет, разморенный жарой. Вдруг, порыв прохладного ветра заставляет его очнуться от сна и приоткрыть глаза. Он видит, как по лесной дороге идет самурай и ведет лошадь, а там паланкин. Что в паланкине — не видно. Но так жарко, так лень шевелиться, что разбойник продолжает лежать неподвижно. И тут второй, более сильный порыв ветра откидывает полог паланкина, и видно, что там очень красивая женщина. Разбойник еще неподвижен и ленив, — уж больно жарко. Третий порыв ветра пробуждает его окончательно, но когда он еще раз взглянул на эту ослепительную женщину, то лежать больше не мог. Дальше он вскакивает, бросается на самурая и потом уже овладевает этой женщиной. Так что, во всем виноват ветер. Если бы не он, всей этой истории не произошло бы.

Года два назад, когда я занимался икебаной у жены генерального консула Японии, я там же встретил очень давнюю свою знакомую, Валентину, которая в начале шестидесятых работала в Публичной библиотеке. И вот мы с ней вместе начали вспоминать, как тогда все начиналось. А дело было так: шел шестьдесят первый год и я защищал диплом по самбо (я тогда заканчивал Институт Физкультуры), но, чтобы мне не было совсем уж скучно читать только про самбо, я пошел и взял подборку литературы по дзюдо. Потом Валентина, которая работала как раз в этом отделе библиотеки, предложила мне посмотреть одну интересную книгу. Это была первая книга по каратэ, на английском языке. Я ее полистал и как-то скептически отнесся: — «Что за чушь собачья? На дзюдо совсем не похоже». Уже много лет спустя, когда каратэ стало известно, благодаря фильму «Гений дзюдо», в газете «Советский спорт» появилась фотография, где один Мастер каратэ стоит в стойке, а второй, в прыжке сверху наносит удар. Под этой фотографией был заголовок «Дзюдо непохожее на себя». И текст, что, мол, в странах гнилого капитализма и империализма, даже традиционное дзюдо выродилось до такой степени, что движения дзюдоистов стали похожи на какой-то замысловатый танец. Так вот, тогда, в шестьдесят первом, моя первая реакция на книгу по каратэ была похожая. Я закрыл книгу и не стал ее читать. Но в подсознании, что-то меня зацепило. Проходит неделя — другая, и я снова беру эту книгу. Начинаю ее уже более внимательно читать. Оказалось интересно. И я втянулся, стал переводить, калькировать. А потом, постепенно, начали пытаться работать с моими партнерами: Гошей Бахиревым, Амиром — моим братом, Шустовым Володей, который стал вторым после меня тренером…

В: Вы ведь были одним из первых, кто начал у нас заниматься каратэ.

А.М.: Самым первым. Потом, уже через десять лет пошли различные течения, отпочкования. Все это было неофициально. Состоялся первый неофициальный чемпионат Союза. Было три веса. Коля Карпов, мой ученик, был чемпионом в первом весе. Никонов Валера, ученик моего ученика Шустова, стал чемпионом во втором весе. А в легком весе Шура Куликов, — тоже учился у меня.

Помню, был чемпионат с финнами. И большинство побед одержали мои ребята. Финны были поражены нашим уровнем, тем более, что у нас не было постоянного японского учителя. Причину мы установили потом. Когда я спрашивал у чемпиона Европы по каратэ, в чем смысл того или иного движения, он в недоумении пожимал плечами: — «А черт его знает! Сэнсэй показал, вот мы и делаем, а в детали — зачем и почему — не вдаемся». А мы-то как раз шли наоборот, от исследования механизмов и смысла каждого движения и их общей взаимосвязи. Нам было интересно!

Потом уже была историческая встреча городов побратимов Осака–Ленинград. Приехали очень сильные японские Мастера, среди которых был второй призер чемпионата мира в полутяжелом весе. Они приехали нас учить. А получилось так, что в соревнованиях Коля Карпов победил этого второго призера чемпионата мира, а другие наши ребята тоже многих победили. Когда после соревнований я заглянул к японцам в гостиницу, то увидел, что они плакали! Они приехали нас учить, а их разбили.

Хотя я всегда понимал, что то, что мы можем, это далеко не предел.

 

В: И все-таки, какой основной мотив побудил вас посвятить этой практике всю свою жизнь?

А.М.: Один из главных мотивов человеческой деятельности это любопытство. Если бы его не было, человечество вообще бы не развивалось. Всевышний как-то смог людям передать это качество.

Мой дядя еще в двадцатых-тридцатых годах занимался дзюдо. И он рассказывал, как однажды на улице какой-то пьяный хулиган зарезал мастера спорта по самбо. Было непонятно, как же это могло случиться. Особенно потом, когда мы воочию познакомились с примерами того, как японские Мастера справлялись в одиночку с несколькими вооруженными противниками. И вот когда мы стали практиковать каратэ, — это была еще самая первая группа, то в соседнем с нами зале занимались самбисты. Они к нам присматривались где-то полгода, потом их тренер Сергей Клеверов говорит: — «Ну что вы какой-то ерундой занимаетесь? Зачем вам эти странные позы и так далее?» — Я ему отвечаю: — «Сережа, давай не будем голословны, а проведем эксперимент. Мой ученик возьмет нож и сделает десять попыток атаковать твоего ученика, а потом — наоборот. И посмотрим — сколько попыток будет реально отбито». Я не знал, что получится, но результат был таким: его ученики отбивали две атаки из десяти, а мои — восемь из десяти. Сергей тогда тоже стал изучать каратэ.

Потом, интересно, как людям удается выдерживать бой с медведем или с тигром. Все это любопытство, которое порождало множество экспериментов, поисков, неожиданных находок. Хотя, конечно, многие эксперименты были рискованны.

Кроме любопытства есть еще один существенный мотив для познания, для того, чтобы не останавливаться на месте. Это — необходимость выживать. Для этого надо постоянно ставить себя в сложные условия. Это и есть жизнь воина, практикующего боевые искусства, когда два параллельных мотива: выживание и любопытство приводят его к познанию себя и мира.

В: С тех пор, как вы начали свои поиски, прошло уже сорок лет. Если сейчас оглянуться на весь ваш Путь, то что в нем самое главное? Какой смысл раскрылся? К чему вы пришли?

А.М.: Как-то мы с Германом Васильевичем Поповым на эту тему рассуждали и честно друг другу признались, что если бы мы с этим миром не соприкоснулись, то и его и моя жизнь была бы неизмеримо беднее. Мы пропустили бы главное... Это стало для нас окном в мир и окном внутрь себя. Кстати, после занятий икебаной, я обнаружил, что это тоже может стать окном внутрь себя, через восприятие красоты и чувственной окраски мира. Начинаешь видеть и чувствовать то, что раньше не замечал.

На эту тему у Акутогавы есть замечательная новелла «Крестьянин и блоха». В сборниках ее нет. Она печаталась в журнале «Восток» в тридцатых годах. Суть такова: жаркий летний вечер; крестьянин утомлен работой в поле и засыпает. Рядом лежит его молодая жена. Последнее, что он видит, перед тем, как погрузиться в сон, это как по краю кровати ползет блоха. Затем он засыпает и ему снится, что он поднимается на вершину удивительно красивого холма, с которого открывается какой-то фантастически красивый вид. Он любуется этой горой и ее окрестностями, а потом просыпается. И внезапно он понимает, что во сне он превратился в блоху и поднимался по груди своей жены. Потрясенный, он видит, насколько красива его жена, к которой он уже привык, но фактически не замечал. И Акутогава резюмирует, что если даже простому крестьянину доступно озарение и наслаждение красотой, то мы — инженеры человеческих душ — тем более должны быть чутки к прекрасному, к тому, чтобы видеть красоту в привычном и обыденном. Я это рассказал как метафору к тому мировосприятию, которое раскрывается через икебану, через воинские искусства, через мистическую практику…

В: Были ли у вас глубокие озарения, постижения?

А.М.: Да, были. В Дагестане живет один суфийский Мастер, у которого я учился... Тогда много чего со мной происходило…

В: Можете про это рассказать подробнее?

А.М.: Началось с того, что ко мне как-то приехал один парень из Дагестана и попросил за три месяца его обучить всему. Мне это показалось слишком самонадеянным притязанием, абсолютно неправомерным. Но он — его зовут Зубайр — очень просил. Когда мы начали работать, он сразу опережал других учеников. Я помню, как я объяснял как зажечь ту или иную точку, а Зубайр, все торопил: — «Это я знаю, давайте вот про эти точки» — и он называет некоторые скрытые точки. Я спрашиваю — «Откуда ты это знаешь?» — Мы разговорились, и выяснилось, что он занимается у суфийского Мастера... Действительно обучался он у меня очень быстро и эффективно, и за три месяца я обучил его по максимуму. Он в благодарность за это познакомил меня со своим Мастером. Это произошло в Дагестане. Феномены, которые делали этот Мастер и его ученики, не уступали тому, что описывает в своих книгах Кастанеда.

Я не могу много рассказывать об этом. Там есть закон, что если ты продолжаешь практику, то подробные рассказы о ней могут помешать твоему дальнейшему продвижению. Но пару примеров могу привести.

Вот случай, который заставил меня крепко призадуматься. До отъезда в Дагестан я поссорился со своей женой, но, будучи уже в горах, решил помириться и стал писать ее письмо. Писал в тетрадке, в день по несколько строчек, — времени было очень мало... Я жил тогда у Зубайра. Когда мы поехали в горы, я оставил тетрадку в его доме. Туда никто не заходил, кроме его сестры, которая иногда наводила порядок. Женщина на Востоке не смеет что-либо трогать, тем более — вещи гостя. Это табу. Тетрадку я положил на подоконник. И вот, перед отъездом в горы, я открываю тетрадь, а текста там нет, как будто кто-то все вырвал, хотя листы были на месте. Листы на месте, а текста нет! И никто ведь не притрагивался к тетрадке. Спросить я не решился. Ну, ладно, уехали в горы, там общались с Учителем, было очень много всего, о чем я говорить не буду... И вот после этого мы снова вернулись в дом Зубайра. Тетрадка моя так и лежала на подоконнике, как я ее оставил. Открываю ее — письмо на месте! Как так? Я ничего не понял. До этого я не мог понять, как оно исчезло, а теперь еще больше удивился тому, как текст снова появился. Я был потрясен. На другой день утром приходит к нам один из первых учеников Мастера, а меня любопытство просто съедает. И я спросил его в завуалированной форме: — «Скажи пожалуйста, вот если такое-то явление с кем-то происходит, то как это расценить?» — Он посмотрел на меня и рассмеялся: — «Это не с кем-то, а с тобой произошло, — я знаю! Не удивляйся, с нами Учитель проделывал еще и не такие вещи. Он знал, что ты ему не до конца доверяешь, и, чтобы ты поверил, он это сделал». Такой маленький пример, но это непостижимая для ума ситуация.

Кстати, для предотвращения конфликтности в том регионе, такие Учителя играют очень большую роль. Без них война была бы куда более серьезной.

В: Много ли учеников у этого суфийского Мастера?

А.М.: В той горной деревне, где он живет, около трети жителей — его ученики, а остальные считают, что все это — какая-то ерунда.

В: Что он передал лично вам?

А.М.: Можно сказать, что основа всего того, что он мне передал, это некий энергетический луч, который проник в мое сердце и зажег в нем огонь постижения Бога. Можно сказать, что это тот же луч, который был передан Адамом первым ветхозаветным пророкам…

В: Как вы это переживали?

А.М.: Невыразимая сладость в сердце. Такая полнота и глубина, которую ни с чем ни сравнить. Все мирские наслаждения, например, от женщин, это ничто, по сравнению с той сердечной сладостью.

В: Это долго переживалось?

А.М.: Да, долго. И сейчас уже это возобновляется всякий раз, когда я приступаю к практике.

В начале нашего знакомства Учитель сказал очень интересные слова. Он спросил меня: — «Как ты думаешь, в чем разница между мной и тем муллой, который проповедует в мечети?» Здесь я отвлекусь, так как, вчера произошла очень похожая история. Мы ходили в музей этнографии, где замечательный специалист по шаманизму рассказывал нам о истории бани, но в числе прочего, заговорили о том, чем отличаются поп или епископ от шамана. Наш экскурсовод сказал так: — «И поп, и епископ, и мулла претендуют на то, чтобы связать вас с Богом через священное Писание. Но неизвестно, как он сам понимает эту книгу, неизвестно, в конце концов, насколько само священное Писание может искажать положение вещей... Это опосредованный путь. А шаман претендует на то, чтобы связать вас с Творцом напрямую. Конечно, шарлатаны есть везде, но я много раз убеждался, что шарлатанам эта миссия не удается, и в то же время встречал настоящих шаманов». Так вот вопрос суфийского Мастера был похожим, и вот что он сам на него ответил: — «Люди приходят в мечеть, в церковь, где поп и мулла говорят правильные слова. Но что в это время происходит в его сердце и уме — неизвестно. Его помыслы и вся его жизнь могут абсолютно не соответствовать тому, о чем он говорит. Это похоже на то, как если бы тебе показывали арбуз и рассказывали о том, какой он спелый и вкусный. Мы же просто отрезаем арбуз и даем его тебе, чтобы ты сам попробовал. Поэтому ты должен убедиться во всем сам. Бог должен войти в твое сердце, а не просто вертеться у тебя на языке!»

Еще одну интересную историю он мне рассказал, которую я могу пересказать вам. В бытность этого Мастера, как говорится, «в миру», он работал пожарником. И один электрик спросил его: — «Я в Бога не верю. И как ты сможешь убедить меня в том, что Бог есть? Я же его не видел и никто не видел. Вот ты его видел?» Тогда Мастер отвечал: — «Ты ведь электрик, — так вот объясни, почему горит лампочка!» — «Как почему? По проводам идет ток, раскаленная вольфрамовая нить начинает светиться…» — «А ты уверен, что это так?» — «Ну ты даешь! Я двадцать пять лет электриком работаю!» — «Точно веришь? Ты уверен, что ток идет по проводам?» — «Да, конечно!» — «Тогда покажи мне этот ток!» — И мужик крепко призадумался. Мастер потом сказал, что с каждым человеком нужно говорить на том языке, который ему понятен и близок.

Однажды к нему в дом вошли два кэгэбэшника, явно с нехорошими намерениями. Те, кто это видел, рассказывали, что эти два кэгэбэшника улепетывали из его дома с невероятной скоростью. Потом выяснилось, что они пришли к нему и начали что-то очень нагло говорить. Учитель отвернулся от них и стал лицом к окну. И тогда из-под стола выползли две огромные кобры и поползли на оперативников. Так что у тех только пятки засверкали.

А потом приходил еще один кэгэбэшник. Но нормальный такой человек. Он честно признался, что он атеист, но хотел бы поверить в Бога. Тогда Мастер задал ему вопрос: — «Слушай, ты зачем ко мне пришел? Наверное, твой начальник в районном отделе КГБ отдал тебе приказ, чтобы ты выяснил, что и как…» — «Да» — «А без этого приказа ты пришел бы ко мне?» — «Нет» — «Наверное, твоему районному начальнику, в свою очередь отдал приказ начальник из Махачкалы, а тому — начальник из Москвы... А если бы тот начальник в Москве не отдал бы приказ начальнику в Махачкале, а тот — твоему районному начальнику, — ты пришел бы ко мне?» — «Нет» — «Вот видишь, даже в вашей системе, если бы не было главного начальника в Москве, ты бы ко мне никогда не пришел. А как же ты хочешь, чтобы весь этот мир никем не управлялся?» Тот замолчал, призадумался и ушел. Уже неплохо — человек задумался…

Это очень важно, чтобы человек начал задумываться и проводить нить от своей бытовой ситуации до глобального масштаба. С этого обычно все и начинается…

 

Послесловие

 

Там, где светит твоя звезда...

 

 «...И как повернуть туда,

Где светит твоя звезда?

Ты выбираешь раз и навсегда...

Перекресток семи дорог — вот и я

Перекресток семи дорог — жизнь моя...»

(из песни А.Макаревича)

 

Декабрь 2000 г.

 

 Ну вот, подходит к завершению второй том. Теперь можно, так сказать, «о времени и о себе»... Как я уже писал в предисловии, путешествие в мир Российской Саньясы привело к существенной структурной перестройке личности автора. То, что происходило и происходит со мной, — вопрос и личный и не совсем. Те вопросы и переживания, с которыми встречался я, наверное актуальны для многих, поэтому я позволю себе небольшое автоинтервью...

С момента выхода первого тома у меня завязалась достаточно обширная переписка с читателями. Что меня удивляет, так это то, как читатели воспринимают меня самого. Доходит подчас до диаметрально противоположных и даже смешных точек зрения: кто-то считает меня просветленным Учителем, кто-то — шарлатаном и жуликом, некоторые сектантом... Но те люди, с которыми у нас устанавливается живая переписка, надеюсь отходят от этих крайностей и видят просто человека. Как пел Остап Бендер: «Я не разбойник и не Апостол, и для меня на свете все не так уж просто...». Все действительно непросто, особенно сейчас, когда подходит к завершению и второй том «Хроников» и очень большой этап моей собственной жизни.

Пока трудно однозначно сказать, решу ли я вернуться к теме «Российской Саньясы» в будущем, но сейчас мне кажется, что выражено все, что хотелось. На мой взгляд, несмотря на то, что многие интересные явления Российской Саньясы остались, так сказать, за кадром, идея, воплощенная в двух томах, выглядит на данном этапе логически завершенной и цельной. Хотя какие-то отдаленные проекты по продолжению темы иногда грезятся. Но для продолжения работы нужно созреть, стать самому новым...

Итак, второй том я хочу закончить небольшим рассказом о себе. Конечно же, чего греха таить, с элементами саморекламы, — ну, а почему бы и нет? По крайней мере, постараюсь быть честным и непредвзятым.

Для меня самого (а даст Бог — и для кого-то из читателей) будет полезно сделать пересмотр того, что было связано с внутренней работой, с практикой, с поисками Истины. Это позволит честно взглянуть на ситуацию и поставить себя на то место, где я нахожусь, а не где хотелось бы себя видеть, или где хотелось бы меня видеть читателю...

Началось у меня все, как и у большинства персонажей этой книги, с детства. Пожалуй, одно из первых сознательных воспоминаний детства связано с осознанным сновидением. У многих детей, осознанное сновидение — отнюдь не редкое явление, хотя, вырастая, большинство забывает об этом. А у меня где-то в возрасте трех лет стали очень часто случаться сны, в которых я просыпался внутри сна и начинал понимать, что я сплю. Длилась такая ситуация достаточно долго: с трех до пяти лет я очень часто попадал в осознанное сновидение, потом это стало случаться все реже, хотя лет до двенадцати отдельные случаи происходили. Это потом уже, занимаясь практикой внутренней работы, годам к двадцати пяти – тридцати я стал сознательно обращаться к теме осознанного сновидения и, иногда что-то получалось, — некоторые эпизоды я описал в первом томе «Хроников». Так вот, если вернуться к периоду трех – пяти лет, то именно тогда впервые проявились два мотива, которые и стали движущей силой для внутренней работы. Это были, на первый взгляд, совершенно противоположные мотивы: страх и интерес. Страх перед Неизвестным и благоговейный, трепетный интерес к Неизвестному. Эти два состояния сопровождали меня очень долго, можно сказать, до сих пор. Интерес направлял меня к Неизвестному самым непосредственным образом. Но чем больше я входил в Неизвестное, тем сильнее становился страх. Страх, в свою очередь, послужил толчком для внутренней работы опосредованно — превратившись в проблему. Я стал искать пути избавления от страха или преодоления его, что привело к необходимости заниматься различными психотехниками, анализом своей личности. Через это я пришел к психологии.

Возвратимся к трехлетнему возрасту. Я стал просыпаться внутри сна. И мир, в который я попадал, был другим: загадочным и непривычным. Сейчас трудно вспомнить, что там конкретно происходило, но ощущение загадочности я помню точно. Мне становилось очень любопытно, как это я только что заснул в своей комнате и вдруг попал в незнакомое место. Я начинал щупать себя и не чувствовал тела. Это было подозрительно. Но рядом не было родителей и меня охватывало одиночество, ощущение того, что я потерялся и панический страх, что я так и не вернусь обратно к маме и папе. После нескольких таких просыпаний внутри сна я придумал «технологию», которая позволяла мне убегать из такого осознанного сна и реально просыпаться дома в своей кроватке. «Технология» эта была нехитрой и состояла в усилении страха до предела, что и приводило к реальному пробуждению. А использовал я для этого образ злого людоеда. Как раз в тот период мне читали сказку про людоеда. Так что, когда я попадал в осознанное сновидение и понимал, что я проснулся в другом мире, я кричал: «Съешь меня — людоед!» Тут же прибегал людоед, хватал меня и я просыпался или переходил в другой сон. Убедившись за несколько раз, что «технология» работает, я чуть осмелел и стал потихоньку осматриваться в том новом мире сна, где я стал себя осознавать. Я знал, что в любой нужный момент позову людоеда и, так как тот был безотказен, я вернусь домой к родителям. И так было если не каждую ночь, то, по крайней мере, очень и очень часто. Позже, лет в шесть–восемь, когда подобные просыпания во сне изредка случались, я уже, конечно, не прибегал к помощи людоедов, тем более, что чем старше я становился, тем короче были моменты осознания себя спящим и пугаться я не успевал.

Следующий фрагмент, который всплывает в памяти, тоже относится к возрасту трех — четырех лет. Дело было летом в Репино. Как-то я с дедушкой шел к морю и по улице проехала очень интересная машина: с разными шлангами, ведрами, приспособлениями какими-то. Я спросил, кто это поехал. Дед ответил, что это ассенизатор. Естественно, у меня, как у юного любителя техники, появилась навязчивая мечта стать ассенизатором, когда я вырасту. О чем я всем и говорил тогда. Взрослые удивлялись. А я вот вырос и эту самую мечту в метафорической форме осуществляю... Детской мечте я остался верен...

Среди воспоминаний раннего детства — частые эпизоды, связанные с небом. Я очень любил смотреть на небо, и почти растворялся в нем. И всякий раз, когда растворение вот-вот должно было произойти, я опять таки пугался исчезнуть в нем и даже упасть в небо. То есть возникало совершенно отчетливое ощущение, что все переворачивается вверх ногами и я вот-вот буквально упаду в небо. Я хватался за траву, вскакивал на ноги и пугался. Это опять проявление двух ведущих противоречивых мотивов — страха и захватывающего интереса... Опять «хочу и боюсь». Дальше вокруг этого «хочу и боюсь» складывались самые разнообразные сюжеты. Вот, например, такой. Я очень рано научился читать. А дома у нас была хорошая библиотека, в том числе с большим количеством старых огромных томов, энциклопедий, специальной литературы — научно-технической и медицинской... Так вот, кроме сказок и детских книжек повадился я в шесть лет читать энциклопедию. И особенно меня интересовали почему-то древние греки. Помню, был период, когда я выискивал именно их, читал о них и наполнялся каким-то чувством, которое сейчас можно обозначить, как нечто мистическое, сюрреалистичное, манящее и пугающее. Я читал про Гераклита, Демокрита, Пифагора, а они были изображены не в виде портретов, как, например, знаменитые деятели более поздних эпох, а в виде скульптурных бюстов с пустыми глазницами, — от них веяло какой-то магией времени, древности, вечности. Тем более, что и в статьях про них говорилось о взглядах на устройство мира, пространства, времени... Это влекло, как что-то грандиозное и непостижимое, но одновременно и страшило.

Через эти вещи я впервые стал задумываться об устройстве мира в самом широком смысле, стал пытаться проникнуть в такие категории, как Время, Вечность, Смерть... Сейчас я могу сказать, что это были стихийные попытки медитативно войти в эти категории. Я очень часто, буквально по несколько раз на дню, делал попытки постигнуть, охватить эти невероятные понятия. Я не мог успокоиться, — так сильно волновали меня эти темы. И, опять же, каждый раз, через несколько минут сосредоточения на этих вещах, меня охватывало ощущение чего-то столь грандиозного, чего-то такого, что мое сознание никак не могло вместить и возникал острый, леденящий страх, — я покрывался холодным потом. Тем не менее, я снова и снова возвращался к попыткам осознать эти категории и вместить их в себя, хоть это так и не удавалось...

Особенно сильный интерес и страх вызывала тема смерти. Помню эпизод, когда я впервые понял, что когда-нибудь умру, и, еще не осознавая глубины этого понимания — мне было четыре года, — забрался под стол и долго горько и безнадежно плакал...

В тот же период впервые возникли вопросы и попытки понять, что такое «я». Что это за «я», где оно размещается, как это так вообще — «я»? Почему именно я родился и вот сейчас живу? Я не в смысле что — Владик или там тело мое, а что-то неназываемое, неуловимое...

Все эти вопросы: о времени, о смерти, о бесконечности, о «я», были и остаются для меня ключевыми до сих пор. Ключевыми и открытыми, хотя ежедневно, — в детстве стихийно, а сейчас сознательно — я стараюсь проникнуть в их природу, — не построить теорию, а именно проникнуть в самую суть, в глубину чувственного постижения. Это являлось и является и источником страха и, одновременно, источником благоговейного трепета перед Неведомым, желания его постичь.

И так уж получилось, что страх привлек меня к познанию себя через психологию и психотерапию, а интерес и благоговейный трепет — к мистическому пути познания.

 Страх, который был поначалу абстрактным и возникал только в моменты размышлений над понятиями бесконечности и смерти, воплотился в одиннадцать лет в сильное невротическое состояние. Стали возникать необъяснимые ощущения в теле, которых я панически боялся. Началось с банального сердцебиения, а потом возникли совершенно неописуемые состояния и ощущения. Первый такой невротический период был у меня с одиннадцати до двенадцати лет, а второй, более мощный, уже с семнадцати до двадцати трех. И вот, с семнадцати лет начал я изучать и теоретически, и практически психологию и психотерапию. Сначала с чисто прагматической целью — избавиться от мучавших психофизических состояний. Потом уже подключился исследовательский интерес. Опять же, я прочитал все, что мог достать по психологии и психотерапии, — а это происходило в самом начале восьмидесятых, и книг было не так уж много. Уже тогда просачивались какие-то перепечатки по отдельным йогическим техникам, которыми я постепенно начал заниматься, сначала эпизодически, а потом регулярно. Года четыре я занимался по какой-то перепечатке, где излагались идеи нидра-йоги, то есть методике релаксации и погружения в образные миры на грани сна и бодрствования. За время этих занятий я научился достаточно хорошо расслабляться, концентрировать внимание на предлагаемых в программке специальных образах, типа звездного неба, огня, природных ландшафтов, некоторых архетипических символах... Хорошо также получалось свободное путешествие сознания по мирам спонтанно возникающих образов на грани сна и яви. Даже сейчас мне не всегда удается то качество просоночного состояния, которое выработалось в юные годы.

Начиная с семнадцати лет я погрузился в мир подпольной советской психологии, куда просочился психоанализ и другие иноземные направления. Наиболее ярких людей из этого периода я описал в главе «О тех, кто не знают, что они маги» первого тома «Хроников». Дела мои постепенно шли на поправку, но психология, психотерапия, философия, восточные учения и занятия йогой уже всецело завладели мною.

Параллельно рос интерес к устройству мира. Если вначале я поступил в институт точной механики и оптики на специальность «оптико-электронные приборы», то на третьем курсе перевелся на кафедру квантовой электроники и очень всерьез занялся физикой. Причем, интересовали меня не прикладные задачи, а глобальные: теория элементарных частиц, квантовые поля, физический вакуум, астрофизика и космология, теория хаоса и самоорганизующихся систем... Основной направляющей силой являлся интерес к устройству мира, но и не только он: энергии прибавляли тщеславные помыслы — я мечтал построить единую теорию мироздания и получить Нобелевскую премию. Верил в возможность этого на полном серьезе. Огромное количество книг и статей поглощал я по этим вопросам. Презрев личную жизнь, я каждый день с утра и до позднего вечера, включая выходные, сидел то в институте, то в Публичной библиотеке... Превратился в какого-то фаната... Амбиции возрастали и возрастали, — еще будучи студентом я стал ездить на всевозможные научные конференции, завел знакомства с ведущими учеными Питера и Москвы, нагло предлагая господам профессорам и академикам написать совместные статьи... Вообще тщеславие и амбиции не один раз играли в моей жизни (как это часто происходит с самоуверенными дерзкими юношами) малоприятные шутки...

Я неверно сказал, что все дни напролет занимался физикой. Столь же значительное время поглощала психология, причем не только теоретическая, но и практическая. Я ходил на множество групп: психотерапевтических, личностного роста, посещал семинары по новым для России направлениям психологии, которые к концу восьмидесятых стали проходить все чаще и чаще, были какие-то лекции, кружки, приезжали психотерапевты из Франции, Англии, Германии и Штатов...

Потом была группа С.В., о которой я писал в первом томе «Хроников». Эта группа привела к резкому смещению акцентов в мировоззрении. Резко забросив написание диссертации по физике, продолжая появляться на работе в институте лишь формально раз в неделю (а я считался теоретиком и мог себе позволить такой режим, так что был разоблачен только через полтора года), я сделал выбор в сторону занятий психологией, йогой и собственно своей жизнью... Невротические явления постепенно прекратились, и я начал наслаждаться жизнью и уже систематически работать над собой. Свободного времени было предостаточно. Почти каждый день проявлялись какие-то возможности и открытия в себе, в изучении все новых и новых областей психологии, появлялось множество интересных знакомств. Я не смел еще мечтать, что буду психологом, но изучал предмет все более серьезно. Периодически я ходил все в ту же Публичку, но читал теперь уже не физическую литературу, а англоязычные журналы по современным видам психологии и психотерапии. Пытался даже переводить для себя «Психологию и Алхимию» Юнга, так как был увлечен идеями коллективного бессознательного. За всем этим стояли попытки все глубже и тщательнее разобраться в жизни. Те методы, приемы и упражнения, о которых я узнавал через литературу или на семинарах, я тут же применял к себе, а также и к некоторым знакомым, которые стали обращаться ко мне как к психологу, хотя образования я еще не имел.

Все более необычным становился мой режим дня: году к восемьдесят девятому я дошел до такой ситуации, что пять–шесть часов занимался практикой утром и два-три часа вечером. А днем читал литературу и посещал группы и семинары. Причем, никто меня не заставлял, никто не давал задания, меня не подгонял уже недуг: мне было просто интересно и радостно, жизнь раскрывалась через практику и общение все новыми и новыми гранями. Во всем этом не было надрыва и напряга — было очень интересно и чувствовался эффект — я становился все крепче и здоровее, устойчивее и спокойнее. В это время появились лекции по оккультизму и эзотерике, — это был новый аспект жизни. В таком ритме я жил года четыре. Это был очень яркий и счастливый период жизни, все, что происходило, сопровождалось порывом вдохновения и радости. Пробуждались все более тонкие и глубокие чувства. Мир, люди, с которыми я общался, открывались во все более ярких красках. Как будто я вышел из спячки, с глаз спала какая-то пелена. Появилось доверие к жизни и любовь...

Это было, наверное, общим настроением того времени — конца восьмидесятых – начала девяностых. Люди выходили из подполья и начинали дышать полной грудью. И все это еще не обрело пут коммерции, не стало элементом массовой культуры. Я могу привести метафору, как тогда воспринималась жизнь: ясное, солнечное, теплое и веселое весеннее утро, наполненное щебетом птиц, свежим воздухом, молодой зеленью и ароматом счастья...

Да, я забыл один интересный эпизод, который предшествовал тому развороту жизни, который я описал. Дело было так: однажды вечером, возвращаясь с группы С.В., я заглянул в почтовый ящик и обнаружил там забавнейший буклет. На первой странице была фотография, где на фоне финского домика был... я! Это был, конечно, не я, но молодой человек, похожий на меня, как две капли воды. Под фотографией была крупная надпись: «Твоя жизнь может измениться!» Ну, а на второй странице уже всякая лабуда, про наркомана, который уверовал в Бога, стал хаживать в баптистскую церковь и излечился. После этого случая жизнь моя действительно стремительно изменилась. Такие вот чудеса!

На фоне жизни, которую я сравнил с сочной метафорой весеннего утра, что называется, «поперли состояния». Первое сильнейшее переживание произошло через несколько дней после того, как я получил буклет про изменение жизни. Это переживание я уже описал в первом томе, как некий внутренний взрыв в безграничность, взрыв счастья, ощущение себя всем миром, самой любовью, причем, любовью экстатической, безумной...

Очень яркой страницей того времени была группа Димы Касьянова. Это была группа, где изучался Транзактный анализ, причем не в форме популярного изложения, а в очень глубоком ракурсе, основанном на последних достижениях этого направления психологии. Дима тогда был очень яркой личностью, он перевел фундаментальную, на мой взгляд, книгу: «Современный Транзактный Анализ» Стюарта и Джоинс, которая совсем недавно появилась в продаже. А тогда Дима раздавал нам ксерокопии своего перевода. Через Димины семинары в девяностом – девяносто первом году прошло, наверное, несколько сотен человек. Дима и его жена Света приглашали французов и американцев, которые вели профессиональные тренинги, но и то, что проводили Дима со Светой, было откровением. Огромное количество диагностических схем, эффективных и простых упражнений, — еще несколько лет потом я усваивал эту информацию...

Потом случился конфликт с С.В., в группе которого я занимался три года. С.В. казался мне тогда не просто психологом, а Учителем жизни, Мастером, человеком совершенно необыкновенным. Он действительно пробудил очень многих людей. Бывшие невротики из его группы становились жизнерадостными, творческими и успешными во многих сферах жизни людьми. Многие стали впоследствии психологами. Некоторые обратились к духовному поиску... Так вот, мы с С.В. поссорились, причем, как мне кажется, он очень искусно спровоцировал этот конфликт, потому что после этого я впервые почувствовал себя свободным. Мне не нужен был больше психотерапевт. Я впервые тогда вкусил чувство самостоятельности и ответственности за свою жизнь.

Вслед за разрывом с С.В. произошел еще один разрыв — я разошелся с женой. А потом еще один — я перестал работать в институте. Это было начало лета. Я остался совершенно один, без прошлого, без будущего, без страхов и без надежд. Было только настоящее и оно поглощало меня целиком. Я переживал это, как чувство необыкновенной свободы. Я не знал, что я буду делать осенью, и даже не хотел задумываться об этом.

И в это время одна моя знакомая предлагает мне поехать в Псковскую область, чтобы погостить в «доме магов», то есть среди команды кастанедовцев. Это были не те кастанедовцы, которых расплодилось сейчас хоть пруд-пруди под влиянием синдрома «сидо-стрекальского нагвализма». Это была очень маленькая, но очень реальная группа, руководил которой некто Степанов.

Итак, я приехал в «дом магов», как заинтересованный, но отстраненный наблюдатель. В то время из Кастанеды я читал только отдельные отрывки, которые ходили в виде ксерокопий (в печати Кастанеда появится года через два). А о Кастанеде и учении Дона Хуана я прочитал довольно внушительный труд Степанова (опять же, в рукописи). Со Степановым я познакомился за полгода до этого, на каких-то встречах в частных квартирах и тогда, при первом знакомстве он произвел на меня странное впечатление полупофигиста-полуневротика. За время, проведенное в «доме магов», это впечатление рассеялось. Я увидел очень сильного, внимательного и осознанного лидера, создающего для своей команды массу неординарных ситуаций. Правда, тогда я считал себя психологом, специалистом по межличностным отношениям и то, что делал Степанов, не укладывалось в мои представления о внутренней работе. Степанов все время провоцировал неожиданность и конфликт. Я же был настроен на мирное урегулирование любых трений и не понимал его действий.

Тем не менее, было очевидно, что Степанов являл образец энергичности, подтянутости и включенности в любую ситуацию. Провоцируя конфликт, сам он занимал нейтральную позицию наблюдателя.

Вот пара случаев, обычных для той команды. Однажды в полночь, когда все легли спать, Степанов объявил подъем и срочные сборы. Всем давалось десять минут, чтобы собраться. Никто не задал ни единого вопроса, — все мгновенно включились в сборы. А было полнолуние, затмение и вообще какой-то очень неблагоприятный день. Через десять минут вся команда была уже во дворе с рюкзаками и при велосипедах. Той ночью Степанов повел их в глухие болотистые места, где они и путешествовали три дня. На мой вопрос о том, что они там делали и что происходило, никто не ответил...

Другой подобный случай произошел за год до того, и я узнал о нем по рассказам. Однажды днем Степанов обзванивает всю группу и сообщает, что через пять часов — общий сбор на Московском вокзале, откуда они на «перекладных» отправляются в Среднюю Азию на два-три месяца. Как люди сумели решить в столь короткое время вопросы с работой и в семьях — неизвестно, но через пять часов вся команда была в сборе и двинулась в путь. По рассказам, в Средней Азии ребята прошли немало испытаний. Были экстремальные ситуации, были встречи с неожиданными и удивительными людьми в горах, были всевозможные измененные состояния сознания и «места силы».

Такая вот была группа. Сейчас она, по-видимому, распалась, но тогда дисциплина и решимость участников были замечательными.

После приезда из этой псковской деревни, я через несколько дней попал на конференцию по йоге и духовному развитию, которую проводил Владимир Антонов. Антонов — тоже очень яркая фигура в Российской Саньясе. С начала восьмидесятых в Питере и Москве работало множество, как их называли, Антоновских групп. Антонов разработал систему психофизической саморегуляции. Сам он считался Учителем очень высокого уровня. Большое число его последователей позднее сами разрабатывали свои концепции, в частности — Андрей Лапин, — довольно известный нынче московский тантрист, который тогда вел несколько семинаров на конференции и считался учеником Антонова. На конференции собралось несколько известных в то время мистиков, в числе которых был, например, йог Лев Тетерников. Каждый из них проводил свои лекции и семинары. Длилась конференция две недели. По утрам мы занимались медитативным бегом. Днем были лекции. Вечером проходили практические занятия. Среди прочего, были представлены разные подходы в йоге, Ошевские практики, холотропное дыхание, динамические комплексы упражнений. И вот на занятии, которое проводил Андрей Лапин, меня постигла Благодать. Это был как раз день, когда произошел так называемый «августовский путч», — попытка свергнуть Горбачева. А мы как раз проходили с Лапиным Ошевские практики. Я помню, там был «джибериш» — практика, когда надо говорить на тарабарском языке, а потом полностью отпустить себя и войти в катарсическое переживание. И я отпустил себя на полную катушку. Впервые сорвал все защитные механизмы, типа «как на меня посмотрят» и буквально катался по земле, ревел и рвал на себе волосы. А потом затих. И тут меня «накрыло». Причем очень неслабо. Сколько я потом не пробовал войти в это переживание через подобные практики — даже близко не получалось. Дело-то тут не в практиках... Так вот — я растворился, стал безмятежным и безграничным пространством, при полном присутствии трезвого сознания. Очень мягкая искрящаяся любовь и благодать, не нуждающаяся в экзальтации и эйфории, наполняла все окружающее. Я осознал — кто я и понял, что это то, чего я искал. Когда мы возвратились в корпус дома отдыха и узнали, что произошел путч, — кого-то это взбудоражило, а для меня было все едино и все любимо, в том числе и путчисты... Какой там путч, какая там политика, когда мир есть любовь, когда все есть Бог и это переживается настолько явно и реально, что повседневность и будни по сравнению с силой этого переживания кажутся бледными тенями и снами. Это состояние длилось несколько дней, а фон его продолжался еще два-три месяца.

Приехав с конференции, я стал искать, чем же я теперь займусь, и тут вдруг я слышу, что объявляется набор в специальную бесплатную группу для людей с высшим образованием для переподготовки на ПсихФаке. Единственный раз за всю историю спецфакультета переподготовки на ПсихФаке это было бесплатное обучение. Да еще и стипендию платили. Для поступления нужно было только пройти собеседование и тестирование. О таком ходе событий я и не смел мечтать, и вот оно случилось!

Я начал учиться. Волна откровения и благодати, на которой я въехал на ПсихФак, — она так и продолжалась. Я сразу развил активную деятельность: набрал группу из студентов, начал всех обучать Транзактному Анализу и другим методам, которые тогда не входили в курс.

Еще я упустил один момент: когда я только приехал с конференции по йоге, я тут же попал на маленький семинарчик по телесным практикам. Вел его молодой психолог из Владивостока Боря Кузнецов. То, что он показал — это были психофизические практики, релаксационные, работа с телом, дыханием, медитативные упражнения. Я остался очень доволен тем, что попал к Боре. Именно такую практику я и искал. После отъезда Бори, я стал искать что-то подобное в Питере, но некоторое время не находил. Кроме того, Боря заразил меня неким идеалом свободного бродячего психолога, который перемещается из города в город, ведет семинары, — нечто родственное бродячему монаху... Этот идеал я решил когда-нибудь воплотить в своей жизни и, если Бог даст, может быть и воплощу. Идеал бродячего мистика вдохновляет меня до сих пор.

Итак, я поступил на ПсихФак и начал там всех будоражить — вести разные группы, семинары. Потом, где-то уже в декабре я собрал группу по Транзактному Анализу и Гештальт-терапии. Это тогда было новым веянием и набралось более двадцати человек, со многими из которых мы потом подружились, ходили вместе в походы, организовывали какие-то совместные проекты...

В то время у меня сложилась довольно большая частная практика. И я очень тщательно поначалу подходил к индивидуальному консультированию. Во-первых, я вел большое количество всяких дневников, где отмечал свои погрешности и особенности состояния. Во-вторых, каждому сеансу в начале своей деятельности я уделял около десяти часов. Что это значит: два часа длился собственно сеанс с пациентом, который записывался на магнитофон. Потом я переписывал содержание сеанса в тетрадь и производил всесторонний анализ и своих действий и того, что происходило с пациентом. Потом я анализировал состояние пациента с точки зрения разных терапевтических подходов, языков и диагностических схем, добиваясь видения ситуации со всех сторон. И затем строил план возможной работы на следующем сеансе и далее, на перспективу и подбирал ряд домашних заданий для пациента. У меня до сих пор хранится большая тетрадь в девяносто шесть листов, полностью исписанная по результатам работы с одной пациенткой, с которой я провел пять сеансов, добившись хорошего эффекта.

Здесь уместно добавить, что, добиваясь в ряде случаев неплохих результатов, я стал заносчив, начал закрывать глаза на свои ошибки, уверовав в свою непогрешимость и совершенство — были такие периоды. Потом глаза открывались и я вынужден был признать, что я отнюдь не самый лучший из консультантов и очень многого не осознаю и не понимаю. Так что бывали периоды «крутости» и бывали периоды честности.

Следующей очень мощной вехой была поездка в Москву. В период обучения на ПсихФаке я ходил на всевозможные семинары и лекции по разным видам терапии. Тогда же впервые познакомился с Алексеем Вовком и попал на его семинар. Потом было что-то по НЛП, по групповому анализу, по гештальт-терапии... И еженедельно проводились лекции в ассоциации психологов-психотерапевтов, где обычно выступал кто-нибудь из ярких специалистов. И вот в середине января после одной из лекций в Ассоциации некто Жора П. пригласил желающих на конференцию по гештальт-терапии в Москве. Я, не раздумывая, поехал. Это оказалось как раз тем, что мне было нужно. Первое, что там произошло, был семинар Владимира Баскакова по телесной терапии. Это здорово смыкалось с тем, что я получил от Бори Кузнецова, так что я даже стал подумывать о том, чтобы еженедельно ездить в Москву и учиться у Баскакова (но до этого, по причинам, которые станут ясны далее, дело не дошло). А на следующий день был очень интересный семинар, который вел Борис Новодержкин, который учился гештальт-терапии в Германии. Семинар Бориса назывался «Маленькая группа исполнения желаний». Его работа меня поразила и вдохновила. Борис вел себя тогда совершенно неожиданным для меня образом и в необычном стиле. И этот образ ведения и его стиль оказались необычайно эффективны. Он нагнетал напряжение, потом кто-то из группы выходил на «горячий стул» и выражал свое желание, — Борис долго его мурыжил, делая вид, что никак не понимает о чем речь и когда возникал накал страстей, неожиданно производил точное действие и у человека происходило внезапное озарение.

То, что еще потрясло меня на конференции, — был видеофильм с записью работы Фрица Перлса — основателя гештальт-терапии. Его состояние вдохновило сразу же. На вид старый, постоянно курящий человек с хриплым голосом, — он делал чудеса. Небольшая группа сидела вокруг него, а он говорил каждому буквально несколько фраз. Но фразы были столь точны, что уже через несколько минут кто плакал, кто смеялся, кто сидел в состоянии безмолвного откровения. Все пришло в движение. Запустилась, зажглась, заиграла на разные лады Жизнь. Разом исчезли невротические маски и проявились живые человеческие лица...

Совершенно окрыленный, я приехал в Питер, осознавая, что я нашел свой стиль, отличающийся и от Новодержкина и от Перлза и от Баскакова, но каждый из них очень много мне дал, несмотря на короткое время конференции. Тут же качественно изменилась работа в группе, которую я вел. А еще появился семинар «Магический Театр Исполнения Желаний». Идея и замысел этого семинара родились, с одной стороны, после московской конференции, а с другой стороны, после прочтения романа Германа Гессе «Степной волк». Кроме того, что «Степной волк» потряс меня до глубины души, там была описана модель Магического Театра, которую я положил в основу семинара. Это, прежде всего, метафора личности, как набора шахматных фигурок — субличностей, из которых можно строить разные комбинации и композиции. «Умение строить из своих фигур разнообразные комбинации — это и есть Искусство Жить» — говорит герой Германа Гессе.

Магический Театр я провожу уже девять лет. За эти годы он неузнаваемо менялся, преображался, насыщался Духом и сейчас я воспринимаю его, как действительно Магический и действительно Театр — пространство, где участники могут стать режиссерами, актерами и зрителями мистерии своей судьбы...

А тогда, в феврале девяносто второго года на один из первых Магических Театров пришли двое ребят, со знакомства с которыми началась для меня совсем иная жизнь. Это были Раф и Женя. С Рафом получилась очень красивая и сильная работа, — он был потрясен, у него произошло какое-то озарение. Так мы познакомились, а потом и подружились. Появились какие-то совместные творческие планы. Раф рассказал мне, что есть группа психофизической регуляции, которую ведут очень интересные люди, и пригласил туда.

Так я попал в Школу, а потом познакомился со своим Учителем... Мне повезло в том, что я сразу стал общаться с Учителем, без посредников. Фактически все консультации я брал у него и все возникающие вопросы решал с ним. Общение с Учителем было очень плотным и насыщенным. Чем дальше, тем больше вопросов у меня появлялось...

Я не буду здесь описывать Школьный период. (Кто знает, может быть когда-нибудь я решусь его описать, ведь то, что пережито в Школе — грандиозно, я не встречал в мировой литературе ничего похожего). За эти девять лет я очень многому научился и, в то же время, все больше и больше сознавал, сколь мало я знаю и умею и какой масштаб остается неосвоенным.

Нет смысла рассказывать о том, что невозможно описать даже в многотомном труде. Поэтому скажу только общие слова. Девять лет в Школе были наполнены огромной гаммой событий, переживаний, откровений, метаний, конфликтов, пиковых переживаний самой разной окраски. Я не сожалею ни об одной минуте за эти годы, несмотря на то, что были тяжелейшие для меня минуты, дни и даже месяцы. Были удивительные взлеты, периоды колоссального вдохновения. Было прикосновение к Неописуемому. Было настоящее, глубокое, искреннее общение.

Я могу сказать о своем восхищении жизнью и работой Учителя. Я видел многих Мастеров и со многими общался. Но ни среди российских мистиков, ни среди приезжих я не встречал столь глубокого, светлого Мастера. Нигде не встречал я и методологии, подобной Школьной, даже близкой по масштабу и детализации.

Я очень хотел стать Мастером Школы. С самого начала я мечтал об этом. Это было продолжением моих амбиций, о которых я уже говорил. Я очень рвался в Мастера. Не только, конечно, по названию, но и по качеству работы и жизни. И я стал Мастером Школы, хотя считаю, что это аванс. Я действительно много знаю, умею и могу, я стал доверять Судьбе, начал слышать голос интуиции.

Но в Школе я все время оставался еретиком. Хотя во многом я впитал в себя методологию и идею Школы, а кое-что творчески переработал и внес некоторый вклад в Школьные технологии, язык и методы работы, — тем не менее, я чувствую, что мой путь отходит от Школы. Некоторое время я «сидел на двух стульях» и несколько месяцев назад понял, что невозможно дальше обманывать и себя и Школу. Проявился ряд глубоких внутренних конфликтов. Осознание природы этих конфликтов стало окончательным поводом к своему собственному рискованному шагу. Поводом признаться в том, что тот путь, которым я хочу идти к себе, уже не совпадает с тем, что предлагает Школа. Наши дороги расходятся, — фактически они уже разошлись. Сохраняя в сердце глубокую благодарность, я делаю шаг в сторону, шаг к себе настоящему... Хочу остаться другом, а не учеником.

Говоря об этом, я чувствую глубокую печаль. Это печаль расставания с людьми, которых я люблю. Люблю, но у нас разные дороги и расставание неизбежно...

Догадываюсь, что мне теперь будет очень сложно. Долго я был зависим от старших, в детстве и юности — от родителей и других авторитетов, последние годы — от Учителя. И именно осознание того, что Учитель стал заменять мне Бога, послужило окончательным мотивом ухода. Теперь у меня нет посредников, и моя задача самостоятельно откликаться на зов своей Судьбы и следовать ей. Я знаю, что хочу продолжать Искать и продолжать следовать своей Судьбе. Для этого мне придется максимально мобилизоваться и быть как никогда ранее осознанным, чтобы тот импульс, который я получил в детстве, юности и в Школе развить и реализовать...

 

На мой взгляд, Школа может стать необходимым этапом в жизни ищущего человека. Школа дает методологию, технологию и мощный импульс к дальнейшему движению, если человек очень интенсивно, и не на один год включится в Школьную работу. Что касается реализации... Я не стал бы делать однозначные выводы, что реализация возможна только в Школе или, наоборот, только вне ее. Это вообще тема крайне непростая. Возможны варианты...

 

Я не Учитель и не собираюсь организовывать какую-то свою Школу. Я — консультант и то, на чем я сейчас сосредоточен это создание лаборатории системного консультирования. Я буду проводить учебные семинары. Очень большое поле деятельности впереди — то, в чем я чувствую свое предназначение. Это интеграция того опыта, который я получил, взаимодействуя с Учителем, и опыта, который я приобрел, как психолог. Результатом такой интеграции будет новое качество работы с собой и с другими людьми. Это для меня один из аспектов Пути реализации...

 

Я привел какие-то маленькие сюжеты своей судьбы, как пример. Я думаю, что взлеты и падения, честность и амбиции, смирение и сомнения, моменты выбора и многое другое неизбежны в судьбе каждого человека, который посвящает себя поискам Истины. Выбор может быть сделан в разную сторону, но сама эта ситуация наступает неизбежно. Я уважаю людей — чей выбор действительно полностью сдаться Учителю, потерять себя. Я этого не сделал. Но я уважаю и свой выбор, а также выбор тех, кто решает идти сам. И то и другое непросто в равной степени. И то и другое не дает никаких гарантий. И еще мне кажется, что как раз сейчас, в период смены столетий, смены эпох, подобный выбор остро почувствуют многие. Именно поэтому я так подробно описал пример того, что происходило и происходит со мной...

Что вдохновляет меня теперь? Прежде всего, это поиск той системы отсчета, с которой можно соотносить свою жизнь и работу. Прежний этап жизни, кроме значительных изменений и роста, породил и свою мифологию. Очень много вещей, которые остались на уровне непрожитых верований и ограничивающих убеждений. Сейчас, когда выбор сделан, большие пласты этой мифологии, этих верований и убеждений стали отшелушиваться и осознаваться. Таким образом, в моем мировоззрении обнаружилось очень много белых пятен, незаполненных никаким опытом. Соответственно, задача, которая актуальна и первостепенна, — это обращение к реальному опыту, к тем сферам жизни, которых я ранее пугался или избегал, к тому, что казалось заведомо известно, но не прожито. Очень многому предстоит учиться и, самое главное, хочется учиться. Это то, что касается внутренней работы...

Если говорить о какой-то внешней реализации, то в этом отношении предстоит тоже внушительный масштаб работы и интересные перспективы. Я уже говорил, что собираюсь с коллегами и единомышленниками создать лабораторию системного консультирования. С каждым днем все происходящее буквально ведет меня к этому. Появляются новые интересные контакты, всплывают старые... А то, что задумано и что хочется воплотить... Сейчас в поле моего внимания возникает все больше очень трезвых, грамотных, неравнодушных людей — профессионалов и тех, кто хочет стать профессионалом. В творческих планах, над которыми мы вместе с ними сейчас работаем, появляются идеи создать не просто очередную коммерческую или психологическую структуру, а нечто более масштабное: это гибкие коллективы специалистов, которые могут материализовываться в виде отдельных фирм, муниципальных структур, временных творческих команд, — коллективы, которых сплачивает не какая-то идеология, а искреннее желание служить людям, объединив свои усилия и очень точно осознавая, где эти усилия необходимо приложить. Я несколько туманно выражаюсь, поэтому сошлюсь на фрагмент одной из моих статей, где эта идея выражена в наиболее кристаллизованном виде:

«...еще несколько слов, касающихся уже упоминавшегося в нашей статье трансперсонального взгляда на ситуацию. Трудно не увидеть, что мы живем в умирающем, пораженном метастазами фальшивых идеалов и ценностей социуме. Ситуация, если смотреть с этой точки зрения, — практически безнадежна. Но стоит появиться в нескольких местах (по территориальному и другим принципам) десятку-другому команд из очень крепких и трезвых людей, устойчиво-безупречно реализующих живые, по-настоящему человеческие идеалы и ценности, (это могут быть совсем немногочисленные команды — буквально из нескольких человек — такая маленькая команда может быть устойчивее от поражающего воздействия доминирующих в социуме фальшивых идеалов), как, согласно Принципу Доминанты, вокруг этих команд могут возникнуть новые «центры кристаллизации», способные оживить, наполнить жизнеутверждающими ценностями и умирающий социальный организм, и конкретных людей»[21].

 

А в завершении я хочу рассказать одну очень простую историю, которая мне вспомнилась:

Дело было в марте прошлого года. Я лежал в больнице, куда попал с острым гнойным аппендицитом. И вот, на следующий день после операции я проснулся достаточно рано — часов в семь утра. За окном палаты было чистое весеннее рассветное небо. Сильнейшая боль в животе обострялась до предела при малейшем движении. Накануне вечером умер сосед по палате. Рядом ворочался и хрипел в жару другой сосед. Старичок в углу не спал и, перебирая бледными руками одеяло, смотрел неподвижным взглядом в потолок — дела его были очень плохи и он знал это. С другой стороны громко стонал и плакал Миша — сорокалетний мужик, которому ночью отняли обе ноги... Я тихонько включил радиоприемник, откуда зазвучала песня: «Ты проснешься на рассвете, мы с тобою вместе встретим день рождения зари. Как прекрасен этот мир — посмотри!..» В окно заглянуло солнце. Вошла сестра и открыла форточку: вместе с потоком свежего воздуха в палату ворвалось пение птиц и звуки капели... «...Как прекрасен этот мир — посмотри!..» И он действительно прекрасен, что бы там ни было!..

Вот — это вместо пожелания...

 

«Помолчим друзья, помолчим,

Здесь — у самого порога

Нас рассудит теперь дорога...»

(из песни)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Лирическое отступление

 

Билет в Неизвестность...

 

Осталось кое-что, о чем жалеть,

Осталось кое-что, за что держаться, —

Сложу все вместе и куплю на это

Билет в Неизвестность...

 

Крупицы сомнений и здравого смысла

Честно сдам на таможне.

 

Наверное, постою немного на пустынном перроне:

На привокзальной площади дождь,

Два десятка машин,

Да светофор, мигающий желтым...

 

Улыбнусь странной улыбкой перед входом в вагон:

Понял вроде бы все... Все, что мог...

Но вот что-то осталось, —

Может быть самое главное...

 

Только все — билет уже куплен.

Взгляд проводника:

— «Понимаю, но ты сам все решил»

— «Поехали...»

 

Оборачиваться не буду.

Мелькнет последний раз за вагонным стеклом

То, что было когда-то дорого,

Что, казалось, нельзя и нечестно забыть...

 

Но забыл же.

Вот и все.

Не знаю, что дальше...

Просто еду куда-то один.

В Неизвестность...

 

 

 

 

 

 



* Саньяса (здесь) – Духовный Путь

[1] См. первый том: глава «Путь разгильдяя».

[2] См. первый том: глава «Петр Мамкин».

[3] См. в этом томе главу: «Владимир Степанов».

[4] О Попандопуло и Максимове см. в первом томе главы: «Мастер вычитания Р» и «Василий Максимов».

[5] О.Бахтияров. «Постинформационные технологии: Введение в Психонетику», Киев,1997.

[6] Владимир Данченко — №20, — один из персонажей первого тома.

[7] Здесь Судьбу и Смерть я пишу с заглавной буквы, следуя контексту, заданному Олегом: ощущение их, как живых существ в экстремальных ситуациях.

[8] Страничка в Интернете В.С.Бойко – www.realyoga.ru/boyko

[9] Имеется в виду 1 Конференция по йоге в СССР, проходившая в1989 году с участием Айенгара.

[10] В.Бойко «Йога: скрытые аспекты практики», Минск, 1998

[11] См. в первом томе главу: «Петр Мамкин».

[12] См. в первом томе главу: «Аркадий Ровнер».

[13] Полный текст рассказа есть в сборнике А.Ровнера «Ход корлем», М., «Миф», 1998.

[14] Имеются в виду П.Д.Успенский и Г.И.Гурджиев.

[15] А.Л.Никитин «Мистики, розенкрейцеры и тамплиеры в Советской России». М. «Интерграф сервис» 1998.

[16] Честно говоря, прочитав, уже после беседы с Владимиром Степановым книгу А.Л.Никитина, я не обнаружил там почти ничего о практике и работе всех этих людей. Книга построена на архивных документах, — в основном, на материалах архивов НКВД, и основа ее – исторические очерки о группах русских мистиков (фамилии, некоторые биографические данные, некие вехи внешней деятельности, материалы допросов в НКВД и т. п.).

[17] В.Шмаков – Выдающийся Российский мистик начала двадцатого века, известный такими работами, как «Пневматология», «Арканы Таро» и др.

[18] Адмирал – Евгений Г. — один из выдающихся мистиков московского андеграунда.

[19] См. в первом томе главу «Петр Мамкин».

[20] Имеется в виду тип личности с выраженной истероидной акцентуацией.

[21] Имеется в виду статья «Механизмы человеческих зависимостей и способы освобождения от них (на примере наркомании)» СПб. 1999г.

Внимание! Сайт является помещением библиотеки. Копирование, сохранение (скачать и сохранить) на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск. Все книги в электронном варианте, содержащиеся на сайте «Библиотека svitk.ru», принадлежат своим законным владельцам (авторам, переводчикам, издательствам). Все книги и статьи взяты из открытых источников и размещаются здесь только для ознакомительных целей.
Обязательно покупайте бумажные версии книг, этим вы поддерживаете авторов и издательства, тем самым, помогая выходу новых книг.
Публикация данного документа не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Но такие документы способствуют быстрейшему профессиональному и духовному росту читателей и являются рекламой бумажных изданий таких документов.
Все авторские права сохраняются за правообладателем. Если Вы являетесь автором данного документа и хотите дополнить его или изменить, уточнить реквизиты автора, опубликовать другие документы или возможно вы не желаете, чтобы какой-то из ваших материалов находился в библиотеке, пожалуйста, свяжитесь со мной по e-mail: ktivsvitk@yandex.ru


      Rambler's Top100