Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Никитин А. Л.

Мистики, розенкрейцеры, тамплиеры в Советской России

 

Исследования и материалы

 

МОСКВА

Аграф

2000

 


В  книгу  вошли  работы по  истории  мистических  обществ и  орденов -   тамплиеров,  масонов,

розенкрейцеров, анархо-мистиков, существовавших в 20-30-х гг. нашего века в советской России.

Опираясь     на    материалы     следственных        дел    ОГПУ-НКВД       и    собственные      разыскания,      автор

рассматривает персональный состав организаций, учение и программы, символику и обрядность, а

также  исторические   связи   мистиков XX     столетия   с   гностиками   и   рыцарскими   орденами

средневековья. Публикуются тексты орденских легенд, следственные документы и малоизвестные

материалы по данной теме. 

 

© Никитин А.Л. 1998, 2000.

 

 

 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Внутренняя жизнь   мистических обществ   и орденов, как   правило, остается  тайной не

только   для   их   современников,  но  и   для   последующих   поколений,  а  если   случайно

приоткрывается,    то  ровно   настолько,    чтобы  вызывать   догадки   и  предположения,     лишь

усугубляющие     атмосферу    таинственности.     Обнародование     отдельных    документов,    по

каким-либо    причинам    ускользнувшим     от  уничтожения     посвященными,     воспоминаний,

полных недомолвок, и слухов, питающих беспочвенные фантазии, - вот все, что обычно

приходится на долю исследователя. Таково положение дел     на Западе и, в еще большей

степени, - в России, где до недавнего времени конец существования мистических обществ

определяли 20-ми годами XIX века, а возрожденное в начале нынешнего века масонство

рассматривали исключительно как форму политической оппозиции самодержавию. 

Сейчас     многое     изменилось.      Уже     первое     выборочное      знакомство     с    делами,

хранящимися в    Центральном    архиве   ФСБ РФ -    бывшем  архиве   ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ,

показало   наличие  в 30-30-х   годах   нашего   века  в  России  разнообразных  мистических

групп, обществ    и организаций, члены которых пополняли            ряды заключенных ГУЛАГа     и

секретных   сотрудников   ОГПУ-НКВД.   Как   документы   инквизиционных  процессов   в

Европе позволяют историку представить картину духовных движений, уклоняющихся, а

порою прямо альтернативных догмам        господствующей церкви, так и документы архивов

коммунистической      тайной    полиции     хранят    драгоценные     для   историка,     социолога     и

религиоведа сведения  о людях   и их мыслях, влиявших на гораздо      больший круг   своих

современников, чем то можно было бы предполагать. 

Появившиеся     в    последние    время     публикации    документов     и    воспоминаний

рассказывают о существовании различных ветвей духовного масонства<1>, о теософах и

антропософах<2>, чьи легальные организации одними из первых были закрыты советской

властью, о   розенкрейцерах<3>      и тамплиерах<4>.     Члены   этих  "лож", "орденов",       групп   и

обществ, носивших различные названия, часто были знакомы друг с другом, вращались в

одних    и   тех   же   кругах,    встречались    по   службе    и   пользовались     одними    книгами    и

рукописным "самиздатом". В результате, различие между течениями оказывалось скорее

формальным, чем    по существу    идей, оплодотворяемых      одними и    теми  же  источниками.

Если      же     представить      количество      лиц,      не     получивших       посвящения,       однако

пользовавшихся   орденской   литературой   и   принимавших   участие   в   различного   рода

коллективных мероприятиях (легальные и полулегальные лекции, вечера, концерты и пр.),

то за   всеми  этими  мистическими движениями  придется признать  достаточно серьезное

общественное значение. 

Занимаясь в течение ряда лет судьбой московских тамплиеров, представлявших как бы

"головную" организацию для многих периферийных обществ и орденов России, а вместе с

тем и другими группами и орденами, которые оказывались с тамплиерами так или иначе

связаны, я   мог видеть, что ни     одна из этих    организаций не была      сколько-нибудь    четким

образованием, сравнимым с организациями такого же характера в Западной Европе или

Америке. 

Российские     мистические  "ордена"       носили     самодеятельный     характер,    не    обладая

организационными  связями  с  подобными  зарубежными   центрами.  Если   в XVIII    веке

русские   масонские  ложи  открывались   с  разрешения   лож  европейских,   следивших   за

точным соблюдением уставов и орденским делопроизводством (акты, дипломы, переписка

и т.п.), то в первые два десятилетия XX века и особенно в советское время мистические

образования России имели вполне автономный характер, не вступая в     организационные

контакты с подобными же образованиями Старого и Нового Света. 

Последнее       объясняется,       как      мне      кажется,       не      столько       жесткостью       и

всепроникновенностью        политического      сыска    коммунистического      режима    в    стране,

сколько   невозможностью  таких  контактов  и  стремлением  к  ничем  не  контролируемой


свободе собственного духовного становления. В последнем немаловажную роль сыграли

государственные гонения на религию вообще и на духовенство и верующих в частности.

Под запретом оказалось не только отправление религиозных обрядов и сама церковь, но и

вообще   духовная   мысль,   как   таковая.   Если   первое   в  какой-то    мере  отвечало   прежним

чаяниям образованных слоев общества, относившегося на протяжении предшествующего

столетия все более оппозиционно к официозной церкви и к духовенству, находившемуся

на  положении  государственных   чиновников  по  "ведомству   религиозных  культов",   то

возникший   в   среде   интеллектуальной   жизни   вакуум   никоим   образом   не   мог   быть

заполнен "диалектическим материализмом". 

Место   упраздненной   религии   должно   было   занять   нечто   новое,   не   порвавшее

окончательно с традицией, но стремящееся к тому, чтобы его        положения не вставали  в

явное противоречие с развитием современной науки, как то было с прежней религией. 

О том, как происходил этот синтез науки, традиций, духовности и политики в первые

десятилетия   становления    коммунистического государства,      я  рассказал   в  ряде  очерков   и

публикаций, увидевших   свет  в  некоторых  малотиражных  и  труднодоступных даже   для

специалиста изданиях. В предлагаемой читателю книге собраны наиболее важные из них,

дающие    представление   об    уже    известном    материале    и    в    своей    совокупности

представляющие    определенный    итог    взглядов    автора    на    данный    сюжет.    Здесь

представлена  точка  зрения  автора  на  возможность  мистического  (интуитивного)  пути

познания и его   месте  в  совокупности  позитивного  (научного)  и религиозного познания

мира, краткий обзор направлений мистических движений 20-30-х годов, взаимоотношения

между     мистиками    и     анархистами,    отразившиеся     в     конфликте     вокруг     Музея

П.А.Кропоткина      в   Москве,    первые    сведения    о   попытках     возрождения     магического

розенкрейцерства,    однако     главенствующим     сюжетом     остается     история    Ордена

тамплиеров    и   его   филиаций     в  России,   вопросы    его   символики,     исторических    корней,

содержания учения и пр. 

Сложность  заключается  в  том,  что,  будучи   написаны  в  разное  время  и  по  разным

поводам,  эти  очерки,  с  одной  стороны,  не  всегда  совпадают  по  высказанным  в  них

догадкам   и  предположениям,  отражая  эволюцию  мысли  автора  на  разных  стадиях  его

работы, а с другой - в них повторяются некоторые пассажи, опирающиеся на одни и те же

документы.    Последнее    относится    и   к   перечням    имен,    почерпнутых     из   документов.

Рассматривая   все  это  как   безусловный  недостаток   книги  в  целом  и  в  ряде   случаев

счастливо   избежав   подобного    дублирования    текстов,   тем  не  менее  я  считаю   подобные

повторы неизбежными для такого сборника, представляющего читателю не итог, а всего

только отчет о проделанной, и, главное, продолжающейся, отнюдь не законченной работе,

позволяющей   в   дальнейшем    автору   многие   его   предположения   уточнить   и   даже

радикально пересмотреть в свете новых сопоставлений и открытий. 

Вместе   с  тем   я   посчитал  необходимым   дополнить  эти  работы   публикацией  ряда

материалов, имеющих первостепенное значение как          для историков данной темы в целом,

так и для   конкретных  исследований широкого спектра -    от тамплиерского   самиздата  в

виде образцов орденских легенд до документов следствия по делу "Ордена Света" и работ,

представляющих интерес для исследователя культурной жизни России этого периода. Так

непосредственно    связанной    с    этими    вопросами    оказалась     забытая     историками

тамплиерства статья Ф.Фортинского, опубликованная во второй половине прошлого века,

которая помогает найти место российским мистикам советского периода в общемировой

истории духовных движений. 

Обзор тайных статутов исторических тамплиеров XIII века, сделанный Ф.Фортинским,

еще раз убеждает, что новые тамплиеры России начинали не на "пустом месте". Конечно,

они  не  располагали  ни  дипломами  на  открытие  орденской  организации,  ни  связями  с

вышестоящими организациями Ордена, однако они могли опереться в своем становлении

на    огромную,     складывающуюся      на    протяжении      веков    и    тысячелетий     традицию,

отраженную     и    зафиксированную      в   литературе,    посвященной      масонам,    тамплиерам,


розенкрейцерам,   каббалистам,    алхимикам,    гностикам    и   пр.   тайным   движениям   и

обществам.   Эта  литература    ими   читалась,   реферировалась,     переводилась    с  древних    и

новых   языков,   распространялась     в  орденском  "самиздате",      представляя    ту  основу,    на

которой   взрастало   собственное  учение   российских   тамплиеров,  их   организационные

формы, символика, наконец, их собственная литература, в первую очередь, их орденские

легенды. 

Публикуемые   здесь   легенды   московских   тамплиеров  представляют   только   малую

частицу   обширного   их   корпуса,   который,   как   я   надеюсь,   выйдет   в  свет   вместе   с

материалами следственных процессов. Но даже в этой небольшой выборке современный

читатель отметит темы, которые особенно волновали новых тамплиеров: правомочность

создания   собственных   ритуалов   при   отсутствии   традиций,  их   значение   для   членов

Ордена,  соотношение  практической  и  духовной  работы,  правила  "рыцарской"  жизни  в

современных условиях, служение человечеству          и готовность    жертвовать   собой, -   все  то,

что не имело четких установлений, а потому требовало новых формулировок, понятных

для неофитов. 

Исследователь этих текстов найдет в них отголоски гностических учений первых веков

нашей эры, обнаружит любопытные иерархии духов, совпадающие в основных чертах с

христианской космологией, но вместе с тем обнаружит и явное влияние антропософской

литературы,     отражение     современных      представлений      о    средневековье     и,    наконец,

отражение     оккультной      литературы      конца     прошлого      века.    Стиль     повествования,

образность   легенд,   их   лексика   безусловно   несут   на   себе   отпечаток   уже   новейшего

времени.    В   сюжетах,    восходящих     к   Египту,    раннему    христианству,     средневековью,

характерно    отсутствие    каких-либо     исторических     реалий -      это   именно    легенды,    где

главенствует  не  повествование, а  вызываемая  им  реакция,  не  фабула,   а  "мораль",   как

вывод из рассказанного, как способ передачи мысли и воспитания "рыцаря". 

Полагая,   что   какое-то   количество   легенд   было   создано   уже   в   наше   время   при

деятельном     участии     самого     А.А.Карелина,      основателя  "Ордена         тамплиеров"      и

первоначальных членов его кружка - А.А.Солоновича, Н.И.Проферансова, П.А.Аренского

и,  возможно,  других  "рыцарей",  я    должен  отметить  в  текстах   многих   из  них  следы

грамматических оборотов, указывающих     на перевод  с  французского   языка,  на котором

они были первоначально изложены. В связи с этим стоит напомнить, что в       протоколах

допросов    все    сознавшиеся    члены  "Ордена      Света"    указывали,    что    легенды    им

рассказывались  "старшими     рыцарями",    то  есть  передача  шла   только   изустно,   хотя,   как

выяснилось, в кружке Карелина существовали и тексты, с которых потом осуществлялась

распечатка.     Другими      словами,     перед     нами     действительно      орденский      фольклор,

сохранявший  при  передаче  сюжетную  канву,  но  расцвечиваемый  рассказчиком  в  меру

желания, вкуса и таланта. 

Последнее   позволяет  предположить,  что   в  ряде  случаев   мы   можем   иметь  дело  с

действительно     древними    сюжетами,    которые    многократно     изменялись    при    передаче,

всякий раз обрастая лексикой и приметами своего времени. В этом плане особую ценность

приобретают комментарии Е.С.Лазарева к опубликованным в журнале "Наука и религия"

некоторым   легендам   московских    тамплиеров<5>   и   его   же   доклад   о   гностической

символике    и   терминологии     в  легендах,    прочитанный     весной 1996      г.  на   конференции

"Россия и гнозис" в Москве<6>. Вместе с тем, на таком фоне безусловно новыми выглядят

настойчиво     проводимые     в   легендах    идеи    акратизма,    заимствованные     у   анархистов,

картины беспечальной свободной жизни обитателей Атлантиды, лишенной платоновских

рабов   и  слуг,   а  потому   представляющие    такую   же  утопию,    как  и  картины   счастливой

жизни будущих городов и "вольных общин" в брошюрах самого А.А.Карелина. 

***

Все   публикуемые     тексты    заново    отредактированы,      снабжены     комментариями     и

примечаниями, отнесенными в конец книги, и общим именным указателем. 

А.Никитин


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ТРИГРАММА КОСМИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ ЧЕЛОВЕКА

(Наука, религия, мистика)

 

На исходе XX    века, столь   щедрого  на  сенсационные потрясения  ума  человеческого,

можно констатировать еще один парадокс, требующий, по-видимому, самого серьезного

осмысления: неуклонный, постоянно растущий интерес человека к тому, что определяется

несколько   расплывчатыми  словами - "мистика",     мистицизм".   Оттенки  их   смысловых

толкований      чрезвычайно     разнообразны,      как    то    случилось     и    с    другими     словами,

заимствованными из древности, но с той поры претерпевшими множество метаморфоз в

сознании тех, кто их использует. Рекомендуя интересующимся соответствующие        статьи

словарей и энциклопедий, здесь я ограничиваюсь           только одним аспектом этого термина,

который не получил в них достаточного освещения, хотя, на мой взгляд, именно он в наше

время является определяющим. 

В   данном    случае    под  "мистицизмом"        я   подразумеваю     умонастроение     человека,

определяющего   собственное  бытие  не  в  координатах   только   нашего   четырехмерного

мира,  но   в  иерархии   духовной   структуры   мироздания  в   целом.  Это  специфическое

состояние человека, уверенного в бессмертии своей духовной сущности, ее эволюции "в

мирах    и   веках",    в   ее   бесконечных     воплощениях,     направляемых     свободной    волей    и

развивающимся сознанием. 

Конечно,     подобное     определение     не    исчерпывает     всех    возможных     и,    вероятно,

необходимых признаков того, о чем я намерен говорить ниже, однако, если и расходится в

какой-то   мере   с   привычными  определениями,   то   не   противоречит   им,   поскольку

предполагает наличие двух главных признаков: 1) существования сил, проявляющихся за


пределами     физических      констант,     и    2)      личностный,     т.е.     не     поддающийся

экспериментальной   проверке   характер    взаимодействия  (диалог)    с   этими   силами   и

возможность   их   постижения.   Последним   определением   я   ухожу    от   необходимости

использования термина  "божество"   по неопределенности его   содержания и потому, что

человек   вступает  в  контакт   не  с  ним  лично,  а  всего  только   с  теми  или  иными  его

проявлениями. 

И все-таки - диалог... с Богом? 

Возможна ли такая постановка       вопроса в   конце XX    века, ознаменованного, как       я  уже

заметил,  самыми  грандиозными  достижениями  позитивной  науки -   проникновением  в

тайны  макро-  и  микромира,  к  истокам  высшей  нервной  деятельности,  к  практической

генной    инженерии     и   потрясающим    наше   воображение    представлениям    о  Вселенной    и

Человеке, которые мы можем осознать только в         самых общих чертах? Тем     более, что на

протяжении    долгих   предшествующих десятилетий      мы  искренне считали,     что этот   успех

обусловлен успехом сугубо материалистического взгляда на природу и общество. 

Между  тем,  несмотря  на  такие  открытия,  на  их  реализацию  и  даже  утилизацию  в

повседневной жизни, начиная от генетики, медицины, создания искусственных веществ и

соединений и вплоть до       широкомасштабных космических проектов, налицо совсем иное.

Будущий   историк  и  социолог  наверняка  заметит,  что,  начиная  с XVIII   века,  наряду  с

развитием   материалистических   взглядов,   с   развитием   позитивной   науки,   по   мере

накопления   все   новых   знаний,   встававших   в   резкое   противоречие  с   религиозными

воззрениями      минувших      столетий,      параллельно      развивался     еще    один     взгляд     на

окружающий человека      мир, который    утверждал   в  нем  наличие иных, еще не       познанных

сил и иных измерений, а потому требовал иного подхода к решению гносеологических и

мировоззренческих вопросов. 

Больше того. Можно заметить, что когда      в XIX-XX веках    массовые конфессии  (и не

только    в   России)    испытывали     серьезный    кризис,     их   успели     потеснить     множество

различных   обществ   и   сект,   основанных  на   мистицизме,  сочетающем   самые   разные

элементы западных и восточных религий, философских доктрин и в еще большей степени

- самодеятельности. 

Само   по   себе   сектанство   не   вызывает   удивления.   Оно  неизменно   сопутствовало

великим религиям, в свою очередь развившимся из маленьких групп и сект, возникавших

в  малокультурных слоях     общества  и  лишь потом    получавших в    свое распоряжение     весь

арсенал   культурных    ценностей.   Однако   такое   дробление   и   отпочкование   обычно

определялось      именно     религиозной      окраской,      т.е.    было    связано     с    определенной

конфессией и практически не выходило за границы ее распространения. 

Современный же феномен мистицизма, распространяющегося, в первую очередь, среди

наиболее   образованного    и   интеллектуально    активного   слоя    общества -      в   среде

интеллигенции,      научных    и  творческих    работников,    среди   людей   социально    активных,

думающих    и   читающих, -       нельзя    свести    только    к   религиозным     вопросам.    Скорее

наоборот:   мистицизм   как  бы  упраздняет   необходимость    религиозных    догм  и  церковных

установлений,     утверждая   ненужность    традиционных     посредников     между   человеком   и

Богом,   тем  более,   что  и  сам   Бог  в  мистическом   сознании  современности  претерпел

известную   деперсонализацию,   став   более   символом,   вектором   движения   духа,    чем

непосредственным Творцом вселенной. 

В свою очередь и мистика стала восприниматься уже не как личностный опыт общения

с Божеством  в результате озарения  (благодать) или    подвига  (награда), а как   обращение

человека к загадке    своего "внутреннего я", его       соотнесенности с    окружающими людьми,

природой,     миром,   наконец,    со  всем  мирозданием,    предстающим    некой    иерархической

структурой, отражающей одновременно проявление ("воление") самого Божества. 

Можно   утверждать   также,   что  современный    мистицизм    не  просто   упразднил    ритуал

(культ),   но, что   особенно  важно,  ввел  как   обязательный  момент  понятие  имманентной

телеологичности, иными      словами -   изначально   заложенной    целевой программы     во  всем,


что проявляет себя в   мире и подчинено законам прогрессирующей эволюции. Не менее

существенен   при  этом   факт   перехода   группы   явлений,  относимых   некогда   к   сфере

исключительно      религиозно-мистического       опыта  (магия,      мантика,    гипноз,     телекинез,

ясновидение)  в  категорию   объектов  научного  исследования,  что  само  по  себе  можно

расценивать  как  наведение  первых  "мостиков"   между  мистикой  и  наукой, в   принципе

упраздняющих необходимость религиозных подходов к этим вопросам. 

Ситуация, в которой "нетрадиционная медицина" в ряде случаев еще пользуется квази-

религиозной  оболочкой,  выступая  под  маской  той  или  иной  конфессии  (православное

целительство, ламаистская     школа   медицины, исламская     традиция), не    опровергает   такое

утверждение,     поскольку    может   быть   объяснена    различными     причинами,     начиная    от

"моды" и кончая привычной тому или иному целителю конфессиональной ритуалистикой,

с помощью которой он вступает в контакт с действующими через него силами. И хотя о

самих этих силах современная наука не может сказать ничего, кроме того, что они - как

видно -  существуют,   хотя  и не   поддаются  в  полной  мере  фиксации  имеющимися  в  ее

распоряжении     приборами,     их     уже      следует      рассматривать     не     в     качестве

"сверхъестественных",     как  то  было  еще  недавно,   а  вполне   естественных,   только   еще  не

получивших прав гражданства в традиционной системе знаний. 

Момент,   когда  это   произойдет, -     всего   только   вопрос   времени.   Думаю,   что  выскажу

мысль,     владеющую     умами     многих,     предположив,    что     в    таких     проявлениях

"сверхъестественного", отмечаемых за       последнее   время у   все  растущего   числа людей    на

земном шаре, в   первую очередь у детей, мы     имеем  дело отнюдь  не с атавизмами, не с

наследием первобытного   прошлого,  а, наоборот, с   результатом  естественной  эволюции

человека  как  вида.  Эта эволюция  была  напрямую  обусловлена  развитием  за  последние

столетия   науки    и   техники,    которые,    с   одной   стороны,   высвободили   время   для

саморазвития   личности,   облегчили   человеку   труд   и   тем   самым   дали   возможность

приобрести более утонченное восприятие красок, звуков, образов, ощущений, а с другой -

поместили    современного    человека     в    мощные     энергетические     поля    городских

аггломераций,      которые     не    могли     не    способствовать     развитию     его    собственных

биоэнергетических потенциалов. 

Вряд ли я ошибусь, предположив, что здесь перед нами открывается основная линия

эволюции     человека,    освобождающегося     от   прежней     зависимости     по    отношению     к

окружающей    природной    среде  и  начинающего    развиваться   в  совершенно    определенном

направлении     под   воздействием    созданной     им   самим  "второй     природы".     Мне   могут

возразить,     что    развивая    новые    парапсихические      способности,      т.е.   физиологически

эволюционируя, современный человек слишком мало продвинулся в своей нравственной

эволюции. Но, во-первых, разговор идет об эволюционной линии развития человека как

вида, в которой я вижу подоснову развития современного (да и прошлого) мистицизма, о

чем буду говорить далее, а, во-вторых, моральная структура личности в гораздо большей

мере  зависит   от  общества,   в  котором   личность    живет,   чем  от   физико-энергетических

характеристик среды обитания. 

Последнее вынуждает нас обратиться к третьей вершине  "магического треугольника"

человеческого   сознания,  который   образуется   знанием  позитивным  (наукой),   знанием

интуитивным (мистикой) и знанием иррациональным (религией), одновременно поставив

вопрос: влияет ли знание само по себе на моральную структуру личности? 

Что касается позитивной науки, имеющей дело с явлениями физического мира, вопрос

этот давно  решен: жажда знания, как    такового, была заложена   в человеке  изначально в

качестве  его  обязательной  программы,  что  прекрасно  проиллюстрировано библейской

историей со Змеем, до этого он мог существовать лишь в "реторте гомункулуса", то есть в

"раю". Только мощный стимул устремления к познанию мира делал человека способным

"овладеть" этим миром, превращал его в "соработника Бога" по упорядочению космоса. 

Вот    почему,    несмотря    на    использование   в    антропологии   различных    видовых

определений для человека, необходимых в практических целях, сам род Homo изначально


был "познающий", ибо это то, чем он занимался с того самого момента, как выделился из

животного царства. 

Человек познавал мир, чтобы       преображать его    сначала в   пределах биосферы, а затем,

если   следовать   В.И.Вернадскому,    создал   ноосферу,    то   есть   выступил   космической

(планетарной)  силой  неизвестного  ранее  ранга.  Этот  факт  в  иерархическом  отношении

ставит  человека  на  самую   вершину   пирамиды  планетарной  жизни,  как   ее  конечный

продукт,  своего  рода  "венец  творения",  налагая  на  него,  как  лишь  теперь  он начинает

понимать,     весьма    жесткие    обязанности     в   отношении      собственной  "разумности"         и

порядочности. 

Причиной    такого   осознания    стала  именно    наука,   прошедшая    долгий    путь   сбора   и

обработки информации, которая, в свою очередь, все больше и больше диктует нам те или

иные решения, направляя   наше  внимание на определенные  области знания и проблемы

космического ранга. Она, эта наука, то есть определенная система получения, обработки и

использования     знаний   о  мире   и  человеке,   дала  нам  множество   сведений,    кроме   самого

главного:    что же   такое  сам  человек?  Что  мы  собой   представляем?   Зачем  появляемся   на

свет  и почему   умираем  в  тот момент,  когда, как   нам  кажется,  только начинаем   что-то

понимать  и   в  чем-то   разбираться?   Почему  "венец    творения"   в  системе   мироздания

оказывается    всего    лишь    игрушкой     случайностей,     не   обладая    никакой     абсолютной

ценностью  в  бесконечности вселенной  и  весьма  относительной -  на  протяжении  своей

краткой и полной превратностей земной жизни? 

Эти вопросы человек начал задавать себе с того самого момента, как почувствовал себя

человеком. Возможно, когда-нибудь мы узнаем, что эти же вопросы возникали еще у его

предков, а, может быть, и у некоторых из его современников - животных, с которыми он

оказался особенно тесно связан. Сейчас мы знаем, что животные обладают своим языком,

что они  вовсе не  "бессмысленные  и бессловесные"   создания, а поведение   современных

"диких"    животных, в    полном   смысле  слова  обитающих    среди  людей  (известно,    сколько

"диких" животных живет в наших городах) и, без преувеличения, стремящихся к общению

с  человеком  (раньше   это  могли  наблюдать,  главным  образом,  отшельники),   позволяет

предположить,   что   образование  "ноосферы"     и   изменение   силовых  (энергетических)

характеристик Земли в результате человеческой деятельности не прошло бесследно и для

эволюции животного царства. 

Так почему   же  на поставленные  вопросы  наука  не  давала и не   могла дать   ответ?  В

первую очередь потому, что она была позитивной наукой. Она изучала человеческое тело,

его   строение    и   физиологию,      и   уверяла,    что   это   и   есть   собственно    человек.    Она

рассматривала  возможность  появления  жизни  в  космосе  и  на  планетах,  рассматривала

следы   эволюции     жизни    на   Земле   и   приходила     к   выводу,    что,   поскольку    шансы    на

возникновение таких условий на других планетах ничтожны, жизнь на Земле "зародилась"

случайно. Отсюда следовало заключение, что человек - явление не только эфемерное, но и

случайное,    так  что  никакой  "миссии" (цели)         он   в  себе  не   несет,   а  его   стремление    к

познанию     и   преобразованию     мира -    всего   только   результат   определенной     структуры

мозговых клеток... 

Будь это действительно     так, прирожденный дар      познания, приведший       к такому итогу,

стал бы   убийственен    для  человека  и  человечества. По    счастью,  вероятно, с    того  самого

момента, как указанные вопросы без ответа приобрели ощутимую остроту, у человека в

качестве противовеса пробудилось то, что именуют обычно "религиозным чувством". Оно

коренилось в интуиции и в тех "сверхчувственных" ощущениях, которые на протяжении

тысячелетий служили питательной средой для мистицизма. 

Если наука явилась способом экспериментального постижения мира, то религия взяла

на  себя   попытку  его  объяснения -   объяснения,  собственно  говоря,  не  самого  мира,  а

структуры мироздания в целом, став разграничительным барьером между логикой науки и

экстазом   веры,   являвшемся,    в  свою   очередь,   орудием  "сверхчувственного"       познания,

поскольку его питала информация иррационального характера. 


Религия использовала материал позитивного   знания, но в   основе своей  опиралась на

мистицизм -    невнятное   предощущение     многих   из  нас, что   человек   находится   как  бы  на

грани двух и более миров, из которых только один вмещает его физическое тело, а потому

является для него безусловной реальностью, в     то время  как другие остаются    спонтанно

возникающими и исчезающими феноменами, не оставляющими в      памяти ничего, кроме

смутно скользящих теней, к которым так присматривался в свое время Платон. 

Являются   ли   эти  тени   отражением    какой-то   реальности,    или   сами  они   всего  только

фантомы,   возникающие   в   результате   несовершенства   наших   органов   чувств,   нашей

нервной    системы,   наших    собственных    дефектов,   постулирующих     их   возникновение     и

исчезновение?  В  конце  концов,  к  этому   и  сводился  вековечный  спор  материализма  с

идеализмом,  в  своих  крайних  проявлениях  одинаково  склонных  рассматривать  данную

нам  в   ощущениях    реальность   только   под   каким-то   одним  углом   зрения,  забывая   о

многомерности и многообразии мира, открывающегося нам лишь в узком спектре наших

возможностей. 

Развитие науки в XX столетии (а для математиков - значительно раньше) прояснило тот

факт, что уже не в умозрительном плане, а в самой что ни есть практической деятельности

человеку сейчас приходится иметь дело с силами, в реальности существования которых

мы   не   можем   сомневаться  (например,       гравитация,     магнитные    поля,    электричество),

однако для нас они столь же "нематериальны", как те символы или абстракции, которыми

мы  их  обозначаем  и  которые,  в  конечном  счете,  так  похожи  на  символический  язык

средневековых  алхимиков,  каббалистику   гностиков  или  образы  религиозных  иерархий

Востока. 

Именно поэтому я рискну утверждать, что сознание современного человека полностью

дематериализовано и насквозь символистично. Именно развитие науки и ее использование

приучило    человека   современного    оперировать    исключительно    символами,    за  которыми

часто нет   никакого предметного   содержания. И   все  же  они  воспринимаются адекватно

людьми  на  всех   концах  земного   шара   подобно  тому,   как   один  и  тот  же  китайский

иероглиф, имеющий совершенно различную фонетическую огласовку на севере и на юге

страны, и там и там передает заключенную в нем информацию в неискаженном виде. Не

эта   ли   символистичность   мышления,   которую   впервые  открыли   в   конце   прошлого

столетия поэты-символисты, а следом за ними - и художники, обратила внимание наших

современников   на   духовное    наследие   древних   культур    и   цивилизаций,   увидев   в

причудливых     образах   мифотворчества    минувших    веков   символистическую     тайнопись,

отражающую вполне реальные явления физического и духовного мира? 

Однако, можно ли говорить о подобной "иероглифичности", заложенной в мистических

ощущениях    человека,   на   которой   взрастали   все   религии   прошлого?   Такой   вопрос

тревожил  одинаково  теологов,  этнографов   и  религиоведов,  но  окончательного  своего

разрешения      не     получил,      хотя     большинство      его     исследователей      склонялись      к

утвердительному    ответу, поскольку     в  основе   всех религий    древности  (во   всяком   случае,

тех, чьи корни удается проследить в достаточно долгой перспективе времен) оказываются

схожие мифы, представления, образы и даже обряды. 

Таковы идеи потопов, искупления, сошествия учителей (с небес или со звезд), учение

об   инкарнациях,   метампсихозе   и   многое   другое,    что   можно,   конечно,   объяснить

заимствованием    идей    друг     у     друга,     "бродячими     сюжетами"     или    единством

психоментальной     структуры    вида Homo sapiens,        являющегося    единым   биологическим

видом на нашей планете. Однако для каждого из этих предположений потребовалось бы

слишком   много   оговорок   и   допущений.   Проще   предположить,  что   в  основе   таких

первичных       мистериальных       предпосылок       лежит      некая     объективная      реальность,

вызывающая представление об иных мирах и пространствах, об иных силах и иерархиях, с

которыми    человек   связан   чем-то,   что   и   является   его   истинной,     непреходящей     сутью,

проявляющей себя через его физическое тело. 


В известной мере, историю религий можно рассматривать как историю трансформации

и расшифровки подобных ощущений, остающихся у       человека неизменными  с глубокой

древности до наших дней, поскольку, как теперь выясняется, менялось не их сущностное

содержание,  а  всего  только  их  осмысливание  и  образное  воплощение -   все  то,  что  на

протяжении  веков   питало  музыкальное,   изобразительное   и   литературное   творчество

человечества, выраженное на языке символов той или иной культуры. В этом плане всякое

творчество, даже научное, - всегда мистично, потому что за комбинациями традиционных

символов у каждого подлинного, т.е. глубоко переживающего художника, открывается его

личный   мистический    опыт -   та  "гармония    сфер",   то  "проникновение     в  зазеркалье",    тот

"прорыв    в  параллельные    миры",   который   обогащает   наши   представления    о  явлениях    и

силах, лежащих за пределами возможностей позитивной науки. 

На     такой     базе     и    возникает    религия,    как     предчувствие     и    предощущение

пробуждающейся    в   физическом   теле   духовной   сущности,   интересы   и   устремления

которой    часто   оказываются    в   разительном     противоречии      со  "здравым     смыслом"    и

благосостоянием    физического     тела    человека.    Разлад    между  "физиологическими"

желаниями,  к   которым  можно  причислить  также  желания  эгоистического   и  бытового

порядка,   и духовными  (душевными) устремлениями,         замеченный человеком очень      рано,

послужил,    по-видимому,     толчком   к   формированию     и   упорядочению     как   религиозных

воззрений, так и собственно церковных институтов, в     центре  внимания которых всегда

находилось    не   исследование     мира   и   человека,   не   обращение    мыслей   последнего  "к

звездам", а всего только организация человеческого социума на определенной территории

и в   столь  же  определенной  культурной  традиции, если  понимать  в  данном случае   под

"культурой" не духовную, а повседневную общественную деятельность людей на уровне

быта. 

Задача  управления    человеческим   обществом   накладывала   на  религиозные    институты

(церковь) такие же ограничения, как исследование материального (четырехмерного) мира

- на позитивную     науку. Питаясь мистицизмом      отдельных, канонизированных        личностей,

допуская    его  в  ограниченных     дозах   для   массового   потребления,     ни   одна   из   мировых

конфессий  именно  в  силу своего положения   и своих  задач  не поощряла  (а то   и прямо

запрещала) мистицизм, как    путь получения   ответов на  "проклятые вопросы", встающие

перед человеком. 

В   свою   очередь,   религиозные   институты   пользовались   авторитетом   и   доверием

общества  до  тех  пор, пока   утверждаемые  ими  картины  мира  не  вставали в  вопиющее

противоречие с данными позитивной науки, от достижений и выводов которой с течением

времени  все  полнее  и  больше   зависели  благосостояние  и  жизнеспособность  данного

социума.   В   результате   очередного   революционного  переворота,   чаемого   всеми   без

исключения  слоями  общества,   оказывалось,  что  само  общество   вынуждено  пожинать

плоды  поистине  пирровой  победы.  Наука,   будучи  изначально  направлена  на  изучение

материального   мира,  опровергая  теоретическое   основание  той  или  иной  религиозной

системы, по существу, вместе     с  религией уничтожала  и построенную  на ее   постулатах

мораль, не предлагая ничего взамен. 

Кризис веры в европейском мире, начавшийся с восторга материалистов XVIII века по

поводу  "освобождения человека от Бога", очень скоро привел  "свободное человечество"

не   к   действительному   атеизму,   предполагающему    очень   высокий   уровень   развития

личности,  не  к  агностицизму,  предполагающему   столь  же  высокий  интеллектуальный

уровень этой же личности, а всего только к примитивному нигилизму, повергнувшему в

отчаяние и ожесточение людей   слабых и   скудоумных. Следует, впрочем, отметить, что

этот же нигилизм заставил людей разумных обратиться к поискам ответов на вопросы, с

особой четкостью поставленные в   русской литературе второй половины прошлого века:

что  я  есмь?  зачем  живу?   для  чего   появился    на  свет?  почему   должен   страдать?   зачем

следует   соблюдать   заповеди,    если   жизнь    дается   один    только   раз,   а  потом - "лопух

вырастет"? 


Эти  и  подобные вопросы  накапливались  в  человечестве  с  незапамятных  времен. Их

задавали поэты Шумера и Аккада, Индии и древнего Египта, мудрецы Китая и Эллады.

Но   только   теперь   с  развитием    науки    и   падением    престижа    религии,    с   разрушением

незыблемого (но никогда не выполнявшегося!) кодекса морали, в общих чертах сходного

для всех религий и всех культур, эти вопросы поставили под сомнение многое из того, на

чем строилась духовная культура предшествующих тысячелетий. 

Почему    пошатнулись      религиозные      институты     и,    в   первую     очередь,    институты

христианских   конфессий?   Почему   они  теперь   вынуждены   или  уступать   свое   место

возникающим      новым    сектам,   объединениям,      общинам,     или    же   модернизироваться,

поспевая   за  модой   и  требованиями    общества?   Причин    может   быть  названо   много,   но

истинная  причина заключена,  как  мне  представляется,  в  том,  что  ни  одна  из  великих

мировых религий не смогла объективно ответить на эти вопросы, без разрешения которых

в соответствии с данными современной науки человек    конца XX столетия отказывается

если не жить, то повиноваться. 

В  самом  деле,  намного  ли  отличается  в  этом  плане  догматическое   христианство  от

науки,   уверяющей,   что  никакой  "души"    человек  не  имеет,  а  является  "всего   только"

продуктом   случайных   генетических   мутаций,  существующим    от  момента   зачатия  до

момента   прекращения     своих   физиологических      функций?    Ведь   жизнь    человеческая   по

христианским  воззрениям  оказывается   все  равно  "одноразовой",   поскольку   наличие  у

человека бессмертной души гарантирует ему только награду или наказание за прожитую

на земле жизнь, но отнюдь не проливает никакого света на ее смысл. Иудео-христианские

религии не отвечают на вопрос, откуда и зачем появилась эта "душа", чтобы соединиться

с телом, и почему, пройдя в        этом теле то   очень короткий, то      достаточно долгий     отрезок

жизни,  часто   приобретая  огромный   опыт  и  знания,  она   обречена   на   последующую

"вечность" абсолютной бездеятельности "блаженства" или "мук". 

С точки  зрения логики - бессмыслица. Как и в     случае с наукой, мировые религии не

могут ответить на вопросы "зачем", "для чего" и "почему". Даже буддизм, привлекающий

возможностью    бесконечных    воплощений,      то  есть   возможностью    для   души   активного

существования    и   азартной    деятельности  (переиграть     карму!),    в    конечном    счете

представляет   ее   будущее    столь   же   бесперспективным,   как   вращение   молитвенных

мельниц, установленных на горных потоках Тибета... 

Так   получилось,  что  именно  развитием  знаний  человека  о  себе   и  о  мире XX    век

поставил     вопрос     об     ограниченности     традиционной    науки,     несостоятельности

традиционных религиозных систем и необходимости поисков    новых путей для решения

кардинальных вопросов человеческого сознания. 

Этими  путями  могут  быть  те,  которые  и  ранее  указывал  человеку  его  мистический

опыт, и которые для области паранормальных  (аномальных) явлений становятся в наши

дни  если  не  прямым   объектом   изучения,   то,  во  всяком   случае,   полем  чрезвычайно

интересной и перспективной работы. 

Позволительно     спросить:     какое    это   имеет   отношение     к   мистике,    если,    как    мы

убеждаемся,   подобные    явления   связаны   с  открывающимися    и  развивающимися     силами

физического тела человека? Это так, но было бы опрометчиво утверждать, что указанные

силы исходят непосредственно из человеческого тела, а не проявляются в нем, вызывая

некий    резонанс.    Мне   представляется,    что   то   или   иное   человеческое    тело  (далеко    не

каждое!) в определенной ситуации может служить своего рода приемником, проводником

или индуктором для сил, источник которых нам неизвестен и находится, безусловно, за

пределами данного   организма. Вот   почему  приходится  признать, что  все  многообразие

паранормальных  (аномальных)        проявлений,     которыми     человечество     наконец-то

заинтересовалось, пока свидетельствует лишь о том, что, кроме регистрируемого наукой

"реального мира", существуют реальность какого-то иного порядка, с которой в той или

иной степени связано и существование человечества. 


Что может в   этих  условиях  дать  индивидуальный  мистический опыт? Только   серию

наблюдений и ощущений, передаваемых далеко не адекватно. Стоит просмотреть десяток

книг   и   брошюр,   появляющихся   сейчас   в   большом   количестве,   в   которых   авторы

рассказывают    о    своих    переживаниях,    видениях,    услышанных    голосах,    приводят

надиктованные  им  тексты   или  страницы  "автоматического   письма",   чтобы  прийти  в

растерянность   от    разноголосицы.   Но    имеем   ли   мы   право,   поддавшись    первому

впечатлению, отмахнуться      от заключенного    в  каждом из таких    сообщений "зерна"      лишь

потому, что оно искажено и обросло множеством "помех", "шумов" и прямых домыслов?

Или, как то делали и делают до сих пор представители позитивной науки, все это списать

на душевные заболевания и невропатию перципиентов? 

Изучая человека, как    объект, мы только недавно начали догадываться, что изучаем           не

столько   саму  личность,    то  глубинное  "я"     индивидуума,     с  которым   общаемся,   которое

ценим,     любим     или     ненавидим,      сколько     тот    физический  "дом",         в    котором     эта

индивидуальность обитает. 

Более  того,  скопились  достаточно  веские  доказательства,   что  это  "я",   сохраняющее

сознание после смерти   физического тела, способно    существовать  бесконечно, способно

появляться на Земле или    в ином месте   в  новой физической оболочке   и даже сохранять

воспоминания о     своих   прежних воплощениях -       все  то, о чем знали     и говорили    мистики,

вероятно, еще в эпохи великих оледенений... Стало быть, надо набраться терпения и найти

возможность диалога не с "домом", а с его "обитателем". Как? Здесь придется обратиться

к многовековому опыту мистиков, который до последнего времени третировала и просто

отвергала традиционная наука. 

Последнее понятно. Мистический опыт не поддается (или трудно поддается) проверке,

однако именно на его основе были построены все великие религии и - вероятно - на его же

основе  сделаны  все  великие  открытия  науки.   Мы  все  помним  блестящее   положение

марксистской   диалектики,   что  "количество     переходит   в   качество",    однако   смогли

убедиться,   что  даже  самые  совершенные    электронно-счетные     машины   не  могут   выдать

качественно новый результат, если       человек не заложит в них его предпосылки. Да ведь и

сам   человек   делает   открытия,    как   правило,    не   на   числовом  (количественном),       а   на

интуитивном  (качественном)     уровне,   когда    искомая    идея,   конструкция,    результат

возникают  в  сознании не  постепенно,  частями,  а сразу, целиком,    в  своем  законченном

виде.  Откуда?   Из  "ноосферы"?  Однако    В.И.Вернадский,   как   мне  представляется,  под

"ноосферой"     понимал    не  создаваемое   земным   биосоциумом     некое  "пси-поле",      которое

окружает планету и к которому могут подключаться медиумы (контактеры, проводники),

а ту "вторую природу", которую создал на земле человек для своего обитания. 

Между тем, "пси-оболочка" нашей планеты, по-видимому, существует - она, или что-то

подобное  ей,  как   существуют   и   другие   поля  и   силовые  линии,  постоянно  несущие

различного    рода   информацию     о  вселенной,    на   которую    наши   внутренние    индукторы,

наши сокровенные "я" отзываются то глухо, то активно, а чаще всего просто "не слышат".

Вот   почему   мне  представляется,   что  мистический  опыт  человечества,  отраженный  в

разных     преданиях,     преображенный       в    ритуалах,     упражнениях,       системах    взглядов,

заслуживает    самого    пристального    внимания    на    рубеже    наступающего     третьего

тысячелетия  нашей  эры. К   нему, к   этому  опыту  неизменно  обращались  члены  тайных

мистических обществ и орденов, надеясь    найти пути  совершенствования, освобождения

своего духовного "я" или методы восстановления того, что мы сейчас осторожно именуем

"памятью прежних воплощений". 

Стоит сказать, что одновременно предпринимались и другие попытки, направленные в

сторону овладения и подчинения стихийных сил, "элементалей", которые на самом деле

были не   сущностями,    а  всего только    проявлениями    сил высшего    космического    порядка,

самой  структуры   космоса.  Надо  ли  пояснять,  почему  такие  попытки  изначально  были

обречены на провал? 


Но дело заключалось, по-видимому, не только в     изначальной ошибке несоответствия

выдвигаемых   претензий   к   реальности. "Путь      мага",    на   который   вступал   человек,

увлеченный  миражем  власти  и  ослепленный  первыми  мелкими   успехами,   всякий  раз

оказывался    ловушкой    для    личности,   отказывавшейся    от    права   первородства    за

чечевичную похлебку призрачного благополучия. Его ожидало не просто разочарование:

человек вступал    на недолжный    путь зависимости от     сторонних сил, на      путь разрушения

своего   истинного  "я",  не     защищенного     категориями    долга,   чести,   воли   и,   конечно    же,

любви, которая только одна способна соединять людей, миры и молекулы воедино. 

Впрочем, эта ситуация давно разрешена в судьбе         Фауста. Двойственный образ Фауста,

ставшего в   какой-то  мере  символом  "европейской  души"   или  "европейского сознания",

как мне кажется, не был до конца понят не только современниками И.-В.Гёте, но даже им

самим. Ведь Фауст потерпел поражение не потому, что страстная тяга к знанию заставила

его   продать   свою   бессмертную   душу    мелкому   бесу,    а   потому,   что   он   сошел   с

единственного     пути,    открытого    духовной    сущности    человека -     пути   личной    работы,

личного преодоления      препятствий, личного познания         добра  и зла путем    проб и ошибок,

которые  не  только  несут   в  себе  знание,  но  способствуют  развитию  и  преображению

человека. Он пал потому, что хотел не служить, а только пользоваться, отдавая за то свое

бессмертие,  то  есть  возможность  дальнейшей  эволюции  заключенной  в  нем  духовной

монады,     которая     может    развиваться     и    раскрываться     лишь     в    физическом      теле,

используемом ею    в  качестве  инструмента познания и преображения окружающего            мира.

Именно  монада   рождает   в  человеке   неодолимую   страсть   к   познанию  и  к   активной

деятельности, столь отличающие его    от всего животного   царства, - качество, которое в

конечном   счете   приводит  к   осознанию   личностью  (монадой)   неслучайности   своего

существования как одной из действующих созидательных сил мироздания. 

Начиная с этого момента, воплощенная монада смотрит на себя уже не как на "центр

мироздания",    не  как  на  бесцельный    феномен   сочетания   молекул,   а  как  на  структурную

часть   единого   универсума,    предполагающую    активное   служение   этому   целому    в

сознательной, упорядочивающей его форме. 

Другими  словами,  на  определенной  ступени  познания  и  самоосознания  человек  из

"твари" превращается в со-трудника и со-работника Творца. 

Мистицизм     всегда    опирался     на    два    основополагающих       принципа:       духовности,

проницающей  все  сущее,   и  эволюции,  предполагающей  саморазвитие  "идеи",   которая

преодолевает    косность    заключающей    ее  "материи".     Мне   могут   возразить,    что   ничего

подобного в  древних и  современных мистических   учениях нет, что   мистики постоянно

говорят   о  различных   иерархиях   духов,   весьма   напоминающих   бесплотные  воинства

различных религий, о чудесах, нисхождении духов на землю, об их взаимоотношениях с

людьми... Все это так. Но ведь это - только слова и образы, призванные воздействовать на

воображение  неискушенных   читателей  и  слушателей;   образы,  за  которыми  мы  можем

разглядеть   реалии   мироздания,   как   его   угадывает   современная   наука   с   ее   теорией

"Большого    взрыва"   и  "расширяющейся     вселенной",    что,   в  свою   очередь,   предполагает

неоднократность   подобных  "пульсаций"...    И   в  этом   случае   мы   не   найдем   никаких

серьезных расхождений между утверждениями науки и мистики, речь может идти лишь о

способах выражения и терминологии, а также о выводах, которые делают представители

той и другой. 

Действительно, мы знаем, что   за пределами   нашей Вселенной   должны существовать

иные  вселенные ("космосы"    мистиков);  что  развитие  жизни  на  Земле  прошло  стадию

"косности"    неорганических   форм -    от   минералов  к   первым  "растениям"    и  далее   к

животным,    восходя   все  выше   и  выше  по  мере  организации и     сложности.    И  если   мы  не

можем с достоверностью говорить о мире минералов (впрочем, в кристаллах уже отмечен

обмен   веществ,   т.е.  безусловные    признаки  "жизни"),       то  уже   в  растительном    мире   мы

обнаруживаем существование "ауры", которая указывает на наличие, кроме физического,


еще    и   астрального   тела,   соответствующего   понятию  "души" -       возможно,   первого

проявления духовной сущности (монады). 

Если же признать (а иного выхода нет), что "зарождение" духовных монад происходило

в момент "Большого взрыва", то каждая из них должна была пройти свой путь до человека

через   неорганический  и  органический   миры -    с   большим   или  меньшим   успехом,   с

большей   или   меньшей   скоростью,    тем  самым  образуя   страты  (слои)   разных   иерархий,

заставляющих    вспомнить    о   таких   же   иерархиях    духов,   божеств   и   воинств    различных

религий. 

Воплощающиеся   в  человеческие  тела  духовные  сущности  (монады)   с  точки  зрения

мистиков древности  и  нашего  времени  выглядят отнюдь   не  игрой  случая,  ибо задачей

каждой  из  них  является,  с  одной  стороны,  самообучение  (т.е.  приобретение  знаний  о

мире), а с другой - воздействие на этот мир в том направлении, какое открывается ей как

наиболее    влекущее    и   предрасполагающее  (миссия).       С   приобретенными      знаниями     и

опытом она уходит из "отработанного" тела, чтобы присоединить к накопленному архиву

"памяти" (личной    или  всемирной,  представляющей   нечто  вроде  общечеловеческого -

планетарного - "банка        данных",    т.е.    того   же  "пси-поля"     или  "ноосферы"      в   ее

расширительном      понимании)      новые    приобретения,      поскольку     Универсум    не    может

"самоосознаться" без посредника, каким и является в данном случае воплощенная монада. 

Ее следующий шаг - эволюция на основе приобретенного, трансформация для новой,

более   высокой  деятельности   и  очередная   инкарнация  для   продолжения  планетарной

работы... Если же жизнь физического тела оборвалась слишком рано, или его активность

была  направлена  не  на  созидание,  а   на  разрушение  (природы,   общества,   личностей,

препятствию развития знаний и пр.) из-за несовершенства монады, последняя вынуждена

начинать снова осваивать эту ступень развития, а в ряде случаев - и возвращаться на более

низкие   ступени   иерархии,   чтобы   перестроить   себя   в   соответствии   с   изначальным

замыслом. 

Я   понимаю,   что   подобная   картина,   достаточно   фантастичная   для   современного

иррелигиозного сознания, может вызвать как недоверие, так и насмешку. Однако стоит ли

смеяться    над   тем,    что    предстает    более   логичным   в   свете    наших    современных

представлений  о  мире  и  человеке,   чем  априорные  заверения  науки  в  случайности  и

бесцельности человеческой жизни или уверения церкви, рассуждающей о "божественной

механике"   мироздания,   но   не   способной  заглянуть   даже   за   пределы   земной   жизни

человека? 

Быть   может,   самым   поразительным   в   данной   ситуации   является   тот   факт,   что

предлагаемая мистиками схема (именно схема, а не ее всевозможные детализации!) ни в

чем   не   противоречат  основным  достижениям  современной  науки.   Она   предполагает

Начало  (но не всего Универсума, а только нашей вселенной), кладет в основу развития

принцип  эволюции   и   прогресса   во   времени  (т.е.    принцип  раскрытия   внутренних

возможностей   и   восхождения   от   простого   к   более   сложному),   объясняет   причину

иерархичности и неравенства монад и, что особенно важно, конечность их множества, не

превышающего     изначально    заданное.    Последнее     снимает    каверзный    вопрос    о

"длительности   творения"   или  "самозарождении    душ",    который   старательно   обходит

иудео-христианство,    и    открывает    простор    для    гипотез    о  "кармических"       силах,

действующих в мире духовных сущностей, строящих таким образом иерархию духовного

мира. 

Такая     точка    зрения    объясняет     как     бессмертие    духовного  "я"        человека     и

проявляющуюся   в  исключительных   случаях   память   о  предшествующих   инкарнациях

(которую теперь, вроде бы, удается стимулировать искусственным путем), так и наличие

существующей   объективно,  вне  человеческого  сознания  и  условий  быта  "цели  жизни"

(миссии)   каждой   личности,   позволяющей   оценивать  саму   эту   жизнь   в   категориях,

лежащих   за  пределами  собственно  человеческой  деятельности  и  не  имеющих   ничего


16

общего   с  теми  или  иными  моральными  системами,   религиозными  конфессиями   или

экстатическими откровениями. 

Другими     словами, "добро"         и  "зло"       субъективных     и    социальных      категорий     в

мистической       практике       впервые,       пожалуй,        приобретают       значение       категорий

вневременных,  абсолютных,  находя   подтверждение  в  учениях   великих   религий.  Мне

кажется, что последнее не требует доказательств, но вот они. 

Если   человечество  (а    так   получается)    в   целом   призвано   выполнить  (вместе    с

обитателями множества других миров) определенную миссию космического порядка, то

единственным "добром" в таком случае является его внутреннее единение, сплоченность,

та заповедь любви и мира по отношению ко всему сущему на Земле, в чем сходятся все

великие религии. "Добром" оказывается все, что соединяет людей, что позволяет каждому

человеку работать с наибольшей отдачей и устремленностью - любовь близких, дружба и

помощь    окружающих,    мир   и   согласие    на   Земле.    Наоборот,    абсолютным  "злом"

оказывается    все   противоположное       только    что   сказанному,     что   разъединяет    людей,

препятствует  душевной   гармонии  человека,  мешает   его  творчеству  и  созидательному

труду,    разрушает    общекультурные    ценности,   созданные    трудом    предшествующих

поколений... 

Добром оказывается и само     Учение, вливающее в     человека уверенность, что он живет

не  впустую,   что  его   стремления  к   звездам,   к   сотворчеству,   к   преобразованию  мира

обеспечивают   находящейся   в   нем   духовной   монаде   необходимый   рост,   и   в  своем

последующем воплощении он будет пользоваться тем, что накопил за эту       свою жизнь -

может быть, не отдавая себе полного в том отчета, но пожиная плоды сегодняшних трудов

и подаренных окружающим чувств, которые возвратятся к нему сторицей раскрытых сил. 

Является ли сказанное   определенным итогом  развития  человеческого сознания?   Мне

представляется - да. Я попытался ответить на вопрос, почему в наше время, характерное

столь   блестящими   прорывами  человеческого   познания  в   самых   различных   областях

науки, вместе с естественным упадком религиозности, когда церковь оказывается скорее

одним  из  элементов  традиционной культуры,   чем  духовного   сознания,  мы  наблюдаем

такой безусловный интерес к мистицизму, как к определенной структуре мировоззрения. 

После приведенных рассуждений я попробую свой ответ сформулировать следующим

образом: так произошло потому, что именно мистицизм, связав достижения позитивной

науки      с      иррациональным     мистическим      опытом     человечества,      сумел      дать

непротиворечивое    представление    о    самом    человеке,    чего     до    него     не    могли

удовлетворительно сделать ни религия, ни наука. 

Впрочем,  это  не  итог,  а  всего  только  предпосылка  для  дальнейших   шагов  в  этом

направлении, которые предстоит сделать человечеству, пришедшему к осознанию своей

неслучайности  во  вселенной  и  возложенной  на  него  миссии,  от  успеха   которой -   по-

видимому - зависит судьба не одной    нашей планеты. Это - тоже    испытание, испытание

ответственностью,  причем  как   для  человечества  в  целом,  так  и  для  каждого   из  нас,

поставленных уже перед   необходимостью пересмотреть   свои цели, свои устремления   и

даже принципы личной жизни, поскольку каждый из нас теперь должен осознать, что и он

тоже несет ответственность за судьбу мироздания. 

Знание всегда обязывает. Сейчас мы уже не можем сказать, что не знаем, для чего мы

живем.  Мы  не  можем  сказать,   что  не  знаем  своих  предшественников,  чьи  прозрения

откладывались в архивы общепланетарного человеческого опыта. Мы не можем сказать,

что никто нам не говорил, как следует жить и что делать. Обо всем этом говорилось много

раз, на разных языках и в разные времена, но теперь мы узнали также, почему это следует

делать именно так, а не иначе. Мы узнали, что есть Добро, а что - Зло, но теперь уже по

меркам не земного общежития, а всего Универсума. 

Собственно, это и есть отправная точка всякого мистика: непосредственный диалог с

Абсолютом,  исключающий  возможность  кривотолков  и  недоговоренности.  И  только  с

этих позиций следует подходить к творчеству мистиков нашего времени и прошлых эпох:


помня о совершенстве замысла Абсолюта и о человечеством несовершенстве отражения

постигаемых нами истин. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

МИСТИЧЕСКИЕ ОБЩЕСТВА И ОРДЕНА 20-х гг. в РОССИИ

 

Изучение    мистических    обществ   и   орденов,    существовавших     в  советский    период    в

России,   если   не  считать  одиозных    публикаций     по  "масонскому    вопросу"    в 70-х    и 80-х

годах   нашего   века<1>,   началось   только   в  последние    годы,   когда   для  исследователей    в

какой-то мере приоткрылись ранее недоступные архивы КГБ. Однако этой возможностью

воспользовалось,      насколько     мне    известно,     весьма    ограниченное      число    историков.

Последнее, на мой взгляд, объясняется причинами как субъективного, так и объективного

характера. К первой из них следует отнести воспитанное в обществе недоверие к фактам,

содержащимся      в     архивно-следственных     делах  "ведомства         страха",      априорно

воспринимаемых  в  качестве  заведомой  фальсификации  следователей  и  самооговора  со

стороны      подследственных.       Вторая     определяется      спецификой       самого     материала,

требующего не только длительных        разысканий, но     и наличия у     исследователя   исходных

"базовых   данных"   по   персоналиям,  которые,   в   свою  очередь,   появляются   только   в

процессе поиска. 

Все эти вопросы, в том числе методика работы с архивно-следственными материалами

и   оценка   достоверности   зафиксированных    фактов    подробно   рассмотрены   мною   в

специальной     работе,   опубликованной      в  петербургском     журнале "Russian Studies"<2>.

Поэтому темой моего сообщения станет общий обзор выявленных к настоящему времени

мистических  группировок  и  организаций,  существовавших   на  протяжении 20-х   и 30-х

годов нашего   века  в  России, -  масонов,  розенкрейцеров, тамплиеров  и оккультистов, с

которыми   я  смог  ознакомиться   как  на основании     указанных    архивно-следственных     дел,

так и в результате личных контактов с недавно еще жившими их членами. 

***

Одним из наиболее ярких и структурно определенных духовных течений в российском

обществе   начала  ХХ   века,   вне  сомнения,  было  масонство,  в  той  или  иной  степени

сохранявшее преемственность от масонства XVIII и XIX веков, если не непосредственно,

то   через   зарубежные   европейские   ложи,   куда    принимали  выезжавших   за   границу

отдельных    россиян.    Собственно    русские     ложи    на    территории    России    начали

возрождаться,    по-видимому,   сразу    же   после   революции 1905     года    как    результат

деятельности  "Великого   Востока   Франции",  основавшего   в 1907-1908   гг.   две  ложи -

"Возрождение" (в Москве) и "Полярная звезда" (в Петербурге). В последующие годы, как

следует   из   работ   Н.Н.Берберовой,     Б.И.Николаевского,     О.Ф.Соловьева,    В.И.Старцева    и

других<3>, вплоть до октябрьского (1917 г.) переворота в России были открыты и другие

ложи,   представлявшие    исключительно    политическое    масонство   и,   как   правило,    ничего

общего    с   мистицизмом     не   имевшие.    Вот   почему    особенный     интерес    приобретают


документы     ленинградского     масонского     дела 1926        года,     опубликованные     его

исследователем В.С.Брачевым в ряде журналов<4>. 

Из  них   следует,   что  в 1910   г.,  проживая    в  Петербурге,   делегат  французского    Ордена

мартинистов    Ч.И.  фон   Чинский    посвятил    в  Орден   Г.О.Мебеса,   ставшего   Генеральным

инспектором    его  петербургского    отделения.   Два  года  спустя,   завоевав   себе  известность

лекциями   по   оккультизму    и  собрав  вокруг   себя  учеников   и  единомышленников,      Мебес

официально     заявил   о   выходе   из   Ордена   и   о   создании    Русского   автономного    ордена

мартинистов, просуществовавшего до начала 20-х гг. и опиравшегося на журнал "Изида".

Кроме   этого   ордена   в   Петрограде   в   предреволюционные  годы   известны   и   другие

независимые  оккультные   группы -   общество  "Сфинкс",    во  главе  которого   находился

Г.О.Лобода,   Орден   рыцарей   Грааля,   открытый   Гошероном   де   ла   Фосс,   мистико-

церковный   кружок    А.Н.Семигановского,    в   дальнейшем    ставшего    обновленческим

епископом,    кружок     доктора    А.В.Барченко<5>,     русское     отделение    французского

оккультного   ордена  "Рыцарей   филалетов"<6>   и   ряд   других   подобных   объединений.

Наибольшую   роль  среди  них  в  дальнейшем   сыграло  "Общество   возрождения  чистого

знания",  основанного в 1916 г. в     Петербурге  М.А.Нестеровой  на Крестовском   острове,

имевшее  в  своем распоряжении  издательство  "Китеж". После 1917 г., когда      произошла

встреча Мебеса с Нестеровой, ставшей его женой и сотрудницей, от Ордена мартинистов

отделился Орден   мартинезистов, который  возглавила  Нестерова,  в  то  время  как  Мебес

сохранил за собой общее руководство обеими орденами. 

Практическая деятельность в Ордене предполагала работу его членов над собой в целях

духовного   и  морального   совершенствования   и  участие   в  коллективных   медитациях.

Однако вскоре   после разделения при Ордене мартинезистов была организована  "группа

Прометея", ставшая школой посвящения, в которой неофитам читались лекции по истории

религий, каббале, истории масонства, оккультизму и так далее. 

К этому времени Генеральным секретарем Ордена мартинезистов стал сблизившийся с

Мебесом и Нестеровой Б.В.Астромов-Кириченко, получивший посвящение в масонство в

1909 г. в ложе "Авзония", входившей в "Великий Восток Италии". В 1921 г. он вышел из

ордена Мебеса и Нестеровой, чтобы основать свое "Русское автономное масонство", для

чего     им    было     открыто     несколько  "дочерних"          лож - "Трех            северных     звезд",

преобразованная позднее в ложу "Кубического камня", "Пылающего льва", "Дельфина" и

"Золотого   колоса".   Опираясь  на  эти  ложи,  Астромов  вскоре   открыл  "Великую    ложу

Астрея" и ее филиал в Москве - ложу "Гармония", которую возглавил ранее исключенный

Мебесом    из    ордена    С.В.Полисадов<7>.    Членами    этих    лож,    как    правило,   были

представители  старой  интеллигенции -  юристы,  студенты,  музыканты,   артисты  (напр.,

известный   позднее   кинорежиссер   С.Д.Васильев),   преподаватели,   а   также   и   просто

домохозяйки, выбитые обстоятельствами из жизненной колеи, бегущие от одиночества и

пр. 

Орден  мартинезистов  Мебеса   и  Нестеровой   являлся,   по   существу,    эзотерической

школой -   с  жесткой  дисциплиной, контролем  над  личной  жизнью  входивших  в  орден,

разработанной   обрядностью   и   циклами   лекций.   Одновременно  на   заседаниях   ложи

проводились  эксперименты   по   телепатии  и   психометрии,   однако   на   самом   низком

дилетантском   уровне.   В   члены   ордена   принимались  лица  обоего   пола,   а   общее   их

количество    одновременно    достигало    нескольких    десятков    человек.    В  "Русском

автономном    масонстве"    Астромова    регулярные    занятия    отсутствовали,    заседания

собирались  от   случая   к   случаю,   а   сама   деятельность   лож   носила,  если   можно   так

выразиться, декоративный характер. Обо всем этом достаточно подробно рассказывает в

своих публикациях В.С.Брачев, освобождая меня от необходимости их повторять. 

Широкие аресты в   среде  ленинградских масонов - сначала членов    лож  Астромова, а

затем     и    Мебеса-Нестеровой    были    предопределены    предшествующими     тесными

контактами Астромова с    органами ОГПУ   в  Москве  и в  Ленинграде, когда, в   попытках

найти    компромисс    с    советской    властью,    будучи    уже    взят    под    наблюдение   и


предупрежденный    о    том    С.В.Полисадовым,    Астромов    предложил    ОГПУ    проект

легализации масонства и даже пошел    на внедрение в свои ложи негласных сотрудников

органов. Последнее, однако, не помогло, тем более, что в ОГПУ сменилось руководство, и

Астромов, давший уже согласие на сотрудничество с      органами и освещение масонской

деятельности, был вместе с Мебесом и рядом других масонов сослан на Соловки<8>. 

Одновременно  с  арестами  среди  ленинградских   масонов,  в  Москве  был  арестован

С.В.Полисадов<9>,  с  ведома  Астромова  согласившийся  на  секретное  сотрудничество  с

органами.    Что   касается   других    членов    ложи  "Гармония",       то   часть   их  (П.М.Кейзер,

М.Г.Попов)   была   арестована   позднее,   и   в 1930     г,   проходила   по   делу  "Русского

национального   союза"    в   качестве   участников  "повстанческой     контрреволюционной

офицерской организации", в результате чего все они тогда же были расстреляны<10>. 

По  всей  видимости,  ложа  Полисадова   была  не   единственной  масонской   ложей  в

Москве.   Из   частично   сохранившейся   в  следственном   деле   переписки   Полисадова  с

Астромовым  следует,  что  помимо  ложи  "Гармония"   в  Москве  в  послереволюционный

период существовали и другие масонские (в частности, мартинистские) ложи<11>, однако

об их   составе и  судьбе пока   ничего не известно. В    этих же  письмах  всплывают имена

некоторых   масонов,  принявших   посвящение  в  эмиграции  за   границей,  а  в  то  время

работавших     на   ответственных     постах    в   советском    аппарате  (напр.,      В.И.Забрежнев,

впоследствии неоднократно репрессированный). 

Вскоре  после  дела  ленинградских  масонов  в  Москве,  в 1927   г.,  прошли  обширные

аресты   по   делу   оккультного    ордена  "Эмеш    редивиус"<12>,     во   главе   которого    стояли

метеоролог   В.К.Чеховский   и  оккультист   Е.К.Тегер.   Последний  был  хорошо   известен

мистикам Москвы и Ленинграда как по своим интересам, так и по родственным связям с

М.И.Сизовым -  антропософом,  тамплиером, розенкрейцером -   на  сестре которого   одно

время   он    был   женат.   Задачей   этой    организации,      объединявшей,     с   одной    стороны,

молодежь,     а    с    другой -        не    подозревавшую      о    существовании      ордена     научную

общественность    Москвы,    была   разработка   двух   программ.    Первая   из   них,   легальная,

выполнявшаяся     в  тесном   взаимодействии    с  Институтом    мозга   Академии   Наук   СССР,

ставила своей задачей добиться практического приема и передачи мыслей на расстоянии,

тогда  как  другая,   тайная,  была  направлена  исключительно  на  овладение  оккультными

методами   господства   над   стихийными  духами, "элементалями".     Орден  был   глубоко

конспирирован, а опыты под видом научных разработок производились в подвале дома на

Малой    Лубянке    в   непосредственной      близости    от   расстрельных    подвалов    ОГПУ   для

уловления "элементалей", слетающихся на кровь           жертв. Там   же велись   с  посвященными

регулярные занятия по оккультизму. 

В феврале 1928 г. орден был случайно раскрыт, его члены приговорены к заключению

и  высылкам,  а  сам  Чеховский,   отправленный  на  Соловки,  вскоре   был  расстрелян  за

активное участие в подготовке группового побега заключенных<13>. 

Гораздо    более    широкие    и   глубокие    задачи    ставили   перед   собой   московские

розенкрейцеры. В     отличие от масонов, ограничившихся лишь оккультной обрядовостью,

розенкрейцеры,      подобно     оккультистам,     пытались    воздействовать     на    силы    природы

магическим    путем.    Общепризнанным    главой    московских    розенкрейцеров    разных

направлений в  первой  половине 20-х   гг.  был  В.А.Шмаков,   известный  теоретик,  автор

фундаментальных трудов по арканологии     и пневматологии. В его   доме  (и вокруг него)

собирались    вплоть   до  его   отъезда   за  границу    в  августе 1924     г.  представители    самых

различных      мистических      течений     и     взглядов,      среди     которых      были,     например,

П.А.Флоренский,   интересовавшийся  тогда   практической   магией,   уже   упоминавшийся

А.Н.Семигановский,      историк    искусства    А.А.Сидоров,     имевший    не   только    масонское

посвящение высокого градуса, но и высокие степени в Ордене розенкрейцеров и Ордене

тамплиеров,  а  также  ряд  других   лиц,  сыгравших  позднее  роль  в  передаче  оккультной

преемственности       в    последующие       десятилетия  (напр.,          М.И.Сизов,      Д.С.Недович,

М.Д.Асикритов).<14> 


В  этом  окружении  Шмакова   наиболее  примечательной  фигурой  был  В.В.Белюстин,

которого, по его словам, Шмаков очень скоро признал своим       преемником, поручив ему

вести занятия по теоретическому оккультизму. Именно тогда Белюстиным были заложены

основы  московского   Ордена  розенкрейцеров  (манихеистов),   иначе  именовавших  себя

"орионийцами".<15> 

В состав этого, крайне ограниченного Ордена (не более двух десятков человек) входили

представители и других мистических течений - тамплиеры (М.В.Дорогова, Ф.П.Веревин),

масоны (А.А.Сидоров), антропософы (Н.Б.Вургафт, М.И.Сизов) и пр., что способствовало

распространению идей и обращению в кружках мистической литературы, пополнявшейся

за счет как собственных сочинений розенкрейцеров, так и переводов их с древних и новых

языков.  Кружок  орионийцев в  своих  занятиях просуществовал   до  весны 1933  г.,  когда

члены   его    были   арестованы,   но   через 2-3      месяца   почти   все,   дав   подписку   о

сотрудничестве  с  органами,  были  освобождены.  Любопытно  отметить,  что  в 1925   г.,

незадолго   до  своего   ареста,   Астромов   разыскал   в  Москве   Белюстина   и  настойчиво

приглашал его взять "патронаж" над "Русским автономным масонством" в плане практики

оккультизма. 

Другой,   гораздо   более   известной  и   яркой,   но   зато   и   менее   серьезной   фигурой

московского   розенкрейцерства, был   небезызвестный  Б.М.Зубакин,  которому  посвящена

недавно  вышедшая   книга  А.И.Немировского   и  В.И.Уколовой,  наполненная  рекордным

количеством   фактических    ошибок   и   огрехов<16>.   Основанная   еще   в 1914     г.   под

Петроградом   ложа "Lux astralis",       неоднократно    возрождавшаяся    Зубакиным   по   причине

ухода   ее  членов, представляла  не столько   орден, сколько   общину  мистиков  со  своими

обрядами,    которые   насаждал    в   своей   учительской    и   проповеднической      деятельности

Зубакин,     именовавший      себя  "епископом        Богори     Вторым".     Ее    дочерние     кружки

существовали    в  Смоленске,    в  Ленинграде,    но   серьезного    влияния    на   окружающих     не

имели,    представляя    собой    маленькую,    бездействующую     секту,   в   особенности     после

высылки Зубакина в 1929 г. в Архангельск. В дальнейшем "ложа" состояла из нескольких

"верных" (среди которых     была  недавно  скончавшаяся   А.И.Цветаева),  и  закончила  свое

существование в 1937 г. в связи с арестом Зубакина и всех ее членов. 

Сейчас трудно утверждать, но какое-то влияние во          второй половине 20-х гг. Зубакин -

по-видимому -   оказал   на  группу   рериховских   последователей  "Амаравэлла",   во  главе

которой     стояла    артистка    В.Н.Руна-Пшесецкая,      а   в    числе    участников -       художник

Б.А.Смирнов-Русецкий, примыкавший в конце 30-х гг. к остаткам московских тамплиеров

и  розенкрейцеров.<17>  В  качестве  курьеза  можно  заметить, что   в  августе 1920   г.  при

очередной попытке возрождения ложи в Минске, Зубакиным был принят в ложу совсем

молодой тогда С.М.Эйзенштейн.<18> 

Значительно      большим      размахом     и     целенаправленностью        своей     деятельности

отличалось  движение  тамплиеров,  оформившееся   как  Восточный  отряд  Ордена  в 1920

г.<19> Его основателем стал А.А.Карелин, теоретик анархизма, вернувшийся в Россию из

эмиграции  в 1917    г.   В   отличие   от   предыдущих   орденов   и  обществ,   тяготевших   к

оккультизму    и   магии,    движение    тамплиеров    носило    ярко   выраженный     гностический

характер,     о    чем   свидетельствует     дошедший     до    нас    корпус     орденских     легенд    и

воспоминания участников  многочисленных  "рыцарских"  кружков. В   отличие  от других

орденов, тамплиерство ставило перед собой две основные задачи: 1) работу над собой как

путь   служения    обществу   и  человеку,    и 2)   совмещение    пути   мистического    и   научного

познания мира как борьбу света знания с тьмой невежества. Основой для первого служило

евангельское   христианство,   для   второго -     попытка   соединения   древнего   гнозиса   с

современным    научным   познанием    мира.   Соответственно,    эти   две  задачи   определяли    и

состав участников движения, от которых требовались не только определенные морально-

этические качества, но еще и достаточно высокое общее образование и культура. 

В  истории    российского    тамплиерства    сейчас   можно    наметить   несколько    периодов.

Первый    из   них    приходится     на 1919-1923       гг.   и   связан   с   работой    самого   Карелина,


готовившего   на   многочисленных  занятиях   и  беседах   руководящие   кадры   Ордена,   в

первую    очередь   из    театральной     среды  (актеры,     режиссеры),     литераторов,     научных

работников,    преподавателей    вузов,   художников    и  т.п.  Среди   них   можно   назвать   таких

известных   режиссеров,   как   Ю.А.Завадский,   Р.Н.Симонов,   В.С.Смышляев,   актеров -

М.А.Чехова,   композитора    С.А.Кондратьева,    литераторов -     П.А.Аренского,    Г.П.Шторма,

искусствоведа     А.А.Сидорова     и   др.   Одновременно     в   этом    же   кругу    Карелина    мы

обнаруживаем молодых антропософов - М.Н.Жемчужникову, М.И.Сизова, М.В.Дорогову

(двое последних состояли и    в  Ордене орионийцев), преподавателей  московских   вузов -

А.А.Солоновича, Е.К.Бренева, С.Р.Ляшука. 

Второй  период  можно  отсчитывать  с  конца 1923    г.,  когда   возникают  и  получают

широкое распространение "дочерние" организации Ордена тамплиеров - "Орден Света" и

"Храм   Искусств" (Москва), "Орден       Духа" (Нижний     Новгород),   создаются   орденские

кружки     в    среде    студенческой     молодежи,     орденские     организации       в    Ленинграде,

Свердловске, на Северном   Кавказе, в  Ташкенте и в    Батуме. В   это время  идет активное

распространение орденского "самиздата" в виде лекций, читаемых в кружках, орденских

легенд, многочисленных  переводов и оригинальных   статей, публикуемых в   зарубежных

изданиях    анархистского     направления.     Основными  "площадками",        на   которых    велась

работа,   были   Государственный     институт    слова  (ГИС),    Институт    востоковедения     им.

Нариманова,   МВТУ    им.   Баумана,   Государственная   академия   художественных   наук

(ГАХН),     Белорусская     государственная    драматическая    студия    в    Москве,    Студия

Ю.Завадского,    в    какой-то   мере    Театр    им.    Евгения   Вахтангова,    а    также    Музей

П.А.Кропоткина, Вегетарианская столовая и Толстовское общество. 

Концом второго периода был 1930 г., за лето и осень которого прошли массовые аресты

тамплиеров,      приговоренных       ОСО    ОГПУ    к    различным     срокам     политизоляторов,

концлагерей и ссылок. Вообще, этот год можно считать переломным моментом в истории

большинства    мистических   обществ   и   организаций   в   России.   Вместе    с   тем,   для

тамплиерского движения он отмечает начало третьего периода, когда идеи тамплиерства

распространяются почти     исключительно в     среде  научной интеллигенции - востоковедов,

математиков, метеорологов, биофизиков и т.п., завоевывая себе новых адептов. Среди них

можно    назвать    М.А.Лорис-Меликова,      А.А.Синягина,     Ю.К.Щюцкого,     Ф.Б.Ростопчина,

Г.В.Гориневского.      Большая    их    часть   не   смогли    пережить 1937-1938         годы,    когда,

одновременно    с    уничтожением    партийной    оппозиции,    происходило    физическое

уничтожение   тамплиеров  (анархо-мистиков),   представляемых   следствием   в   качестве

деятелей   контрреволюционного       анархоподполья.      Такая   судьба   постигла    А.А.   и   А.О.

Солоновичей,     Д.А.Бема,   Е.К.Бренева,    Ю.К.Щюцкого,     А.А.Синягина    и   многих    других.

Одновременно    был  расстрелян   Б.М.Зубакин    со  своими   ближайшими     сподвижниками     и

многие  другие   мистики,  не   подписавшие  соглашения   о   секретном   сотрудничестве  с

органами ОГПУ-НКВД, проходившие по более     ранним делам, теперь возобновленными

повторно. 

Дальнейшая история мистического движения в России этих направлений принадлежит

уже следующей эпохе и выходит за рамки данного обзора. 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

АНАРХИСТЫ И МИСТИКИ КРОПОТКИНСКОГО МУЗЕЯ

 

Осенью 1928 г. в сентябрьском    номере парижского журнала  "Дело труда"     появилось

обращение "К    анархистам!". Подписанное восемнадцатью именами, среди которых были

столь известные как А.А.Боровой, Ан.Андреев, В.В.Бармаш, Н.И.Рогдаев и В.С.Худолей,

оно произвело на зарубежного русского     читателя впечатление разорвавшейся бомбы. В

крайне     резких     выражениях,      переходящих      в    брань,     авторы     рисовали      ситуацию,

сложившуюся    в    Кропоткинском    музее    в    Москве    по    отношению    к    истинным

приверженцам  анархической   идеи.  Свой  уход   из  Комитета  по  увековечению   памяти

П.А.Кропоткина   они  объясняли   засильем   в  Анархической   секции  Комитета   анархо-

мистиков, "отвратительного нароста на анархизме", которые создали в музее "атмосферу

грязного зловонного болота" <1>.

Начиная  с  этого  момента  на  протяжении  полутора  лет  из  номера  в  номер  журнал

печатал   подборку    материалов,    состоявших    в   основном    из   групповых     заявлений    лиц,

подписавших  первое  обращение,  откликов,  написанных  в  его  поддержку,   и  столь   же

категоричных     статей   и    заметок,    принадлежавших      редактору    журнала    П.Аршинову,

известного   в  прошлом   как   историка   Махновского   движения  на  Украине   и  личного

секретаря    Н.И.Махно.     Материалы     эти  "разоблачали"       деятельность     Кропоткинского


23

Комитета  во  главе  с  В.Н.Фигнер  и  С.Г.Кропоткиной,  вдовой  революционера,  и  были

направлены  против  председателя   Анархической   секции  Комитета -    А.А.Солоновича,

которого обвиняли в      подпольной антисоветской деятельности, в         фашизме, монархизме     и

прочих смертных грехах. 

Конец скандальной истории нетрудно было предугадать. К началу 1931 г. все сколько-

нибудь   видные   и  активно   работавшие   анархисты   как  нападавшей,    так  и  защищавшейся

сторон,  оказались   в  концлагерях,   политизоляторах  и  в  ссылке;   редакция  "Дела  труда"

вынуждена    была   перебраться    из   Парижа    в   Чикаго   уже   без   П.Аршинова,     который    к

конфузу    его  сторонников    оказался   агентом   ОГПУ<2>;   Музей   Кропоткина    испытал   ряд

жестоких    ударов    со   стороны    этого   учреждения,     а   сам   анархизм,    как   политическое,

идейное (и философское) течение, фактически, прекратил свое существование. Оставалось

лишь   сначала  изолировать,  а   затем  и  ликвидировать  его   последних   приверженцев  в

России, что и было с успехом выполнено к 1938 г. 

Таким   образом,  в  отношении  своей  направленности  и  подоплеки  эти  события  для

историка особенной загадки не представляют. Однако исследователя больше интересует

не конечный результат, а тот процесс, который к такому результату приводит. Между тем,

названные выше    события   не  получили никакого      освещения   в  специальной    литературе   и

оказались выпавшими из поля зрения историков, как, впрочем, и все анарходвижение 20-х

гг. нашего века, о котором мы имеем поверхностное, к тому же превратное представление.

Последнее объясняет, почему даже в       редких работах, авторы     которых касались событий,

связанных с анархизмом и Кропоткинским музеем, оценка и понимание происходившего

оказываются далеки от действительности, а сами события сводятся, в основном, к борьбе

фракций и групп за главенство в движении <3>. 

В настоящее время положение изменилось и в отношении источников, открывающихся

для  исследователя, и  в  возможности нового  подхода  к событиям   указанного  периода  в

целом. Сейчас мы начинаем понимать, что 20-е     годы нашего столетия    воспринимались

нами   лишь   одной   какой-то   своей   стороной,    в  силу   тех   или   иных   причин    получавшей

определенное  освещение  и  оценку,  как,  например, борьба   личностей  внутри  правящей

партии (к чему до сих пор приковано внимание историков и публикаторов последних лет),

становление  советского  кинематографа, театрального   искусства, литературы, поисков    в

области архитектуры и изобразительного искусства, наконец, политики по отношению к

деревне. 

Между    тем,    каждое    из    названных    явлений    при   внимательном    рассмотрении

оказывается всего только одним аспектом генерального процесса, начавшегося в ноябре

1917   г.  и   завершенного    в  своих   основных    чертах   к  декабрю 1930     г. -    напряженного

процесса сложения экономической и политической структуры тоталитарного государства

"нового типа", не имевшего аналогов в истории. Процесс этот, программа которого была

подробно  изложена  в  работе  В.И.Ленина  "Государство   и  революция",  предусматривал

обязательное  уничтожение  прежних  общественных   институтов,  классов,  слоев  и  всего

уклада жизни российского общества, причем уничтожение не только организационное, но,

в первую очередь, физическое. 

Сейчас   мы   знаем,   сколь   чудовищно     и   грубо    проходило     уничтожение     российской

интеллигенции      как   биологического      носителя    не-советского  (т.е.      не   партийного,      не

материалистического и не атеистического) сознания в области науки и культуры, да и во

всех   областях    жизни     страны.    Именно    в   этот   период,    закончившийся      в 1931      г.   и

ознаменованный новым  "алтарем коммунизма", воздвигнутым над нетленным телом его

вождя   на   Красной    площади    в   Москве,   когда   репрессии    приняли     всеобщий    характер,

завершился разгром и физическая изоляция прежних союзников РСДРП, провозгласившей

себя  "коммунистической     партией".   В   числе   их   оказались   и   анархисты,   формально

сошедшие   с  политической    арены   в 1921    г.  после   разгрома   Кронштадтского    мятежа,  но

какое-то    время    еще    терпимые   полулегально    при   условии    их    отказа    от   всякой

политической деятельности. 


24

Что  представляло  собой  анархическое  движение  в  это  последнее  свое  десятилетие?

Внятно    ответить   на   вопрос    не   сможет   сейчас   ни   один    историк    как   по   отсутствию

материалов, так и в силу неопределенности движения, которое, как известно, никогда не

выступало  со  сколько-нибудь   четкими  программными  документами,   избегая  создания

явных   организационных  структур.   Определяемое   в  собственной  среде   расплывчатым

понятием  "безвластники",      анархистское    движение    складывалось   из  множества   взглядов,

воль, стремлений и характеров индивидуальностей, которые на протяжении своей жизни

весьма   радикально     эволюционировали       под    воздействием     политической      обстановки,

окружения и приобретенного опыта. 

Действительно,  спектр  взглядов  анархистов  на  общество   и  государство  всегда  был

очень  широк -    от  "безначальцев"    с  их  программой  "немотивированного   террора"   до

"мирных   анархистов" (толстовцев),     отрицавших   какое-либо   насилие   над   личностью

(кроме самозащиты) и потому шедших как бы по стопам первых христиан. Между этими

крайностями    можно   найти   множество   различных    взглядов   и  устремлений,    которые   не

поддаются учету, что признавали и сами анархисты. 

И   все   же   в   этом    широчайшем     движении,     не   сливавшемся    воедино,     а,   скорее,

распадавшемся    на   множество    потоков    и  ручейков,    можно   выделить   три   направления,

которые оказываются     решающими    в  выборе   личного   пути: 1)    стремление   к  абсолютной

свободе    действий   личности   против    общества  (террор,      экспроприация,   бунт), 2)

стремление к освобождению труда от ига предпринимателя и капитала (синдикалистское

и    кооперативное    движения)    и 3)       стремление    к     освобождению    личности    от

идеологического      пресса   общества    и   государства    в   плане    ее   духовного    развития    и

нравственного самоусовершенствования. 

Вглядываясь   в   историю    анархического     движения,    активно    выступившего     на   арену

политической жизни Европы в середине прошлого века, можно заметить, что хотя все три

направления сосуществуют одновременно в начале XX века, на самом деле они отмечают

три    этапа   эволюции     анархической     идеи    в   общеисторическом     процессе -      от   бунта

индивидуальности     против   складывающегося    капиталистического     общества   к  обретению

личностью своего места и своих задач в условиях демократического государства. 

Стоит отметить, что склонность к тому или иному из этих направлений оказывается в

прямой  зависимости  от  возраста,  образованности  и  интеллекта  человека,  увлеченного

идеей  "свободы",    поскольку    каждое   из   них   соответствует   основным   устремлениям

развивающейся личности, последовательно         переходящей от юности  (с ее      бунтом   против

всех и   вся  в  попытке  самопознания  и  самоутверждения)  к зрелости   физической,  когда

индивидуум    достигает   равновесия    с  окружающим    миром   и  приступает    к  реализации    и

приумножению     достигнутого рука об      руку с такими    же, как   он, индивидуальностями, и,

наконец, к возрасту духовной зрелости, когда человек обращается к прожитому и задается

вопросом - для чего же он жил и трудился? 

Вряд   ли   нужно    подкреплять    эту   аксиому    историческими     примерами,     в  том   числе

примерами    эволюции     самих   революционеров,      доживших    до   преклонного     возраста   и

оставивших    нам   собственноручные   свидетельства   изменения   своих   взглядов -     от

декабристов до    народовольцев<4>.     Напомнить же    об  этом стоит   хотя  бы потому, что    на

период 20-х      гг.    как    раз    приходится    завершающий    этап   развития   анархической

(акратической) идеи не только в СССР, но и во всем мире, - факт огромной важности для

правильного понимания событий, о которых пойдет речь ниже. 

Только события эти начались не в 1928 г., как можно решить на основании хронологии

публикаций в журнале "Дело труда", а в феврале 1921 г., буквально через несколько дней

после смерти П.А.Кропоткина в г. Дмитрове под Москвой. 

Основанием     для   такого    утверждения     служат    документы,    переданные     в 1925      г.

анархистом   А.М.Атабекяном   А.А.Боровому   и  сохранившиеся   в   фонде   последнего   в

Российском государственном архиве литературы и искусства<5>. Недавно открытые для

исследователей, они представляют безусловный интерес, поскольку вводят в самую суть


25

происходившего    и    состоят    из: 1)       копии    письма    А.Атабекяна     от 11.03.25       г.

С.Г.Кропоткиной        с     объяснением       ряда     обстоятельств,      2)     "Открытого       письма

А.А.Боровому" группы анархистов с порицанием его позиции по отношению к конфликту

в  Кропоткинском  Комитете, 3) "Краткой    истории  Кропоткинского  музея",   изложенной

"для    революционого   общественного    мнения"    и    датированной 10.05.25      г.,    и 4)

"Публичного   заявления",  которое появилось   на страницах   Аршиновского  "Дела  Труда"

только в феврале 1929 г., в котором действия дирекции музея в апреле 1925 г. объявлялись

"политическим доносом" на Анархическую секцию Комитета. 

Этот   комплекс   документов   оказывается   чрезвычайно   важен,   поскольку,   с   одной

стороны,    излагает    точку    зрения    Атабекяна,    человека    достаточно    известного    в

анархическом   движении<6>,  но,   как   видно,   чересчур   экспансивного,   а   с   другой -

позволяет  проследить  развитие  конфликтной  ситуации  там,  где  ранее  опубликованные

документы ее затушевывают или просто обходят. 

По Атабекяну картина рисуется следующая. 

Через неделю после смерти П.А.Кропоткина, 15.02.21 г. пленум Моссовета принял ряд

решений  по  увековечению  памяти  умершего,   в  том  числе  о  передаче  дома  № 26   по

Штатному   переулку   в   г.   Москве  (ныне   пер.Кропоткина)  под  Музей   им.Кропоткина.

"Кому?" -   задается  вопросом  Атабекян  и сам  себе  отвечает: "Идейным последователям

Кропоткина...    Комитету    по    похоронам,    состоявшему     сплошь    из    анархистов    за

исключением одного представителя семьи..." Поэтому, вскоре после похорон Кропоткина,

было   созвано  общее   собрание  представителей,  живших   в  Москве   и  приехавших   на

похороны   анархистов,   которое   избрало  "Комитет    памяти   П.А.Кропоткина".   В   этот

Комитет вошел   представитель семьи  по похоронам географ    Н.К.Лебедев, и  "из чувства

деликатности   к   семье   покойного"   в   него   была   избрана   вместе  с   другими   и  вдова,

С.Г.Кропоткина. 

Далее оказывается, что, согласившись с избранием, на одном из первых же заседаний

С.Г.Кропоткина   решительно   воспротивилась   составу   Комитета   только   из   идейных

последователей ее  покойного мужа   и потребовала  коренной реорганизации Комитета   и

привлечения    в     него     представителей    научных,     литературных,     художественных,

музыкальных,   кооперативных   и   иных   общественных   организаций  с   подразделением

Комитета   на   четыре   секции:   естественно-научную   и   географическую,    общественно-

экономическую,   литературно-художественную   и   анархическую.   Для   чего?   Атабекян

полагал, что "чуждой духу учения своего мужа" вдове "нужно было привлечь умеренные,

выхолощенные,   далекие   от   революционного   темперамента   Кропоткина   политически

бесцветные   или   исторически   изжитые   элементы,   чтобы   числом   этих   группировок

оттеснить подлинных его последователей. Оставшись в Комитете в единственном числе,

не считая ее сателита   Н.К.Лебедева, она... нашла допустимым    завладеть печатью не ею

созданного Комитета и решительно объявила, что под тем же названием она образует свой

Комитет"<7>. 

Последущая  "история     Кропоткинского   музея"    в   изложении   Атабекяна    предстает

историей  "ловкой     вдовы",    заселявшей    родовой   особняк    Кропоткиных  "чуждыми

элементами".   Среди   последних   он   называл,   например,   П.А.Пальчинского,    которого

именовал   не   иначе   как  "начальником     полицейской   охраны   Зимнего   Дворца   при

Временном  правительстве",  М.П.Шебалина, "ненавидящего    как  анархизм,  так   и  самих

анархистов", и других, не менее крупных научных и общественных деятелей. Наоборот,

Анархическую секцию нового Кропоткинского Комитета, в которую вошел сам Атабекян,

он охарактеризовал как единственный оплот идейного анархизма, неустанно боровшегося

против Исполнительного Бюро Комитета и Музея. 

Такая расстановка сил, по его словам, и подготовила решающий конфликт в марте 1925

г., однако, что его конкретно вызвало,  из письма Атабекяна Кропоткиной трудно понять.

Можно только заключить, что    виновниками его была   как  сама  вдова, занимавшая   пост

почетной председательницы Комитета и члена Исполнительного Бюро, так и знаменитая


26

шлиссельбуржанка В.Н.Фигнер, действительная председательница Комитета, а так же ряд

лиц из их ближайшего окружения, по имени Атабекяном не названных. Вместе с тем он

признавал, что дело     заключалось отнюдь не     в личностях, а "в том      направлении, которое

принимает работа  в  музее и вокруг музея".  Вот почему      он предлагал  С.Г.Кропоткиной

вообще   уйти   из   музея   и   Комитета,   переехав   в  дмитровский    дом,   взяв   все  то,   что  ей

особенно ценно, как семейные реликвии<8>. 

Каков  был  ответа  адресата  автору  письма -  неизвестно, но  дальнейшие  события, по

Атабекяну, разворачивались следующим образом. 

Чтобы  окончательно   выдворить  Анархическую   секцию   из   музея   и  прекратить   ее

заседания,    носившие    регулярный    характер,    Кропоткинский   Комитет   совместно   с

дирекцией музея решили закрыть последний на ремонт на три месяца и по этому поводу

05.04.25  г.  было  созвано  общее   собрание  Комитета,  на  котором  В.Н.Фигнер  передала

председательствование   П.А.Пальчинскому,    своему    заместителю.   Атабекян    и   члены

Анархической   секции,  сочтя   это   прямым   вызовом,  демонстративно  ушли   в   другую

комнату и приняли резолюцию:    не подчиняться решению Комитета и продолжать     свои

еженедельные собрания в Музее. 

Первое из них произошло, как можно думать, 19.04.25 г. Отколовшаяся группа членов

Анархической секции "беспрепятственно" прошла в зал библиотеки-читальни, куда потом

спустился    заведующий    музеем    М.П.Шебалин,    напомнив   о   недопустимости   таких

собраний, но на него не обратили внимания. Второе заседание было назначено на 26.04.25

г.,  и  здесь  произошел  скандал.  Собравшиеся  перед  музеем   члены  секции  обнаружили

дверь на цепочке и проникнуть в здание им удалось только силой. Чтобы освободить от

собравшихся   зал  библиотеки-читальни,  М.П.Шебалину -    с  ведома  С.Г.Кропоткиной -

пришлось    обратиться   к  помощи    милиции,    после   чего  собравшиеся   были   переписаны    и

отправлены по домам<9>. 

Ситуация,  скажем   прямо,  не  простая.  Однако,   прежде   чем  разделить   возмущение

Атабекяна, попробуем разобраться в происшедшем, используя тот "исторический фон", о

котором я упомянул выше. Другими     словами, вернемся к истокам конфликта в феврале

1921  г.,   чтобы   выслушать   и  другую   сторону,   представленную,  к   счастью,   тогда   же

опубликованными материалами, точность которых никто сомнению не подвергал. 

События, последовавшие за смертью П.А.Кропоткина 08.02.21 г., поначалу развивались

сходным с изложенным Атабекяном образом. Временная комиссия по устройству похорон

П.А.Кропоткина     из   представителей     различных    анархических     организаций     Москвы    и

Н.К.Лебедева наметила кандидатов в члены будущего Комитета по увековечению памяти

Кропоткина, и 17.02.21 г. на собрании этих организаций был избран новый Комитет из 8

человек  с участием   вдовы  и дочери покойного. Но    поскольку  Комитет собирался   быть

узкофракционным,    решительно    отмежевываясь   от   каких    бы   то   ни   было   других

общественных организаций, С.Г.Кропоткина и Н.К.Лебедев отказались в нем участвовать

и вышли, чтобы образовать другой, не анархический, а общественный Комитет<10>. Что

же касается "печати", то ее упоминание лежит на совести Атабекяна, поскольку ее просто

не было. 

Через    полтора     месяца, 28.3.21        г.,    состоялось     первое     заседание     образованной

С.Г.Кропоткиной  "Комиссии   по   вопросу   о   чествовании  памяти   П.А.Кропоткина",   в

которой были представлены как анархисты, так и общественные организации. Подобная

инициативная группа была создана и в Петрограде, где 1.6.21 г. в Доме ученых собрались

для   решения    этого   вопроса    Президент    Российской     Академии    наук    А.П.Карпинский,

директор     Геологического     Комитета    А.Н.Рябинин,    директор     Горного     института

Д.И.Мушкетов, председатель Русского       Технического    общества П.А.Пальчинский, ректор

Технологического       института     и    председатель     Ассоциации      инженеров      Д.С.Зернов,

заместитель председателя Общества изучения Революции М.В.Новорусский, председатель

Отделения   географии,   метеорологии   и   физики   Русского    географического    общества

А.П.Герасимов,     профессор     Географического     института    Я.С.Эдельштейн,    историк


27

литературы    П.Е.Щеголев,     С.Ф.Малявкин    и    В.И.Бауман.     Ими    был    сформирован

Петроградский       Комитет      по     увековечению       памяти     П.А.Кропоткина       в     составе

М.В.Новорусского,   Д.С.Зернова,  П.А.Пальчинского,   представлявших  свои  институты  и

общества,   П.Е.Щеголева,    представлявшего    редакцию   журнала  "Былое",     С.Ф.Малявкина,

представлявшего       Институт      изучений  "Поверхность           и     недра",      и     В.И.Баумана,

представлявшего Народный университет имени Л.И.Лутугина. 

20.06.21 г. в   Москве на совместном заседании этих двух Комитетов была образована

новая  Инициативная  группа   по  созданию  центрального  Комитета,  в  которую   вошли:

С.Г.Кропоткина,          В.Н.Фигнер,         П.А.Пальчинский,          Н.К.Лебедев,        Н.К.Муравьев,

А.А.Карелин    и   А.М.Атабекян.    Она   и   обратилась    к    организациям    и   группам    с

приглашением присылать в Комитет своих представителей. 

Первое   организационное  собрание  состоялось 18.09.21     г.,   когда,   наконец,   и   был

образован  "Всероссийский            Общественный       Комитет      по      увековечению       памяти

П.А.Кропоткина",      в   который,    как   было   отмечено, "могут      входить    все   анархические,

общественные,  научные   и  научно-технические  организации  и  группы,  которые   этого

пожелают, задачи и деятельность которых не противоречат основным идеям и принципам

покойного       П.А.Кропоткина".       На    втором     заседании 06.11.21          г.     было     избрано

Исполнительное Бюро Комитета в составе С.Г.Кропоткиной (почетная председательница),

В.Н.Фигнер  (председательница),            Н.К.Лебедева  (секретарь)         и     П.А.Пальчинского,

А.А.Карелина и Н.К.Муравьева<11>. 

Как можно из этого видеть, с первой минуты задачей С.Г.Кропоткиной было создать

общественный,   а   не   анархический   Комитет   по   увековечению   памяти   мужа,   чтобы

будущий   музей стал не    одной из    многих фракционных, узко        политических организаций,

судьба   которых    к 1921     г.   была   уже   предрешена,     не   новым    центром    анархической

деятельности, чего так желали анархисты, а новым культурным центром Москвы. Вряд ли

я     ошибусь,      предположив,    вопреки     яростному     утверждению     Атабекяна,     что

С.Г.Кропоткина не только полностью разделяла идеи своего покойного мужа, но и лучше

кого-либо знала о них, наблюдая их эволюцию на протяжении долгой совместной жизни.

Подобно многим     другим, она видела     в  личности П.А.Кропоткина не       только анархиста    и

даже   не   преимущественно     анархиста,    а  широко    мыслящего    исследователя,    философа,

естествоиспытателя,    у     которого     анархистами    был    взят  (и       препарирован    под

специфическим углом зрения) только определенный круг идей. 

Подобно    большинству     революционеров,      в   массе   своей   анархисты     были    людьми

невысокой культуры; эрудиция и просто образованность встречались среди них не часто,

что   признавали  и   они  сами.   В   этом   плане   весьма   поучительно   сравнить   нападки

Атабекяна    на   С.Г.Кропоткину      и    ее   научное     окружение     с   тем,   как   он -      в   силу

неспособности понять и оценить - отрицает научные заслуги самого Кропоткина, обвиняя,

например, Н.К.Лебедева     в  их  "преувеличении",      в  результате   чего  тот, якобы, "делает     из

Кропоткина смешную фигуру"<12>. Столь же предвзяты были и нападки его соратников

на руководство Кропоткинского Комитета и Музея, не скрывавших неприязнь и прямую

враждебность  к  интеллигенции,  в  чем  анархисты  из  рабочих   полностью  сходились  с

большевиками. 

Опровергать эти нападки не имеет смысла, как и вспоминать общеизвестные заслуги

П.А.Кропоткина   перед   мировой  наукой   в   познании  Земли   и   происходящих   на  ней

процессов,     в   истории    общественной     и   философской      мысли,    в   разработке    вопросов

политической экономии. Гарантом высокой оценки его научного наследия может служить

состав инициативной группы, собравшейся, как    я уже писал, в Петрограде 01.06.21 г. и

представлявшей     цвет   тогдашней    русской    науки.    По   мысли    С.Г.Кропоткиной,      музей,

организованный    и     курируемый     таким     Комитетом,     должен     был     не     столько

"пропагандировать       идеи"     революционера,       сколько     способствовать      сохранению      и

изучению его научного и литературного наследия, будучи одновременно музеем истории

революционного движения в  России. Только такая постановка    вопроса могла вызвать к


28

жизни    новый    культурный     центр    и    сохранить    его     в    условиях     жесточайшего

административного     и  идеологического     пресса,   направленного     в  те  годы   на  "введение

единомыслия     в   России".    Интересы    дела   требовали     полного     отказа    от   какой-либо

политической     окраски    как  Музея,   так  и   Комитета.   Это   хорошо    показали    зарубежные

Комитеты, созданные по инициативе русского, но состоявшие отнюдь не из анархистов

только, а из представителей самых различных партий и общественных организаций, для

которых     анархизм     Кропоткина      был    не    самой    существенной      его    заслугой     перед

человечеством. 

С     таких      позиций       конфликт       между      А.М.Атабекяном       и      С.Г.Кропоткиной,

обозначившийся весной 1921 г., оказывался конфликтом не между вдовой общественного

деятеля   и   анархистами,   пытавшимися   использовать   авторитет   покойного    в   своих

интересах и целях, а между анархистами и самим П.А.Кропоткиным, который тот должен

был   почувствовать    сразу   же   по   приезде   в  Россию   в  июне 1917     г.  И   этот   конфликт,

учитывая все, что нам известно о характере, жизни, поступках, мыслях П.А.Кропоткина, в

условиях      революции      и    гражданской      войны,      в    условиях  "красного         террора"     и

анархического "беспредела" должен был день ото дня углубляться. Вероятно, когда будут

подняты документы, представляющие жизнь семьи Кропоткиных в России с 1917 по 1921

г.,  нам  откроется   трагическая   страница   существования    человека,   обреченного    на  закате

дней наблюдать чудовищное искажение идей, которым он отдал предшествующую жизнь,

при полном бессилии что-либо изменить.<13> 

Насколько оправдано столь далеко идущее утверждение? Но вот факты. Всем известно,

что вскоре по возвращении в Россию П.А.Кропоткин полностью отошел от общественной

деятельности, прямо отказываясь принимать в ней участие. Всю свою жизнь он оставался

теоретиком, а не практиком революции, наблюдая ее издалека, "в мирах и веках". Он не

слышал взрывов бомб, грохота выстрелов, криков умирающих людей, гибели культурных

ценностей и зловещего пламени варварства, которое разом     охватывает и сжигает до тла

все, что создавалось на протяжении многих         столетий... Кропоткин      предпочитал говорить

и писать о счастливом будущем, сам жил душою в этом будущем, отмечал в окружающих

людях только лучшие их черты, которые готов был распространить и на всех остальных,

намеренно      не      замечая      ничего      отрицательного.      Поэтому      столкновение      с

действительностью,     с  "русским     бунтом",     с  бандитизмом     и   жестокостью    тех   самых

анархистов,    которые   полагали    его   своим   идейным    вождем   и   духовным    наставником,

должно было вызывать в этом невиннейшем человеке, неспособным зарезать даже курицу

к   обеду,   жесточайшие   нравственные  муки.   Что   он  мог   предпринять?  Уехать   назад?

Корабли были сожжены, его никто бы не выпустил, да и куда он мог теперь уехать, чтобы

признаться в ошибочности всего, чему поклонялся сам и учил других? 

Единственно, что Кропоткину оставалось - уйти целиком в частную жизнь, надеяться

на кооператоров и кооперативное движение и писать об этике. 

Последнее тоже не случайно. 

В газете "Почин", издававшейся в Москве все тем же А.М.Атабекяном, в феврале 1922

г. опубликовано письмо к нему Кропоткина от 02.05.20 г., в котором последний объясняет

свое  состояние  и  причины, побудившие  его  взяться  за  труд, до   сих  пор  вызывающий

удивление своей кажущейся неуместностью: 

"...Я взялся за Этику, потому что считаю эту работу безусловно необходимой. Я знаю,

что  не  книги  создают  направления, а  наоборот.  Но  я  знаю  также,  что  для  выработки

направлений  необходима   поддержка   книг,  выражающих   основные  мысли  в  обширно

разработанной форме. И чтобы положить начало нравственности, свободной от религии и

более высокой, чем религиозная, ждущая награды  "на том свете", - необходима помощь

хорошо разработанных книг. В такой разработке теперь, когда люди бьются между Ницше

и Кантом  (в   действительности, нравственность       Канта  была  религиозная    нравственность,

сколько   она  ни  прикрывалась  "философией"),    т.е.   между   Ницше   и  христианством, -

надобность   чувствуется   неотложная.    Замечательно  (я   узнал   это  недавно),    что  Бакунин,


29

когда, после поражения Коммуны, он удалился в Локарно, почувствовал точно так же эту

необходимость  выработки  новой  Этики.  Кто-нибудь  непременно это  сделает.  Но  надо

подготовить почву, и раз мой ум влечет         меня и в   этой области искать новых путей, надо

это сделать: хоть наметить пути..."<14>. 

П.А.Кропоткин   никогда   не   был  "бунтовщиком",     каким   хотел   казаться.   Он   был

человеком   восторженным,    с  гипертрофированным      чувством   справедливости,     которое   и

толкнуло    его  "в    революцию",     как   Н.А.Морозова    и   многих    других    молодых    людей,

оказавшихся   из-за   этого  навсегда   потерянными  для   мировой  науки   и  отечественной

культуры. Осознать это он смог, по-видимому, только в последние годы жизни, когда его

идеалы вдребезги разбились о действительность и перед неутомимым тружеником мысли

встал в очередной раз вопрос - что и для чего делать? Собственно говоря, это был третий

этап в эволюции самого Кропоткина, полностью отвечающий такому же этапу                эволюции

самой    анархической   идеи,   о   чем    было   сказано   выше.    Сам   Кропоткин   не   был

бунтовщиком, но он принимал бунт, как порыв к освобождению, и в юности       видел для

себя  неизбежность    примкнуть    к  восставшим   или   застрелиться,   если  бы  его  послали   их

усмирять.   К   счастью,   этого   не   произошло<15>.   И   вся   последующая    деятельность

Кропоткина до возвращения в Россию из эмиграции проходила под знаком второго этапа

развития  анархического   мировоззрения -   анализа  "несправедливости"  и  "несвободы"   с

установлением принципов  "справедливости"  в  будущем, свободном   от всякого   насилия

обществе. Ради этого будущего, ради всеобщей гармонии и благоденствия он и допускал -

умозрительно - "одноразовое"       насилие,   полагая   его   чем-то   вроде   кратковременной

хирургической операции, о которой сразу же можно забыть. 

Насколько   легкомысленно  (а  на  самом  деле -   всего  лишь  умозрительно)  относился

Кропоткин к практическим вопросам установления анархического строя в молодости, за

несколько десятилетий до русской революции, свидетельствует разговор его с известным

народовольцем Л.А.Тихомировым, о чем последний вспоминал в одной из своих книг: 

 

"- Допустим, что произойдет социальная революция, - спросил я Кропоткина. - Что вы

сделаете? 

- Мы употребим все усилия, чтобы народ брал все, что ему угодно, и чем больше, тем

лучше, и чтобы он не дал организоваться никакому правительству. 

- Но Коммуна (т.е. Парижская Коммуна. - А.Н.) не допустила грабежа? 

- Это была роковая ошибка, погубившая дело. В следующий раз ее уже не повторят. 

-    Но    бланкисты,    которые    такие    же    социалисты,    не    замедлят    организовать

правительство.    У    них    уже    и    теперь    чуть    ли    не    распределены    все    будущие

правительственные должности. 

- Мы будем убивать бланкистов, - ответил с раздражением Кропоткин. - Они вреднее

всяких буржуа."<16> 

 

Теперь,   спустя   десятилетия,   когда   все   это   с   точностью   воплотилось   в   русской

революции, Кропоткин должен был краснеть всякий раз, как ему кто-либо напоминал эти

слова. 

Больше того, опыт прошедшей жизни показал ему губительность любого вооруженного

переворота не только для мировой культуры, но и для самих людей. Изменять общество

следовало начинать  не с общества, которому     приносился в  жертву  человек, а   с самого

человека.  Как это   представлялось  "апостолу  анархии"  на  закате  его  дней -  мы, скорее

всего, не узнаем. Его работа оборвалась на обзоре мнений предшественников, и, весьма

вероятно, что никакой четкой программы у него так и не сложилось. Но вряд ли можно

сомневаться, что к этому моменту Кропоткин уже осознал необходимость перестройки не

мира   вокруг    человека,    а   самого   человека   с  тем,   чтобы   он   изменил    свой   взгляд   на

окружающий   мир,  познавая  его  законы  и  изменяя  свою  жизнь  и  свою  деятельность  в

соответствии с их требованиями. 


30

В   этом   отношении  примечательна   одна   из   дневниковых  записей   П.А.Кропоткина

20.11.1920  г.,   опубликованная   в 1923    г.   в  берлинском   журнале  "Рабочий   путь"   под

заголовком  "Что же   делать?"  и в  дальнейшем известная   как  "политическое завещание"

П.А.Кропоткина, где теоретик анархизма писал: "...Мы переживаем революцию, которая

пошла не по тому      пути, который     мы ей готовили, но не успели         достаточно подготовить.

Что же   делать  теперь?   Мешать  революции? -     Нелепо!   Поздно. <...>    Она  творит   ужасы.

Она разоряет всю страну. Она в своем бешеном остервенении истребляет людей. <...> И

мы бессильны пока     направить ее по другому пути, вплоть до того, как           она изживет себя.

<...>   А   тогда?   тогда -    роковым    образом   придет   реакция. <...>      Я  вижу    одно:    нужно

собирать  людей,  способных  заняться  построительной  работой  среди  каждой  из  своих

партий, после того, как революция изживет свои силы. Нам, анархистам, нужно подобрать

ядро   честных,   преданных,    не   съедаемых  самолюбием   работников-анархистов.<...>      Если

такие  "собиратели"    анархистов  найдутся   среди   товарищей,  то   я,   конечно,   готов   им

помогать..."<17> 

Нет   сомнений,  что   ту   же   точку   зрения   разделяла   и   С.Г.Кропоткина.  Она   была

враждебна не "анархизму", как утверждал со своими соратниками Атабекян, а тому, что

"последователи   Кропоткина"   понимали   под  анархизмом,   то   есть   в   первую   очередь

политическую  деятельность,  ставящую   их  в  конфронтацию  с  советской  властью  безо

всякой надежды на успех. В эту конфронтацию они втягивали и лучшие кадры молодежи,

которая   в   своем   юношеском   максимализме   продолжала   нелегально   собираться   под

черные знамена, тем самым пополняя нескончаемым потоком политизоляторы, тюрьмы и

далекую окраинную ссылку. 

В этом, на мой взгляд, и заключен был подлинный конфликт между лучшей, наиболее

культурной,     высоко   стоявшей   над  политическим     бытом  кучкой   теоретиков    анархизма,

которых  всегда  было  мало,  прозревших  и  понявших  причину  гибельности  идеи  в  том

виде, как   она  существовала в    течение  полувека, и    теми, кто с    упрямством   невежества   и

ограниченностью     партийца-фракционера       не   замечал   повернувшегося     колеса   времени.

Ареной   же  столкновения    стал  Музей   П.А.Кропоткина    в  начале  марта 1925    г.,  когда  на

очередном заседании Анархической секции Атабекян прочел свой реферат о только что

вышедшей книжке Н.К.Лебедева, посвященной Кропоткину. 

В документах, сохранившихся в фонде А.А.Борового, Атабекян ни слова не говорит о

фактических   причинах  конфликта,   о  том,  как   он  разворачивался  и  почему  надо  было

требовать от вдовы Кропоткина покинуть Москву и Музей. Ответить на этот              вопрос и на

многие  другие,  связанные  с  жизнью  России  на  протяжении  второй  половины 20-х  гг.,

позволяет ценнейший источник сведений о русском анархическом движении в СССР и за

границей,     только   недавно    ставший    доступным    для   исследователей    и   потому    еще   не

вошедший    в   научный    оборот.    Это   газета  "Рассвет",      орган   Российских    рабочих

организаций Соединенных Штатов Америки и Канады, начавшая выходить в Нью-Йорке с

08.12.24   г.   Она   была   возрождена   Р.З.Эрмандом,   которого   для   этой   цели   послал

А.А.Карелин,      основатель     и    секретарь     Всероссийской       Федерации      анархистов  (и

анархистов-коммунистов), человек, о котором подробнее я скажу ниже. 

С самого начала, наряду с хроникой жизни в СССР, на страницах газеты публиковались

статьи   советских   авторов,    посвященные    анархизму,    политической     экономии,     истории,

научным     открытиям,     советской     литературе     и,    конечно     же,    советскому     быту    и

политическому    положению     в  СССР.   Здесь  можно   найти   также  отчеты   о  собранных    и

посланных      в    СССР    денежных      суммах    для    помощи      Кропоткинскому       музею    и

заключенным    анархистам,    научные    и   теоретические    статьи   московских    анархистов -

А.А.Карелина, А.А.Солоновича, В.С.Худолея, И.В.Хархардина, А.С.Пастухова и многих

других, а с 1928 г. - и полемику с парижским журналом "Дело труда". 

В   этой   газете,   в   двух   декабрьских    номерах   за 1925     г.   была   напечатана   статья

А.М.Атабекяна,   посвященная  разбору   книги  Н.К.Лебедева  о  Кропоткине,  которая,   как


31

было отмечено в подзаголовке, была прочитана автором в качестве доклада в марте 1925

г. в заседании Анархической секции Кропоткинского Комитета. 

Сравнивая   книгу<18>    с отзывом   о ней, можно видеть, что Атабекян        обрушился на ее

автора   с   грубой    и   несправедливой      критикой     и   столь   же   непристойными      личными

выпадами. Сам    факт  выхода книги    о  Кропоткине    в  это трудное    время  можно   посчитать

явлением    исключительным.     Поскольку    же   издавать   ее  пришлось     в   Государственном

издательстве,     вполне     естественно,     что    книге     было    предпослано      соответствующее

редакционное   предисловие,  утверждавшее  "спорность"    многих   взглядов   Кропоткина,

"утопичность"     его  идей   и  т.п.  По  той   же  причине    в  биографии    Кропоткина,    ученого   и

общественного деятеля, Лебедев не мог  (да     и не должен был) уделять    анархизму столь

большое  место,  как  того  желал  Атабекян,   перечеркивавший  все  заслуги   Кропоткина  в

науке  и полагавший, что с    этой  стороны автор  представляет  Кропоткина  "в  предвзято-

преувеличенном, тем самым искаженном и, следовательно, в смешном виде". 

Поскольку в книге из 88 страниц 26 были посвящены геологии и географии, рецензент

заявлял,   что   автор  "задался     сознательной   целью   затемнить,   стушевать,    насколько

возможно, анархическую сущность всей жизни Петра Алексеевича, не имея возможности

совершенно  обойти  ее  молчанием",   а  потому   призывал  книгу  "причислить   к   разряду

халтурной  литературы".  Цитируя Лебедева,   он  с  возмущением  спрашивал: "Миллионы

трудящихся  "относятся к нему  (т.е. Кропоткину. - А.Н.) с глубоким уважением", но что

они  поднимаются на  эшафот, идут   на каторгу, в    тюрьму, ссылку и    изгнание - об   этих

"мелочах",    о  международной     борьбе,   вдохновленной     Кропоткиным,     за   раскрепощение

человечества от ига капитала и власти, не стоит даже упомянуть?",        а протестуя против

подчеркивания "гуманизма" Кропоткина требовал "говорить во весь голос" о его призывах

"к террору" и к "бодрой революционности"<19>. 

Естественно,    мимо    такого    вызывающего    выступления    ни    С.Г.Кропоткина,    ни

Исполнительное Бюро   и  дирекция  Музея  пройти  не могли. Атабекян    бросал  вызов  им

всем, ополчаясь как против личностей, так и против идей, которые вдова революционера

считала обязанной проводить в работе Комитета и музея. Именно тогда - до 11.03.25 г. - и

должно  было  произойти  между   ними  объяснение,  после  чего   Атабекян   послал  свое

ультимативное    и  грубое   письмо,   в  котором   оказывался   видеть  в  Кропоткине    ученого   и

требовал отдать музей анархистам. 

За словами о Кропоткине стоял вопрос о судьбе самой анархистской идеи, связываемой

в   те   годы   с   лозунгом  "третьей    революции",   которая   могла   бы   скинуть   диктатуру

большевиков, создавших в России обстановку "много хуже, чем при самодержавии", как

говорила  в  своих  выступлениях  за  границей  А.П.Кропоткина,  дочь  революционера.  О

необходимости  "третьей     революции"     думали   и  говорили    тогда  все -   анархисты,    эсеры,

меньшевики,  старые  политкаторжане,  однако -   по-разному.  В  этом  плане  чрезвычайно

показательно    появление в    газете  "Рассвет", именно     в  марте 1925 г., письма      В.Н.Фигнер,

написанного, как свидетельствует дата, в самый разгар конфликта Комитета с Атабекяном

и   его   сподвижниками.  Если   учесть,   что   Фигнер   была   не   сторонним   зрителем,   а

председательницей  Комитета,  то  это  ее  письмо  (как   и  его   публикация  в  зарубежной

печати,   т.е.   минуя   коммунистическую   цензуру)   можно   считать   изложением   взгляда

руководства Музея на проблему, из-за которой и разгорелся весь конфликт. Мужественная

женщина,   пережившая   не   только   заключение   в   Шлиссельбурге,    но   и   ужасы   столь

ожидаемой некогда социальной революции в   России, отвечала на вопрос - что делать? -

поднимавшийся,  как  видно, постоянно  в  среде старых   революционеров и рвавшейся  "к

делу" молодежи. 

"Вы спрашиваете - что делать? - писала она. - Нужна революция. Да, снова революция.

Но... надо серьезно готовиться к ней. Что толку, если снова угнетенные сядут на место

бывших властников?   Они сами  будут  зверьми, даже, может быть, худшими. Закроются

ворота  одних  тюрем,  откроются   других.   Вырастут  более   мрачные,  более  утонченные

орудия  насилия.  Снова  позор.  Снова  унижение  свободной  личности.  Рабство,  нищета,


32

разгул   страстей...  Нам   надо   стать   иными.  Нам   надо   сегодня   же   начать   серьезную

воспитательную работу над собою, звать к ней других..."<20> 

В.Н.Фигнер    была   человеком   честным,   смелым,   однако   в  целом   письмо   производит

впечатление усталости и растерянности, какой-то недодуманности, как если бы его автор

не знал, что надо делать конкретно. Вероятно, так оно и было. Обращаясь к тому времени,

можно заметить, что людей культурных, людей мысли, ранее энергичных, охватил своего

рода   паралич,   когда   они   столкнулись   с   фактом   полного   несоответствия   практики

провозглашенной ранее идее. А, может быть, Фигнер не решалась назвать прямо тот путь,

который только и мог вывести из тупика, потому что по традиции не испытывала к нему

доверия -    путь  "мистического    анархизма",  который    три  года   спустя   вызовет  новый

конфликт  в  музее Кропоткина. Во    всяком  случае, письмо   Фигнер свидетельствует, что

конфликт был гораздо глубже и серьезнее, чем он может показаться поначалу. 

Столь же серьезной складывалась обстановка вокруг музея. 

Как   сознавался   и   сам   Атабекян,   именно   в   это   время   С.Г.Кропоткина  получила

предупреждение    со  стороны ОГПУ    о  нежелательности  "анархических      сборищ"   в  музее.

Именно это обстоятельство, а не скандал с Атабекяном, вынудило Комитет закрыть музей

на ремонт  (который  к  слову  сказать, был   жизненно необходим) и тем   самым  на время

прекратить     собрания     Анархической      секции.     В     этой     ситуации     настойчивое

противодействие     Атабекяна   дирекции    музея   смахивало   на  глупость    или,   что  хуже,   на

провокацию.      Стоит    заметить,    что    у    дирекции     было,    действительно,      безвыходное

положение в апреле: за два дня до насильственного вторжения группы Атабекяна в музей

для  проведения    очередного    собрания,    были   арестованы    сотрудник    музея  С.И.Андин    и

член       Комитета       А.А.Солонович,         обвиненный         в      "подпольной         анархической

деятельности"<21>.  Аресты следовало рассматривать   как  переход от предупреждений к

действиям.   Предотвратить   дальнейшие,   более   жесткие   репрессии  со   стороны  ОГПУ

можно  было  только   вызвав  милицию  и   выдворив  собравшихся,   что  и  взял   на  себя

М.П.Шебалин   как   заведующий   музеем.   Стоит,  вероятно,  отметить,  что  сам  инцидент

никак    не   повлиял    на   судьбу   членов    группы;     более   того,   в   отличие    от   остальных

анархистов, Атабекян вообще ни разу репрессиям не подвергался. 

Разрыв   группы   Атабекяна   с   Кропоткинским   Комитетом   и   Музеем   разрядил,   по-

видимому,   ситуацию.   По   ряду   признаков  (упоминание    Атабекяном  "беспокойства"

С.Г.Кропоткиной о "пожарной опасности", намеки в письме к А.А.Боровому от 1.8.25 г. и

признание     самой   С.Г.Кропоткиной,      что   от  "кучки    молодежи,    идущей    с   Атабекяном,

Сандомирским и     Павловым"   она  "вынесла   самое  безотрадное   впечатление   и  несказанно

рада,   что   музей   избавился    от   них"<22>)     можно   думать,   что   группа    эта  состояла   из

малокультурных   и  леворадикальных   молодых  людей, "непосредственно   трудящихся   в

индустриальных производствах Москвы", и не желающих иметь дело c "образованными

бандитами", как рекомендовали они себя<23>, переводя конфликт из плана идейного еще

и в план социальный, который позднее получил свое развитие на страницах "Дела труда". 

К   сожалению,     почти    полная     неизученность     анархистского     движения 20-х       гг.   и

отсутствие     подробных     хронологических      справочников     по     отдельным     этапам

политической   истории   советского   периода   России   не   дает   возможности   помесячно

восстановить      картину      репрессий,      осуществлявшихся       органами      ОГПУ,     которые

выхватывали людей из жизни - на какое-то время, навсегда, или забрасывая их в "места

отдаленные". Желающему выяснить, что происходило с анархистами в Москве и других

городах весной и в начале лета 1925 г., предстоит кропотливая работа как с материалами

зарубежной печати,     так и печати    советской,   но еще более -     с архивами    ОГПУ, доступ    к

которым   пока  еще   ограничен.  Андин  и  Солонович  были  арестованы 24.04.25   г.   и  в

архивно-следственном    деле     последнего     сохранилось     обвинение    в  "подпольной

анархической    деятельности",    что  по  тем  временам   предполагало    террор   и  подготовку    к

восстанию.       В      отношении        Солоновича        такие      обвинения        были      совершенно

безосновательны, что, можно думать, и сыграло роль в пересмотре приговора уже после


33

отправки его  самого в  Суздальский  концлагерь, откуда он вышел 25.09.25 г., благодаря

хлопотам   не   столько    жены,   А.О.Солонович,   и   коллектива   преподавателей   МВТУ

им.Баумана,   сколько   его   ректора   Н.П.Горбунова,   добившегося   пересмотра   дела   во

ВЦИКе.<24> 

Впрочем, есть    основания    полагать, что    в  освобождении    Солоновича    из  Суздальского

концлагеря не меньшую роль сыграли также личные связи и авторитет А.А.Карелина, в

первую    очередь,    его    дружеские     отношения    с    бессменным    Секретарем    ЦИКа

А.С.Енукидзе. 

Фигура     Аполлона     Андреевича     Карелина (1863-1926),         почти    совсем    неизвестная

современным историкам, заслуживает самого пристального внимания и изучения. Краткая

о  нем  справка  в  энциклопедическом  словаре  Брокгауза   и  Ефрона   скупо  освещает  его

научную и литературную деятельность в России только до 1900 г., ни слова не говоря о

его деятельности революционной<25>. 

Карелин принадлежал к старому дворянскому роду, а по матери - О.Г.Лермонтовой -

приходился  дальним  свойственником  известному  поэту.  Примкнув   в  ранней  юности  к

народовольцам,  пройдя  через  ряд  арестов,  судов  и  ссылок,  Карелин  обратил  на  себя

внимание    российской     общественности     множеством    статей   в   различных    изданиях    по

вопросам    сельской    общины,     экономического      положения     крестьянства,    статьями    по

этнографии и несколькими фундаментальными экономическими исследованиями, где был

собран   свежий   фактический    материал,   но  главное -    той   бесконечной    отзывчивостью    и

бескорыстием,    с   которыми    он   на   протяжении     ряда   лет   вел   адвокатскую    практику,

отказываясь   от  гонорара   при   защите   неимущих.    Соответствующим    образом   менялись   и

его  взгляды. Примыкая    в  первые   два  десятилетия своей    революционной     деятельности   к

народовольцам,  в  начале 900-х   гг. Карелин   сблизился  с  эсерами, но   уже к 1905    г.  его

анархистские симпатии окончательно оформились и в том же 1905 г. после Московского

восстания он был вынужден бежать за границу. 

Осев  в  Париже,   Карелин    развил   характерную    для  него   бурную   деятельность:    читал

лекции в Высшей школе социальных наук, с 1911 по 1914 г. издавал в Нью-Йорке газету

"Голос    Труда" (впоследствии      так    будет    называться   основанное   им   анархистское

издательство    в   советской    России),    обратившую     на   себя   внимание    П.А.Кропоткина,

который не подозревал, что ее редактором и автором множества статей является хорошо

знакомый ему Карелин. 

Там  же,  во  Франции, Карелин  организовал  новую  анархистскую   группу  из  русских

эмигрантов, названную им "Федерацией анархистов-коммунистов" (прообраз ВФАК), или

"Братством вольных общинников". Его попытка в октябре 1913 г. созвать в Париже съезд

анархистов-коммунистов      закончилась    неудачей.    Съезд   собрался,    но   к  тому   времени,

посчитав  Карелина  опасным  для  себя  соперником,  против  него  выступила  цюрихская

группа анархистов-коммунистов, претендовавшая на главенство в             течении. В результате,

объединительный съезд был сорван. Вместо обсуждения поставленных вопросов начались

поиски "провокатора", взаимные подозрения, обвинения, ссоры, и дело распалось<26>. 

Подобно многим политэмигрантам, Карелин вернулся в Россию летом 1917 г. и сразу

начал издавать  в  Петрограде  анархистскую  газету  "Буревестник", однако после     захвата

редакции    бандитствующими     анархистами    порвал    с  ней   все  связи   и   в   начале 1918     г.

переехал   в  Москву.   В   среде  анархистов,  после  Кропоткина,  Карелин  был  второй  по

влиянию и политическому авторитету фигурой. Однако, в             отличие от Кропоткина, он не

считал   себя   вправе   отойти   от   политической   жизни,   а   потому   вместе   со   своими

сподвижниками,       с    которыми     он    вернулся     в    Россию -       А.Ю.Ге,     Ф.Горбовым     и

Р.З.Эрмандом,  согласился  войти  во  ВЦИК,  образовав  фракцию   анархистов  "на  правах

наблюдателей",   периодически  выступавших   с  протестами  против  крайних  проявлений

большевистского    террора<27>.    В    декабре 1918      г.    ему    удалось    созвать    Первый

Всероссийский      съезд      анархистов-коммунистов,      где,      наконец,      была      создана

"Всероссийская   Федерация  Анархистов  и  анархистов-коммунистов" (ВФАК),   избран ее


34

Секретариат и начал действовать "Черный Крест помощи заключенным и нуждающимся

анархистам",   основание  которому   впервые  было   положено   Карелиным  еще   в   годы

парижской эмиграции. 

Авторитет   Карелина   среди   представителей    самых   различных    партий,   в  том  числе   и

большевиков, был, по воспоминаниям современников, настолько              велик, что, несмотря     на

неоднократные  и  жестокие  волны  гонений  на  анархистов,  его  ни  разу  не  подвергали

аресту   и  не   делалось   попыток    его   выселения    из 1-го    Дома   Советов  (ныне    гостиница

"Националь"),   где   он  жил  вместе  с  другими   членами  ВЦИКа,   хотя   на  его  квартире

чекистами несколько раз устраивались засады. 

И  все  же  канва  внешней  жизни  человека,   пусть   даже  исключительного   по  своим

душевным качествам, не может объяснить роли, которую Карелин сыграл             в деятельности

Кропоткинского  Комитета,  если  не  знать   о  его  роли  в  становлении  того  этического

анархизма, который вошел в историю под названием "мистического", а его представители

- как "анархо-мистики". Между тем, есть основания полагать, что в письме Атабекяну от

02.05. 20      г.,   высказывая    надежду    о   создании  "новой       этики"    кем-либо    в   будущем,

Кропоткин имел ввиду именно Карелина, не назвав его имя из конспирации. 

В   отличие   от   Кропоткина,   Карелин  был,   как   можно   думать,   человеком   глубоко

верующим, хотя     вера  эта не   имела  ничего общего    с  православием или     католичеством   и

носила  антицерковный  характер.   Складывается  впечатление,  что   в  личной  жизни,  в

отношениях   с  окружающими   людьми,  во  взглядах   на  будущее,   которое   они  в  своих

мечтах  дарили   человечеству,    эти  два  "столпа"    анархической    мысли   были   удивительно

схожи друг с    другом, следуя заветам Христа     и  подражая первым христианам. Отличие

коренилось в темпераменте, в опыте жизни каждого, что предопределило направление их

деятельности и внутреннюю эволюцию. 

Кропоткин  изначально  был  склонен  к  естественным  наукам, посвятил   им  основную

часть жизни и в своих социальных исследованиях и трудах опирался на итоги позитивных

знаний о мире, распространяя законы природы на историю человечества. Можно сказать,

что поначалу он и человеческое общество рассматривал с тех же позиций, упустив из вида

собственно феномен человека, в отличие от природных явлений, в том числе и от мира

животных, обладающего свободой воли в постановке и решении далеко идущих задач, не

вытекающих из    той  или   иной   ситуации,    а часто  прямо   ей противоречащих. Факт этот        и

вынудил его под старость заняться рассмотрением взаимоотношений личности и общества

в  плане  этическом   и  поведенченском,   после  чего   он  с   неизбежностью  должен   был

обратиться  к  исследованию  духовной  структуры   человека,  но  последнее  оказалось   за

пределами его возможностей. 

Наоборот,   Карелин    был   личностью    сугубо   гуманистического    склада,   у  которого    на

первом месте  неизменно стоял человек - и не просто человек      общественный, а человек

индивидуальный,   отличный   от   остальной   массы   людей.   С   самого    начала   своей

революционной,      а  затем  и   общественной    деятельности    Карелин    имел   дело   с  людьми,

которых   изучал   как  экономист,    защищал   как  адвокат  и  пытался   понять   как  психолог    и

религиовед.   Сблизившись   за   время   вологодской   ссылки   со   старообрядцами,   изучив

хозяйственную и социальную структуру их общин, он имел возможность открыть для себя

духовную сторону человеческого сознания во взаимоотношениях коллектива               и личности,

раз   и  навсегда   выяснив  ограниченность  материалистического   подхода   социалистов  к

человеку и обществу в целом<28>. Вместе с тем, в отличие от Кропоткина, Карелин имел

возможность не только узнать, понять и прочувствовать Россию, как нечто единое                целое

во всех ее сложностях и противоречиях, но и гораздо раньше увидеть все отрицательные

стороны революционного пути, усомнившись в идеях, несущих всеобщее разрушение. 

Последующая    жизнь   в   Европе,   работа   в   библиотеках,   живой   интерес   к   самым

различным   проявлениям   человеческой   мысли   и   выработанная   настойчивым   трудом

фантастическая скорость чтения, достигавшая по свидетельствам очевидцев 250 страниц в

час,  позволили  Карелину  за  годы  эмиграции  пройти  далеко  вперед  в  своей  духовной


35

эволюции.   Живая    преподавательская,    издательская,     организационная    работа,    по-

видимому,     привела     Карелина    к   знакомству    с   французскими      тайными    орденами,     в

результате чего он был принят в Орден тамплиеров, и в 1917 г. на родину вернулся уже не

только анархистом но и эмиссаром Ордена с задачей заложить основы Восточного отряда

тамплиеров  в  России.  Вот   почему   сейчас   можно  с  уверенностью   говорить,  что   для

Карелина, когда   он по возвращении столкнулся с кошмаром      красного террора, главной

стала   не  анархическая,   а   именно  орденская   деятельность,   для   которой   анархистские

организации служили всего только полулегальным прикрытием. 

Увидев (а еще раньше - предугадав) неизбежность крушения революционных идеалов

общества,    Карелин    сразу   же   по   приезде    принялся    за   работу,    которой    пренебрегали

политические  партии:  за  воспитание человека  будущего,   за  перевод  революции с  пути

бунтов  и  катаклизмов  на  путь  целенаправленного  развития  индивидуума,  в  результате

чего только и возможна последующая эволюция всего общества. 

Трагедия старых революционеров, переживших годы революции и гражданской войны,

заключалась в крушении, практически, всех их иллюзий. Народ, на который они молились

и ради которого приносили в жертву не только самих себя, свою жизнь, свое счастье, но

часто и своих близких, подвигнутый на революцию, оказался не созидателем "блаженной

страны", о которой пелось в их песнях, а всего только взбунтовавшейся белковой массой,

чей    убийственный      порыв     был     направлен      на    уничтожение      мозга    нации      и    на

самоистребление.    Интеллигенция,     продукт   тончайшего    многовекового    отбора  общества,

оказалась  в  стороне  от  революционного  движения  именно  потому,  что  сама  она  была

продуктом   не революции,     а  многовековой    эволюции.    Будучи   хранителем   культуры,   она

одна могла    стать  гарантом   дальнейшего    развития   общества.   Постоянно   обновляющаяся,

вбирающая в себя все лучшие силы других слоев и классов, она никогда не претендовала

на командные высоты, понимая и ценя свою роль "генератора идей", в результате которых

только   и   совершается   продвижение  вперед   человечества.  Именно   эту   роль   сыграла

интеллигенция как во время "великих революций" в Западной Европе, так в еще большей

степени    в   постреволюционный       период     реставрации     и   начала    нового     восхождения

общества. 

Почему в России произошло иначе? Почему Россия не смогла воспользоваться опытом

своих     предшественников,       заимствуя     лишь     отрицательные      стороны     и    ничему     не

научившись  положительному?  Мне  кажется,   причина  здесь  одна:  отсутствие  в  России

того   самого  "просвещения",    охватывавшего   все   общество   в   целом,  на   что   с   такой

завистью и уважением смотрел русский человек, попадавший в Европу, и о чем, к слову

сказать, у    нас  совершенно  забыли,  заменив  это  емкое  понятие  техническим  термином

"обучение".

Просвещение предполагает не просто прогресс науки в познании мира и человека, но -

главным образом - восприятие       и усвоение плодов этого познания в сознании общества             и

каждого   человека   в   отдельности.   С   одной   стороны,   это   вызывает   потребность   во

всеобщем    образовании     народа,    а   с   другой -      становится    мощнейшим     стимулом    тех

перемен, которые народ сам вносит в свою жизнь. Просвещенный человек понимал, что

одним только желанием он не может ни познать, ни, тем более, изменить законы природы

и  общества,  точно  так  же  как  не  может  младенец  занять  место  взрослого  человека,  в

мгновение ока преодолев разделяющие их годы накопления опыта и знаний. 

Идеи,  и  не  только  технические,  гораздо  сильнее  влияют  на  жизнь  обществ,  чем  то

обычно считают, причем как в плане положительном, так и в плане отрицательном. Чем

шире человек образован, тем больше возможностей он видит в реализации той или иной

идеи,   тем  легче   угадывает   таящиеся   в  ней   опасности    и   находит    способы   их   заранее

обезвредить; наоборот, чем менее образован человек, тем больше склонен переоценивать

свои  знания,   тем   менее  доступен   он  восприятию  нового  и  тем   более   упорствует   в

проведении   какой-либо   одной   понравившейся   ему   идеи,   не   в   силах    предугадать

последствий ее воплощения в жизнь. 


36

Ярким   примером   влияния  сугубо   научной  (и   даже   естественнонаучной)   идеи  на

политическую и   социальную жизнь в   недавнем  прошлом может   служить тот   факт, что

эпоха революций, сотрясавших Европу на протяжении XIX и начала XX века, обязана не

столько хлесткому утверждению марксистов, что "массы не могли уже жить по-старому",

сколько внедрявшейся материалистами в сознание людей ложной идее об универсальном

значении  "катаклизмов     или   переворотов   на   поверхности   земного   шара",    тут    же

перенесенной на общественную жизнь. В самом деле, почему было не предположить, что

если   в   природе   все   изменения  происходят   революционным  путем,   сопровождаются

катастрофами   и  потрясениями, то   и  человечество  может  "ускорять   прогресс",   вызывая

социальные катаклизмы в виде революций? 

Потребовалось      более     полутораста      лет     напряженной        работы     исследователей,

раскрывавших одну за другой тайны мироздания, чтобы признать теорию "переворотов в

природе"  совершенно  несостоятельной.  Грандиозные  изменения,  представавшие  перед

глазами   человека   следами   мгновенных  катастроф,   на  поверку   оказались   результатом

долгих     эволюционных    процессов.    Более     того,     катаклизмы -        сокрушительные

землетрясения,     извержения     вулканов,     катастрофические      наводнения,     процессы

горообразования,    гибель    островов   и   побережий   и   прочее, -      оказались    вызваны

нарушением, сбоем природных процессов. Показательно, что в это же время, параллельно,

происходил     и   пересмотр   социальных     теорий,    приведший     к  выводу   о  бесплодности    и

разрушительности    революций,   в   первую   очередь   революций   русских,    подтвердив

горестное   предчувствие  П.Я.Чаадаева,   что  России  и  русским,   по-видимому,  суждено

преподать некий провиденциальный урок остальному человечеству<29>. 

Многое из сказанного здесь Карелин интуитивно осознал еще во Франции. Тогда же он

смог  понять  и  другое:   обязанностью  каждого   человека  является  содействие  эволюции

общества, как    выполняя   наилучшим    образом свою    работу  на избранном    поприще, так     и

содействуя    распространению   знаний   и,    в    особенности,    моральному    воспитанию

окружающих      его    людей,    чтобы    они    оказались    достойны     чаемого    ими    будущего.

Последнее оказывалось самым    важным,  потому что   именно здесь проходил   водораздел

между  "образованием"     и  "просвещением",    подразумевающим   не   только   позитивные

знания об окружающем мире, но включающем в себя и отношение к этому миру, в первую

очередь, к обществу и личностям, данное общество составляющим. 

Здесь  не  требовалось  ничего  открывать  уже  потому,  что  основы  общечеловеческой

этики,  проступающие   во  всех  великих  религиях   мира,  с  предельной  четкостью  были

изложены       в    заветах     раннего      христианства,       на     котором,      как     на     целостном

мировоззренческом фундаменте, в продолжении двух последних тысячелетий возводилось

здание    европейской    культуры,     приобретающей    в    наши     дни    облик     культуры

всечеловеческой.  Однако,  чтобы  вернуть  внимание людей  к  этой  первооснове,  помочь

понять     ее    непреходящие       истины,      большинством      не    воспринимаемые       из-за     их

механического      повторения     церковью,      выступающей      изначально     в      качестве

государственного  аппарата  принуждения  и  насилия,  человека  следовало  освободить  от

обязательного,    вызывающего   внутренний протест      исполнения    официального культа,      дав

ему возможность самому избирать тот путь, который мог привести его в согласие с самим

собой, а, стало быть, с окружающим его обществом и с мирозданием в целом. 

Именно христианство  в  евангельской  проповеди  обращалось  к человеку   с  призывом

заняться   в  первую    очередь   самовоспитанием    и   уже   потом   переносить    свой   опыт   на

окружающих. Тому же      учили   основатели великих религий, полагая, что освобождение и

раскрепощение приходит к человеку не извне, а изнутри, точно так же как в нем самом

рождается подлинный диалог   с Богом. Наоборот, с самого своего утверждения церковь

выступала    составной   частью    структуры     государственной    власти,    т.е.    средством

подчинения   индивидуума,    средством    организации   и    стабилизации  (консервации)

общества на том или ином этапе его развития. Другими словами, всякий раз новое учение


37

о свободе человеческой личности использовалось для создания иерархической структуры,

подчиняющей эту личность обществу или его надстройке - государственному аппарату. 

Соответственно    этому   возникали    и  ложные   представления    о  возможности    обретения

свободы путем сокрушения государственного аппарата и перестройки общества, тогда как

противоречие  коренилось   не   вовне,  а  внутри  самого   человека,   являющегося   ареной

противоборствующих  идей, поставляющих   ему  ложные  ориентиры.  Выход  был  только

один:   вернуться   к   истокам   заблуждений   и   попытаться   найти   соответствие   между

этическими    постулатами    христианства,    способными    сформировать    духовную    структуру

личности,   и   полученными   в   результате    общих    усилий   человечества   знаниями   об

окружающем    нас   мире,   которые    позволяют    определить    место   человека   в   природе    и

задачи, которые он должен решать на своем жизненном пути. 

К такому   заключению  П.А.Кропоткин  пришел  слишком поздно. У    А.А.Карелина  же

хватило   еще    сил   и   мужества,    чтобы   попытаться   заложить   основы   практической

перестройки  человеческого   сознания  для   формирования  нового  человека,   способного

выбраться   из   той   дьявольской    ловушки,    в   которую    угодила    не   одна   только   Россия,

поддавшись вульгарному материализму. От анархизма им было взято главное - учение о

свободе воли творящего себя человека и, тем самым, перестраивающего окружающий его

мир.   На  место  анархического     лозунга   всеобщего   разрушения,    пусть   и   с  запозданием,

пришла попытка созидательной деятельности. 

В  России   Карелину   пришлось    решать несколько    взаимосвязанных    тактических   задач.

Для   того,   чтобы   его   услышали    и   пошли    за  ним   в  обстановке   гражданской    войны    и

террора,  внешне  он  должен  был  оставаться  тем  же,  кем  и  был  раньше -   анархистом-

коммунистом,    хотя    в   возможности    политического    анархизма,    как    сиюминутного

государственного   строя,   он,  конечно,  уже   не   верил.  Новый  вооруженный  переворот

оказывался нереален, к тому же он поменял бы состав правящей группировки, не изменив

сути событий. 

Между тем, иммидж анархиста был для Карелина отнюдь не только удобной "маской".

Как   я   попытаюсь   показать    ниже,   именно   идеи   анархического    коммунизма,    идеи

безвластия  (акратии)    и   свободы  личности   в   союзе   таких   же   свободных   и   равных

индивидуумов,      становились     первыми     ступенями,      открывающимися      сознанию

необразованного  (или      малообразованного)     человека,    способом   привлечения     рабочих   и

крестьянских масс   к началу  "умного   делания", если использовать   этот термин русского

подвижничества  по   отношению  к   раскрывающемуся    самосознанию  человека   нашего

времени. Не для того ли и была в 1918 г. создана Карелиным Всероссийская Федерация

анархистов-коммунистов: чтобы   спасать от гибели тех, кто уже встал под анархистские

знамена, чтобы направлять это стихийное движение в    новое русло и вести отбор людей

уже по орденской линии для дальнейшей работы в тайных кружках, законспирированных

не только от властей, но и от анархистов. 

Последнее   и   стало   самым   главным.   Приняв   во   Франции   посвящение   в   Орден

тамплиеров, Карелин      вернулся   в  Россию   с  целью   развернуть   именно   орденскую   работу,

целью которой было бы воспитание людей, готовых служить духовному и культурному

возрождению России. Как никто другой, он подходил для решения такой задачи. В статье,

посвященной  памяти  Карелина,  анархист  В.С.Худолей  отмечал  две  характерные  черты

этого   незаурядного     человека,   резко   выделявшие    его   из   массы   как   анархистов,    так   и

представителей других партий и политических течений: удивительную терпимость, даже

деликатность    по   отношению     к  инакомыслящим,     и  огромную    эрудицию, "качество,       не

часто   встречающееся    среди   русских    анархистов".   Не   случайно    Карелин, "будучи

анархистом-коммунистом,      создал  в  ВФАК   такие   условия,   что  в  ней   могли   участвовать,

чувствуя себя как дома, и анархисты-синдикалисты, и анархо-индивидуалисты"<30>. 

Возникновение,      а  затем  и   распространение     в  анарходвижении      идей  "мистического

анархизма"    и  орденских    кружков,    историю    которых   еще  предстоит   написать,    означало

переход анархической   идеи  в  свою  третью, завершающую    стадию развития  и, в  то  же


38

время, полную смену аудитории. Прежний контингент анархистов в     большинстве своем

пополнялся     за   счет   выходцев    из   крестьянской    и   рабочей    среды.   Это   были   люди   с

начальным  или,  в  лучшем   случае,   со  средним  специальным  образованием,  в  развитии

своего сознания не до конца порвавшие с деревней и деревенской психологией. Картины

маленьких  "вольных     общин",    живущих    растительной жизнью     и  обменом продуктов,     где

каждый выполняет сходную работу, "всего имеет вдоволь", картины всеобщего равенства

"с   достатком,   но   без   излишеств",   которые   рисовали   в   своих   брошюрах   идеологи

анархизма и сам Карелин, были им понятны и вполне их устраивали. То была идиллия на

уровне   первобытного    коммунизма, такая    же  утопия, как    и  та, что   обещали большевики,

только более понятная, а потому и манящая. 

"Мистический      анархизм",      провозглашенный       в    области     творчества     в 1905        г.

Г.И.Чулковым<31>,    предполагал    людей   высоких   знаний, большой      духовной    культуры   и

творческого потенциала. Если    принять  за  отправную  точку  положение, что  философия

анархизма   целиком   строится   на  психологии   индивидуального  (М.Штирнер),   то   в  ее

первой стадии  речь  идет  о  личности, чей бунт   направлен на окружающий   мир;  вторая

стадия подразумевает гармонизирование отношений личности с подобными личностями в

совместном  и  равном  труде;  третья  и  последняя  стадия  развития  личности  направляет

энергию     юношеского  "бунта"       внутрь    собственного  "я"      для   самосовершенствования,

поскольку подлинная эволюция личности протекает уже в плане не физическом и даже не

в социальном, а в плане духовном. 

Членом Кропоткинского Комитета (и членом его Исполнительного Бюро) Карелин стал

с   первых    дней   его   возникновения.      Это   позволяет    думать,   что   идея   широкого,     т.е.

общественного   Комитета,   принадлежала,   возможно,   не   С.Г.Кропоткиной,   а   самому

Карелину, увидевшему в Комитете и будущем Музее тот центр культурного (и духовного)

сотрудничества    прогрессивных     сил   русского    общества,   который    отвечал   идеям   его   и

Кропоткина.  Одной  из  интереснейших  тем  для  будущих    исследователей  может  стать

история взаимоотношений и обмена идей между Карелиным и Кропоткиным, как до, так и

после   их   возвращения   в   Россию,   тем   более,   что   письма   Карелина   к   Кропоткину

сохранились, но уже сейчас можно сказать, что они сходились в главном. Если Карелин на

заседаниях    ВЦИК    ратовал    за   отмену    смертной   казни,    то    Кропоткин   столь    же

категорически отрицал "красный террор" и "институт заложничества", добиваясь отмены

того и другого в личной аудиенции у В.И.Ленина, как и следовало ожидать, бесплодной

по результатам. Обращение Кропоткина к этике показывает и сближение взглядов обоих

теоретиков анархизма на перспективы социальной революции, так что линия поведения

С.Г.Кропоткиной в Комитете и Музее в известной мере следовала взглядам Карелина. 

К тому времени, когда музей Кропоткина встал на ноги, то есть к 1924-25 гг., в Москве

и   во   многих    других    городах -      в   Петрограде,    Нижнем    Новгороде,    Свердловске,    на

Северном    Кавказе, -     уже   функционировали  "рыцарские"         кружки    Ордена   тамплиеров,

носившие разные названия: "Орден Света", "Орден Духа" и т.п. Их члены догадывались о

существовании друг друга и если не всегда знали о       Карелине, то читали его   диалоги в

стиле  Платона,   где   он  развивал  идеи  гностиков  и  первых  христиан,   рисуя   картины

будущего,   не  имеющие   ничего  общего   с   тем,  что  можно  найти  в  его   анархистских

брошюрах и весьма сухих политико-экономических статьях. 

Как   показывал   в 1933     г.   на   допросе   М.И.Сизов,   один   из   крупнейших    русских

последователей  Р.Штейнера,  строивший  вместе  с  А.Белым  (Б.Н.Бугаевым)   Гетеанум  в

Дорнахе перед Первой мировой войной, Карелин открыл Орден тамплиеров в 1920 г.<32>

Его первыми слушателями, учениками и первыми "рыцарями", принявшими посвящение,

чтобы  дальше   вести  самостоятельные  кружки,  были,  насколько  мне  известно,  артисты

В.С.Смышляев, В.А.   и Ю.А.Завадские,   математики А.А.Солонович и   Д.А.Бем, научные

работники   Н.И.Проферансов,    М.И.Сизов,   Н.П.Киселев,   М.В.Дорогова,    искусствовед

А.А.Сидоров, художник Л.А.Никитин, востоковед и писатель П.А.Аренский и ряд других

лиц. 


39

На собраниях, происходивших первоначально у него на квартире, в здании нынешней

гостиницы  "Националь",       Карелин   рассказывал   средневековые   легенды   о  рыцарях,    мире

духов, бесконечных вселенных, о духовных началах человека, физическое тело которого,

по  учению   тамплиеров,    является   лишь   способом   существования    и  развития  "в   мирах   и

веках"   заключенной    в  нем   духовной    сущности,    одного   из   множеств   духовных    атомов

мироздания, активно участвующих в эволюции и упорядочении хаоса Вселенной. Среди

этих легенд были легенды об Атлантиде, совсем не схожие с тем, что повествовал о ней

Платон  в  диалогах  "Тимей"    и  "Критий";   о  древнем  Египте,  открываемые  памятники

которого   в  те  годы  поражали  воображение  культурного   мира;  о  гностиках   и  первых

христианах, в чьих преданиях сохранилась древняя мудрость Востока... 

Но  такими   были  только   первые  шаги.   К   указанному   времени  Орден,  как   можно

представить его сейчас по материалам архива бывшего ОГПУ-НКВД-МГБ, содержащего

протоколы    допросов    арестованных    и  их  собственноручные,     часто  довольно    подробные

показания, приобрел достаточно гибкую и многоликую структуру. 

Самой первой    ступенью на    пути   к Ордену   стали  многочисленные    студенческие  (и   не

студенческие)     кружки     полузакрытого      типа,    в    которых     лекторы,     иногда     даже    не

подозревавшие  о  существовании  Ордена,  знакомили  слушателей   с  историей  мировой

мысли,  читали  курсы   по  истории  искусства  и  литературы,  показывая  ограниченность

вульгарного   материализма   и  убогость   обязательных   социологических  "схем".    Иногда

такие  кружки   возникали  на  период  чтения  одного  какого-либо  цикла  лекций  и  потом

распадались; иногда члены их меняли место собраний, а вместе с тем меняли тему или

лекторов.    Главной    задачей   подобных    кружков    было   приучить    слушателей    мыслить   и

анализировать, не принимать ничего на веру, учиться ставить вопросы и находить на них

аргументированные     ответы.   Естественно,    что   именно    здесь,   среди   студентов   вузов   и

рабфаков,    выходцев    из   рабочей    и   крестьянской     среды,    наибольшей     популярностью

пользовались  собственно  анархистские   идеи,  а  последующие   споры  и  обсуждения   с

неизбежностью    приобретали    политический     характер,   что,  в  конечном   счете,  приводило

слушателей в Анархическую секцию Кропоткинского Комитета и в библиотеку-читальню

при музее Кропоткина. 

Одновременно со студенческими существовали кружки иного характера, составленные

из  представителей  творческой  интеллигенции,  где   основными  темами  были  вопросы

искусства,    история    религий,     мистика   и   философия.     Здесь   старшие    рыцари,    ученики

Карелина,   знакомили   слушателей    с   циклами   орденских   легенд   и   по   прошествии

определенного времени посвящали их в первую орденскую степень. Однако и эти кружки,

куда  попадали   наиболее   способные   и  талантливые   слушатели   из  кружков   первого   типа,

представляли собою лишь преддверие Ордена, отличаясь от него как своим названием, так

и отсутствием прямого выхода на его руководство. 

Вот что   писал   об  одном   из таких   кружков  "второй    ступени"    на допросе 29.09.1930 г.

преподаватель московских вузов А.С. Поль: "В конце 1924 г. или в самом начале 1925 г. я

подошел к Ордену и вскоре     был посвящен. Перед   посвящением мне было   сказано, что

Орден  ставит  своей  задачей  духовное   перерождение  человека,  который  должен  быть

благородным    и  противиться    всякой   неправде.   Мне   было  сказано,   что   я  имею   полную

свободу в любое время отойти от Ордена с единственным условием сохранения всего дела

в тайне..."<33> 

Параллельно с такими "подорденами" существовали различные "братства" (например, в

Москве, - "Братство         милосердия"),    целью    которых    было    оказание    необходимой

материальной, медицинской и прочей помощи тем, кто в ней нуждался, безотносительно,

имел  ли  нуждающийся   какое-либо  отношение  к  Ордену,  но  так,  чтобы  ему  осталось

неизвестным, от кого эта помощь исходит. 

Собственно   тамплиерами   считались   рыцари,   поднимавшиеся   на   третью   ступень

посвящения,     которые    вели    кружки,    рассказывали    легенды,    определяя,    по-видимому,

программы  общих  мероприятий, как   публичные  лекции  в  Кропоткинском  музее  или  в


40

Вегетарианской      столовой     при     Обществе      друзей      Л.Н.Толстого      в      Москве,

благотворительные   концерты,  экскурсии   и  проч.   Для   этих   людей  изучение   древних

легенд,  философия   религий,  ритуалы  рыцарских  собраний  служили  не  целью,  а  всего

только   средством   раскрытия   и  самосовершенствования  личности,  подобно  тому,   как

эвритмия  Р.Штейнера  была  использована  в  свое  время  М.Чеховым  для  самораскрытия

творчества актера и наиболее полного вхождения его в сценический образ. 

Здесь  же  обращение  к  истории  мистики  и  само  мистическое  (т.е.  иррациональное)

восприятие   окружающего    мира,   которое   не   исключало,   а   всего   только   дополняло

объективный опыт науки, формировало сознание и личность "рыцаря". Через мистический

опыт, который, в конечном счете, рождал ощущение единства всего живого в мире, через

осознание    чувства   долга   и   ответственности    за  свои   слова   и  поступки    проходил    путь

такого  "рыцарского    посвящения",   который   готовил  человека   не  столько   к   тому,   что

ожидает    его   за   порогом    смерти,    сколько    к   возможным    испытаниям     в   этой   жизни.

Последние,  как   известно,  не  замедлили,  поскольку   почти  все  тамплиеры  оказались   в

концлагерях, тюрьмах и ссылках, откуда возвратились лишь единицы... 

В этом плане мне представляется наиболее        примечательным определение рыцарства и

деятельности      Ордена,     сделанное      одним      из     его     членов,      преподавателем      вуза

Е.Н.Смирновым: 

"Цель        "Ордена        Света"        -       чисто        этического        порядка,         нравственное

самосовершенствование личности через   восприятие христианских  основ и воспитание в

себе   рыцарских    христианских     добродетелей.    Рыцарь -     понятие    этическое,    как   лицо,

совершающее    нравственные    поступки,    очищающее    христианские     основы   от  догматов,

накопившихся    столетиями,    затушевавших     лик    Христа-рыцаря...    вот    устремления

участников Ордена"<34>. 

Обстановка в стране как нельзя лучше способствовала начинанию Карелина. Мощный

взлет  мировой  науки,  подготовленный  предшествующим   периодом,  потрясал  сознание

людей   открытиями,   среди   которых   равное  место   занимали   новые  космогонические

теории,    проникновение      в   мир   атома   и   в   недра   Земли,   новый    взгляд   на   природу    и

возможности    человека,    а  вместе   с  тем -    открытие    следов   древнейших     цивилизаций,

поражавших воображение своим искусством и культурой. Перед человеком открывались

бездны  микромира  и Большой   Вселенной, он   начинал  ощущать   себя  не  "пылинкой",  а

частью мироздания, начинал догадываться о своем высоком предназначении на Земле и в

Космосе, над    чем  в  те  годы работали лучшие      умы человечества, из которых       достаточно

назвать  В.И.Вернадского   и  П.Тейяра   де  Шардена.   И  это  же  время  для  России  было

временем  судорожного  нарастания  волн  репрессий:  приближалось  время  безжалостной

коллективизации, шло повсеместное вытеснение и уничтожение старой интеллигенции с

замещением ее новой, рождая стремление оставшихся к консолидации, к попытке понять

происходящее,     нащупать    если   не   физическую,     то   духовную    опору    в   мире   хаоса   и

всеобщего крушения ценностей. 

Чрезвычайно       любопытную       картину       умонастроения        русской       интеллигенции,

пытавшейся в эти годы найти выход из духовного кризиса, рисует один из авторов газеты

"Рассвет", как можно понять, счастливо покинувший Россию в конце 20-х гг. и стоявший

достаточно  близко   к   Карелину  и  к   Ордену.  В  серии  статей  о  тогдашнем   советском

"самиздате",    написанных  увлекательно   и   со   множеством   подробностей,  М.Артемьев

свидетельствует, что в СССР никто из интеллигенции теперь политикой не интересуется,

не хочет о ней слышать и испытывает к ней отвращение: 

"В    центре    внимания   современного   общественного    сознания   находятся,    вместо

политики,  вопросы  философии  и  в  особенности -   философии  истории.  Кто  только   ни

подходит  к этим   проблемам!  Если  бы  не  ответственность за  судьбу   оставшихся там, в

России, то здесь можно      было бы   привести ряд блестящих имен из самых         разнообразных

лагерей старой русской интеллигенции, "ударившихся" в философию истории, о которой

они   ранее   и   не   мечтали.   Тут   и  кающиеся    социалисты,    ищущие  "смысл     истории"    в...


41

метафизике    общества    и    зовущие    к    забытой  "религии"       Мережковского,     к    его

"неохристианству      и   соборной    общественности",     тут   и   анархисты,    пишущие  "мистику

истории", тут и бывший видный кадет, философствующий о "солидаризме" в истории, тут

и    бывший     толстовец,     зовущий      на  "Остров       Достоверности"      православия,      тут    и

антропософы, углубляющие Штейнера и копирующие в      реставрационных красках идеал

"Государства"   Платона,  тут   и  ученые  с  именем  и  без  имени,  вещающие   о  диктатуре

аристократии   мысли,   тут   и   музыканты,   зовущие    уйти   от   цивилизации  на   стезю

странничества  в  горы  или  в  пустыню,  тут  и  церковники,  выпускающие   многотомные

сочинения    по   апокалиптике    истории,    тут  даже  и  бывшие   коммунисты,    каким-то   чудом

додумавшиеся    до  "онтологии"      революции     и   открывающие     внутренний     смысл   ее  в...

теологических    обоснованиях    антисемитизма    и  т.д. -  все  наперерыв    ищут   сокровенного,

тайного,     внутреннего,     первоначального,     словом,     одна     сплошная  "философия",

"онтология", "метафизика", "мистика"          и прочие области, вызывавшие раньше у         молодых

политических пропагандистов и агитаторов снисходительное презрение и высокомерную

жалость к "реакционному образу мыслей"<35>. 

Материализм,    восторжествоваший     в  сознании    российской    интеллигенции     с  середины

60-х   годов   прошлого   века,   в   результате    завоевания   им   политического   господства

доведенный     до   абсурда,    до   самоотрицания,      стал   оружием    разрушения     общества    и

цивилизации, "пожрав     самого   себя".    Анархисты   же   привлекали   к   себе   молодежь

утверждением индивидуальности,        что  импонировало     ей в   силу   уже  возрастных   причин.

Теперь же, с началом работы орденских кружков, за лозунгом "свободы" перед неофитами

открывался  не  бакунинский призыв  к  разрушению общества   и государства, после    чего

"все само   образуется",  а сложная   и многогранная программа умственной и психической

работы  над   собой  для   общества,   причем  общества   не  будущего,    а  данного,  вполне

конкретного,   которое   может   измениться   в   лучшую    сторону   лишь   после   того,   как

изменятся люди, его составляющие. 

Для  человека,  привыкшего   задумываться, "мистический    анархизм"   оказывался  куда

более   понятным  и  прагматичным,   чем   материалистический  коммунизм,   утопичность

которого обернулась для России крушением ее культуры и жизнью десятков миллионов

людей. Главное же - он был содержателен, а потому интересен. 

Своей   деятельностью   Карелин    бросал   как  бы   двойной    вызов:   советской    власти,   на

место духа поставившей очередным декретом физиологию, и анархистам, продолжавшим

еще читать карелинские брошюры о том, "Как жили и будут жить крестьяне", о "Вольной

деревне" и о том, какой будет "Россия в 1930 году", хотя все уже поняли, что раньше жили

лучше, чем теперь, а в 1930 г. станут жить еще хуже. Правда, тогда даже самые отчаянные

пессимисты не могли предположить, насколько кошмарным окажется это "хуже"... 

Все это объясняет, почему мартовский конфликт 1925 г. в Кропоткинском музее был

неизбежен.   Здесь    впервые   столкнулись    устремления  "карелинцев"     и   политических

анархистов,  которые  видели,  как   их   лозунги   с  требованием  "безвластного   общества"

сменяются чем-то чуждым. Это вызвало бунт -     мужицкий, тупой  и опасный, поскольку

анархисты  при  этом  готовы  были  разрушить   и сам   музей  Кропоткина  во  имя  идеалов

своего кумира, как они их понимали. В этом А.М.Атабекян был не одинок. Справиться с

таким анархизмом, заставить    его  размышлять   и учиться, было   крайне  трудно. Карелин

понимал,  что  его   соратникам  и  преемникам,  кроме   основанной  им  газеты  "Рассвет",

нужно иметь еще один печатный орган за границей, через который уже непосредственно

могла идти   просветительная  орденская работа.   Им  стал новый  журнал  "Пробуждение",

основанный в Детройте (США) все тем же Р.З.Эрмандом (Долининым). 

Первый номер журнала появился только в апреле 1927 г., когда Карелина уже не было в

живых. За   время, прошедшее после "бунта"        Атабекяна, Кропоткинский Комитет и         актив

Кропоткинского музея успели       многое пережить. В 1925 г. в России были ликвидированы

последние остатки  легального  анархизма, в   том  числе  и детище   Карелина - ВФАК; на

нелегальном положении оказался "Черный Крест", осуществлявший, кроме всего прочего,


42

связь  с  Детройтом  и  Чикаго,  откуда   шли  деньги  для  помощи  Музею и   нуждающимся

анархистам.     В    то    же    время    в    Музей    усилился     приток     молодежи,     поскольку     в

Исполнительное       Бюро     теперь     вошел     вернувшийся       из     суздальского      концлагеря

А.А.Солонович,     ставший   преемником    Карелина. "Пробуждение"       тоже   было   их   общим

детищем, и первый номер журнала открывался редакционной статьей, где - в допустимой

для   ортодоксального   анархизма   форме -    излагалась   концепция  "третьей   социальной

революции",    указывалась    необходимость    овладения    знаниями    для    строительства

"внутреннего человека"   и выставлялась органическая связь большевизма с породившим

его российским самодержавием. 

"Наша    задача   двоякая, -      указывал    ее   автор, -      собирательно-организационного         и

воспитательно-просветительного порядка. Вокруг  "Пробуждения" мы хотим сплотить ту

часть  русской   эмиграции,    которая   отреклась   от  прошлого -     монархизма,    и  не  приемлет

настоящего -     большевизма,    порожденного...     этим   прошлым".    Далее   он   объяснял,    чем

страшна новая    социальная революция: "Общество в        целом только тогда     прогрессирует    и

поднимается   на высшую    ступень, когда    в  нем  накопляется   достаточно энергии, опыта       и

сил,   чтобы   сделать   шаг    вперед   от   данной   формы    общежития   к   высшей,   более

совершенной.     Социальная     же   революция     в   лучшем    случае   является   лишь    одной    из

крайних     форм    стихийного     протеста,    который     в   известных    случаях    может    быть   и

неизбежным,  но  в  то  же  время  не  может  быть,  как   правило,  признан  созидательным

процессом.   В   силу   своей   стихийности,   а,   следовательно,   случайности,   социальная

революция может таить в себе в одно и то же          время розы свободы и шипы деспотизма и

реакции.     На   всех   бывших    в   прошлом     революциях     лежит    какая-то    роковая    печать

неудачливости.  Почти  все  они  не  оправдали  надежд,  а  русская   революция,  ввергшая

страну  в  какую-то   дикую  татарщину,   являет  собой  разительный  пример  того,  каковы

могут быть последствия социального бунта, стихийно разразившегося в стране культурно

отсталой, политически незрелой и потому подпавшей под власть политических фразеров и

демагогов...   Мы   хотим   не  руководить,    а  будить   спящих,    открывать   глаза   невидящим,

призывать     к    активности     бездействующих,      убеждать    сомневающихся     в    правоте    и

благородстве нашего идеала"<36>. 

Подобная   декларация   переводила   анархическое    движение   на   совершенно   новые

рельсы. И   это было   только  начало.  Напечатанная  в  том  же  номере  статья  Е.Долинина

прямо  указывала, что  "многие   революционеры, в  том  числе и  анархисты, проповедуют

социальную  революцию,  но  очень  немногие  из  них  поняли  истинную  сущность   этой

великой  социальной  катастрофы.   Немногие  из  них  уразумели   также   и  такой  вопрос:

какими должны быть пути подлинной социальной революции? Одни из них нам говорят,

что   подлинная   революция  заключается   в   полной  "экспроприации   экспроприаторов",

другие   думают,    что   истинная   революция   заключается   в   установлении  "диктатуры

пролетариата"    и   в   полном   истреблении   буржуазии    и   интеллигенции;   третьи    же

утверждают,  что  подлинная  революция  будет  происходить  тогда,  когда   она  отвергнет

всякие  моральные  и  юридические  нормы  и  утвердит  один  лишь   принцип:  господство

революционных чувств. 

Такие   революции  не  могут   быть  успешными.  Финал  подобных  революций  бывает

обычно  трагическим...   Если   такая   революция  отвергает  современное  принудительное

право,  то  она  может  отвергать это   право  только  во  имя  права  лучшего,   но не   во  имя

бесправия. Полное бесправие есть, в сущности, самый разнузданный и дикий деспотизм.

При  полном  бесправии  (если только  люди  не  руководствуются   нормами  моральными)

господствует обычно грубая физическая сила. Можно сказать, пожалуй, что даже плохой

закон лучше такого беззакония. Классический образец этого абсолютного беззакония мы

видим в начале большевицкой революции, когда высшим законом революции была воля

чекиста и грабителя. Без всякого суда и следствия эти чекисты могли бросить в тюрьму

человека, и этот человек нигде не мог найти защиты. Могли его также и расстрелять без


43

всяких   оснований, просто  ради  удовольствия,  если  только   он  не  принадлежал  к  этой

верховной властвующей касте..."<37> 

Уже первые номера "Пробуждения" зарекомендовали журнал как серьезную трибуну, с

которой     шло    разоблачение     миражей    и   лжи    большевизма,     утверждались     духовные

ценности     общемирового      значения,     отброшенные      революцией      и    забытые    во    имя

призрачного  "всеобщего          благоденствия",      развенчивались      идеалы     революционного

анархизма.  Все  это  не  могло  не  возмущать   вожаков  анархических   группировок  еще  и

потому,    что    основная    масса    анархистов    ощущала     свою    внутреннюю    близость

большевикам, порождавшую, с одной стороны, глубокую обиду, а с другой - постоянную

готовность к сотрудничеству. 

Анархисты  (как   и  эсеры)   поддерживали    большевиков    на  протяжении    всего 1917    г.  и

гражданской войны - и словом, и делом. Они явили пример беспредельной преданности

революции,  абсолютную  готовность  самопожертвования,  глубокую   идейность,  которая

перешла к    ним по    наследству   от предшествующих     поколений    русских   революционеров.

Больше   того,   у   них   был   общий   с   большевиками   конечный   идеал   общественного

обустройства, тот самый коммунизм, который большевики, следуя практике христианской

Церкви,   благоразумно    помещали   в   отдаленное   будущее,    тогда   как    анархисты   со

свойственной     им   энергией    и   пылом   хотели    воплотить    на   следующий    же  день   после

революционного переворота. Первые были практиками, которым этот     идеал нужен был

только   для  привлечения    масс  и  ничем   не  обязывал   в  будущем;   вторые -    идеалистами,

готовыми взорвать  весь  мир  для  того,  чтобы  немедленно  воплотить мечту   о  всеобщем

равенстве и счастье. 

Вот почему, оказавшись после всех жертв оттесненными от "пирога власти" бывшими

сподвижниками, для которых они, как выяснились, таскали из огня орехи, став гонимыми

и  изничтожаемыми,  анархисты   гораздо   болезненнее,  чем   большевики,   воспринимали

горькие  истины  о  бесплодности  и  наивности веры  в  "светлое  будущее",   звучавшие  со

страниц "Пробуждения". А им напоминали слова Прудона, что "коммунизм есть религия

нищеты", утверждающая  "отвращение    к труду, скуку    жизни, подавление мысли, смерть

самосознания    и   утверждение    небытия".    Их   приводил     в  своей   статье  Б.Вышеславцев,

показывая,   как   идеалы   коммунизма   в   СССР  претворились  в   уродливый  "капитало-

коммунизм",     сформировавший      к   концу 20-х      гг.  определенный     архитектурный     стиль,

известный отчасти как "конструктивизм". 

"Стиль жизни капитало-коммунизма есть стиль фабричного поселка, стиль фабричной

коммуны   с  ненавистными    для  рабочих   корпусами  "общежития"      и  с  комфортабельными

квартирами     для   тех,   кто   властвует    и   управляет...    Капитало-коммунизм      есть   самая

всеобъемлющая форма властвования и самая совершенная форма эксплуатации", - писал

он более полувека   назад, и в   правоте этих  слов мы имели возможность в    полной мере

убедиться    за    последующие      десятилетия.     Однако    на    этом    его    прозорливость      не

остановилась. Словно предчувствуя попытки адептов коммунизма во второй половине 80-

х    гг.    нашего     столетия,     в    эпоху     приснопамятной  "перестройки",           объявить  "опыт

построения социализма в одной, отдельно взятой стране" - ошибкой, он писал далее: 

"Когда... коммунистическая идеология    совершенно выветрится и будет    окончательно

уничтожена,   тогда   встанет   проблема   новой   идеологии  и   новая   опасность.   Русские

западники и западные социалисты скажут: это был      не настоящий социализм, опыт был

проведен неправильно, коммунизм совсем не есть социализм. Таким нужно прежде всего

напомнить   слова    Прудона,    которые    получают    теперь    совсем    особую    ценность:

"Коммунизм есть фатальный конец социализма"<38>. 

Во  всех  материалах,   появлявшихся   на  страницах  "Пробуждения",   касались   ли  они

современной  политики,  теории  анархического   движения,  искусства   или  философии,  с

неизбежностью вставал вопрос о человеке, его месте в истории, его духовной сущности и

субъекте   общественного   развития,  которое   должно  быть   подчинено  не  абстрактному

социуму,    а  конкретным    человеческим    интересам   в  каждый   исторический    момент.   Вот


44

почему  в  первые  годы на   страницах  "Пробуждения"   мы  находим  серьезные  работы  по

истории  музыки,   статьи  А.А.Солоновича   о   философии   культуры   и   общества,   стихи

З.Н.Гиппиус,    Н.Н.Берберовой,    А.Консе,   статьи   по   истории    литературы    З.С.Венгеровой,

Н.А.Рубакина,     Д.Рансом,     научно-популярные     работы     проф.     Гривса,     историко-

искусствоведческие работы Л.А.Никитина, социологические исследования А.С.Пастухова

и   ряда   других,    многие   из   которых   впервые    были   прочитаны    авторами   в   помещении

Кропоткинского музея,      на заседаниях    Научной   и Анархической     секций   Кропоткинского

Комитета. 

В целом же следует сказать, что "Пробуждение", во главе которого (как и "Рассвета")

стоял Е.Долинин (Р.З.Эрманд), воплотило в себе третью, легальную сторону деятельности

и жизни Карелина - его   широкую просветительскую работу, одинаково важную как      для

постепенного     поворота    анархистского    движения    в   новое   русло,   так   и   для   духовного

строительства  "внутреннего        человека",    путь    к   чему   пролегал    только    через   знания,

накопленные     остальным   человечеством.   В  определенной     мере  первый   номер   журнала,

вышедший после смерти Карелина, достаточно символично открывался фотографиями его

похорон -     прощанием    с  его  земным   телом,   в  то  время   как  мощный    дух   организатора

Ордена начинал новое существование в своих последователях и в легенде. 

Огромный   авторитет,   которым   Карелин   пользовался   при   жизни,   и   обаяние   его

личности,    продолжавшие     действовать   даже  на   протяжении     продолжительной      болезни,

когда он уже    никуда не выходил   из комнаты, только принимая    людей, шедших к нему

непрерывной чередой, были столь велики, что сдерживали выступления даже самых ярых

идейных  противников.  Только   после  его  смерти 20   марта 1926    г.   постепенно,  очень

осторожно парижское "Дело труда" начинает "обстрел" сначала публикаций в "Рассвете",

а  затем, в   связи  с  выходом  первых  номеров  "Пробуждения",   все  более  обостряющаяся

критика приводит   к  взрыву  страстей  в 1928   г.,  опять  же  инспирированных очередным

конфликтом в недрах Музея П.А. Кропоткина. 

На этот раз его зачинщиком оказался анархист А.А.Боровой (1875-1935), быть может,

одна из самых   ярких и многогранных фигур в этом движении первой четверти ХХ в. в

России.   Сын   генерала,   наряду   с   высшим   историко-экономическим   образованием   в

Московском   университете  он  получил  еще   и  музыкальное  образование  в  Московской

консерватории. После сдачи магистерских экзаменов и получения звания приват-доцента,

Боровой был отправлен в двухгодичную командировку по Германии и Франции, вернулся

в   Россию,  преподавал,  читал   публичные   лекции,  организовал   издательство  "Логос",

вынужден  был  бежать  от  суда  в  Париж,  где   читал  лекции  в  той  же  Высшей   школе

социальных  наук, что   и Карелин,  и в  Русском  народном  университете. Вернувшись   по

амнистии в Россию, Боровой занимался   журналистикой, издавая газеты  "Новь" и  "Утро

России", а после 1917 г. с огромным успехом читал лекции в Московском университете,

во ВХУТЕМАС"е и ряде других учебных заведений, пока в 1922 г. ему не была запрещена

педагогическая деятельность из-за приверженности идеям анархизма<39>. 

Он был интересен, образован, привык блистать в обществе. В одном из своих к нему

писем  В.Н.Фигнер  назвала  его  "оратором  милостию  Божией".  Все  последующее  время

этот   человек,   имевший  множество   друзей   и  знакомых   среди   творческой   и  научной

интеллигенции  России   и   Европы,   человек   литературно   одаренный,   с   безусловным

художественным    вкусом    и    энциклопедической    эрудицией    работал    экономистом-

консультантом на Московской товарной бирже, находя применение своим талантам лишь

в    заказываемых     ему    статьях    для    энциклопедий    и    в    работе    Научной    секции

Кропоткинского   Комитета,  где   с 1926    г.   он  занимал   пост  заместителя   председателя

Комитета. 

Как признавался сам   Боровой, он не был  "кропоткинцем", тем     более  сторонником  и

последователем Карелина. Однако и тот и другой импонировали     ему лично  как люди с

большой   и  чистой  душой,   как   ученые   и   эрудиты,   а   в  области   анархизма -    своим

вниманием   к    окружающим,    поскольку    сам   Боровой    принадлежал   к    анархистам-


45

индивидуалистам,  был  анархистом-романтиком,  и  для  него  в  анархизме,  как  указывал

один из его критиков, на первом месте стоял "не Логос, а Пафос"<40>. 

Интеллигентность    Борового,     отстраненность    от    практической     революционной

деятельности,     осуждение    террора    и   близость    к   университетским     кругам    Москвы    и

Петрограда   выделяли   его   из  общей   массы   анархистов,    пришедших     в  анарходвижение

после 1917 г. Они заставляли его искать сближения с руководством Кропоткинского музея

и Комитета, которых он, как мы уже видели, поддержал      во время конфликта с группой

Атабекяна, сменив на посту заместителя председателя П.А.Пальчинского, позднее, в 1929

г.   расстрелянного.     Характерен    и   тот   факт,    что   Боровой    состоял    в   Научной    секции

Комитета, а не в   Анархической, по-видимому, сначала не желая вступать в     конфликт с

А.М.Атабекяном,   возглавлявшим   Анархическую   секцию   с 1921   г.   по  май 1925    г.,  а

позднее -     с  ее  новым   составом,   целиком    подпавшим    влиянию    А.А.Солоновича     после

возвращения того из Суздальского концлагеря. 

В    отличие    от    Борового,    пользовавшегося    широкой    популярностью    и    всегда

остававшегося на виду, фигура А.А.Солоновича (1887-1937), доцента МВТУ им. Баумана

по кафедре математики, преподававшего и в других вузах Москвы, очень мало известна и

во многих отношениях еще долго будет представлять      загадку для исследователей своей

противоречивостью. 

Дворянин,  сын  полковника-артиллериста,  рано   умершего,   А.А.Солонович   окончил

Московский университет по физико-математическому факультету в 1914 г., был связан с

революционным движением с 1905 г., подлежал аресту и высылке, был судим в 1914 г. за

книгу  "Скитания     духа",   написанную    в  духе  "мистического    анархизма"    Г.И.Чулкова,   но

был   оправдан;    в  дальнейшем    вел   преподавательскую     работу   в  московских    средних    и

высших учебных   заведениях. В 1917   г.,  после Февральской  революции, он примкнул к

Московскому   союзу   анархистов,   а   в 1918    г.   вошел   во   Всероссийскую   Федерацию

анархистов-коммунистов,    будучи     в    последние    годы     ее    существования     членом

Секретариата и одним из самых деятельных помощников Карелина как в анарходвижении,

так и в орденской деятельности. 

Приняв  после  смерти  Карелина  руководство  орденскими  кружками,   А.А.Солонович

попытался   распространить   эту   деятельность   и   на   территорию   Музея,   обладавшего

возможностью   устройства   публичных   лекций,   вечеров,   а   главное -     библиотекой-

читальней, привлекавшей студенческую (и нестуденческую) молодежь. На этой почве, как

видно, и произошло столкновение Солоновича с Боровым, сначала на диспуте по поводу

анархо-мистицизма     в 1927    г.,  который   оставил   у  Борового  "впечатление     чрезвычайной

внутренней  слабости  мистического   анархизма",   а   потому   укрепил   его   в  мысли   как

заместителя    председателя    Комитета, "о      необходимости     создания    группы    анархистов,

которые могли   бы  в  стенах Кропоткинского   музея  выявлять и  защищать   в  противовес

мистической секции     анархизм, очищенный      от инородных     примесей".    Воспользовавшись

своими правами, он воспретил в дальнейшем какие-либо диспуты и доклады, связанные с

проблемами мистического анархизма в стенах музея, а сам стал собирать анархистов на

предмет  введения  их  не  в  Анархическую   секцию,  которую  возглавлял  Солонович, а  в

Научную, во главе которой стоял он сам<41>. 

Скандал    разразился    в    январе 1928       г.,    когда,    воспользовавшись    отсутствием

большинства членов Научной секции, Боровой "провел" группу из 11 человек в ее состав.

Впрочем, уже на первом заседании Исполнительного Бюро, где должно было состояться

утверждение  новых  членов,  против  одного  из  кандидатов  категорически   высказались

С.Г.Кропоткина,      ссылаясь    на   давнее   о   нем   мнение    П.А.Кропоткина,      и   Солонович,

ссылаясь   на  такое   же  мнение  о  нем  Карелина.  Как  можно  видеть  из  сопоставления

документов   и  последующего   выступления  по  этому   поводу  в  журнале  "Дело   труда"

самого    Н.И.Махно,    речь    шла    о    Н.И.Рогдаеве,    а  "гнусная      клевета",    как    была

квалифицирована  причина  отвода  его   кандидатуры,   восходила   к   неудачной   попытке

созыва  первого  съезда  ФАК  в 1913   г.  Карелиным,  во  время  которого   через  Рогдаева


46

цюрихской   группой   анархо-коммунистов   был   пущен   слух,   что   организатор   съезда,

Карелин, является... агентом охранного отделения. 

Факт этой  провокации и вызвал протест   Кропоткиной, который  она вынуждена  была

взять   обратно,    поскольку     в   противном     случае   Боровой    угрожал    своим   выходом    из

Комитета.     Однако     на     следующем      заседании     Бюро     было     зачитано     письмо

Н.И.Проферансова,     другого   сподвижника    Карелина,    в  котором   он,   опираясь    на  мнения

ряда   членов   Комитета,   отсутствовавших    при   голосовании,   требовал   аннулировать

незаконные выборы. В ответ Боровой заявил о своем выходе из Комитета; следом за ним

прислали свой  протест  не принятые  анархисты,  пославшие позднее его   копию  в  "Дело

труда" -        М.Кайданов,      В.Котляревский,       Н.И.Рогдаев,     З.Гандлевская,     Ан.Андреев,

В.С.Худолей, Ф.Гецци, А.Фомин, Г.Мудров, В.В.Бармаш и С.Фальк. Вместе с Боровым из

состава  Комитета   вышли   Н.Г.Отверженный,     Н.И.Озеров,   Р.М.Чембарева,   А.П.Чембарев,

Г.А.Капустинская-Озерова, К.Н.Медынцев и Пиро. 

В  своих  письмах  и  заявлениях   отвергнутые  не  скрывали,  что,  вступая  в  Научную

секцию,  они  себя  "разумеется,   не  мыслили  "учеными""   и  не  предполагали  заниматься

"наукой",   желая   только  "создать   противовес  извращениям  анархизма".   Категорически

отрицая обвинение в "попытке захвата музея", они тут же наивно соглашались, что были

выброшены  "мистиками-анархистами,        наиболее   старавшимися...    не   пустить   в  Комитет

своих злейших врагов, с приходом которых безграничному хозяйствованию их (мистиков.

- А.Н.) в   Секции рано или  поздно должен был   наступить конец". И уже совсем наивно

заключали: "Версии,     пущенной   ими  о,   якобы,   готовящемся   со  стороны   пришельцев

разгроме Комитета, о их намерении превратить музей в клуб для анархической агитации и

пр.,   пр.,   было   довольно,     чтобы   терроризировать     безразличных    к   судьбам   анархизма

отдельных   членов   Бюро   и   заставить   их...   аннулировать   выборы,   чтобы   устранить

надвигающуюся угрозу"<42>. 

Оставляя   в    стороне   подробный   анализ   публикаций,    в   течение    полутора    лет

заполнявших страницы парижского         журнала, остановлюсь только       на одном   их аспекте -

нагнетании политических обвинений по адресу анархо-мистиков и музея Кропоткина со

стороны   московских   анархистов,   образовавших  "лагерь     оппозиции".   Бесперебойное

доставление их  "писем" и  "заявлений"   в Париж из Москвы   и все более истеричный   тон

обвинений    оставляют   впечатление,    что  заурядный    конфликт,    пламя   которого   спокойно

потухло бы, как то случилось с предшествующими конфликтами, оказался кому-то нужен,

чтобы     внести     раскол      в     ряды      анарходвижения     и     одновременно     получить

компрометирующий материал на обе конфликтующие стороны. 

Характерно  и  другое.   В.С.Худолей,  открыто  признавшийся,  что  не  видел  ни  газеты

"Рассвет", ни журнала "Пробуждение", обрушивался на тот и на другой печатный орган с

истеричными обвинениями, заявляя: "Теперь нужен общественный суд... нужна Комиссия

для расследования всей провокационной деятельности рассвето-пробужденцев. Комиссия

снимет маски с черносотенцев и выучит их называться собственными именами; Комиссия

выявит настоящих провокаторов, действующих в среде рассвето-пробужденцев или за их

спинами.  Комиссия   выделит  заблудших,   по   недоразумению  остающихся   в  рассвето-

пробужденческой  среде  и направит  их на   путь истинный...  А над   остальными  рабочий

класс произнесет свой приговор и, будем надеяться, гнусному маскараду будет положен

конец раз и навсегда"<43>. 

Стоит   заметить,   что  после   подобной  "артподготовки",       лексика   которой    удивительно

напоминает язык газетных передовиц тех лет, клеймивших "врагов народа", в очередном

номере    журнала     появилось     и    давнее    заявление     Атабекяна 1925       г.,    по-видимому

извлеченное Боровым из своего архива. 

Конец этой травли Музея Кропоткина и анархо-мистиков по существу обозначился в

летнем  за 1929    г.   номере  "Дела   труда",   где   была   напечатана  статья-памфлет   Юрия

Аникста  "Трубадур   мистического анархизма", посвященная    А.А.Солоновичу, в  которой

говорилось о его орденской деятельности, о подпольных кружках, о связях с Карелиным и


47

о многом другом, что являлось уже чистой воды политическим доносом <44>. По иронии

судьбы, номер этот   открывался  сообщением  "О массовых   арестах анархистов в СССР",

причем   в   опубликованном   списке   значились   именно   те   анархисты,   кто   призывал

направить   карающую    руку    ОГПУ   на   музей    и   Анархическую    секцию,   поскольку

"деятельность анархо-мистиков приняла международный характер". 

Иными   словами,   за   страницами  "Дела    труда"    вырисовывается   картина   широко

задуманной и осуществленной    органами  ОГПУ  провокации,  использовавшей типичную

для  тех   лет  тактику   раскола  и  взаимного  обличения  партийных  групп  и  фракций,   в

результате    чего  "обличители"       неизменно     получали    воздаяние    той   же   мерой,    что   и

обличаемые... 

Вряд ли нам когда-либо удастся узнать, кто задумал и конкретно проводил в жизнь эту

акцию,     уговаривая     Борового,     сбивая     в    одну    группу      Ан.Андреева,     В.В.Бармаша,

В.С.Худолея,     И.В.Хархардина      и    остальных,     столь    разных     по    своим     характерам,

индивидуальным взглядам и профессиям людей. Например, что заставило               А.А.Борового,

человека умного, интеллигентного, индивидуалиста в    полном  смысле  слова, возглавить

такую странную группировку, подписывая заявления и письма, которых ему предстояло

стыдится   последующие     годы   жизни? "Допёк"       ли   его   Солонович    своим   мистицизмом,

путаницей,   литературной    несостоятельностью,   оскорблявшей    художественный    вкус

Борового,  или  было  что-то  еще   между  ними?  Чем  объяснить  истеричность  заявлений

Худолея, заставляющую усомниться в том, что они написаны им самим, а не под чью-то

диктовку    или   вообще   без   его   ведома?   В   этом   отношении   особенно   показателен

развернутый    донос   Ю.Аникста    на    Солоновича   и   анархо-мистиков,   позволяющий

заключить,   что  экспансивные    московские   анархисты   оказались   только   пешками   в  игре,

которую с далеко идущими намерениями разыгрывали в кабинетах ОГПУ на Лубянке. 

По  старому   русскому   обычаю,   доносчику    был   положен  "первый      кнут",   поэтому    не

стоит   удивляться,    что  уже   летом 1929     г.  все  "правдоискатели"      оказались   в  тюрьмах,

ссылках   и  в  лагерях   с  разными   сроками.   Но  на  Руси,   а  тем  более  в  советской   России,

политические       доносы      не     залеживались.      Первый      удар     на     анархо-мистиков       и

Кропоткинский музей упал осенью того же года, когда была арестована группа молодежи,

организовавшая      под    руководством     анархиста     Н.Р.Ланга    при    Анархической      секции

Библиографический кружок по изучению трудов М.А.Бакунина и П.А. Кропоткина. Затем,

на   протяжении     лета  и   осени 1930     г.   ОГПУ  провело    широкую    акцию    по   ликвидации

орденских    кружков   и  связанных   с  ними   анархистов   в  Ленинграде,    Нижнем   Новгороде,

Свердловске  и  Сочи,  закончив  арестами  в  Москве   членов  "Ордена  Света",   во  главе

которого    теперь    стоял    Солонович<45>.      Почти    всех   арестованных     ожидали     лагеря,

политизоляторы, в редких случаях - ссылка. 

Как указывалось в обвинительном заключении, составленном помощником начальника

Первого      отделения      Секретного      отдела     ОГПУ     Э.Р.Кирре,      "анархо-мистическая

контрреволюционая   организация  "Орден      Света"    ставила    своей    целью    борьбу    с

соввластью, как властью Иальдобаофа (одним из воплощений Сатаны)". Фактическим же

основанием для последующего осуждения явились: 1) обнаруженная у одного из членов

Анархической секции листовка с протестом против принудительной               коллективизации, 2)

лекции     Солоновича      по    истории     философии      с   резкой     критикой     материализма     и

большевиков, 3)       машинописные    экземпляры    его    же    работы  "Бакунин      и    культ

Иальдобаофа",    где   автор   писал,   что  "большевики...     разъединили   город   и   деревню

благодаря мероприятиям военного коммунизма, удушили революцию и... обособили себя

в   новый,   неслыханно    беспощадный    и   глубоко    реакционный   отряд    иностранных

завоевателей".  В  другом   месте  он  писал,  что  для  освобождения  человечества  должно

возникнуть    новое   рыцарство,    как  в  эпоху    Крестовых   походов -     новая   интеллигенция,

которая в основу положит свою волю к действительной свободе, равенству и братству в

человечестве<46>. 


48

Кем же были эти люди, не побоявшиеся     выступить против только еще становящейся

коммунистической     диктатуры    в   ее  самом   сокровенном -      в  идеологии?    Заговорщики?

Мечтатели?    Авантюристы?     Мне   кажется,    ни    то,    ни   другое,    ни   третье.   Они    были

действительно рыцарями - рыцарями России. 

Каждая эпоха своими ситуациями как бы бросает человеку "вызов", полагал известный

английский культуролог А.Тойнби, и судьба его (человека, общества) зависит от того, как

он   на   такой   вызов   отреагирует,   каким   будет   его  "ответ".    Рассматривая   ситуацию,

складывавшуюся   в  России  в  постреволюционный период,  можно  заметить,  что  исход

событий был предрешен задолго до того, как революция совершилась, причем решающим

фактором оказалась не стратегия большевиков, а характер русского народа. 

В   ряде   статей   начала   Первой   мировой   войны   известный   философ    Н.А.Бердяев

неоднократно возвращался      к вопросу ущербности      национального русского       характера, не

знавшего, в отличие от народов Западной Европы, института рыцарства. "С этим связано,

-  писал   он, -    недостаточное    развитие   личного   начала   в  русской   жизни.   Русский   народ

всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне

матери.   Рыцарство   кует  чувство   личного    достоинства    и  чести,   создает  закал   личности.

Этого личного закала не создавала русская история..."<47> И далее он возвращался к этой

же  мысли: "Русский    человек  не  ставил  себе  задачей  выработать  и  дисциплинировать

личность,    он   слишком    склонен    был   полагаться   на   то,   что  органический     коллектив,    к

которому он принадлежит, за него все сделает для его нравственного здоровья... Русскому

человеку было прежде всего предъявлено требование смирения. В награду за добродетель

смирения ему    все  давалось   и все   разрешалось.   Смирение   и  было   единственной    формой

дисциплины личности. Лучше смиренно грешить, чем гордо совершенствоваться... Какой-

нибудь хищник и кровопийца может очень искренно, поистине благоговейно склоняться

перед   святостью,   ставить   свечи   перед   образами   святых,   ездить   в  пустыни    к  старцам,

оставаясь хищником и кровопийцей. Это даже нельзя назвать лицемерием. Это - веками

воспитанный  дуализм,   вошедший   в  плоть  и  кровь,   особый  душевный   уклад,   особый

путь..."<48> 

"Особый душевный уклад" русского народа и привел к победе большевиков - к развалу

фронта, к безнаказанности октябрьского переворота, к разгону Учредительного собрания,

к  заключению    позорного    мира   с  Германией,    который    аукнулся    нам   в  Прибалтике,    к

"красному   террору",   а  затем  и  ко  всей  братоубийственной  войне  против  собственного

народа, превратив Россию - в СССР, в "лагерь социализма", ставший лагерем всеобщего

уничтожения: народов, природы, национальных   богатств  и национальной культуры... И

все это особенно   ярко и болезненно проявилось сразу же после окончания гражданской

войны, когда  "чуждая идеология", под которую     подпадало все, что не соглашалось     или

прямо     отрицало      насаждавшийся      вульгарный      материализм,      была     приравнена       к

контрреволюции и террору. 

Что могло встать на пути мощной машины репрессивного аппарата коммунистов? Что

можно   было    противопоставить   аморальной   проповеди  "вседозволенности    во    имя

революции"?  Таких   оппозиционных  сил  не  было.  В   России  рыцарский  характер   еще

только выковывался в отдельных индивидуумах, обещая проявиться в формировавшейся

тогда    русской    интеллигенции,   принявшей    на    себя    в    известной    мере    миссию

западноевропейского   рыцарства,  но  слишком   поздно   выступившей  на  общественную

арену. 

Бердяев тонко подметил и еще одну важную черту - глубокую аполитичность русского

народа   в   целом,    для   которого  "государственная       власть   всегда   была   внешним,    а   не

внутренним    принципом...     Русские   радикалы и    русские   консерваторы    одинаково    думали,

что государство - это (какие-то) "они", а не "мы"...<49> 

В этом плане занесенное в Россию А.А.Карелиным тамплиерство оказалось таким же

порождением   русского    духа,    как   и   его   анархическая   стихия:   в   отличие   от   своих

исторических     предшественников      русские    тамплиеры    не   создали,    да,   видимо,    и   не


49

стремились  создать  организацию,  которую  тщетно  старались  найти  у  них  следователи

ОГПУ.   За   исключением     молодежных     студенческих     кружков, "рыцари"         стояли    вне

политики,   не   примыкали   ни   к    каким    партиям,   занимаясь    делом    воспитания   и

совершенствования  духовной  и  моральной  структуры   человека,  его  самосознания,  как

основы     для    формирования      нового     человеческого     общества     и    нового     взгляда    на

окружающий мир, на человека и вселенную. Они были мистиками, а не материалистами,

верили больше разуму, чем телу, и потому обращали свое внимание        не на меняющиеся

формы   власти,   а  на  те  идеи,   которые   эти   формы   порождают.    Они   знали,    что  лечить

следует не результаты, а причины заболевания общественного организма, и как истинные

рыцари  посвящали  себя  служению  будущей   России,  которую   провидели  и  в  которую

верили. 

По делу собственно "Ордена Света" в Москве было арестовано чуть больше тридцати

человек,  чьи  имена  фигурируют   в  следственном  деле:   А.А.Солонович,  преподаватель

математики в   московских  вузах  и его   коллеги -   Д.А.Бем, совмещавший   свою  работу  с

должностью    заместителя   заведующего   музеем  Кропоткина,     Е.К.Бренев,   Н.В.Водовозов,

К.И.Леонтьев,      А.С.Поль,      Е.Н.Смирнов;      библиотечные      работники      П.Е.Корольков,

Е.Г.Адамова,    художники     и    издательские     работники     Л.А.Никитин,      А.И.Смоленцева,

А.В.Уйттенховен;    режиссер Ю.А.Завадский, певица       Е.А.Поль, хореограф Н.А.Леонтьева,

преподаватель    музыки   В.Ф.Шишко    и  ряд  других   лиц.   В  различных    орденских   кружках,

кроме    перечисленных      ранее,    состояли    музыканты    и    композиторы     В.И.Садовников,

С.А.Кондратьев,     артисты    Р.Н.Симонов,     М.Ф.Астангов,     Л.И.Дейкун,     А.И.Благонравов,

Г.Е.Ивакинская,      деятели    науки -        географ     А.С.Барков,     литературовед      Д.Д.Благой,

искусствоведы   Д.С.Недович,  В.О.Нилендер,  А.С.Петровский  и  многие,  многие  другие

представители московской интеллигенции, не считая вузовской молодежи. 

Занимаясь   судьбами    этих    людей,   изучая    их    жизненные   пути,    отраженные   в

собственноручных показаниях       и  безликих    протоколах    допросов,    я  обратил   внимание    на

факт, как мне представляется, в известной мере позволяющий понять психологию русских

тамплиеров. За исключением старших рыцарей (более старших по возрасту), большинство

их  принадлежало к   тому  поколению,  которое  было  сорвано  со  студенческой  скамьи  в

начале   Первой    мировой    войны    и   брошено    на   ее   фронта.    Им   выпало    пережить    две

революции, почти все они так или иначе побывали в огне гражданской войны, причем на

стороне советской республики, а вернувшись, тотчас же принялись за культурную работу,

часто так и не закончив высшее образование. Никто из них никогда не пытался бежать из

России, хотя такие возможности у каждого из них были; никто не порвал с ней, ощущая

судьбоносную    неразрывность   с   родной   землей   и   с   той   чередой   предшествующих

поколений, которые эту землю обихаживали, обстраивали, защищали и просвещали. 

Сознательная "обручённость" своей жизни, своего творчества, своей судьбы с Россией

и ее народом, кто бы им ни управлял, готовность идти по этому пути до конца - стали для

российских тамплиеров реализацией понятия "долга", на основе которого только и может

возникнуть подлинное рыцарство. Долг для них в первую очередь воплощался в служении

самой России, поскольку из официальной истории и семейных преданий они сызмальства

твердо усвоили, что     хотя времена бывали     всякие, когда -    полегче, когда -     потяжелее, их

дело   оставалось   одним   и   тем  же,   потому   что  всегда  "за   плечами"    оказывалась  "земля

Русская"... 

Труднее им было определиться с другим - с самими собою, со своей жизнью, которая в

любой   момент   могла   полететь  "под    откос",   как  рядом   летели   другие   жизни -    близких,

далеких,   совсем  неизвестных...  Так   что  же:   был  человек -   и  нет  человека?   Совсем?

Навсегда? Зачем же тогда она, жизнь?! 

Разбираться в таких "конечных" вопросах выпало опять-таки на долю этого поколения,

выросшего    в   атмосфере   отнюдь   не   безверия,    а  лишь   устойчивого     антиклерикализма,

поскольку    официальная Церковь      большинством    русской   интеллигенции     воспринималась

как   один   из   государственных     департаментов,    тем  более,   что  насильно    вбиваемый    на


50

уроках "закон Божий" оказывался в вопиющем противоречии как с естественными, так и с

точными    и   гуманитарными     науками.    Вопрос    об   отделении    православной     Церкви    от

государства,   от  школьного   образования,  поднимался  задолго   до  печально-знаменитого

декрета 1918 г. Это потом, когда Церковь стала гонимой и уничтожаемой, к ней в поисках

защиты и опоры потянулись сломленные и мятущиеся души. Но что она могла им дать?

Она    сама   лихорадочно     искала    приемлемые     формы    компромисса     с   коммунистами,

пыталась   чисто  физически    выжить   и  повторяла    те  же  слова,   что  и  при   татарах: "надо

смириться, надо претерпеть..." 

В отличие от римской, восточная Церковь никогда не вступала борцом и защитником

угнетенных - она была лишь "утешительницей смиренных"... 

По   счастью,   природа    не   терпит   пустоты.   Кризис   религиозного     сознания    в  России,

развивавшийся с XVII века под влиянием успехов науки и культуры, контактов с Европой,

в    разных     слоях    общества    принимавший       различные     формы     и    проявления -         от

"староверчества",    верившего    в    букву    сильнее,    чем    в    смысл,    или   блудодейства

хлыстовщины,  до  утонченнейшего   магизма  розенкрейцеров  и  герметической  учености

теософов -        в    начале     ХХ     века     получил      мощнейшую      поддержку      со     стороны

разворачивавшейся  "научной        революции",      захватившей    не   только   области    точных    и

естественных наук, но, что особенно важно, и древнейшие периоды истории человечества. 

Тогда    открывались   не   просто   руины   древних   городов.    Происходило   открытие

неведомых культур, ни на что не похожей архитектуры, новых космогоний и философий,

которые  странным  образом  находили  подтверждение  отдельным  своим  прозрениям  в

открытиях  современных  физиков  и астрономов. Именно   в  те  десятилетия был  заложен

фундамент  "воспоминаний о будущем", суть которых сводилось к тому, что всё, к чему

прикасались     археологи,     фольклористы,      религиоведы,     филологи     и     мифологи,

представлялось  осколками некогда    единого  целого, существовавшего    в  пространстве  и

времени,   что   теперь   следовало   собрать,   склеить   и   осмыслить.   Требовалось   только

правильно разгадать символы и иероглифы, чтобы найти сокровенный "ключ к таинствам

натуры", обрести  "философский камень" и вырастить в колбе гомункулуса, восстановив

тот путь, по которому шли лучшие умы предшествующих поколений. 

Не будем   упрекать  этих  людей  в  наивности и  легковерии. Они  стремились сочетать

современную   науку    с   мистическими   прозрениями   прошлого,   потому   что   им   была

необходима новая вера, убежденность в том, что как бы ни была тягостна и беспросветна

эта жизнь, готовая в   любой момент оборваться   выстрелом чекиста в затылок, сами они

стоят над этими тяготами, продолжая дело, которое делали "в мирах и веках". Они были

уверены,  что  гибель  физического   тела  не может   повредить  заключенному   в  нем  духу,

который   работает   вместе   с   другими   своими   собратьями   над   упорядочением   хаоса

Мироздания, частицей которого оказывалась и наша - их - Россия. 

В это и заключалась вся философия и вся  "программа" рыцарей-тамплиеров: творить

добро,  противодействуя  злу,   совершенствовать  мир,  совершенствуя   в  первую  очередь

себя,    и    содействовать    победе    Света    над    тьмою,    которая    является    не    чем-то

самодовлеющим, а всего только отсутствием этого Света. 


51

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ОРДЕН ТАМПЛИЕРОВ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ

 

1

 

Изучение жизни русского общества    в период двух послереволюционных десятилетий

основывалось    на традиционных     источниках:    официальных    документах,    отложившихся    в

государственных    архивах, периодике      тех лет, дневниках, письмах       и воспоминаниях,      как

правило,    прошедших     апробацию     цензуры.     Разница    между     отечественными    и

зарубежными публикациями заключалась в том, что из последних мы узнавали о людях и

событиях, на которых в    советской России  было наложено цензурное  "табу",  да в    более

откровенной  оценке  происходившего  и  происходящего  в  собственной  стране.  Другими

словами, восстанавливаемые и анализируемые картины прошлого советской жизни по обе

стороны   границы    отличались    не  качественно,    а  количественно.    В  первую    очередь   это

касается   области   науки,   культуры    и   искусства   и   отношения   их   представителей  к

внутренней политике, проводившейся правящей партией. 


52

Несколько иначе обстояло дело с раскрытием политической жизни страны, однако за

последнее десятилетие и здесь произошли столь разительные перемены, что, похоже, не

приходится ожидать никаких сенсационных, а главное - принципиально важных открытий

в  до   сих   пор   засекреченных  "особых"      архивах    России.   Максимально,     на   что   может

рассчитывать в этой области исследователь, это выяснение истинного лица того или иного

политического деятеля и его стремлений, объяснение подоплеки остающегося загадочным

события и  тому  подобное, не  меняющее принципиальных  контуров уже известной   нам

картины. 

Однако, как выяснилось, существует обширный пласт жизни 20-х и 30-х годов нашего

века,  оказавший  мощное,  а  главное -   продолжающееся  влияние  на  процесс  духовного

развития    российской     интеллигенции      практически     во   всех   областях    культуры,    науки,

искусства    и   самой   жизни,    до   самого   последнего    времени    остававшийся    совершенно

неизвестным.    Речь  идет  о  мистических    обществах,   мистических    движениях    и  орденах,

существование    которых    хранилось    в   глубокой    тайне   как    оставшимися   в   живых

посвященными, пережившими годы тюремного заключения, ссылок и концентрационных

лагерей,   так  и   официальными     органами    власти,   скорее   всего,   просто   забывших   об  их

существовании. 

Догадаться   о   наличии  такого   скрытого   пласта  можно   было  и   раньше   с   началом

публикаций   фантастических    произведений  А.В.Чаянова,   С.А.Клычкова,   а   главное -

знаменитого романа М.А.Булгакова о Воланде, в котором на улицах Москвы 20-х годов

вдруг   объявляются потусторонние      рыцари   в  полном антураже     средневековой    мистики   и

оккультизма.    Последующее    более   внимательное    чтение   литературы    того   десятилетия,

показало      неслучайность      интереса     их     современников       ко     всему     оккультному      и

инфернальному. Эта струя, хорошо прослеживаемая у раннего Булгакова, ярко проступает

в  творчестве   молодого   В.А.Каверина,   Л.М.Леонова,  Ю.Л.Слезкина   и   многих   других

современных им прозаиков. 

Сходное явление  на  протяжении  тех  же 20-х   годов  можно  обнаружить  в  театре  и  в

живописи. Символизм, превратившийся на сцене в конструктивизм, неизбежно нес в себе

мистическое    восприятие    мира,   как   бы   его   ни   пытались    трактовать   теоретики    театра,

рассуждая   о  "новом     искусстве", "пролетарском        искусстве", "биомеханике"        и   прочем.

Первые   театральные   постановки    С.М.Эйзенштейна     в  московском    театре  Пролеткульта

("Мексиканец"       по      Дж.Лондону,      "Лена"      В.Ф.Плетнева      и      др.),      постановки

В.Э.Мейерхольда,   наконец,  спектакли 2-го    МХАТ   с  участием   М.А.Чехова ("Гамлет",

"Ревизор", "Петербург") -     все  они  были  проникнуты  попыткой оформителей   и  актеров

показать  "жизнь       невидимую",    раскрыть    тайную    суть    изображаемого,    вывернув

обыденность  "наизнанку".  То    же   самое   можно   было  наблюдать   на   художественных

выставках, где наряду с реализмом и импрессионизмом проявлялись те же тенденции, что

в литературе и в   театре, сводившиеся, в   конечном счете, к попытке увидеть подлинную

суть вещей, реальность которой уже не подлежала сомнению, почему и писал Н.Гумилев,

что

 

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть, 

Рождая орган для седьмого чувства. 

 

Что питало эти стремления, порывы и надежды? Что рождало их у людей, как можно

заметить,     весьма    различных      по    своим     характерам,     воспитанию,      образованию      и

мировоззрению?      Я   пишу    здесь   о   представителях     искусства    только    потому,    что   их

творчество,   как   результат   душевной    и   интеллектуальной     жизни,    продукт    этой   жизни,

особенно  наглядно   и  открыто   для   всех,   тогда   как   жизнь   человека   науки   протекает

изолированно    от    общества,    а    его    внутренние    переживания    претворяются  (или

откладываются) в реалиях, требующих специальной подготовки и знаний. 


53

На   первый  взгляд,   весьма   распространенный  в  предшествующие   десятилетия,   эти

искания     форм    и    смыслов    явились     непосредственной       реакцией     на    окружающую

действительность,  на  события  мировой  и  гражданской   войн,  на  годы  революции,  на

перестройку   жизни  общества   и  "переоценку   ценностей".  Другими  словами,  творящие

откликались   на   требование   времени,   выполняя   некий  "социальный    заказ".    Однако

внимательное рассмотрение общей картины происходившего убеждает в обратном: время

и  общество   отнюдь  не  требовали  таких   формалистических   опытов  и  символического

прочтения реальности. 

Наряду с "революционным" искусством, к слову сказать, занимавшим лишь небольшую

часть   общего    пространства,   продолжало   существовать   и   развиваться   традиционное

реалистическое  искусство,  пользовавшееся  у  "масс"   как   раз  большей  популярностью и

любовью.   Подтверждений    тому   находится    достаточно   много   как  в  периодике    тех   лет,

публиковавшей письма возмущенных зрителей          по поводу "футуристических"        выставок и

спектаклей, так и в ряде мемуаров театральных деятелей, вспоминавших, что на подобные

спектакли  (Пролеткультов,      ТРАМов)   красноармейцев,     рабочих   и  служащих    отправляли

"по разнарядке". 

Любопытно    и другое, столь     же  известное:   наряду   с  репрессиями, обрушившимися       на

российскую   интеллигенцию  в   конце 20-х    и   в 30-х     гг.,   закрытию   и   уничтожению

подпадало    не    только     политическое    инакомыслие,    религиозность,    склонность    к

"идеализму",   но  и  все  так  называемое  "левое"   искусство -   то  самое  "революционное"

искусство,   которое   по   сути   своей   было   абсолютно   аполитично,    а  если   и  пользовалось

"революционными  фразами"   или  политическими  лозунгами, то   лишь для   собственного

оправдания и выживания в условиях пролетарской диктатуры. 

Иными   словами,   все   это  "новое"    искусство,   а   более   точно -    экспериментальное

искусство, пытавшееся отразить скрытую сущность повседневной реальности (т.е. в своей

основе  глубоко   мистическое),  совершенно  справедливо приравнивалось  инквизиторами

той  эпохи   к  мистике, с    которой   они   вели   беспощадную    борьбу,   как  со  всем,  что  могло

способствовать противостоянию людей жесточайшему напору вульгарного материализма. 

Опасность  заключалась  не  в  черных,  красных  и  белых  квадратах,  не  в  разложении

формы на геометрические фигуры, ее составляющие, не во взаимопроникновении образов,

не в непонятных аккордах музыки, не в расплывчатости, неопределенной волнительности

поэтических   образов  и  не  в  "возрождении   древнего  язычества",   жившего   еще   среди

темной и жестокой массы крестьянства, а в том, что все вместе это утверждало бытие не

одной, а многих реальностей, в которых жил человек. Следовательно, и сам он оказывался

не биологической машиной, не животным, а существом многоплановым, способным жить

и развиваться в разных измерениях пространства и времени. 

Отсюда оставался уже один шаг до признания у человека бессмертной сущности - но

последнее и оказывалось самым страшным, самым гибельным для той мировоззренческой

повязки, с помощью которой только и было возможно оправдать происходившее в стране,

чтобы повести  ослепшие массы  по  пути животной  жизни. В  результате, все   искусство,

кроме  сугубо реалистического,    было  объявлено  враждебным -  народу, массам   и т.п.,  а

потому   подлежащем   преследованию  и   уничтожению.   Оно   прямо   приравнивалось  к

"враждебной  идеологии", к   религии, к мистике, к идеализму -     совсем так, как    это чуть

позже  произошло  в  Германии  после  прихода  к  власти  Гитлера,  показав,  что  ни  одна

тоталитарная  система  не  может  примириться  с  существованием  иных  мыслей  и  иных

миров, кроме тех, которые она утверждает. 

Вопрос  о  том,  было  ли  реальное  основание  для  такой  репрессивной  политики,  т.е.

существовала   ли  мистическая  подоплека  "нового"   искусства 20-х    гг.  в  России,  сейчас

решается    однозначно   на    основании   материалов   открытых    архивов   и   сообщений

зарубежной   печати  тех   лет,  находившейся   у   нас  в   спецхранах   и   не   привлекавшей

внимание   редких    прорывавшихся   туда    исследователей -     отчасти   благодаря    своей

специфики,   а   отчасти -     закамуфлированности.    В   противном   случае    исследователи


54

творчества   С.М.Эйзенштейна,   казалось   бы   всесторонне  (а   на   самом   деле -    весьма

поверхностно)     изученного    у  нас  и  за  рубежом,   увидели   бы  в  разработке  "Мексиканца"

воплощение принципов оккультизма и мистической символики как в оформлении сцены,

так и в игре актеров. 

Больше того, им стоило бы обратить внимание на слова Эйзенштейна, что осенью 1920

г.   он   был   принят   в   Орден   розенкрейцеров,   а   в   последующее    время   продолжал

интересоваться оккультизмом и мистикой<1>, хотя всячески это скрывал. Менее известно

другое: что М.А.Чехов     был не только последователем Р.Штейнера и учеником А.Белого,

под   влиянием    которого    был   поставлен    на   сцене 2-го     МХАТа  "Петербург",      но   еще  и

рыцарем высокой степени Ордена тамплиеров. 

К  Ордену  тамплиеров  в  России  принадлежали  такие  деятели  советской  театральной

сцены как Ю.А.Завадский, Р.Н.Симонов, В.С.Смышляев, А.И.Благонравов, М.Ф.Астангов;

из     деятелей     киноискусства     -      В.А.Завадская,      Ю.Д.Быстрицкая,      кинорежиссер

С.Д.Васильев;       из      писателей      -      Г.П.Шторм,      И.А.Новиков,       П.А.Аренский;       из

литературоведов В.О.Нилендер, Н.П.Киселев; искусствоведы Д.С.Недович, А.А.Сидоров;

метеорологи     М.А.Лорис-Меликов      и    А.А.Синягин;      из    востоковедов-     Ю.К.Щюцкий,

Ф.Б.Ростопчин; биофизик М.И.Сизов; из музыкантов - композитор С.А.Кондратьев, певец

В.И.Садовников и многие другие. В этом перечне           найдут   свое место   имена художников,

архитекторов,       музейных,       библиотечных,        издательских       работников,       инженеров,

строителей,  юристов,  преподавателей  вузов,   даже   резидентов   советской   разведки   за

границей<2>. И здесь мы сталкиваемся с естественным ограничением: большинство этих

людей или неизвестны, или забыты. 

Почему так произошло? 

Начать  следует  с  причины самой  обыденной -  с  тех  волн  репрессий, которые   часть

причастных    к  мистическим   орденам   и  обществам  людей   просто   вывели   из  жизни,   а  на

других навесили тяжелый замок молчания, вполне объяснимый страхом от перенесенного

и возможностью повторных гонений. Немалую роль в     этом сыграли   и другие  факторы:

отъединенность  от  прежних  друзей   и  единомышленников  в  условиях   ссылки,  которая

стала  "новой   родиной",    в  исчезновении    потаенной    литературы, которая     подпитывала    их

ум и чувства, в невозможности общения из-за отсутствия соответствующих собеседников,

из-за постоянной настороженности по отношению к окружающим. 

Очень    немногие    из    оставшихся     в    живых    после    репрессий,    вернувшиеся    в

интеллектуальные центры страны, в    первую очередь -   в  Москву  и Ленинград, нашли   в

себе   желание   и   силы,   чтобы   восстанавливать   прежние   связи   и   собирать   остатки

орденского "самиздата", который в большом количестве циркулировал в 20-х гг., питаясь

переводами    статей   и   книг,    выходивших     за  рубежом,    и   оригинальными     сочинениями,

распространявшимися     анонимно    в  рукописях    или   машинописном     виде.   О  содержании

тогдашнего "самиздата" дает представление статья некого М.Артемьева, опубликованная

в нескольких номерах газеты "Рассвет", выходившей в Чикаго<3>. Широта и разнообразие

тематики,    стремление    охватить    и   осознать    происходившее,     проникнуть     в   глубинные

смыслы процессов, характеризует творчество неизвестных нам авторов, чьи произведения,

если бы удалось их разыскать, оказались бы поистине бесценны для понимания событий

тех лет. 

К сожалению, особенно рассчитывать на их восстановление не приходится. В то время

рукописи уничтожали не только         в печах   ОГПУ, но и сами авторы, если нависала угроза

обыска   и   ареста,   а   вместе   с   ними   гибли   и   книги,   посвященные   идеалистической

философии,     богословию,     мистике   и   всему   тому,   что   шло   вразрез   с  господствующей

идеологией. Правительство коммунистов проводило тактику "выжженного пространства"

души человеческой, тактику выжженности духовного пространства нации, чтобы не за что

было зацепиться ни взглядом, ни мыслью. 

Люди, которые продолжали нести в себе память об иных мирах, старались не только

эту,   но  и  память   о  прежних    друзьях   запрятать   столь  глубоко,   что  убеждали   в  этом  не


55

только других, но, порой, и самих себя. Так произошло, например, с известным советским

режиссером Ю.А.Завадским, который с первых своих допросов на Лубянке осенью 1930 г.

принял на себя амплуа "беспамятного" и с той поры уже не расставался с ним, уверив под

конец жизни  всех, что он  "ну, совершенно ничего не помнит". Достаточно сказать, что

даже  сыну  своему  он  лишь  однажды  проговорился,  что  сидел  в  тюрьме,  но  по  какой

причине, сколько времени и как - так и не рассказал, отговорившись "недосугом"<4>. 

Здесь  мы  подходим   к  другому,   столь  же  серьезному   препятствию,    встающему   перед

исследователем - к отрывочности, случайности, а то и просто отсутствию информации о

мистиках и мистических организациях, которую в настоящее время можно найти только в

архивах  органов  ФСК  РФ  и  республик  бывшего   Советского  Союза -   бывших  архивах

ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ. 

На эти  поистине бесценные  архивы часто   смотрят лишь как    на память   о  миллионах

невинно осужденных  и замученных   в  советских  застенках  и  концлагерях.  В  известной

мере,    так   оно    и   есть.   Однако    нельзя    забывать    и   другого:     эти    архивы    являются

единственными центрами, в которых сосредоточена уникальная информация как о людях,

так  и  об  их   мыслях,   жизни,    стремлениях,    а  вместе  с  тем -   об  ошибках,   заблуждениях,

геройстве и подлости. Мне не раз приходилось убеждаться, что архивы эти "помнят" даже

о том, о чем успели забыть многие из выживших, вернувшихся к жизни, но на каком-то ее

этапе оставившие там свою память. 

Архивно-следственные дела репрессированных - сложный, очень емкий и в то же время

противоречивый источник  информации,  содержание  и  степень  достоверности  которого

менялись   от   периода   к   периоду.   Так   на   протяжении 20-х    гг.   они   показывают   в

достаточной мере спокойное течение следствия, когда охват собираемого материала был

достаточно   широк,    а   подследственный   имел    возможность   писать   свои   показания

собственноручно (т.е. вести протокол), отвечая таким образом на ставившиеся перед ним

вопросы, но при этом еще что-то утаивая или не фиксируя полностью свой ответ, как о

том  вспоминала,  например,  Е.А.Поль.   Для  тех  лет  характерно   привлечение  возможно

большего круга не только обвиняемых, но и свидетелей, часть которых затем отпускалась,

причем    некоторые     обвиняемые     могли    находиться     какое-то    время    на   свободе,    дав

подписку   о   невыезде   из   города.   Однако   все   это   нисколько   не   гарантировало   от

совершенно неожиданного       по жестокости приговора, где факты могли          быть утрированы,

искажены,    а  иногда   и  просто   придуманы,    точно   так  же  как  прекращение    дела  часто  не

служило гарантией от возможных неприятностей - сокращения по службе, "вычистке по 1-

й категории" и т.п., что в перспективе грозило вероятностью нового, уже более серьезного

ареста. 

Но    эта   же    практика  "обстоятельности"      следствия    позволяла    накапливаться    в

следственном деле множеству документов, начиная с ордера на арест и обыск, протокола

обыска, анкеты    арестованного,    протоколов допросов, до       различных    квитанций  (сданные

вещи,    деньги),    служебных    записок    о    перемещении    арестованных,    медицинских

освидетельствований, переписки с родными и следователями, различного рода заявлений,

наконец,   приговорного   материала   и   документов,   свидетельствующих   о   дальнейшей

судьбе  осужденных    и  их   перемещений -     из  тюрьмы   на  этап,   в  политизолятор,     ссылку,

оттуда - на поселение, что завершалось часто справкой об отбытии наказания и выезде по

избранному адресу. 

Иногда      сопровождающие      дело      документы,      так      называемое  "контрольное

производство",       куда     подшивались      последующие      запросы     и     справки      о    людях,

проходивших     по   данному   следственному    делу,   дают  возможность    определить    если   не

судьбу человека, то его местонахождение в какие то моменты его жизни, занятия и даже

протяженность  жизни. В   архивно-следственных  делах  этого  периода  нередки  пакеты  с

изъятыми при обыске материалами - письмами, меморандумами, дневниками, записками,

личными  документами  и  т.п.,  позволяющими  лучше   представить  суть  дела.  С  другой

стороны, этот период характеризуется повышенным интересом следователей к биографии


56

свидетеля   или   подследственного -     к   его   происхождению,   близким   родственникам,

занятиям   и   работе   на   протяжении   всего   предшествующего    периода,   политическим

убеждениям, которые, как правило, в то время подследственными не скрывались. 

Другой  характерной   чертой  этого  периода,  продолжавшегося   примерно  до  декабря

1934 г., т.е. до убийства Кирова  (после чего     начинается совершенно иная репрессивная

политика,     рассчитанная    на    уничтожение),     следует     считать     отношения     между

"политическими"      подследственными,     т.е.   теми,   кто   обвинялся    по   ст. 58    Уголовного

кодекса   РСФСР,  и  ведущими  дело  следователями,  которые,  особенно  в  Москве,  были

достаточно корректны. Такое    впечатление,  вынесенное мною  из  знакомства  с  архивно-

следственными делами, мне подтверждали все, кто испытал репрессии тех лет и дожил до

недавнего   времени. Было    ли это   исключением, которое касалось       только   интеллигенции,

мистиков   и  анархистов,    о  которых   я  собирал   сведения,   или   же  распространялось    и  на

более    широкий    круг    арестованных,   выходивший   за    пределы   подведомственности

Секретному  отделу  ОГПУ -   не  знаю,  но  что  именно  этим  отношением  были  вызваны

многие   многостраничные  "исповедальные"    показания   и   автобиографии,   содержащие

изложение      собственной      позиции,      взглядов,     верований,      направления      деятельности,

отношения к советской власти (порой, весьма негативного), сомневаться не приходится. 

Я отнюдь не хочу создать впечатления, что аресты и допросы проходили в "семейной

обстановке", отнюдь нет. Были бесконечные нажимы, угрозы, моральное давление и даже

пытки горячей и холодной       камерой, непрекращавшийся поединок между          следователем и

подследственным, в  результате которого многие  "ломались", становились на всю жизнь

секретными агентами ОГПУ, но в Москве 1930 г., например, не было еще такого садизма

и   массовых   расстрелов,    какими    славилось    тогда   тифлисское    ГПУ   в  Ортачалах,    да  и

вообще   вся  периферия.  Отсюда  следует,   что  даже   в  любом  правдивом  показании,  в

особенности,      если     подследственный      отказывается     сотрудничать     со    следователем,

заключена определенная неправда и в огромных масштабах - умалчивание. В то же время

(и  это  обязательно  следует   иметь  в  виду  каждому   историку  культуры),   имея  дело  с

мистическими организациями следователи меньше всего интересовались самой мистикой,

ритуалами посвящения, символикой, содержанием мистических легенд и текстов, короче

говоря, жизнью   собственно  духовной, все   свое внимание  обращая  на  организационные

структуры,     на    личные    связи,    на   факты    нелегальных     собраний ("сборищ"),         на   их

периодичность,  на  отношение  к  политике  правительства,  суждения  о  тех   или  других

мероприятиях    советской   власти, -    короче,   на  все  то,  что  могло   представить   орденский

кружок в качестве подпольной политической организации, преследующей задачи борьбы

с существующим строем<5>.

Отсюда -      отрывочность     сведений,     их    фрагментарность,      порой     явные     ошибки,

свидетельствующие о незаинтересованности   следователей  в  точной  и полной фиксации

показаний при обостренном интересе к именам, адресам, записным книжкам, дневникам и

переписке, изымаемым при обыске. 

Совсем  иной   характер   следствия   открывается   в  архивно-следственных     делах 1935-40

гг. На протяжении всего этого периода видны действия четко отработанной репрессивной

машины,     задачей    которой     было    возможно     быстрое    принуждение      к    самооговору,

влекущему за собой ВМН - высшую меру наказания, т.е. расстрел. Все, кого не удавалось

подвести под  ВМН, отправлялись в   концлагеря:  ссылка в   этот период предназначалась

только для   совершенно непричастных      к делу  членов семьи, которым нельзя было       ничего

инкриминировать. 

Архивно-следственные     дела   этого   периода    значительно    объемнее   предшествующих,

однако увеличение объема происходило не за счет расширения документации и широты

показаний, а за счет "прокрутки" подследственного все на тот же предмет самооговора с

привлечением   возможно   большего    числа   людей,   которых    затягивал   следственный

конвейер. О самих     людях, их образе     жизни, вообще     об их прежней     жизни в    этот  период

можно    узнать    немного:     биографические      данные    в   протоколах     резко    сокращаются,


57

отсекаются все сведения о родственниках, даже о родителях, и человек предстает как бы

"голым на голой земле", в которую его и пытались как можно скорее уложить. Никого не

интересовала     его    духовная     жизнь     и    его    убеждения,     если    только    они    не    несли

политической     окраски.    В   последнем    случае   ему   дается   возможность    снова   и   снова

отвечать    на    одни    и    те    же    вопросы    допрашивающих,    описывая   свою    работу,

взаимоотношения с   начальством  и  подчиненными, особенно  если  за  этим  открывается

возможность   создания   группового   дела, "троцкистской"      или  "правооппозиционной"

организации. Люди, зачисленные в такую "организацию", начинающую циркулировать в

следственных    делах  на  протяжении    одного   года  или   более  (первые    признавшиеся     уже

расстреляны, последние, ничего не подозревая, еще ходят на свободе, тогда как "среднее

звено" дает показание), как правило, были обречены. 

По  счастью,  большинство    мистиков   избежало   этой   смертной   карусели,   поскольку    по

своим    специальностям  (актеры,       музыканты,     художники,     литераторы,     преподаватели,

музейные работники, научные сотрудники    и пр.) они   находились  вдалеке  от борьбы за

власть,    от   начальственных     интриг     и   ведомственных     склок,    порождающих      доносы,

которые   бежали,   словно   огонь   по   ниточке   бикфордова    шнура,   к  трагическому   взрыву,

после   которого   начиналась   уже   цепная   реакция,   как   и   в   предшествующее    время

основанная на перечнях имен в записных книжках арестованных. 

Протоколы     этого    времени    сухи,     примитивны,      состоят    из    вопросов     и    ответов,

записанных     казенным  (порою -        малограмотным)     языком    самими    следователями,     и

сводятся, как правило, к тому, чтобы вынудить признание в несодеянном. В делах этого

периода напрасно искать изъятых при обыске бумаг и документов, поскольку они обычно

уничтожались,     здесь   нет   фотографий     арестованных,     а   если   подследственный     чудом

избегал  фатальной  абревиатуры  ВМН  (высшая   мера  наказания -   расстрел)в  результате

собственной  позиции  и  согласного   показания   подельников,   что  он   к   ним  никакого

отношения не имеет, как то произошло в 1937 г. с П.А.Аренским<6>, то он мог получить

только пять лет колымских лагерей... 

В   силу    указанных     причин     архивно-следственные      дела    этого    периода     содержат

минимальное      количество     информации       по    мистическим      движениям     в    России     и

содержанию   самого   мистицизма,   будучи   нацелены   исключительно   на   возможность

политического      обвинения  (террор,        подрывная     работа,    антисоветская     пропаганда     и

агитация),    и,   по   большей    части,   важны    исследователю    лишь   для   выяснения    судьбы

человека,    попавшего    в  "ежовскую      мясорубку".     Соответственна   и    ценность   этих

вынужденных   показаний,   когда,   с   одной   стороны,   человек   пытался   дать   минимум

информации  о  тех,  кто  интересовал  следственную  группу,  а  с  другой -   подвергнутый

допросам с мордобоем и пытками, как о том пишут некоторые из выживших и подавших

уже при Л.П.Берии заявления на пересмотр своих дел, будучи в невменяемом состоянии

оговаривал других и признавался в несовершенных поступках<7>.

Столь     же    отличны     и    архивно-следственные       дела    третьей     волны     репрессий,

приходящейся     на 1948-51      гг.,   когда   по   всей   стране   шел   подлинный  "отлов"       ранее

репрессированных     по   ст. 58    УК  для   препровождения     их   снова   в  концлагеря    или  "на

вечное поселение". 

Как    правило,     в    этот    период     новое    уголовное     дело    возбуждалось     по    справке,

составленной  на  основании первичного  дела 20-х   или 30-х   гг.,  после  чего  выносилось

"постановление    на    арест",    а    дальнейшее    следствие    заключалось    в    повторении

арестованным       старых      показаний        и      в     привлечении        свидетелей-сослуживцев,

подтверждавших   или  (что  тоже  случалось)   не  подтверждавших   факты   антисоветских

высказываний  арестованного  и  его  "недобросовестного   отношения  к  работе".   Все  без

исключения     следственные     дела    этих    лет    содержат    типовую     анкету    с   приметами

подследственного,  отпечатками   всех   пальцев  рук,   фотокарточкой,   однако   протоколы

допросов, за редким исключением, шаблонны и несут сравнительно мало информации по

интересующим нас вопросам. Впрочем, иногда в них удается почерпнуть дополнительные


58

биографические сведения о самом человеке, о некоторых его родственниках и знакомых, о

которых   он   рассказывал   с  тем  большей   свободой,    чем  более  достоверной    была  у  него

информация об их смерти или нахождении в заключении. 

Обычно именно    в  этих, самых    поздних по времени      делах  можно   найти документы об

освобождении  человека   из   лагеря   или   возвращении  из   места   ссылки,   обращение   к

прокурору   о  снятии  судимости  и  материалы  последующей   реабилитации  (или отказ  в

ней). 

Подводя   итоги    такому   далеко   не   исчерпывающему     обзору,    позволяющему,     тем  не

менее,   составить  общее   представление  о   характере   и   степени  достоверности  такого

специфического     источника   информации,     практически    единственного    для  исследователя,

занимающегося изучением   мистических обществ   и орденов  в  советской России, я   хочу

остановиться   еще   на   одной   его   особенности,  а   именно:   отсутствии   систематизации

материала. Последнее означает, что за редким исключением следственные дела мистиков

предстают  (и  числятся)  как  дела  отдельных  людей  (или  групп),  не  имеющих  внешней

связи друг с другом, проходя по регистрации исключительно по фамилии того или иного

человека,   добраться   до  которого    можно   только   зная   его  имя,   год   и   место   рождения.

Отсюда следует, что выявление групп и отдельных людей, принадлежавших к тому или

иному объединению мистиков (будь то Орден тамплиеров, Орден розенкрейцеров, "Орден

Света", "Орден       Духа"    и   т.п.),    возможно     лишь    путем    непосредственного      перехода

исследователя    от    одного    архивного    дела     к    другому,     выделяя    из    показаний

подследственных имена и фамилии, представляющиеся наиболее  "перспективными"    для

выхода на новую группировку. 

Способ  такой   бывает   сложен,   а   порою  и   непреодолим,  потому   что   в   исходном

документе часто указывается одна только фамилия без полного имени, к тому же неверно

записанная (не только следователем, но и самим подследственным). Однако даже полное

имя, особенно при заурядности его элементов (Иван Александрович Петров) и отсутствии

указания  на  место  и  год  рождения,  не  спасает  положения.  Следует  быть  готовым  и  к

другому.   Например,  когда  несмотря  на  неполные  данные  об  одном  из  членов  Ордена

тамплиеров      М.А.Лорис-Меликове       удалось     разыскать     его    следственное      дело,     то

выяснилось,  что  оно  ничего  не  сообщает   об  его   орденской  деятельности,  поскольку

арестован   он   был   не  как  мистик  (анархо-мистик),      а  как  "вредитель    в  метеослужбе"    и

проходил по другому отделу ОГПУ<8>.

И все  же при   всей неразработанности (и засекреченности) архивной           службы ФСК РФ,

при всей затрудненности получения материалов этих архивов, в особенности, отдаленных

от центров (следует сказать, что "ключи" к ним находятся в Справочно-информационном

центре МВД  в  продолжающей  пополняться картотеке   на лиц,  осужденных уже в    наши

дни), их    документы являются     драгоценнейшим источником, который         позволяет   впервые

поставить (а в    каких-то случаях - и решать)       вопросы духовной     жизни советской России,

прослеживая влияние мистических обществ и орденов на развитие культуры и искусства. 

При   всей   затрудненности   пользования   этим   новым  видом   источников,   при  всей

трудности обработки и осмысления материала, заключающегося в документах различного

вида -  анкетах, протоколах, служебной переписке, обвинительных     заключениях и пр., -

при   всей  их  разноголосице,     разнобое,   ошибках,   описках   малограмотных    протоколистов,

современный    исследователь    находит   в  них   структурную    основу   практически    для   всех

дальнейших    культурологических     и  специальных    исследований    в  виде   биографического

материала   и  широко    разветвленных    родственных,    дружеских,    служебных,    орденских    и

прочих связей, представляющих реальную картину взаимодействия людей, их творчества

и циркуляции идей в обществе. 

В свою очередь, это открывает возможность проводить линии исследования дальше, в

другие государственные   или ведомственные архивы, где   в фондах   того  или иного лица

могли отложиться     материалы, относящиеся к интересующему нас человеку (так в            фонде

А.А.Борового в РГАЛИ оказался не только интересный комплекс документов, связанный с


59

Кропоткинским   музеем,   но  и   работы   А.А.Карелина   и   А.А.Солоновича,  стоявших   у

истоков русского Ордена тамплиеров, а в Государственном литературном музее удалось

обнаружить    полный   комплект    протоколов   Исполнительного   Бюро    Общественного

Комитета по увековечению памяти П.А.Кропоткина    за все  время  существования  Музея

П.А.Кропоткина),      или   в   семейных    архивах,    если   удается   проследить    наследников     и

родственников  (так     произошло     с  литературным    наследием   С.А.Кондратьева,    с  частью

орденского    архива,   сохранившегося    у  первой   жены   А.С.Поль,   с  остатками   творческого

наследия  А.В.Уйттенховена,  найденными  в  личном  архиве  М.Н.Жемчужниковой  у   ее

дочери, и т.п.). 

Такой   путь    исследователя -     от   личности,   возникающей   в   одном   из   архивно-

следственных дел   ОГПУ-НКВД-КГБ, к   ее  окружению, семье и новым, возникающим     в

поле его зрения фигурам, позволяет воссоздавать наиболее достоверную картину явления

в целом, под новым углом зрения рассматривая имеющиеся тексты, выходившие из этого

круга     людей     или     обращавшиеся     в    нем,    открывая     в    них     новое     содержание     и

расшифровывая  намеки, которым   ранее не придавалось значения  (например, рыцарская

тематика в стихах). 

 

2

 

Основателем    Ордена   тамплиеров    в   советской    России    стал   А.А.Карелин -      сначала

народоволец, народник, затем       на какое-то время     эсер, а с 1905     г. убежденный    анархист,

вынужденный эмигрировать  во  Францию<9>. В  Россию  он вернулся в   августе 1917   г.,

имея уже не только тамплиерское посвящение, но и задание основать здесь Восточный

отряд    Ордена    тамплиеров.     Будучи    после    П.А.Кропоткина      крупнейшим      теоретиком

анархизма,    писателем   и  организатором    различных    изданий   в  эмиграции,     Карелин   и  по

приезде в Россию развернул бурную анархистскую деятельность сначала в Петрограде, а

затем   в  Москве,  где   уже   в 1918   г.   создал  и  фактически   возглавил  две  федерации -

Всероссийскую федерацию анархистов  (ВФА) и Всероссийскую федерацию анархистов-

коммунистов (ВФАК). 

Авторитет Карелина, его энциклопедические знания, поразительный талант привлекать

к себе людей, умение выслушивать их и уважать чужие мнения, снискали ему уважение

представителей  других   партий<10>  и   выдвинули,  вместе  с   его   сподвижником,  тоже

тамплиером, Р.З.Эрмандом, приехавшим        с  ним из    Франции, во     ВЦИК  от  анархистов   на

правах  фракции  (наблюдательной).  Такое   положение  наряду  с  широкими  дружескими

связями   в   советских    верхах  (напр.,      с  А.С.Енукидзе)     оказалось    столь   прочным,     что,

практически, до своей смерти 20.03.26 г. Карелин выступал как бы "гарантом" легального

анархистского    издательства  "Голос    труда",   существования    Общественного    Комитета   по

увековечению    памяти   П.А.Кропоткина     и  самого   музея  Кропоткина    в  Москве,   ставшего

последним центром (и памятником) анархистского движения. 

Из показаний Н.А.Ладыженского в процессе следствия по делу "Ордена Света" осенью

1930 г. явствует, что первые шаги к созданию Ордена тамплиеров на российской почве

Карелин предпринял не позднее 1919 г., имея     в  числе своих ближайших сподвижников

анархиста Н.К.Богомолова (гимназического приятеля Ладыженского, через которого тот и

был     представлен      Карелину)      и    преподавателя      математики     в    московских      вузах

А.А.Солоновича.  При   разговоре   Карелин  предложил  использовать  формы   орденской

организации  "для   распространения  идей  анархизма"(11).   Последнее   можно  расценить

двояко:   как   попытку    закамуфлировать    подлинно     орденские    устремления    мистического

плана от сподвижников-анархистов, не признававших            никакой "мистики", или, наоборот,

как попытку скрыть за духовным движением явление политического характера, на чем в

своих     обвинениях      против     мистиков     неизменно      настаивали     органы     ОГПУ-НКВД.

Двойственность эта существовала       на протяжении     ряда  лет до  полного разгром     властями


60

того и другого движения, вызывая путаницу, недоумение окружающих, взаимные упреки,

а также установившееся за тамплиерами наименование их "анархо-мистиками". 

Впрочем,   иначе,  вероятно,   и  не   могло   быть,   ибо   такая   политико-идеологическая

двойственность    вызывалась еще    и  условиями среды,     в  которой   действовали   тамплиеры.

Так, будучи математиком, преподавателем математики в разных вузах Москвы, в первую

очередь   в  МВТУ   им.Баумана,    А.А.Солонович,     человек   талантливый    и   экспансивный,

работал     одновременно       по     распространению       этих     идей     в    преподавательской       и

студенческой среде, причем если в первой он мог говорить со своими коллегами на языке

науки,  то  к  студенчеству   требовался  более  простой  и  действенный  подход  с  позиций

современности и актуальности. 

Все   начиналось    с   приватных,     нелегальных    кружков,    в   которых    Солонович     читал

лекции,  посвященные философии   и политэкономии,  которые начинались  историческим

обзором   и   критикой   материализма,  в   следующем   цикле  переходили   к   утверждению

идеалистического мировоззрения, к раскрытию мистического понимания мира и человека,

а затем к изложению философских систем Востока, в том числе, гностицизма. Изложение

основ мировоззрения дополнялось лекциями по истории литературы и искусства, которые

читали    другие    тамплиеры,    например,     А.С.Поль,    блестящий    лектор,    закончивший     не

только Московский     университет по зарубежной экономике и экономгеографии, но еще и

Государственный  институт  слова,  а  в  последующие   годы,  до  своей  смерти  в 1965   г.,

остававшийся кумиром для нескольких поколений учащихся театральных вузов Москвы. 

Занятия с анархически настроенной молодежью в этих первичных кружках строились

таким образом, что незаметно для слушателей происходил их качественный отбор, когда

наиболее   способные   и   развитые   приглашались   уже   в   другие   кружки,   где   уровень

преподавания    и  сюжеты   занятий   были   значительно    более  серьезными. Большинство      же

первичных слушателей      начинало посещать библиотеку-читальню Кропоткинского музея,

ходить    на   доклады    членов    Анархической     секции    Кропоткинского      Комитета    и   т.п.

мероприятия.

Кружки    оказывались     недолговечны     и   потому,    что   многие    из   них    подвергались

разгрому,    а   их   участники -      высылке.   Разобщенность,    случайность    упоминания     имен

участников,   не   позволяют  пока   выяснить   ни  их   количество,   ни   их   окружение,   ни

дальнейшую     судьбу.   Так,   например,     только    в   результате   случайного     сопоставления,

казалось бы, никак и ничем не связанных архивно-следственных дел В.С.Пикунова (1926

г.) и проходивших   по делу  "Ордена Света" А.И.Смоленцевой и И.Е.Рытавцева (1930 г.)

удалось   выяснить  их   причастность  к   одному   кругу   анархической   молодежи.  Только

благодаря личным воспоминаниям вдовы Пикунова, В.И.Филоматовой, стало возможным

установить тот   факт, что    кружок,  собиравшийся  в  доме  А.И.Смоленцевой,  был  самым

теснейшим   образом   связан   с   квартирой   А.А.Карелина   в 1-м     Доме   Советов  (ныне

гостиница  "Националь"),   а  та,  в  свою  очередь, -   с  анархистами  и  анархо-мистиками

Сергиева Посада, окрестностей Сочи и г. Батума. 

Столь  же  сложны  и  разнообразны  оказываются  связи  "преподавательского   корпуса"

Ордена тамплиеров, если представить, что преподаватель МВТУ С.Р.Ляшук, убежденный

анархист и анархо-мистик, о встречах с которым вспоминает в своих мемуарах писатель

О.В.Волков<12>, был женат на сестре поэта и математика С.П.Боброва, разделявшего, к

слову сказать, этот круг идей своего зятя. Е.К.Бренев, преподаватель математики МВТУ,

был женат на М.В.Коваленской, близкой родственнице С.М.Соловьева, через которого (и

через     эллиниста    В.О.Нилендера)     он     был     связан     с     мистически     настроенной

интеллигенцией  Москвы,   в  том   числе   и  с   А.Белым  (Б.Н.Бугаевым).    Д.А.Бем,   тоже

математик московских вузов, в том числе и МВТУ, одновременно являлся заместителем

заведующего музеем П.А.Кропоткина, жил в здании музея и был, как указано в одной из

служебных   справок,  сохранившихся   в  следственном  деле, "учителем    и  другом   детей

Троцкого".    О   мистических   же   интересах   Л.Д.Троцкого   известно   по   его   дружбе   с


61

П.А.Флоренским  и  еще  некоторым  фактам,   которые  приводит  в  своих  воспоминаниях

С.А.Волков<13>. 

Несколько особняком     от этой группы, похоже, стоял Н.И.Проферансов, в то            же время

являвшийся    одним   из    ближайших    сподвижников   Карелина.   Жизненный   путь    и

внутренний  облик   этого   человека,   его   устремления,   интересы  и   работа   во   многом

остаются пока загадкой для исследователя. 

Из крайне скупых биографических данных, сообщенных им во время следствия 1930 г.,

а  равным  образом  из  показаний  других   лиц,  знакомых   с  ним  (таких  оказалось  мало),

следует, что уже в гимназические и студенческие годы он принимал активное участие в

революционном движении, сначала в Туле, потом в Москве как член военной организации

РСДРП(б),  сидел  в  тюрьмах,   в 1917   г.   был  членом  Московского   Совета,  редактором

газеты  "Советы"   и  "Солдат-гражданин",   в  начале 20-х    гг.   читал  лекции  в  Народном

университете  в  г.  Пятигорске,   затем  работал  в  Москве,  в  Институте  Маркса-Энгельса,

заведующим отделом изучения социальных движений, потом техническим редактором в

Большой советской энциклопедии<14>. Его связи с кружками московской интеллигенции

оказались    глубоко    законспирированными,   поскольку    они   не    всплыли   в   процессе

следствия,  а  сам  он  называть  какие-либо  имена  категорически   отказался.   Поэтому   в

обвинительном заключении против него следствие могло использовать только показания

членов  периферических  организаций  Ордена  тамплиеров -  участников  нижегородского

кружка ("Орден      Духа"),    которых    он  "опекал",     и   отдельных   подследственных   по

"сочинскому делу", арестованных одновременно с ним в августе 1930 г. на черноморском

побережье Кавказа. 

Не   менее   загадочной   фигурой   пока   остается   и   другой   ближайший   сподвижник

Карелина по анархистской и орденской деятельности - Н.К.Богомолов, бывший одним из

секретарей ВФАК и "Черного Креста помощи заключенным и нуждающимся анархистам",

организованного Карелиным вскоре после 1905 г. в эмиграции. Причастность Богомолова

к  анархизму,  как  к  политическому  движению,  не  вызывает  сомнений.  Гораздо  больше

вопросов   может   возникнуть   относительно   его   орденской   работы,   которую   сам   он

категорически отвергал. В этой части остается положиться на показания уже упомянутого

Н.А.Ладыженского, и, что более важно, на показания известного антропософа, тамплиера

и розенкрейцера М.И.Сизова, называвшего на допросе 1933 г. в       числе наиболее старых

тамплиеров  высокой  степени  посвящения   Богомолова,  стоящего   в  этом  списке  после

А.А.Солоновича, Д.А.Бема, Н.А.Проферансова и самого М.И.Сизова. 

Не останавливаясь специально на истории Ордена и его первоначальном составе, Сизов

называет еще восемь   его  членов, имевших к 1933    г. 10-ю  степень посвящения  (всего  в

Ордене тамплиеров было двенадцать степеней посвящения), которые, по его словам, жили

в    то     время     в    Москве:     Б.М.Власенко,      А.О.Солонович  (жена         А.А.Солоновича),

Ю.А.Завадский,      профессор      математики      В.М.Комаревский,      В.А.Краснокутский,

Н.Н.Нотгафт и В.В.Губерт-Поспелова<15>.

М.И.Сизов  совершенно  определенно  указывал,  что  Орден  тамплиеров  в  России  был

открыт в 1920 г. и целью его было "содействовать движению человечества в такой форме

бытия  и  сознания,  которая  определялась  бы  высшими  духовными  началами".  В  то  же

время, он подтверждал показания Ладыженского, говоря, что Орден не должен был стоять

в стороне от политической борьбы, воздействуя на нее через свои организации, например,

как  то  имело  место  в 20-х   гг.,  на анархистов   через  анархо-мистиков, которые,   в  свою

очередь, направлялись отдельными тамплиерами<16>.

Такое   признание   вместе   с   перечнем   некоторых   членов   Ордена,   среди   которых

оказываются  и антропософы,   позволяет  попытаться  решить  вопрос  о  связующем   звене

между первым  составом Ордена тамплиеров и возникшем позднее  "Орденом Света" как

одной  из  центральных  орденских  филиаций,  принявшей  на  себя  в  дальнейшем  (после

смерти Карелина) руководящую роль в орденском движении и поставившей его на более


62

высокое научное и духовное обоснование, в конечном счете, отмежевавшись совершенно

от политического анархизма. 

Наличие в указанном перечне, наряду с Ю.А.Завадским, Б.М.Власенко, о котором мне

пока   известно,    что   кроме   связи   с  Завадским   и   его  Студией,    он   был  довольно    близко

знаком с художником и издательским работником А.В.Уйттенховеном, членом               Ордена и

близким знакомым Карелина с 1921-22 гг.<17>, позволяет предположить, что к этому же

времени   относятся   и  первые   контакты   с  Карелиным    Ю.А.Завадского,    а  затем  поэта   и

востоковед а П.А.Аренского, сына известного композитора, получившего в сентябре 1920

г.      розенкрейцерское      посвящение      в      Минске      от      Б.М.Зубакина      вместе      с

С.М.Эйзенштейном<18>,      поскольку    именно    в  это  время   он   вошел   в  семью   Завадских,

женившись     на   сестре   Ю.А.Завадского,    киноактрисе     В.А.Завадской,    и   переехал    в   их

квартиру в Мансуровском переулке. 

На  фигуре   Б.М.Зубакина   стоит  остановиться.  Это  был  человек  безусловно  широко

одаренный, а в ряде областей искусства талантливый до гениальности, оказавший влияние

на многих своих современников, которым приходилось с ним встречаться<19>. Согласно

автобиографии, написанной им в конце 1922 или в январе 1923 г. во время своего первого

ареста<20>,   Зубакин   еще    в   гимназические   годы   увлекся    мистикой   и   оккультной

литературой,    решив    возродить    Орден   розенкрейцеров,    как    общину    мистических

единомышленников.      Первоначально     она   возникла     под    Петербургом    в   Озерках,    где

находилась дача его родителей, но перед 1917 г. распалась. Вторично община возродилась

в период революции и гражданской войны под Невелем, где Зубакину удалось объединить

несколько    художников    и    музыкантов    из    родственников   и    знакомых,    однако    в

последующем     и   эта   попытка     потерпела     фиаско.    Более    удачным    шагом    Зубакина,

прикомандированного в 1920 г. в качестве лектора к Политуправлению штаба Западного

фронта, я   считаю открытие  им  ложи в  Минске и  посвящение  в  ней  находившихся там

актера  И.Ф.Смолина,  занимавшегося  оккультизмом   и  врачеванием,  поэта  и  литератора

П.А.Аренского и С.М.Эйзенштейна<21>. 

Результатом    этого    акта,    описанного    Эйзенштейном    в    одной    из    глав    своих

автобиографических     мемуаров   достаточно   точно,   хотя  и  с  долей   иронического     юмора,

стали регулярные занятия оккультизмом и вопросами мистики, о чем можно прочитать в

письмах  Эйзенштейна  к  матери  из  Минска,  и  последующее   приобщение  к  неофитам

артистов Первой студии МХАТа М.А.Чехова и В.С.Смышляева, когда Аренский, Зубакин,

Никитин и  Эйзенштейн  вернулись  в  Москву.  Это произошло   в  первых  числах октября

1920  г.   и  в  известной  мере  предопределило  последующее   поступление  Эйзенштейна

художником в московский театр Пролеткульта, которым тогда заведовал В.С.Смышляев, а

затем  и  оформление  им  с  Л.А.Никитиным  спектакля  "Мексиканец"    по  Дж.Лондону  в

соответствии с символикой оккультизма<22>. 

После  Минска   пути   Б.М.Зубакина   и его   молодых   друзей   разошлись. Стоит     заметить,

что   этот   удивительный   человек,   обладавший   сильнейшей   силой   внушения,   ярким

талантом    поэта    и   литератора,     и,    м.б.,   еще   более    ярким -      скульптора,     этнографа,

воспитателя, так и   не смог ни   разу  надолго объединить   людей. Ему   до  конца осталась

верна   только   А.И.Цветаева,    попавшая    под   обаяние  "мага"     еще   в   начале 20-х     гг.   и

сохранившая восторженную и благоговейную память о нем до конца своей жизни<23>. Но

то, что Зубакин сделал для Аренского, а через него - для М.А.Чехова и В.С.Смышляева, не

пропало даром: к этому времени в Москве уже существовал Орден тамплиеров. 

Вопрос   о   том,   кто  первым  "подвел"     этих   друзей   к  Карелину,    остается   до  сих   пор

открытым,     хотя   наиболее     вероятными     кандидатами     все   же    остаются   Аренский     и

Завадский,  а  время -   конец 1921   или  начало 1922   г.  Примечательно,  что  к  этому  же

времени   относится   знакомство   Завадских   с   двоюродным   братом   Аренского,   тогда

молодым    астрономом,     а   затем   композитором     и   фольклористом      С.А.Кондратьевым,

который наезжал в Москву из Петрограда и получил посвящение в Орден вместе со своей


63

женой, индологом и переводчицей М.И.Клягиной, скорее всего, от самого Карелина, как

то заставляют думать некоторые его стихи<24>. 

Отец   Кондратьева    был   директором    Пулковской     обсерватории,     игравшей,     к   слову

сказать,    большую     и    до   сих    пор    еще    не    оцененную      роль    в   культурной      жизни

Петербурга/Петрограда, а с указанного момента ставшей, как можно догадываться, одним

из центров по распространению в научной среде Петрограда тамплиерских идей. Именно

там,   по-видимому,   произошло    первоначальное   знакомство    Ю.А.Завадского    с    уже

упоминавшимся      мною    М.М.Брендстедом  (литературный        псевдоним –       М.Артемьев),

обрусевшим   датчанином, анархо-мистиком и тамплиером, сблизившимся с            Карелиным и

после   смерти   последнего   даже   вошедшим   в   так   называемый  Карелинский  Комитет

(Комитет  по  увековечению  памяти  А.А.Карелина,  созданный  по  аналогии  с  таким  же

Комитетом Кропоткина). 

С Пулковом связаны имена метеорологов (астрономов) тамплиеров А.А.Синягина<25>

и М.А.Лорис-Меликова, из   которых первый  был  связан  с  нижегородским  кружком  и с

известным   синологом   Ю.К.Щюцким,    а   через   него -     и   с   кругами    петроградских

востоковедов,   с   которыми    через    П.К.Козлова   и   совместные   с   ним   монгольские

экспедиции связан был и С.А.Кондратьев. О значении Пулкова в тамплиерском движении

свидетельствуют также аресты в 30-х гг. ряда его научных сотрудников по обвинению в

связях с анархо-мистиками. 

Наконец, при решении поставленного вопроса стоит обратить внимание на показание

М.И.Сизова   на   допросах 1933    г.   о  М.А.Чехове,   как   о   тамплиере   высокой  степени

посвящения<26>, что могло произойти только между 1920 и осенью 1921 годом, до того,

как    он   познакомился    с   А.Белым   и   попал   в   круг    антропософских    идей.   Анализ

взаимоотношения людей в   этот период, хронологии   событий и всего прочего позволяет

утверждать,   что   проводником  Чехова   к   Карелину   мог   быть   П.А.Аренский   или   же

познакомившийся тогда   же с  Чеховым А.В.Уйттенховен, если не предположить, что на

гениального   актера,   о   котором   говорила   тогда   вся   Москва,   обратил   внимание  сам

Карелин. 

Таким  образом,  нитей,  которые  могли  бы  протянуться  от  будущих   его  учеников  и

соратников по Ордену, оказывается достаточно много. Другое дело, что при имеющейся

информации нельзя остановиться с уверенностью ни на одной     из предлагаемых версий.

Впрочем,   очень  мало  известно  и  о   работе  Ордена  в  эти  годы,   когда   единственным

бесспорным   фактом   остается   отъезд   в   Америку   Р.З.Эрманда<27>   в 1922    г.   чтобы

возродить   в   Соединенных   Штатах   русскоязычную    газету,   основанную   некогда   еще

Карелиным,  чтобы  она  стала  не  только   рупором  анархистов,  но  и  трибуной  анархо-

мистиков. К сожалению, о самом Эрманде мне ничего не известно, кроме того, что такой

человек существовал и стал редактором указанной газеты под псевдонимом Е.Долинин.

Новая газета "Рассвет" - "орган российских рабочих организаций Соединенных Штатов и

Канады" -   переняла  эстафету   у  своей  предшественницы, "Американских    известий",  и,

сейчас  это  можно  сказать   определенно,  сыграла  немаловажную  роль  для   развития  и

организации  массы   российских   эмигрантов  как   упомянутых   двух   стран,  так   и  всей

русскоязычной диаспоры на протяжении 20-х и 30-х гг. нашего века. 

Большого   формата,    выходившая   на   четырех  (иногда    на   шести)   полосах,   газета

рассказывала  о жизни  в  советской  России, ее  культуре, научных    открытиях, хозяйстве,

репрессиях,   имела   довольно  большой   литературный  отдел,   освещала   жизнь  русских

рабочих  и  эмигрантов  в  Соединенных  Штатах,   а  в  целом  представляла  для  читателя

своевременную  и объективную   информацию  обо  всем, происходившем   в  мире, почему

имела подписчиков на всех континентах и даже попадала в СССР. Для исследователя это

издание интересно, в первую очередь, находящимися на его страницах многочисленными

публикациями    работ    А.А.Карелина  (статьи,     заметки,    пьесы-диалоги,   проникнутые

мистическими и анархическими идеями, главы так и не увидевшей света монографии по

вопросам    политической    экономии    Западной    Европы),    статьями    А.А.Солоновича,


64

А.С.Пастухова,     В.С.Смышляева,     Е.Моравского     и     ряда     московских     анархистов

(А.А.Борового,     И.В.Хархардина,     В.С.Худолея    и   др.),   сообщениями     о   преследовании

анархистов    в  СССР,   ожесточенной    полемикой    с  издаваемым   в  Париже   П.Аршиновым

журналом  "Дело       труда",    сыгравшем     откровенно     провокационную       роль    в   расколе

анарходвижения,   и   статьями   отдельных   эмигрантов   и   корреспондентов   из   России.

Следующим шагом Эрманда-Долинина стала    организация журнала  "Пробуждение", уже

целиком   являвшегося    органом   анархо-мистиков, где     политические    и  мировоззренческие

акценты были  расставлены  гораздо  явственнее,  чем в   газете, и   где напечатаны   работы

ряда      московских       тамплиеров  (А.А.Солоновича,             А.С.Пастухова,       Е.Моравского,

Л.А.Никитина и др.) 

На    этих    изданиях    я   останавливаюсь   столь    подробно,   во-первых   потому,   что

находящиеся в   них материалы до сих пор практически не введены в      научный оборот, а

сами   издания    оказались    за   пределами    внимания    исследователей,     хотя   их   комплекты

(разной  степени  полноты)  все  же  имеются  в  бывших  спецхранах  наших   центральных

библиотек;    во-вторых    потому,    что   до   сих   пор   ничего    не   известно    о  сохранности     и

местонахождении   их   архивов   в   США,   долженствующих   заключать   первостепенной

важности материал по интересующим нас проблемам, в том числе и рукописи московских

анархо-мистиков и тамплиеров, которые в России были уничтожены в результате обысков

и арестов. 

Широкое  распространение  тамплиерского  (а  в  качестве  "внешней"   формы -   анархо-

мистического)    движения    в  России   приходится    на 1924    г.,  как  то  можно   заключить   на

основании    показаний    арестованных    в 1930    г.  тамплиеров    и  анархо-мистиков  (Москва,

Нижний  Новгород  и  др.),  позволяя  сдвинуть  дату  перехода   к  активной  работе  членов

Карелинского кружка на период 1923 г. Факт это весьма любопытен и потому, что именно

на этот  период, как   я  мог заметить, приходится   активизация также и других известных

мне  мистических   групп  и  орденов,  что  последующими   историками,  возможно,  будет

объяснено  обострением  в  это  время  внутрипартийной борьбы   в  ВКП(б),   связанной  с

болезнью Ленина, а затем и с дележом ленинского наследия. Все вместе это определило

кратковременную      передышку     в    идеологических      репрессиях,      возобновившихся  (по

отношению к анархистам и мистикам) уже весной 1925 г. 

Подтверждением      такого    наблюдения      об    активизации      деятельности     тамплиеров,

преодолевших   замкнутость   саморазвития  именно   в 1923    г.,   может   служить   история

Белорусской       государственной       драматической       студии       в      Москве       (первого

профессионального      театрального    вуза   республики     Белоруссия)<28>.     Студия   возникла

осенью 1921      г.    в   Москве    по   просьбе   правительства   Белоруссии    и   под   общим

руководством  МХАТ,   которое,  в  связи  с  отъездом  основного  ядра  труппы  во  главе  с

К.С.Станиславским    на  гастроли за   границу    в 1922   г.,  перешло   к Первой    студии   МХАТ,

ставшей все в том же 1924 г. МХАТом 2-м. В этой смене руководства решающее значение

имело то обстоятельство, что с самого начала, т.е. с осени 1922 г., и до закрытия Студии в

1926 г., ее бессменным   художественным руководителем стал артист и режиссер Первой

студии МХАТ В.С.Смышляев, бывший не просто тамплиером, но и обладателем одной из

высоких  степеней  в  Ордене.  Факт  этот,  до  самого   последнего  времени  остававшийся

неизвестным  историкам  театра  (впрочем,  вероятно,  что  он  не  известен  им  и  сейчас),

оказывается своего рода "ключом" к истории Студии и ее первых постановок, а равно и к

достаточно сложным первым годам жизни витебского драматического театра им Я.Коласа

(первоначально -      БДТ-2,   т.е. 2-й    Белорусский    государственный     театр),   созданного    на

основе Студии и ее репертуара постановлением Правительства в 1926 г. 

Речь   идет    как    о    прямых     репрессиях,     упавших     на    труппу     в   начале 30-х       гг.

(В.К.Роговенко,     К.Н.Санников),     так  и   о   целенаправленной      газетной    кампании    против

молодого     театрального     коллектива     с     обвинениями    в  "васильковой       мистике",

воспринимающимися      сейчас,   за  давностью    лет,   всего   лишь   очередным    измышлением

белорусских партийных идеологов. На самом деле, все было не так просто. 


65

Обратившись   к   репертуару   БДТ-2,   составленному   из   спектаклей,   подготовленных

студийцами     в   Москве,    можно    заметить   совершенно     определенную     мистериальность

постановок,    открывающихся    народной    драмой-мистерией  "Царь     Максимилиан"     и  далее

разворачивающихся фантастической (опять же мистериальной!) феерией "Апраметная", за

которой   следовали  "Сон    в  летнюю   ночь"   Шекспира, "Вакханки"       Еврипида    и  в  качестве

квинтэссенции        мистической       драмы     души      человеческой -          "Эрос      и     Психея"

Ю.Жулавского<29>. Маленькие одноактные пьесы по Г.Мопасану, М.Сервантесу и др., а

так же   небольшая   пьеса  И.Бена  "В  былые  времена", поставленные      как  своего рода   дань

"социальному     заказу",  не    меняли   картины,    потому   что  основной    акцент   в  воспитании

актеров   и режиссеров    был  сделан   вполне   сознательно   на  мистериальности театрального

искусства   вообще   и   на   катарсисе   актера,   выступающего    как   бы  посредником     между

зрителем   и   миром   трансцендентальным.   Даже    в   конспектах    лекций   Смышляева,

сохранившихся     в    записи    Т.А.Бондарчик<30>,     можно    почувствовать    настойчиво

проводимую линию      аполитичности искусства и "чистоты        служения"    актера посредством

своего таланта и приобретенного им мастерства остальному человечеству - тот лейтмотив

служения вообще, который красной нитью проходит через легенды тамплиеров и который

изначально был положен в основу Учения при создании Ордена. 

Вполне естественно, что   так воспитанные  бывшие студийцы  в своем новом   качестве

уже государственных актеров не могли не вызывать раздражения, а затем и пристального

внимания органов идеологического надзора Белоруссии. 

Да и как могло быть иначе, если в том же 1923 г. В.С.Смышляев, утверждая программу

занятий Студии, в качестве преподавателей пригласил туда своих друзей и сподвижников

по  Ордену,  среди  которых   с  достоверностью  можно  назвать  П.А.Аренского,   который

читал историю драмы и поэтику, пианистку Е.Г.Круссер, актера и режиссера 2-го МХАТ

Б.М.Афонина,    композиторов    А.Александрова    и   В.Н.Крюкова,    сестру    своей   жены

преподавательницу французского языка Пушечникову, В.А.Завадскую, занимавшуюся со

студийцами общей теорией музыки, Л.А.Никитина, читавшего      историю искусства, курс

оформления спектакля      для  будущих   режиссеров,    оформившего    большинство    спектаклей

Студии,      наконец,       В.О.Нилендера,       читавшего      курсы      античной       литературы      и

искусства<31>.

Этот перечень имен, куда включены лишь те, чья принадлежность Ордену безусловно

доказана,   впервые  позволяет  рассматривать  каждый  спектакль   Студии  не  просто  как

"постановку", а как целенаправленную попытку сценического воплощения определенных

идей  с  целью  проведения их   воздействия на  публику -   совсем так, как    то было  зимой

1920/21  г.  у  Смышляева,  Эйзенштейна  и  Никитина  в  их  работе  над  "Мексиканцем"   в

театре  Пролеткульта. Во    всяком  случае,  будущему   исследователю  истории  коллектива

Белорусской студии и его сценических достижений придется рассматривать эти спектакли

через   призму   реализации  идей   тамплиеров,  а   саму   Студию -    как   одну   из   первых

"площадок", на которых разворачивалась деятельность Ордена в Москве. 

Другой,    по-видимому    гораздо   более   серьезной  "площадкой",       о  которой    мы  вряд   ли

сможем  узнать  много,  стала  Студия  Ю.А.Завадского, принимавшая   участие  во  многих

орденских   мероприятиях  как   целиком,  так   и  отдельными  ее  членами,  из  которых,   к

сожалению, уже никого не осталось в живых. 

Попытками   расширения    сферы   деятельности    Ордена  в  этом  направлении,     правда,   не

получившими развития и пресеченными бдительным Главреперткомом, были уже начатые

репетициями  два  спектакля: "Золотой     горшок"    по  Э.-Т.-А.  Гофману   в  инсценировке

П.А.Аренского       на     сцене      МХАТа 2-го  (режиссер               В.С.Смышляев,       художник

Л.А.Никитин)<32>    и  "Когда       проснется    спящий"    по    Г.Уэллсу    в    инсценировке

П.Г.Антокольского      на    сцене     театра    им.Е.Вахтангова  (режиссеры         Р.Н.Симонов     и

В.С.Смышляев, художник Л.А.Никитин). Трудно сказать, насколько       это было связано с

наличием  в  этих  труппах  устойчивых  тамплиерских  кружков,  но о  существовании  там

отдельных тамплиеров     известно   точно.   Так,  согласно показаниям     ряда  подследственных


66

по  делу  "Ордена    Света",   во  МХАТе 2-м    членами  Ордена   были  А.И.Благонравов   и

Л.И.Дейкун,     а  в  театре   им.   Е.Вахтангова -     М.Ф.Астангов,    В.К.Львова,    А.М.Лобанов,

И.М.Раппопорт и Р.Н.Симонов. В Московском детском театре работала одна из активных

деятельниц   Ордена   Г.Е.Ивакинская,    жена   географа,    профессора   А.С.Баркова,    тоже

тамплиера<33>. 

Имя    Ивакинской   заставляет   вспомнить   об   организации,   ныне   прочно   забытой

исследователями московской жизни       тех лет -   о Государственном институте слова (ГИС),

игравшем столь же    важную роль  в  жизни московской  интеллигенции первой половины

20-х   гг.,   как   Государственная   академия   художественных   наук  (ГАХН)    в  их   второй

половине.  В   качестве   подтверждения   позволю  себе   привести  выписку   из   аттестата

А.С.Поля,    закончившего    это  учебное   заведение   вместе  с  Ивакинской,    чтобы   показать

тематику    и   состав   его    преподавателей,   тем    более,   что    некоторые   из    них,   как

В.А.Краснокутский, в дальнейшем оказываются старейшими членами Ордена тамплиеров. 

Итак,   там   преподавали:   исторический   материализм -    П.С.Коган;   политграмота -

Я.М.Окунев;  введение  в  науку   о  языке -   Д.Н.Ушаков;   анатомия,  физиология,  гигиена

дыхательных и голосовых    органов -  Ф.Ф.Заседателев; магия   слова -  А.А.Грушка; этика

слова - Н.А.Бердяев; психология - Г.Г.Шпет; логика - Б.А.Фохт; лекторское        искусство -

Д.Н.Егоров;      художественный     синтаксис     -     А.М.Пешковский;      рассказывание    -

А.К.Шнейдер;  внушение  и  бессознательное -   д-р  Хорошко;   ораторы  древней  Греции -

С.И.Радциг;   ораторы   Великой   Французской   революции -    М.С.Фельдштейн;   ораторы

древней   Руси -     В.Н.Муравьев;   основы   судебного   красноречия -     Л.П.Андронников;

практика     законодательных     собраний -        А.М.Гурвич;     социальная     философия -

Э.Э.Понтович; социальная  психология - С.Л.Франк;   введение в  эстетику -   И.А.Ильин  и

Саккетти;   практические   занятия:   дыхание -   О.Г.Лобанова;   техника   и  музыка   речи -

В.В.Суренский;     пауза,     акцент    и    интонация -       Ф.О.Фишеров;    импровизация -

С.А.Котляревский;  ораторский практикум по судебному     процессу -  В.А.Краснокутский;

ораторский практикум - М.С.Фельдштейн; семинарий по эстетике - И.А.Ильин; семинарий

по  логике -   А.С.Ахманов;  семинарий  по  греческой  риторике -   Б.А.Фохт;   конспекты  и

планы - Н.В.Якушкин; художественное чтение - О.Э.Озаровская<34>.

Как можно  видеть из приведенного перечня, профессорско-преподавательский состав

Института в большинстве своем состоял из "опальных" - тех, кто вскоре будет выслан за

границу  (И.А.Ильин,      Н.А.Бердяев,    Г.Г.Шпет,    С.Л.Франк)    или    сослан  "в      места

отдаленные". Не приходится поэтому удивляться, что такая же участь постигла и часть их

слушателей. Во всяком случае, среди 33 подследственных, проходивших осенью 1930 г.

по делу  "Ордена   Света"  в  Москве,  шестеро  были  выходцами  из  стен  этого  института:

Е.Г.Адамова,   Н.И.Водовозов,  П.Е.Корольков,  А.С.Поль,   Е.А.Поль  (урожд.Вишневская),

Е.Н.Смирнов,   а   Ю.А.Завадский   вел   в   этом   институте   кружок    на   декламационном

отделении. Из других известных мне мистиков, связанных с ГИС, кроме Г.Е.Ивакинской,

можно   назвать   В.Д.Вознесенскую  (Лиорко,     по   первому   мужу -      Лебедева),   после

возвращения из ссылки ставшую женой М.М.Пришвина, и ее первого жениха, О.В.Поля,

принявшего монашество, уехавшего на Северный Кавказ и расстрелянного в 1929 г. 

Деятельность    выпускников   Института    слова    была   разнообразной,   как    были   и

разнообразны возможности применения их сил. Часть из них вела педагогическую работу

в  вузах  (А.С.Поль,   Н.В.Водовозов,   Е.Н.Смирнов),  что  давало  возможность  общения  с

широкой   студенческой  аудиторией,  у   которой  на  всю  жизнь  откладывалось  в  памяти

обаяние  лекторов   и  те   идеи  духовного   порядка,   которые   они  могли   почерпнуть   из

общения с   ними. Другие, как    Е.Г.Адамова  и П.Е.Корольков,   работали в  библиотеках  с

читателями. Но, вероятно, наиболее серьезная работа шла в ГАХН, остававшейся к концу

20-х     гг.    единственным  "центром      свободомыслия"     для    научной    и    творческой

интеллигенции советской столицы. 

Действительно, значение  этого  центра  далеко выходило   за  пределы  только научные,

поскольку на заседания его секций и подсекций собирались (когда это можно установить


67

по  присутственным  листам)  гораздо   более  широкие  круги   интеллигенции, чем  только

интересующиеся тем или иным вопросом специалисты. Так было в Секции рассказывания

и   Секции    живой    речи,    где   работали    Е.Г.Адамова    и   А.С.Поль;    так   было   в   Секции

пространственных  искусств,  где  на  семинаре  Н.М.Тарабукина   по изучению   творчества

М.А.Врубеля   выступали   Л.А.Никитин,    А.А.Солонович    и Д.С.Недович<35>;     так было   на

Хореологической секции, где дважды проходили доклады В.И.Авдиева с демонстрацией

"живых картин" древнеегипетского танца, оформленные Л.А.Никитиным и поставленные

Н.А.Леонтьевой при участии других "рыцарей"<36>. 

К  сожалению,  почти  ничего  нельзя   сказать   о  масштабах   проникновения  Ордена  в

Московскую консерваторию, кроме того, что там преподавал В.С.Смышляев, дипломные

спектакли оперного факультета    оформлял  Л.А.Никитин, что   один  из подготовительных

орденских    кружков    собирался    на    квартире    какого-то    профессора    Консерватории

("Григорий Петрович")   и что членом Ордена был    также ее профессор, известный    тогда

певец  В.И.Садовников<37>.   Столь   же   немного   известно  и  о   другом   направлении  в

развитии   деятельности   Ордена -     в   сторону    литературы,    откуда    приходят    имена

Г.П.Шторма,    входившего    в   кружок,    который   вел   А.С.Поль,    историка   литературы

Д.Д.Благого,      переводчицы      М.В.Коваленской,       жены     Е.К.Бренева,      Э.С.Зеликовича,

переводчика    Бернера,    к   которым    теперь   по   ряду   признаков     можно    присоединить     и

М.А.Булгакова.   Кроме  уже  упоминавшегося   искусствоведа  Д.С.Недовича,  сюда  можно

присоединить  имя   А.А.Сидорова,   известного   историка   книжной  графики,   и,   весьма

вероятно, А.Г.Габричевского, игравшего видную роль как в ГАХН, так и более широко - в

культурной жизни Москвы. 

Специфика темы, а в еще большей степени - специфичность материала, о чем уже шла

речь   выше,    трудность    его   обнаружения     и   получения,     когда    главным    препятствием

оказываются не ведомственные барьеры, а заурядное неведение, о ком именно требуется

справка, поневоле ограничивают саму возможность раскрытия тайны, угадываемой ныне

лишь    по  "структуре       личных    отношений"    живших    некогда     людей,    не    всегда

подтверждаемой документами. Вот почему остается лишь предполагать, что в те же 1923-

25  гг.  периферийные  (подготовительные)  тамплиерские  кружки   существовали  в  среде

студентов Института живых восточных        языков (позднее - Институт востоковедения), где

учился    тогда    Н.Р.Ланг    и    Е.Г.Самарская,     из    которых     первый     будет    арестован    и

репрессирован  в   конце 1929     г.   как   руководитель   Библиографического    кружка    при

библиотеке-читальне музея П.А.Кропоткина, а вторая - арестована летом 1930 г., но затем

будет освобождена в связи    с доказанностью ее непричастности к собственно орденской

организации. 

Работа Библиографического кружка, организованного Н.Р.Лангом в музее Кропоткина,

носила     вполне     легальный     характер    изучения     и    описания      работ    М.А.Бакунина      и

П.А.Кропоткина, однако проходила не в замкнутой музейной обстановке, а велась силами

интересующихся     идеями   анархизма   студентов   педагогического    факультета 2-го    МГУ  и

уже работавших педагогов<38>. Естественно, эти научные занятия со временем должны

были приобрести политическую окраску, подготовив сознание участников     к пересмотру

идеологической     базы  коммунистов.    Вероятно,    нечто   похожее   существовало    и  в  стенах

МВТУ им. Баумана, где учился брат Н.Р.Ланга - Ю.Р.Ланг, сам не принимавший участия в

орденском   движении,   но   выступавший   связующим    звеном   между   братом   анархо-

мистиком  и  некоторыми  своими  соучениками,  т.к.  на  его  квартире  с  лекциями  не  раз

выступали "старшие рыцари", среди которых были А.А.Солонович и А.С.Поль. Сколько

было подобных кружков по Москве, как широко распространялось влияние тамплиеров на

студенческую молодежь - сейчас остается лишь гадать, но что в это       духовное движение

так или иначе были вовлечены сотни людей, сомневаться не приходится. 

Еще меньше пока известно об иногородней периферии Ордена. 

С   достоверностью   известно   о   существовании   тамплиерской  (анархо-мистической)

молодежной организации в Нижнем Новгороде, где в последних числах июня 1930 г. было


68

арестовано 12         человек,     в     основном     окончивших     агрохимический     факультет

Нижегородского   университета,   в   том   числе   и  несколько   ссыльных<39>.   Ссыльные,

имевшие связи  с  Москвой, по-видимому  и содействовали  возникновению этого кружка

при поддержке А.С.Пастухова, а затем и Н.И.Проферансова (к последнему члены кружка

ездили за советами, литературой и посвящением). Вторичное влияние шло из Ленинграда

в  виде  приездов   А.А.Синягина, снабжавшего       нижегородский     кружок   текстами  легенд   и

собственными   сочинениями,  и   З.И.Рожновой  (Рожневой?),   студентки-медички,   само

появление   которых   свидетельствует   о   наличии   тамплиерских  (анархо-мистических)

кружков в городе на Неве. 

Менее    ясна    пока    роль,    которую    сыграли    в   нижегородском      анархо-мистическом

движении    такие    представители    петроградской    литературной    интеллигенции,   как

В.Л.Комарович   и   Е.К.Моравский,   выступавшие,   правда,   не   регулярно,   в   кружке   с

лекциями    по  истории    литературы.   Судьба   Моравского    и  его  личность   мне  неизвестны,

однако большое     количество статей в    газете  "Рассвет"   и в   журнале  "Пробуждение" (если

они  принадлежат  ему,  т.к.  подписаны  Е.З.Моравский,  а  не  Е.К.Моравский,  что  может

быть ошибкой протоколиста ОГПУ или допрашиваемого), позволяет думать, что он сумел

уехать за границу. Что же касается Комаровича, то с 1924 г. и до своей смерти в 1942 г. он

жил в Ленинграде, преподавал в ЛГУ и был тесно связан с Пушкинским Домом, так что в

его личном архиве могут быть обнаружены документы, каким-либо образом отражающие

эту сторону его жизни. 

Следует    отметить,    что,   в   отличие    от   анархо-мистических      студенческих     кружков

Москвы, где переплетались, порой вытесняя друг друга, мистика       и анархизм, духовные

устремления   и   политика,  нижегородский   кружок   для   большинства   его   членов  имел

значение некоторой интеллектуальной игры, своего рода "формы времяпрепровождения",

которую   наполняли    литературные    устремления   большинства  (почти    все  писали   стихи   и

прозу), возможность общения, разговоров и споров, немного - флирт, а в целом - тяга к

таинственному и запретному, столь характерная для юности           вообще, которая скрашивала

серость и убогость провинциальной жизни, усугубленной     еще постоянной безработицей

тех лет. 

Существовавший      одновременно     с     нижегородским      кружок      в     Свердловске

(Екатеринбург),      центральной      фигурой      которого     был    Н.А.Ладыженский,       приятель

Н.К.Богомолова,   получивший   от   последнего   посвящение   в   тамплиеры   и   дважды -

орденские легенды, судя    по имеющимся пока   материалам  не перерос в   сколько-нибудь

реальную    организацию,     а   его   члены   не   перешагнули     границы    дружеских    бесед,   на

которых   обсуждались   книги   по   оккультизму    и   евангельские   тексты.   Последующий

переезд Ладыженского на Северный Кавказ и его арест в связи с "сочинским делом" и там

не выявил каких-либо организационных образований, показав только наличие множества

съехавшихся сюда мистически настроенных        людей - теософов, антропософов, сектантов,

богоискателей,    толстовцев,    вегетарианцев,     среди   которых    обращалась   и   тамплиерская

литература,    поскольку    многие   оказывались   лично   связаны   с  московскими    тамплиерами

(Н.И.Проферансовым, Н.А.Богомоловым и др.)<40>. 

 

3

 

Познакомив    читателя   с  некоторыми    членами   Ордена   тамплиеров    и   его   филиаций,

очертив, насколько   это сейчас возможно, круг их распространения, я      перехожу к более

трудной части своей задачи - попытке представить структуру, внутреннюю жизнь и идеи

Ордена по имеющимся материалам. 

Как  я  уже  говорил,    русское   тамплиерство    изначально    оказалось   теснейшим   образом

связано с анархистским движением. Причина этого, как мне представляется, заключена не

столько    даже    в   принадлежности   к    анарходвижению   самого    А.А.Карелина,    а    в

существовании     анархизма,    как   изначальной     альтернативы    идее   диктатуры,    все  равно,


69

пролетариата,  буржуазии   или  династической  власти.  Симпатии  к  анархизму   в  России

подпитывались    самыми   разными   источниками,    заложенными    в  исторической    структуре

российского     общества   и   определенными     особенностями     его   социально-исторического


развития,       в


первую       очередь       неизжитыми


тенденциями


"общинности",


противоборствующей в крестьянской массе всякой власти извне, и сохранением наивного

представления о возможности существования "мира" вне сферы влияния государственных

структур    и   меняющихся   социально-экономических   отношений.   При   этом   было   бы

ошибкой    считать,   что   анархизм   вербовал   своих   сторонников   из   числа   наиболее

консервативной части крестьянства: как ни парадоксально, в требованиях "обособления"

от   государства,   получения   хозяйственной   и  политической   автономии  сходились   обе

крайности тогдашней деревенской массы - как "общинники", так и "хуторяне", поскольку

в этом они видели выход из-под налогового пресса и вмешательства государства в дела

деревни. 

Не   меньшее,   а  м.б.  гораздо   большее   число  сторонников  анархизма   оказывалось   в

городе.   Объединявшиеся   в  профессиональные   союзы   рабочие   видели  первый  шаг   к

своему  "освобождению   от   труда"   получение   в   собственность  предприятий,  где   они

трудились, наивно  полагая, что   сам  факт работы   на предприятии дает им   право  на его

экспроприацию     и  через  это -   на  улучшение    условий    своей   жизни.   Еще  большее   число

сторонников анархизма можно было найти в среде провинциальной (по своему сознанию)

российской интеллигенции, традиционно  выступавшей  "за   свободу  вообще",  поскольку

смутное понимание политической свободы как "вольницы" присуще русскому человеку с

незапамятных времен, равно   как  и коренная  неприязнь  к  "власть предержащим", перед

которыми он постоянно ощущал свою ущербность и бесправие. 

Такое отношение многих       россиян   к  власти, как   к  чему-то  неправедному, греховному,

подлежащему    изменению    на  началах   христианства,    не   только   порождало    сумбур   в  их

сознании, не развеявшийся и по сей день, но и переводило сугубо практический вопрос

организации     общественной    и  хозяйственной     жизни    в  разряд   эсхатологических     чаяний,

придав ему некую мистическую окраску, столь явно проступающую в русской литературе

первых   десятилетий  ХХ   века.   Так   не   случайно   вопрос  о  "мистическом    анархизме",

поставленный      Георгием     Чулковым     и    Вяч.Ивановым      в 1906       г.,    был    воспринят

современниками   не   в   качестве   принципа  свободы  творчества  (отношение   личности

художника и его     творчества к окружающему      социуму), а    чуть ли   не программой    нового

религиозного движения<41>.

Это  небольшое   историко-социологическое  отступление  я  счел  необходимым,  чтобы

показать   место,  занимаемое  в  сознании  людей  того  времени  анархизмом,  с  которым

каждый связывал  собственные чаяния -   свободу творчества, освобождение личности от

опеки государства, социально-экономические преобразования в городе и в деревне, и так

далее.   Главным    же   для   всех   в  анархизме    было   отрицание     власти   как   насилия,    т.е.

требование  "акратии",    о   чем   были   вынуждены   потом   все   чаще   напоминать   сами

анархисты, объясняя свою позицию, причем акратии не как             отрицания всякой     структуры

управления,    а  как   альтернативу   диктатуре  (насилию)     идеи  "общественного     согласия"   и

самоорганизации      масс.   В   результате,    анархизм     оказывался    единственным     идейным

течением,    противостоящим     не   только    коммунистам  (с     которыми    анархисты,    кстати,

сходились в определении окончательных целей преобразования жизни), но и остальным

партиям, отличавшимся от большевиков не отрицанием централизованной власти, а лишь

способом ее применения. 

Такая  картина   позволяет   понять   всю  притягательность    анархизма   в  глазах   молодежи

20-х   гг.  и  ее   желание  разобраться   в  том,   как   же  представляли  себе  будущее   после

завершения    социальной     революции     такие   теоретики    анархизма,    как   М.А.Бакунин     и

П.А.Кропоткин, в чем их предвидение отличалось от той реальности, в которой оказалась

Россия.   Отсюда  был  один  только   шаг   к   разговорам   об   анархизме   и  анархистах,   за



70

которыми начинались поиски литературы (продававшейся тогда еще легально), а затем и

ее "проработка" с последующим коллективным обсуждением. 

Здесь мы сталкиваемся   с очень важным для   нас феноменом. В   отличие от программ

других    политических     партий,    говоривших     о   конкретных     преобразованиях,      анархизм

рисовал   картины   будущего,   опираясь   на  идею  совершенного    человеческого   общежития,

молчаливо    опуская   вопрос    о  возможности    ее  практической    реализации     в  конкретных

условиях российской жизни. 

Изучая    анархистскую    литературу,    читатели   узнавали,   что   основополагающей   в

анархизме  является  свобода  волеизъявления  человека,  недопустимость  принуждения  к

чему бы то ни было свободной личности, активная взаимопомощь и поддержка свободных

индивидуумов, борьба с любым видом насилия и принуждения как проявлением власти и

тенденции порабощения и эксплуатации человека человеком, отрицание иерархического

построения  общества   и   многое   другое,   что   невольно  обращало   внимание  наиболее

образованных читателей на соответствие        анархистских лозунгов евангельской проповеди

как основы общечеловеческой этики. С другой же стороны - невольно переводило интерес

с    вопросов   политики   и   экономики    на    человеческую    личность   и    проблемы   ее

взаимоотношения   с    обществом    и   мирозданием<42>.   В   таких    кружках,    если   они

оказывались в  поле зрения тамплиеров, начиналось   более или менее   регулярное чтение

лекций -   сначала  по  экономике,  социологии, философии,  а  затем  и  по  другим  сферам

знаний,     которые     открывали     слушателям     иную     перспективу     развития     общества    и

человеческой мысли, чем марксистские программы вузов. 

Перенос акцента   с  экономики  и  политики  на психологию  и духовный   мир  человека

оказывался тем легче, что многие заповеди анархизма, имея в своих основах христианские

заповеди,  совпадали  с  постулатами  тамплиерства,  как  это  устанавливается  по  корпусу

орденских  легенд, в   которых настойчиво   проводятся одни  и  те же   идеи:  свобода  воли

личности, невозможность принуждения личности к чему бы то ни было  (необходимость

любого поступка должна быть осознана, как органически вытекающая из мировоззрения),

готовность   жертвенного   служения    ближнему    и   дальнему,    и   многое   другое,    что

неприметным  образом  складывалось  в  некий  "рыцарский  кодекс",   если  понимать  под

"рыцарством"   то  идеальное,  что  осталось  в  нашем  сознании от  социального  института

рыцарства     европейского      средневековья. "Рыцарь -           понятие     этическое,     как    лицо,

совершающее      нравственные     поступки", -          пояснял     на     одном     из     допросов

Е.Н.Смирнов<43>,      понимая    под    этим    идеал    гармоничного     и   свободного     человека,

отдающего отчет в своих словах и поступках, умеющего взять на себя ответственность за

принятые решения, ощущающего себя нужной и неотъемлемой частью мира, в котором он

живет и который преобразует по мере собственного преобразования и совершенствования.

О том же, только другими словами, говорили на допросах и остальные тамплиеры. 

Сознание  человека  ХХ  века,  подготовленное  всем  предшествующим   романтическим

периодом развития европейской        литературы, воспринимало      рыцаря не только как      воина,

но и как защитника справедливости. Рыцарь представал человеком, добровольно взявшим

на себя миссию подвига служения добру и свету в этом мире, символом чести, стойкости,

мужества,    неукоснительного      исполнения      долга;    он    оказывался     наиболее    ярким    и

всеобъемлющим   идеальным   образом,   понятным  каждому   молодому,   сколько-нибудь

развитому  и  начитанному  человеку.  Можно  сказать,  что  использование  образа  рыцаря

было  одной  из  самых  удачных  идей,  позволявшей  при  желании  каждому  воплотить  в

своей   жизни   блистательную    сказку, -      в   жизни,   казалось    бы,   начисто   лишенной

возможности   сказок;    в   жизни,   где   делалось   все,   чтобы   осмеять   любую   высокую

романтику, низвести ее до пошлости быта и дезавуировать самые высокие порывы. Уже

это обстоятельство позволяло человеку, прикоснувшемуся к идее рыцарства, отдаться ей с

непосредственностью     юности,    тем   более,   когда   почва   была   подготовлена     лекциями,

расширявшими     кругозор    неофита,    рождавшими    желание   идти   к  знанию   все   дальше   и

дальше, вкушая "запретный плод духа". 


71

Подобная ситуация, как мне кажется, способна с наибольшей вероятностью объяснить

странный,    на   первый    взгляд,   факт,   что  "тамплиерами"     оказывались    не   только   члены

Ордена тамплиеров, но и слушатели самых начальных "рыцарских" кружков. Например,

по  воспоминаниям  В.И.Филоматовой,  она  с  подругой  была  "посвящена   в  тамплиеры"

А.А.Солоновичем в первое же их с ним свидание, после чего только и начались занятия в

кружке   и   последующие    посвящения    в  орденские    степени<44>.    Как   могла   получиться

такая    скоропалительность?    Мне    представляется,    что    в    данном    случае    действия

Солоновича  исходили  из  романтичности  ситуации,  тем  более,  что  пришедшие   к  нему

девушки, заканчивавшие 1-й МГУ (одна - медицинский факультет, другая - химический),

оказались    достаточно   подготовлены,     чтобы   раскрыть   перед   ним   интерес    к  вопросам

именно духовного порядка, формирующим мировоззрение. Неясно другое: в какой орден

они были приняты? 

Ритуальная   сторона    тамплиерства,    введенного    Карелиным    в  России,   представляется

достаточно простой, как в том можно убедиться, читая показания А.С.Поля, совпадающие

в деталях с рассказами других арестованных членов "Ордена Света", вступивших на путь

"признательных показаний". Будущий          кандидат прослушивал      цикл лекций     по истории    и

философии,   несколько   основополагающих   орденских   легенд  (о   сотворении  мира,  об

Атлантиде  и  Египте),   а  затем,   если  он  изъявлял  согласие  на  вступление  в  Орден,  в

назначенный день, в присутствии старших рыцарей, одним из которых бывала женщина,

он   приносил    обет  верности,    выслушивал    краткую   версию   легенды   о  жрецах   Египта   и

формулу    посвящения    в  первую   степень.   При   переходе   во  вторую   степень   он   получал

белую розу, как знак чистоты помыслов и устремленности к бесконечному, с которой                 он

теперь   должен   был   появляться   на   собраниях.   Одновременно  ему   давалась   голубая

восьмиконечная  "богородичная"    звезда,   символизировавшая  надзвездный  мир   восьми

измерений, поскольку в "Ордене Света" было восемь степеней посвящения. 

Посвящения в    последующие степени отличались лишь произносимой формулой и тем,

что  при  переходе   на  третью  степень  посвящаемый   получал   белый  полотняный  пояс

мученика, как символ готовности рыцаря на мучения за его веру и избранный путь. 

Кроме  регулярных   учебных   занятий,  проходивших   раз   или  два  в   неделю,  члены

орденских кружков (как правило, в количестве 8-10 человек), собирались на ритуальные

собрания,  связанные  с  приемом  неофитов,  посвящением  в  следующую   степень  или  с

редкими     орденскими     праздниками,      в    числе    которых     было    Рождество     Христово,

Воскресение  (Пасха),     день  памяти   Иоанна   Крестителя   и  праздник    архангела    Михаила,

архистратига небесных воинств и покровителя земных рыцарей. Культ архангела Михаила

был  особенно    распространен     среди   тамплиеров,    что  подтверждается    стихами,   которые

сохранились в их личных архивах (стихи П.А.Аренского, С.А.Кондратьева, А.А.Сидорова,

А.В.Уйттенховена, В.А.Завадской). Изредка бывали        собрания и организационного плана,

опять-таки   по  кружкам,    где   решались   вопросы   помощи   нуждающимся,   проведения

благотворительных   концертов,   публичных   лекций   или  мемориальных   публичных   же

вечеров, организации орденской библиотеки и т.п. Согласно древней орденской традиции,

особое  внимание  уделялось   благотворительной  деятельности,   для  чего   было  создано

"Братство милосердия", о котором сообщает в своих показаниях А.С.Поль. 

Сопоставляя ритуалы посвящения и символику Ордена, как о том рассказывают разные

тамплиеры,  нельзя   не  заметить   разночтений.  Так   по  М.И.Сизову   в  Ордене  имеется

двенадцать степеней посвящения, между тем как члены "Ордена Света" их насчитывают

только восемь,   а по   рассказу В.И.Филоматовой   степеней  всего четыре. Соответственно

различны   и   символы:   посвящая   Н.А.Ладыженского,    Н.К.Богомолов   говорит   ему   о

"красной розе"; в  "Ордене Света" и в руках у Карелина  (см. показания Ю.А.Завадского)

фигурирует белая роза (и голубая восьмиконечная звезда, по показаниям А.С.Поля), тогда

как   в  организации  Филоматовой  символом  Ордена  оказывается  "голубая    астра" (по-

видимому, как парафраза "голубой звезды"), хотя изображалась она в              виде цветка астры.

Это   позволяет    предположить,   что    описанная   символика   отражала    иерархичность


72

структуры самого Ордена тамплиеров, состоявшего из кружков       и  "подорденов" разного

уровня ("Орден        Света", "Орден        Духа", "Храм        искусств"     и    т.д.),    над    которыми

возвышались     четыре     последних     степени    собственно     Ордена     тамплиеров,     но

конспирированных  и   внутри   этих   подорденов,  поскольку   члены   кружка   знали,   как

правило,  только  своего  непосредственного  руководителя,  а  с  другими  рыцарями  более

высоких    степеней    знакомились    в   моменты   очередного    посвящения,     при   переходе    из

кружка   в  кружок   или   при   смене  руководителей,    задачей  которых   было  вести  занятия   и

знакомить посвящаемых с корпусом орденских легенд. 

На последних следует остановиться особо. 

Сложность   с легендами   состоит   в  том,  что имеющиеся    в  моем распоряжении     тексты,

некоторые  из  которых уже   опубликованы<45>,  не позволяют   сколько-нибудь уверенно

говорить   об  источниках их происхождения. Если рассматривать           легенды   с  точки  зрения

сюжетов и тематики, то весь корпус может быть разделен на следующие условные циклы:

1) космологический, опирающийся, скорее всего, на             какие-то гностические     традиции; 2)

исторический, в котором прослеживается предыстория и история Ордена, начинающаяся с

атлантов,  их  прихода  в  Египет, развивающаяся   через  евангельские  события  (обретение

Грааля),  чтобы  через  эпоху  крестовых  походов  и  европейское  средневековье  дойти  до

наших    дней; 3)      собственно     мистический,     повествующий      о   мирах    высоких    духов,

соответствующих иерархии христианских небесных сил и воинств. Если первые два цикла

несут - в какой-то степени - на себе отпечаток традиции и обнаруживают присутствие в

текстах исторических (или псевдоисторических) реалий, то последний в этом отношении

стоит особняком, заставляя относить его создание (м.б., на основе каких-то гностических

текстов)  уже к   началу   ХХ  века,  если не   к  тем  же 20-м   годам. Об   этом  свидетельствует

язык легенд, образы, употребляемые для сравнений, стиль изложения, отражающий стиль

мышления человека, привыкшего мыслить категориями естественно-научных дисциплин,

а также слишком явные параллели с общественными идеалами анархистов. 

Последнее   касается,   в   первую   очередь,   описания  жизни   в  различных  "космосах"

небесных иерархий, где на передний план весьма общей и смутной картины выдвигаются

принципы     акратического    устройства    общества -     своего   рода   картинки    справедливой,

вольной обеспеченной  жизни, освободившей  обитателей этих  миров  от заботы  о  хлебе

насущном, чтобы целиком отдаться свободному творчеству и познанию. Разговоры духов

носят   характер   как  бы  платоновских     диалогов,    напоминая    пьесы-диалоги,     которые   так

любил     писать     А.А.Карелин,      развивая     в    них     перед    слушателями      и    читателями

теоретические    положения,    которые   были   бы  скучны   в  обычном   статейном   изложении.

Легенды    предназначались     для   воспитания     слушателей    в   духе    орденских    заповедей,

примеров   решения   вопросов   духовной   и   повседневной   жизни,   отчасти   напоминая

учебники европейского средневековья, в которых материал излагался в форме вопросов и

ответов  или  "картинок   с   натуры",   сочиненных  для   определенных  ситуаций.   Можно

предположить,     что   указанный     цикл    частью   своей  (если    не   целиком)    возник    уже   на

российской почве по каким-то уже имевшимся образцам или используя неизвестные нам

литературные тексты. 

Если   эта  часть  легенд   оказывается   нацелена   на  формирование     этической   структуры

мышления   тамплиеров,  широко   при   этом   используя   новозаветную  литературу   и  ее

апокрифы,    то  другие   их   части,   историческая    и  космологическая,     особенно    последняя,

были призваны формировать мировоззрение посвященного и, раскрывая перед человеком

структуру мироздания, вводили его в нее в качестве необходимой и действенной частицы,

от которой зависит судьба всего сущего. 

Занимаясь историей русских тамплиеров, я не могу освободиться от впечатления, что

рыцарский путь активного служения в борьбе со злом невежества и тьмой обскурантизма

был  единственно  верным  и  возможным  тогда   путем   спасения  духовного   потенциала

России   в  лице   ее  интеллигенции.      Больше   того,   то  был   единственно    возможный    путь

формирования личности, который   ранее не был   пройден русским человеком, как о     том


73

справедливо  писал  Н.А.Бердяев,   отчего   характер   россиянина,  не  получив  рыцарской

огранки    и   закалки,    так  и   остался   по   сути   своей  "бабьим",     привыкшим     прятаться   за

"общину", "соборность",       полагающим,   что   одноразовым   покаянием   можно   обрести

прощение и святость, невзирая на прежние преступления, чуждым понятия долга и чести,

которые    формировали      характер    европейца     на   протяжении     почти    тысячелетия<46>.

Однако   строилось   это   мировоззрение  не   на  одной   мистической   традиции,  но   и  на

последних достижениях современной         позитивной науки, о       чем постоянно говорилось       на

собраниях членов Ордена, причем тенденция эта была отнюдь не нововведением, а была

развитием  традиции  того  тайного  духовного   тамплиерства,  которое  возникло  в  недрах

исторического Ордена уже в ХIII веке<47>. 

Собственно  говоря,   тамплиеры   предприняли  попытку   сведения   воедино  научного

познания мира, которое в начале нашего века подошло к границам "запредельного", и того

интуитивного     опыта,     накапливающегося     на     протяжении     существования     всего

человечества, который   определялся  несколько  расплывчатым понятием  "мистического",

будучи отвергнут как официальной теологией, так и опытной наукой. Подобное слияние

было исторически предопределено хотя бы потому, что ни позитивная наука, ни одна из

великих конфессий   не отвечали на главный, самый основной вопрос, встававший перед

каждым образованным  человеком: что я есмь, откуда пришел, зачем живу и куда уйду?

Согласимся,   что   в   наше    время,   когда    ценность   человеческой   жизни   ежеминутно

подвергается сомнению, когда мировые религии не могут дать вразумительного ответа на

эти   изначальные   вопросы   познания   бытия,   а    если   и    дают,   то    он   оказывается

уничижительным  для  человека, -   без   решения  этих  вопросов  активное,  сознательное,

творческое бытие становится если не бессмысленным, то затруднительным. 

Стоит  заметить,   что   в   данных   вопросах   наука   и   религия   оказались   удивительно

единодушны, отказываясь определить, человеческое "я", рассматривая его существование

всего только как одноразовое следствие случайных факторов, не имеющего собственного

значения и смысла (тем более - цели) в общей системе мироздания. 

Замена материалистического  "небытия" - "адом" или  "раем", равно как и алогичность

наказаний   за   прегрешения    в   жизни,   куда    человек    оказывается    вброшен   помимо

собственного желания и не обладая ни знанием, ни свободой воли, - не этот ли абсурдный

постулат, в   большей  степени, чем даже противоречия православной    догматики данным

современной науки о мире и человеке, оттолкнули от Церкви мыслящих людей, поскольку

она их учила смирению, но не знанию? 

Кризис   веры  в   полуязыческой   многоконфессиональной   России   намного   опередил

правовой  кризис  православной  церкви,  на  протяжении  столетий  выступавшей  верной

опорой  власти,  своего  рода  "четвертым   отделением   Его   Императорского   Величества

канцелярии", но никак не тем духовным пространством, куда могли стремиться мыслящие

и образованные люди. Ведь именно этим объясняется тот жгучий интерес к иным учениям

и  конфессиям,   который,  возникнув  в  начале  века  в  России,  в  наши  дни  приобретает

поистине всеобъемлющий характер. Человеку нужна в жизни и в мире та "точка опоры",

которой так не хватало еще Архимеду. Тамплиерство нашло ее в синтезе науки и мистики. 

Когда  я  думаю   об  этом,  мне  представляется,  что  подлинный подвиг  средневековых

рыцарей,  основавших   внутри   своего  "внешнего"    Ордена  еще   и  другой,   тайный,  для

посвященных, заключался не в их доблести на полях сражений, а в неустанных поисках

древней мудрости, которую они открывали и постигали в беседах и медитациях со своими

учителями и  "оппонентами" - так, пожалуй, я могу назвать       их противников-мусульман,

схватки   с  которыми  напоминали,  скорее,   не  битвы,  а  турниры,  где   Восток   и  Запад

знакомились   друг    с   другом,    взаимно   обогащаясь    куртуазностью    манер   и   тайной


мудростью       посвященных,       выковывая       мировоззрение


будущих        поколений


свободомыслящих    исследователей    природы   и    человека.    Гораздо    выше    золота    и

драгоценных     камней    тамплиеры    ценили    сокровища    духа,   которые    они    получали    на

Востоке от таких же "искателей истины"<48>.



74

То, что в недрах средневекового тамплиерства высокого посвящения папским Римом и

инквизицией     было   объявлено  "сатанизмом",      как   об  этом   заявляют   без  тени   сомнения

авторы популярных книжек, не задумываясь, что тиражируют многовековую ложь, столь

же абсурдную, как обвинения на советских политических процессах 30-х гг. нашего века,

на   самом   деле   явилось    синтезом    наследия    Востока    и   изначального     христианства,

попытками    постижения    структуры    мироздания    и   определения    в   нем   места   человека,

который  на  протяжении  всего  своего  существования  отказывался  признавать  за  собой

"случайность"        и  "эфемерность",           отстаивая      божественность       происхождения        и

двойственность своей природы. 

Тамплиеры согласны  с мистиками других   школ, что человек    состоит из физического

тела,  которое  живет  по  законам   жизни  материи,  астрального,  являющегося   продуктом

душевной   жизни  человека   и   связующего   физическое   тело   с   духом,   и   из   духовной

сущности, собственно "я" человека, являющейся бессмертной монадой, возникшей вместе

со Вселенной, чьи бесчисленные воплощения способствуют как ее собственной эволюции,

так и преобразованию окружающего мира. Другими словами, от активной или пассивной

позиции каждого из нас, от нашего личного выбора, наших решений и наших поступков в

какой-то   мере  зависит  и  судьба   мироздания;  зависит  от  того,  как   проживет  человек

очередную    жизнь,    являющуюся    ареной    борьбы   сил   света  и   тьмы,   гармонии    и   хаоса,

знания   и   невежества,   которые    в    человеческом    восприятии   идентифицируются   с

понятиями  добра   и  зла.   Отсюда   перед   каждым   человеком   рано  или  поздно   встает

неизбежная проблема выбора, поскольку он должен определить, для чего он живет и чему

содействует: увеличению хаоса, расширению тьмы, господству зла или же гармонизации

мира, распространению света, торжеству добра и знания... 

Чрезвычайно     важным     вкладом    тамплиеров     в    эту    общепризнанную       концепцию,

лежащую в основе всех мировых религий, стало утверждение, что абсолютного       зла, как

такового, существующего изначально, на самом      деле нет:   зло есть   такое же отсутствие

добра,   как  невежество   является   отсутствием   знания,    а  тьма -   отсутствием   света.  Этот

несколько   неожиданный,     однако   строго   логичный    постулат   не  только   снимал   извечный

дуализм    учений    Востока    и    его    несколько    искусственное    разрешение    в   иудео-

христианстве, но и впервые отводил человеку ведущее место в космосе, поднимая его в

качестве   свободного,   обладающего    собственной   волей  "собеседника    и   соработника

Божия" в процессе длящегося сотворения мира. 

Познавший свою божественность и свое значение, свою ответственность в     борьбе со

злом  и  хаосом,   которые  выступают  в  облике  воинствующего  невежества,  препятствуя

другим монадам осознать свою божественную сущность и предназначение, современный

человек   уже не   имеет права   вести  животную жизнь,      потому   что ему   открылась   свобода

выбора между светом и тьмой, добром и злом. Обретенное сознание обязывает человека

соответствующим  образом  строить  и  свою  личную  жизнь,  отдавая  себе  отчет  в  своих

поступках и в их последствиях для окружающих. Поэтому - подчеркивалось на орденских

собеседованиях, -      человек,   вступивший     на   рыцарский    путь   служения    людям   и   миру,

обязан  стремиться к   максимальной реализации  своего таланта,   знаний и сил   на любом

избранном им поприще деятельности. 

Насколько мне известно, так это и было. Аресты московских тамплиеров в 1930 г. и в

последующие    годы,  иногда   прерывавшие    их  путь   вместе  с  жизнью,   иногда, если     везло,

лишь на время вырывавшие из привычного быта, не влияли ни на их мироощущение, ни

на  ту  одухотворенность,     с  которой    они   шли   по   жизни.   Последнее   в  одинаковой    мере

относится   и к творчеству    Ю.А.Завадского, и к погибшему       на Колыме   П.А.Аренскому;    к

А.С.Полю,  проработавшему   всю  остальную   жизнь  в  театральных  вузах   Москвы,   и  к

Л.А.Никитину, погибшему   в  октябре 1942 г. от    цынги  и пеллагры в   лагерном  лазарете

г.Канска. О последнем мне довелось слышать от двух людей, встретивших его в тюремной

камере:   один   видел   его  осенью 1930     г.<49>,   другой   в  июне 1941     г.<50>   Не  зная  друг


75

друга,   оба  они  говорили  об  одном:  о  той  мощной  духовной  и  моральной  поддержке,

которую получали от него сокамерники... 

Показательно и другое. Встречаясь с большим количеством людей, прошедших через

лагеря,    рассказывающих     о   своих    впечатлениях     и   опыте,    я   не   мог   не   отметить   тот

парадоксальный факт, что в нечеловеческих условиях, где гибли во множестве физически

крепкие, но малообразованные люди, выживали физически слабые, однако крепкие духом

интеллигенты, те, которые знали почему они находятся в лагере, которые не считали себя

жертвой  "политической  ошибки",  рассматривавшие   факт   своего  заключения  как  некое

"рыцарское испытание", поскольку всей своей жизнью протестовали против рабства духа

и  тьмы  невежества,  покрывшей  своим  пологом  Россию.  Об  этом  мне  прямо  говорила

Е.А.Поль, воспринявшая свою ссылку в Сибирь в начале 1931 г. как очередное рыцарское

посвящение, знак, что она была признана достойной пройти через него<51>.

Итак, история "Ордена Света", центральной организации Ордена тамплиеров в России,

сейчас предстает в следующем виде. 

"Орден  Света"  возник, скорее   всего, на   рубеже 1923/1924   гг.  как  одна  из филиаций

Ордена тамплиеров<52>, объединяющая литераторов, актеров, музыкантов, художников

Москвы. На протяжении      всего 1924 и начала 1925       гг. он испытал     наибольший подъем и

приток    членов,    прерванный     на   некоторое     время   начавшимися     репрессиями     против

анархистов.   Впоследствии   Орден  оправился  и   до   начала 1930    г.   работал   в  тесном

содружестве с Музеем П.А.Кропоткина, используя время от времени его помещения для

благотворительных     и   просветительных     акций -     лекций,    концертов,    памятных    вечеров.

Основное      направление      работы     Ордена     шло     по     линиям      преподавательской  (и

просветительской)     деятельности     в     институтах,      студиях,      научной     работы     в

соответствующих  учреждениях,   в  рыцарских  кружках   и  в  распространении орденского

"самиздата".    Им  были   установлены    контакты   с  научной    и  творческой    интеллигенцией

Москвы, Ленинграда, с мистиками Свердловска, Нижнего Новгорода, Северного Кавказа,

Батума, Ташкента. Фактическое      влияние Ордена, его литературы и его идей          оказывалось

неизмеримо  шире,   поскольку   орденская   литература   циркулировала   среди   толстовцев

(Москва,   Северный  Кавказ)   среди  теософов  и  антропософов,  принимавших  участие  в

публичных     мероприятиях     Ордена,    наконец,     просто    среди   широкого    круга   родных    и

знакомых его членов. 

Конфликт,   возникший   весной 1927    г.   в   Музее   Кропоткина<53>,   будучи   вызван

попыткой  группы  политических  анархистов  использовать  музей  в  качестве  легальной

трибуны    для   своей   агитации,     надо    думать,   не   без   помощи    ОГПУ   выплеснулся     на

страницы парижского      журнала  "Дело    труда",  где на    протяжении последующих       двух  лет

печатались материалы, обличающие анархо-мистиков, газету " Рассвет", "Пробуждение",

причем     все    это    закончилось      статьей-доносом      лично     против     А.А.Солоновича      и

Ордена<54>. В результате, начиная с осени 1929 г., ОГПУ начало планомерные акции по

выявлению      сначала     орденской      периферии  (Библиографический             кружок,      группы

московских анархистов, молодежь    анархо-мистических  кружков, "нижегородское дело",

"сочинское    дело"),    ликвидировав     в  сентябре 1930      г.  головную    организацию  "Ордена

Света". Оставшие на свободе после этой акции тамплиеры были арестованы в 1937-38 гг.,

причем аресты продолжались и позднее. 

Попытки в конце 50-х гг. возродить Орден, установив связи с оставшимися в живых его

членами, предпринимавшиеся Г.В.Гориневским, Б.М.Власенко, В.С.Пикуновым, не дали

ощутимых   результатов   по  многим   причинам:   продолжавший  работу  "поднадзорный"

кружок А.С.Поля - М.В.Дороговой пошел по теософическому пути развития, молодежь не

пополняла  ряды  рыцарей,  а  выжившие  и  оставшиеся   верными  заветам  уже   не  могли

вернуться   к   формам   деятельности  и  литературе   сорокалетней   давности,  которая,   по-

видимому,     уже    не   удовлетворяла     сознание,     как   букварь,    драгоценный      при    начале

обучения    грамоте,   кажется   не   нужным    и   примитивным     кончающему    курс   обучения.

Новых  же  форм  Учение  не обрело.   Все  это,  вместе  взятое,  привело к   тому,  что  вклад


76

Ордена в духовное развитие России и его потенциальные возможности могли остаться не

замеченными,   если   бы    автору    этих   строк    не   посчастливилось,   одновременно   с

обнаружением документов Ордена в архивах ОГПУ-КГБ, выйти на последних его членов,

чтобы    восстановить     утраченную     было    живую    традицию     и    получить     необходимый

материал и комментарий к нему. 

Вводя  в  научный  оборот  этот  исключительно  важный  для  понимания  культурного

процесса  в   России 20-х    гг.   феномен,   позволяющий  по-новому   взглянуть   на  разные

аспекты культурной (и духовной) жизни тех лет, я надеюсь, что переданная мне эстафета

будет   подхвачена     и   другими     исследователями,     как    в   России,    так   и   за   рубежом.

Первоочередной      задачей    сейчас   мне   представляется    составление     картотеки    как   на

тамплиеров,    розенкрейцеров,     масонов,   теософов   и  антропософов,     так  и  на  всех  людей,

проходивших     через    репрессивные    органы    советской    власти    по    обвинению    в

принадлежности к      той или    иной   мистической   или   духовной    организации,     выявление   их

дружеских и родственных связей с целью, во-первых, расширить наши представления об

этом феномене российского      духовного андерграунда, во-вторых, определить его           влияние

на  культурный   процесс,  и,  в  третьих,  для  поисков  его   письменного  наследия,  этого

потерянного элемента нашей культуры. 


77

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ТАМПЛИЕРЫ, МАСОНЫ, АНАРХИСТЫ

 

1

 

Занимаясь изучением следственных дел    российских тамплиеров в XX веке, я не мог

обойти постоянно     встававший   передо мной вопрос:      а кто  они, эти "рыцари", именуемые

их    противниками  "анархо-мистиками", -            прямые    наследники     исторического     Ордена

тамплиеров,     как    считали    они     сами,    анархисты,     только    прикрывающиеся      крестом

тамплиерства,    или   же  ответвление    современного     масонства?   И  то,  и   другое,   и  третье

оказывалось в равной степени вероятным. На связь с анархистским движением указывало

руководящее положение в ВФАК самого А.А.Карелина и его ближайшего окружения; на

тамплиерство -  почитание главных христианских   праздников, культ Христа   и архангела

Михаила, как предводителя небесного воинства; на масонство - тот факт, что в "Древнем

Шотландском    обряде"    мастер-тамплиер    занимает    самую    высокую, 30-ю      степень

посвящения. 

Что касается тех немногих тамплиеров, с которыми мне посчастливилось встретиться в

конце их жизни, то все они     были убеждены, что являются членами Восточного     отряда

древнего     рыцарского      Ордена,     чье    начало     восходит     к    незапамятным      временам.

Существующая     же   на   Западе   организация,     посланцем    которой    явился    А.А.Карелин,

опирается   на  непрерывную    историческую    традицию,    идущую   от  самого   Жака  де  Моле,

последнего великого гроссмейстера   Ордена, погибшего на костре 18     марта 1314   года в

Париже... 

Впрочем, так полагали не только  "рыцари". Некий более чем      хорошо осведомленный

об   анархо-мистиках     вообще    и   об   А.А.Солоновиче     и   его   жене   в   частности    человек,

скрывшийся за инициалами "Юр. А-т." (по всей видимости - анархист Юрий Аникст, уже

тогда   замеченный    в  сотрудничестве    с  органами    ОГПУ)   в  одном   из   номеров 1929      г.

парижского      анархистского      журнала  "Дело       Труда"     напечатал     обширный      памфлет,

посвященный    А.А.Солоновичу,    под    броским    и    ядовитым    заголовком  "Трубадур

мистического   анархизма".   Указывая   на  Солоновича,  как   на   создателя  "бесконечных

орденов и братств - Света, Духа, Креста и Полумесяца, Сфинкса, Взаимопомощи и т.п."

(заметим, что по первым двум как     раз и велось следствие!), автор памфлета утверждал,

что "вся эта иерархия (орденов. - А.Н.) подчинена верховной международной организации,

ни имени  которой, ни содержания   я пока   не назову. Могу   сказать лишь одно: Карелин

вывез ее в Россию из Парижа, а в Париж, по-видимому, имел рекомендацию от русских

масонов.  Должен,  однако,   предупредить,  что  в  хронике   этой  верховной  организации

упоминается, что масонство   тоже  было  маской для   этой  организации и, следовательно,

она с масонством не тождественна. Ее задача - гегемония избранных..."<1>. 

На что здесь намекал Ю.Аникст (будем так называть автора памфлета), что он имел в

виду - мне было непонятно. Можно, конечно, предположить, что его задачей было только

натравить   на   анархо-мистиков   и   мистическую    интеллигенцию   ОГПУ    и  "простых

анархистов",  как  они  себя  именовали,  то  есть  анархистов  из  рабочих,  рвавшихся   в  то

время   к   захвату    Музея    П.А.Кропоткина,   чтобы   сделать    его    своей   политической


78

трибуной.<2>    Но     зачем     тогда     столь     подчеркнуто     отделять     анархо-мистицизм

(тамплиерство)  от   масонства?  Больше   того,  уже   на   следующих   страницах   памфлета

Аникст   заявлял,   что  хотя   Карелин    и  ввел   А.А.Солоновича     в  одну   из   форм  "строгого

посвящения, привезенную из Парижа", характерную для одного из обрядов масонства, на

самом  деле  это  "фальшивая    форма   строгого посвящения.      Так,  например,    многие   идеи   и

методы (? -     А.Н.)   абсолютно    противоречат    документам    хотя   бы  известного    Братства

Философов Древней Системы".<3> 

Памфлет    Аникста    против   Солоновича    и   анархо-мистиков    являл    собой    столь

невероятный сплав вымысла  и реальности, что, похоже, им отказались воспользоваться

даже  следователи  ОГПУ,  хотя   можно  поручиться,  что  он  был  создан,  переправлен  в

Париж    и   напечатан    там   не   без   помощи     их   агентов.    Сомневаться    в   последнем    не

приходится:    сотрудничество    с  ОГПУ  редактора   и  издателя  "Дела    Труда"   П.Аршинова,

которому покровительствовал Н.И.Махно, оказалось одним из самых громких скандалов

русской эмиграции того же 1929 г. и вызвало высылку Аршинова из Франции.<4> Но не

это, как мне думается, остановило следователей. Им вполне достаточно было раскрытие

подпольных  кружков   на  Кавказе,  в  Нижнем  Новгороде  и  в  Свердловске,  связанных  с

Москвой, ходившей по рукам рукописи А.А.Солоновича о "Бакунине и Иалдабаофе", а так

же листовки, обнаруженной у И.Н.Уйттенховен-Иловайской, от авторства которой она не

отказывалась.<5> 

Меня же, наоборот, интересовало все то, что так и осталось за рамками следствия, тем

более, что в русской истории, как известно, институт рыцарства, да еще в его орденской

ипостаси, проявился лишь дважды. Первый раз он возник в самой что ни есть изуверской

и   сатанинской  форме  "ордена    кромешников",    для   чего   и   была   создана   знаменитая

"опричнина" Ивана IV<6>, а вторично - при кратковременном коммандорстве Павла I над

мальтийскими     рыцарями.    Тамплиерами    в   России    никто   из   историков    специально     не

интересовался, и публикации,   посвященные духовным   рыцарским  орденам,  на русском

языке появились только в      последние десятилетия, без должной критики          пересказывая   не

всегда достоверные выводы западных авторов.<7> 

Так что сейчас известно об исторических тамплиерах? 

Орден  тамплиеров ("храмовников")    был  основан  в 1118   г.   в  Иерусалиме   девятью

французскими рыцарями, во   главе которых стояли Гуго де     Пайен и Жоффруа де     Сент-

Омер,  соратники  Готфрида   Бульонского.   Во  имя  Богоматери   они  дали  обет   служить

Спасителю    по   монашескому    уставу -    соблюдая   целомудрие,    послушание     и   бедность,

охраняя   пилигримов     на  пути   в  Святую   Землю   и  на   ее  территории    от  христианских     и

мусульманских    разбойников.   Король   Иерусалимский   Балдуин II     вскоре   отдал   в   их

распоряжение часть своего дворца, которая, согласно преданию, была построена на месте

стоявшего здесь некогда храма Соломона. От этого разрушенного в древности храма они

и получили свое название. 

Поддержку рыцарям    в их начинаниях     оказал Бернард Клервосский, суровый мистик          и

сторонник    строгой    иерархической    организации   римской    Церкви,    пользовавшийся

огромным   авторитетом   в   тогдашней   Европе.   Он  сам   принял   участие   в   разработке

рыцарско-монашеского устава Ордена, который был утвержден на соборе в Труа в 1128 г.

папой Гонорием II, и тогда же Гуго де Пайен стал его первым великим магистром. 

В уставе Ордена тамплиеров были использованы правила, взятые из статутов древних

каноников  Гроба  Господня  и  цистерианских  монахов,  регламентирующие   соблюдение

постов,    обхождение     с   больными    и   бедными,    посещение     богослужений.      Безусловно

новыми следует считать параграфы, определявшие поведение рыцарей в бою: никто под

страхом   позора   и  извержения    из  Ордена   не  смел  покинуть    поле   битвы,   пока   над   ним

развевался черно-белый флаг тамплиеров. 

Члены Ордена должны были избегать мирских удовольствий, а устав регламентировал

необходимое   количество   пищи,   оружия,   одежды   и   всего   прочего,   чем   должен   был

довольствоваться   каждый   рыцарь,   отказавшийся   от   всякой   собственности.   Никаких


79

украшений на платье и на оружии носить не полагалось. Женатые могли тоже состоять в

Ордене,   однако   не   имели    права   носить   его   знаки -     белый   льняной    плащ   с  красным

восьмиконечным     крестом,    символизирующим      готовность     к   мученичеству,     и    белый

полотняный пояс, служивший символом сердечной чистоты. 

Члены   Ордена   делились   на  рыцарей, капелланов      и служащих:     последние    состояли из

оруженосцев и ремесленников. Во главе Ордена стоял магистр, которого избирали особым

комитетом   из  членов  капитула,   а   в  его   свиту   входили  капеллан,   писец-клирик,  два

служащих    брата,   рыцарь,    исполнявший     обязанности     ординарца,     кузнец,    повар   и   два

конюха. В качестве адьютантов при магистре состояло двое рыцарей из благороднейших

родов,   составлявшие    его  совет.   В  случае   необходимости    магистра   замещал   сенешаль,

которому прислуживали два оруженосца, капеллан, писец и двое слуг. 

Войском Ордена и всеми   рыцарями ведал маршал, в то время как великий прецептор

был хранителем казны и заведовал всем имуществом Ордена в чем бы оно ни выражалось

-   в   зданиях,    замках,    поместьях,    кораблях,    торговых    складах    и   прочем.   Комтур

Иерусалимский   с   отрядом   из   десяти   рыцарей  (не   отсюда   ли  "десятки"     орденских

кружков?)   при  развернутом   черно-белом  знамени  сопровождал  паломников  к  Святым

местам Палестины. 

Такие   же  должности    были   созданы   и  в  провинциях     Ордена -    в  Триполи,    Антиохии,

Франции, Англии, Пуату, Арагоне, Португалии, Апулии и Венгрии. 

Вступающий  в  Орден  должен  был  происходить  из  рыцарского  рода  и  от  законного

брака, сам в браке не состоять, не быть связанным обетами с другими орденами и не быть

отлученным    от  Церкви.   Он  мог   иметь  три   лошади,    одного   оруженосца    и  один   шатер.

Точно так же регламентировалось количество его одежды, оружия и получаемой пищи. 

Слава Ордена росла вместе с его численностью, подвигами и могуществом, потому что

все перечисленное отвечало   идеалу рыцарства и привлекало в    его ряды представителей

самых   знатных   фамилий.    Не  было   ни   одной   сколько-нибудь     знатной    семьи  в  Европе,

члены которой не состояли бы        в  Ордене. В его    казну   стекались   пожертвования золотом,

драгоценностями, поместьями, замками, а вместе с тем ему даровались все новые и новые

привилегии.   При   всех    европейских   дворах    тамплиеры   занимали   самые    почетные

должности,    а  по   богатству   и   могуществу    Орден   в   целом   мог   соперничать    со   всеми

государствами    христианского    мира,    что   постепенно   начинало   вызывать   опасения

монархов. 

Наоборот,   папы,  видевшие   в  Ордене   опору   своего   влияния  в   Европе,  расширяли

покровительство     рыцарям   до   того,   что   в 1162     г.  папа   Александр III     особой   буллой

освободил     Орден    от    подчинения      иерусалимскому      патриарху  (а       в    Европе -       от

подчиненности местным     духовным владыкам), дозволив иметь собственное духовенство,

отвечающее непосредственно перед папским престолом. Если учесть, что к этому времени

тамплиеры имели собственное войско, собственный суд, независимый от королевского, и

огромные   земельные  владения,   монастыри  и   замки   в  Европе,   образуя   независимые

территории      в    каждом    европейском     государстве,     куда    от    произвола      королевских

чиновников с охотой бежали крестьяне, горожане и даже дворянство, получая надежную

защиту, то можно представить, какой грозной и страшной силой выглядел Орден в глазах

европейских монархов. 

Собственно говоря, в лице тамплиеров в Европе формировалась новая наднациональная

власть,   которой   оставалось   совсем   немного,   чтобы,   объединив  в   своих   рядах   всю

европейскую аристократию и горожан, встать над светской  (а затем -      и над церковной)

властью, положив   конец  европейским  раздорам  и  войнам, образовав  "единую   Европу"

задолго до конца XX столетия. 

Положение    изменилось    к  началу XIV    века.  В 1291    г.  пала  Аккона,   последний    оплот

христианского рыцарства на Востоке, заставив Орден тамплиеров перебраться на Кипр и

во Францию. После бурных успехов на протяжении всего XII века, последующее столетие

показало отсутствие реальных интересов для европейской аристократии в Передней Азии.


80

Рыцари привыкли к роскоши, а сам Орден был занят торговлей, ростовщичеством и вовсе

не  стремился  сражаться  с  "неверными".   Гораздо  больше,   чем  судьба  Гроба  Господня,

рыцарей  занимали  дела  в  Европе,  где  они  и  встретили  своего  главного  противника -

французского короля Филиппа IV "Фальшивомонетчика", прозванного так за непомерную

алчность и порчу серебряных денег. 

Здесь не место пересказывать ходы интриги, благодаря которой 13 октября 1307 г. по

приказу короля     все  французские    тамплиеры во    главе с   гроссмейстером Жаком     де  Моле,

вызванные с  Кипра  вместе  со  своими  сокровищами  под  предлогом  подготовки  нового

крестового   похода,   были  арестованы  и  брошены   в  темницы.  Папа   Климент V    был

послушной   игрушкой   в  руках   Филиппа IV,   и  все  же   для  завершения   процесса  над

тамплиерами    потребовалось     почти    семь   лет.   За   это   время   многие    из   арестованных

погибли под пытками, а другие возвели на себя      и на Орден чудовищные обвинения, от

которых отказывались во время судебного заседания, чтобы "за возврат к заблуждениям"

тотчас попасть на костер. 

Казалось, с Орденом покончено. Однако 17 марта 1314 г., когда парижское судилище

приговорило   гроссмейстера   и   высших   должностных   лиц   Ордена   к   пожизненному

заключению, у Жака де      Моле  и великого прецептора Жоффруа         де  Шарне хватило    сил и

мужества выступить с категорическим протестом против обвинения и с полным отказом

от своих показаний под пытками, за что на следующий же день они были сожжены. Орден

был распущен, все его богатства были конфискованы королем. Насколько надумано было

обвинение,     видно    из   того,   что   на   заседании 3     апреля 1312      г.,   когда   была   оглашена

запрещающая   Орден  булла,  папа  Климент V   в  присутствии  Филиппа IV   и  множества

рыцарей,  говоря  об  Ордене,  признался,  что  "даже  если  его  нельзя  уничтожить  путями

правосудия  (поскольку   доказательства   вины  тамплиеров  не  выдерживали  проверки. -

А.Н.), то все   же он должен быть уничтожен    путями благоразумия, дабы    не разгневался

дорогой сын наш король французский". 

Стоит заметить, что во многих странах Европы - в Англии, Германии и в Португалии -

королевские суды полностью оправдали тамплиеров от возводимых на них обвинений в

противоестественных пороках, богохульстве и сатанизме, так что рыцари там не потеряли

ни своего положения, ни имущества, а сами тамплиеры вошли в состав других рыцарских

орденов.  Но  в  целом  гибель  Ордена  стала  свершившимся  фактом уже    в  силу  папской

буллы, запретившей его существование. 

Что вменялось в вину тамплиерам? 

Нам, россиянам конца XX века, знающим механику сталинских процессов 30-х годов,

которые вызывали удивление и растерянность у европейцев, приходивших к выводу, что

"значит, все так и было, если обвиняемые добровольно подтверждали выдвинутые против

них   столь   чудовищные   обвинения",   намного   легче   разобраться   в  "свидетельствах",

добытых   следователями   инквизиционных  трибуналов   средневековья,   чем   западным

историкам прошлого и нынешнего веков. 

Выросшие в условиях не снившихся нам демократических свобод, соблюдении буквы

закона,  уважения  к  "правам  человека" (о    которых   вопрос  тогда  не  вставал  просто  по

отсутствию необходимости), эти   люди  не понимали и   не могли   понять, каким   образом

человек   может  взвести  на  себя   чудовищную   напраслину,   которая   означала  для  него

верную и позорную смерть. Между тем, коммунисты в практике политических репрессий,

чтобы  окончательно  сломить  волю  человека  и  столь  же  окончательно  очернить  его  в

глазах   всего  мира,  применили испытанный  прием  инквизиции -  утверждение  абсурда,

против  которого   логика  оказывалась  бессильна,  ибо  просто  не  допускалась   в  царство

беспредельного пыточного произвола. 

Абсурд   состоял  в  том,  что  если  человек  строил  государственную   промышленность,

добиваясь ее эффективности, его    обвиняли именно в  развале промышленности; если он

отвечал за обороноспособность страны, в процветании которой был единственный смысл

его жизни, его обвиняли в подрыве армии, в работе на иностранные разведки, в продаже


81

секретов  тем  державам,  против  которых   строилась  оборона.  Если  человек  отвечал  за

развитие     науки,     подбирал     наиболее     способные     кадры,    создавал    им    условия     для

максимальной отдачи сил, его обвиняли в развале этой науки, в заведомом вредительстве

и саботаже;   если это   был  врач, боровшийся   за  жизнь  своих  пациентов, его  заставляли

признать,  что  подлинной  его   задачей  было  как   можно  скорее   и  как   можно  больше

отправить людей на тот свет... 

То  же  самое  произошло  и  с  тамплиерами, причем  с  тем  большей легкостью,    что, с

точки зрения своих современников, они были повинны в нарушении монашеских обетов,

которые   приносили     при   вступлении    в  Орден,   ставший   к  тому  времени   в  значительной

мере светской организацией. 

Главные пункты обвинения складывались следующим образом. 

Тамплиеры давали обеты     почитания Девы Марии и Иисуса?        Они носили на себе      знак

мученического    креста?  Стало   быть,  они   поносили    Деву  Марию,   кощунствовали     против

Христа, отрекались от Бога и поклонялись дьяволу. Они проводили публично и при свете

дня   торжественные   богослужения,   празднества,   шествия   с   почитанием   священных

реликвий? Стало быть, ночью в своих неприступных замках они служили "черную мессу",

кощунствовали над реликвиями, предавались противоестественным порокам - педерастии,

содомии, богохульствовали и так далее. Никто не был этому свидетелем, никто не может

доказать эти пороки тамплиеров? Это означает только, что они более хитры и лицемерны,

чем можно  предположить, и служит свидетельством того, как     тщательно они  скрывают

свои пороки и злодейства, запугивая посвященных и уничтожая несогласных... 

Сравнивая  показания,  вытянутые  под  пыткой  и  сохранившиеся  в  дошедших   до  нас

инквизиционных  актах   процесса  тамплиеров,  с  показаниями  прочих  жертв  святейшей

инквизиции, обвиняемых в сатанизме, колдовстве и ересях, мы обнаруживаем одну и ту

же систему вопросов и ответов, что и в протоколах органов НКВД второй половины 30-х

годов XX     века.   В   результате   жертвы  средневековья   возводили  на   себя   поклепы   в

чудовищных   извращениях   и  преступлениях,   которые  могли  сниться  только  садистам-

монахам, не только выполнявшим заказ светской власти, но, таким образом, получавшим

удовлетворение своим собственным извращениям и подавляемым страстям. 

Безусловно,  среди  тамплиеров,  как  и  среди  любых  привилегированных  организаций

закрытого    типа   имели   место    пороки    и   преступления,    связанные   с    отдельными

личностями, однако в то время отнюдь не они определяли цели и задачи Ордена, характер

жизни  и деятельности рыцарей,   по первому  знаку  своего магистра   готовых  жертвовать

своей жизнью... 

Суд  современных  историков  безусловно  оправдал  тамплиеров,  очистив  их  от  грязи

возводимых  на них  обвинений, -  грязи,  столь  характерной для   ревностных  служителей

якобы "христовой" церкви, переносившей на противника собственные грехи и реализацию

своих тайных вожделений. 

В   известной   книге   Е.Парнова  "Трон     Люцифера",    где   истории   падения   Ордена

тамплиеров  отведено   немалое   количество   страниц,  вопрос   этот   почти   не  затронут,

поскольку   автора   интересовала  только   одна   его   сторона -    обвинение  тамплиеров  в

сатанизме на том основании, что "во время своих тайных сборищ они поклонялись идолу

Бафомета",  под   которым,  естественно,  подразумевался  Сатана. Но   так  ли  это  было  на

самом деле? 

Обращаясь к   выдержкам  инквизиционных  протоколов, которые   приводят  различные

авторы,  можно  убедиться,   что  ни  один  из  допрошенных  тамплиеров  не  описал  этого

"идола"   в  согласии  с  описаниями других. Один   говорил  о  "мужской  голове  с  длинной

бородой",   в  которой   он   видел   голову   Иоанна   Крестителя,   другой -     о   серебряном

изображении такой головы, третий - о женской голове, четвертый - о женской фигуре с

козлиной головой, пятый   об  "отвратительном  черном  идоле",  шестой -   о  человеческой

фигуре   с  козлиными  ногами  и  рогами,  и  так  далее.  До  сих  пор  никто  не  попытался

исследовать,   что,   собственно,   означает   слово  "бафомет" -      имя   одного   из   демонов


82

преисподней, на чем настаивали инквизиторы, имя одного из эонов гностиков или же, что

больше   всего   похоже    на   правду, "крещение       мудростью",    т.е. "посвящение      в  знание"

(точнее - "погружение в       знание" или "закаливание знанием"), что относилось не к самой

голове,   вероятнее    всего   изображавшей     голову   Иоанна   Крестителя,    которого    особенно

чтили  гностики  и  тамплиеры,  а  к  ритуалу   тайного  посвящения  "избранных" -    ордена

внутри Ордена. 

Здесь    мы    должны     воспользоваться      документами,     которые     проливают      свет    на

действительное    положение    дел внутри    Ордена тамплиеров. В 1877 г. в        Галле  был  издан

посмертный труд ольденбургского библиотекаря         Мерцдорфа. Изучая историю масонства,

он обнаружил в архиве главной гамбургской ложи ящик документов, полученных в 1860 г.

из   Санкт-Петербурга   вместе   с   другими   документами   закрытых    в 1822    г.   русских

масонских    лож.   Среди   масонских    документов    оказался   манускрипт    конца XVIII     века,

воспроизводивший, как значилось в заголовке, тайные тамплиерские уставы, хранившиеся

в Ватиканском архиве, в том числе известный в подлиннике устав Ордена, принятый на

соборе в  Труа.  Остальные копии содержали   два  "тайных"  устава, а третья -    изложение

тайных    знаков    и   паролей,     по    которым    посвященные     могли    узнавать    друг    друга,

обращаться с призывом о помощи и эту помощь получать.<8> 

Во   втором   по   счету   из   этих   документов,   извлеченном   из XXIV кодекса       актов

инквизиции     и   обозначенном     как Statuta secreta Electorum (т.е. "Тайные             установления

Избранных"),     содержались    секретные   постановления,     которые,    как   отмечено   в   конце,

"переданы    братьями   Рожером   де  Монтагю   и  Робертом   де  Барри,   а  переписаны    братом

Бернаром из S.Audomaro 18 августа 1252 года". 

Устав  этот  начинается   с  заявления,   что  "теперь   настали   последние    времена   и  к  тем,

которые  крещены   не  водою,  а  духом   святым  и  огнем,  приблизилось  царство  Божие".

Обращаясь к начальникам    Ордена, составитель  (или  составители) призывает учреждать

"капитулы избранных", в число которых дозволено     принимать только самых достойных

братьев, причем собираться они должны тайно, ночью, в месте, имеющем тайные выходы,

и    охраняемом     стражей.    Кроме    чистоты    жизни,     твердости    в    соблюдении     обетов,

неустрашимости     и   благородного     происхождения      от   кандидата    требовалась    высокая

образованность,  владение  языками   и  занятия   наукой.   Кандидата  следовало   готовить

исподволь,  проверяя  его  качества   и  стойкость,  постепенно  открывая  ему   сомнения  в

истинности    учения   и  жизни    римской    Церкви,    уподобившейся     библейскому    Вавилону,

давно уклонившемуся с пути истины и праведности. 

Чрезвычайно   любопытно,   что   в   числе   этих   сомнений   указывалась    возможность

рождения  Христа  от  Девы  Марии,  обладание  им  реальным  телом,  возможности  быть

положенным в гроб и затем воскреснуть. Следом за      этим пояснялось, что само по себе

крещение  не ведет   к  очищению, а   в  освящении  вина  и хлеба   не происходит  никакого

таинства или "претворения", так что во всем, что "проповедуется в синагоге антихриста"

(т.е. в римско-католической церкви), нет ни истины, ни спасения. 

Когда кандидат усвоит эти мысли и согласится с ними, ему можно намекать, что "есть

лица, имеющие     доступ   к ангельским    откровениям, привезенным       из восточных    стран",   и

что от него самого зависит получить это знание или нет. 

Подготовив таким образом кандидата и получив согласие капитула, назначалось место

и    время    для    приема   неофита.    Сама    процедура    оказывается    весьма    сходной    с

обстоятельствами      приема     в    масонскую     ложу,     причем     оговаривалось,      что    если

приведенный к испытанию проявит колебания, весь церемониал предписывалось обратить

в шутку с изрядной выпивкой и запрещением в      дальнейшем привлекать этого рыцаря в

члены тайного общества. 

В случае же его достойного поведения начинался настоящий прием. 

При   вступлении    неофита   в  комнату,    собравшиеся   пели   псалом.   Посвящаемый    давал

обет  молчания,   а  затем  "клялся,   что  верует   в  Бога  Творца, в    его  единородного    Сына   и

Вечное Слово (т.е. Логос. - А.Н.), которое никогда не рождалось, не страдало, не умирало


83

на кресте и не воскресало из мертвых". Вместе с тем он клялся в ненависти как к мирским

тиранам,   так  и  к  "синагоге    Антихриста,    о  пришествии    которого    известил   Иоанн",    по-

видимому, Иоанн Богослов. После этой клятвы     братья бросали на землю свои кресты и

попирали их ногами - факт, в высшей степени знаменательный, поскольку, как известно,

не  только   первые  христиане,  но  несториане  и  многие  сектанты  доныне  отказываются

поклоняться кресту как орудию мученичества Иисуса, воздвигнутого руками его палачей. 

Вместе с тем, специальный параграф, отказывавший Христу в полном воплощении, т.е.

в  его   плотском  существовании   среди  людей,  требовал  от  посвященных   с  почтением

относится к "Иисусу, сыну Марии", поскольку тот принадлежал к его ученикам. 

Статуты, как   указывалось, не были неизменными. Их предписывалось читать четыре

раза в год - накануне Крещения, Великой Пятницы, дней Иоанна Крестителя и архангела

Михаила,  особо  почитавшихся  тамплиерами,  причем  членам  капитула  предоставлялось

право  их  комментировать,  пополнять  и  изменять.  Запрещен  был  только  их  перевод  с

латыни на местный язык, чтобы они не попали в руки необразованных людей. 

Еще более для    нас оказывается интересно изложение   самого учения  "избранных", от

которых   требуется  "оставить    мир,   воздерживаться   от   лишнего   употребления   мяса,

преследовать воров, ростовщиков, клеветников, развратников и разбойников, снискивать

себе пропитание физическим и умственным трудом, не причинять оскорбления ни одному

честному   человеку,   принимать  с  любовью  всякого,   кто   выкажет   ревность  к   нашему

учению, повиноваться больше Богу, чем людям. Если будут исполнены эти правила, нет

нужды   в   таинствах,   которые   продаются   в   синагоге   Антихриста;   а   если   они  будут

нарушены,  никакие  таинства  не  доставят  спасения.  Тут  содержится  вся  сумма  нашего

оправдания,   и   в   дополнение   к   ней   не   требуется    установление   каких-либо   новых

церемоний,   так    как    все   Евангелие   и   апостольское    Учение   ограничиваются   этим

немногим." 

Определяя в последующих параграфах как должны себя вести посвященные, чтобы не

подавать повода к подозрениям и пересудам со стороны других братьев и мирян, а также

со  стороны  духовенства,  авторы  статута   рассказывают  далее  об  устройстве  орденских

зданий и помещений для тайного капитула, об участии в выборах на орденские должности

и о разрешении  "принимать участие в    войнах  на Востоке и в    Испании, но с условием,

чтобы они боролись ради освобождения угнетенных, а не из-за славы". 

Наконец,   нельзя   обойти   вниманием   знаменательное   указание,    что   при   каждом

орденском доме "следует завести библиотеку, в состав которой, кроме Библии и творений

святых     отцов,     должны     входить     произведения     Иоанна     Эриугены,     Ансельма

Кентерберийского, Абеляра, собрание канонов Грациана, Петра Ломбардского и, наконец,

недавно  запрещенные  синагогой  Антихриста  сочинения  Амалика  де  Бена  и  Давида  де

Динато". 

Третий  устав,  озаглавленный Liber Consolamenti (т.е. "Книга        утешенных"),   извлечен

был  из ватиканского   кодекса XXXI    и в  конце  имел  помету,  что  "правила эти  собраны

магистром Ронцелином, а переписаны Робертом из Самфорда, прокуратором тамплиеров

Англии, 28 июня 1240 года". 

В  отличие  от  предыдущего   устава,  он  содержит  в  своей  преамбуле   заявление,  что

только одним  "утешенным"   доступен свет Истины, которого не ведают  "ни прелаты, ни

князья, ни ученые, ни сыны Нового Вавилона". Последние, то есть приверженцы римско-

католической  церкви,  требуют  наибольшей  осторожности  в  сообщении  им  каких-либо

сведений  и  в  принятии  их   в  число  "утешенных".    Наоборот,   двери  тайного  братства

следует   открывать   невзирая   на   национальные  различия   тем, "которые     в   тулузской

провинции  называют   себя  "добрыми     людьми",    в   лионской   области - "бедными",

скрывающимся около Вероны и Бергама (т.е. речь идет о катарах и альбигойцах. - А.Н.),

"байолям" Галисии и Этрурии, "боргам" (богумилам. - А.Н.) Болгарии, "друзам" на Кипре

и в горах   Ливана, а также сарацинам   в Испании", причем в последнем случае в     пример

приводится прием в Орден Саладина по рекомендации Энфрида Турского. 


84

Это    уникальное     известие,    которому     нет    основания    не     верить,    вместе     с

предшествующим     документом    открывает    тайные    цели    Ордена,    заключавшие    в   себе

попытку коренной реформации христианства в духе     собственно евангельского учения и

построения на земле того утопического общества, о котором, как оказывается, мечтали не

только бедняки Европы, но и самый образованный и просвещенный цвет ее рыцарства. 

Видимо  в  силу   этих   причин,  требовавших   предельной  конспирации, "утешенные"

(самоназвание   которых    возникло,    вероятнее    всего,    из    провозвещанного    Иисусом

имеющего    прийти     за   ним  "Утешителя" -        Параклета)    составляли    еще   более    узкий,

затрудненный для приема кружок, чем "избранные" предыдущего документа. Возрастной

ценз   не  допускал   приема   людей   моложе 36    лет  и  ставил   преграду   монахам,   клирикам,

аббатам,   епископам    и   клерикальным     ученым, "потому       что   они    поступают    коварно,

скрывая в сердце измену, или, отказавшись от своих заблуждений, ищут Света только для

того, чтобы с большей свободой погрязнуть в пороках". 

Строго   и   уже   безо   всяких   зазорных   испытаний   совершался   прием   в  "капитул

утешенных". 

"Каждый   избранный,  прежде  чем  он  будет   допущен   в  число  утешенных,   должен

вручить   своему   учителю   письменную,     подробную    и   обстоятельную    исповедь    во   всех

своих грехах и проступках, совершенных им по настоящее время. Полноту и истину своей

исповеди он обязан подтвердить клятвою в    присутствии двух свидетелей. Эта исповедь

должны быть положена на хранение в архив капитула..." 

Подробное описание обряда с чередованием пения антифона и псалмов, последующих

молитв  и  принятия  клятв  свидетельствует  о  церковном  (собственно -   антицерковном)

характере  "капитула    утешенных",    противопоставлявших  свою  "истинную   Церковь" -

"вавилонской блуднице", Риму, тогда как в уставе "избранных" ощущается гораздо более

подлинной духовности и уважения к интеллекту. 

Одно  из  самых   интересных  известий  ритуала  "утешенных" -     провозглашение  трех

молитв  трех  пророков, "посланных   Богом  на  утешение".   Первая -   молитва  Моисеева -

заимствована  из  книги  Чисел,  вторая -   Иисусова -    из  евангелия   Иоанна,  а  третья -

Бафометова -     раскрывает   нам   еще   одно   значение   загадочного   имени,   потому   что

представляет   собой   пересказ   начальных   стихов   Корана,   к   которым   посвящающий

присоединяет следующую фразу: "Один Господь, один алтарь, одна вера, одно крещение,

один  Бог  и  Отец  всех,  и  каждый,  кто  призовет  имя  Господа,  спасен  будет",   на  что

присутствующие отзываются "ja allah!", что означает "слава Божия". 

Здесь мы видим, как гностическое "крещение мудростью", связываемое первоначально

с  личностью  Иоанна  Крестителя,  в  результате  контактов  тамплиеров  с  эзотерическим

мусульманством    на   Востоке    оказалось    переосмысленным   именем   Магомета.    Этот

удивительный пример синкретизма   трех великих   религий, имеющих одну основу    и для

всех трех представлявший    в  то время   безусловную  ересь, можно  посчитать  дерзостной

попыткой   всеобъемлющего    экуменизма,    утверждаемого    в   следующих    выражениях:

"Народ, ходивший   во тьме, увидел Великий Свет, который возблистал     и для сидящих в

стране и сени   смертной. Трое   суть, которые возвестили миру    о Боге, и эти    трое -  суть

одно!" 

Посвящение неофита на этом не заканчивалось. "В ту же или        следующую ночь"    ему

предстояло узнать "тайное учение о Боге, о вочеловечении, об Иисусе, о Новом Вавилоне,

о  природе  вещей  и  вечной  жизни  (по-видимому,  о  карме  и  реинкарнациях. -   А.Н.),  о

тайнах,    касающихся     человека,     о    великой    философии,     Абраке     и    талисманах".

Предостережение   последующих   параграфов  "не    совершать   известных   алхимических

опытов,  простые   металлы   превращая   в   золото   и  серебро"   в   тех   домах,   где,   кроме

посвященных,  проживают и  другие  братья, а   заниматься  этим  "в  отдаленных  местах  с

соблюдением величайшей тайны, на пользу себе и утешенным", совершенно определенно

указывает,  что  это  ответвление  тайного  тамплиерства  имело  дело  не  только  с  широко

распространенными  в   те   времена  ересями,   но  и   с   алхимическим   оккультизмом,   от


85

которого    открывался   прямой   путь   к    практической   магии   и   каббалистике,    т.е.   к

розенкрейцерству. 

Таким   образом, "Книга    Утешенных"   содержит  косвенное,  однако  весьма  серьезное

подтверждение розенкрейцерской легенды о связи Христиана Розенкрейца с тамплиерами,

что неоднократно подвергалось сомнению исследователями нового времени, по каким-то

причинам упустившими из своего поля зрения эти примечательные документы. 

Как   можно    убедиться,    ни   один   из   параграфов    тайных    уставов   не   дает   основания

заподозрить "избранных" и "утешенных" тамплиеров, составлявших, возможно с другими

такими же   группами, "орден внутри ордена",  в какой-либо           склонности к "сатанизму",       на

чем    особенно      настаивали     их    обвинители      и    настаивают     клерикальные      историки

современности.   Более    того,    их    сопоставление   неопровержимо   доказывает,    что   в

основании  христианского   гнозиса,  воспринятого  тамплиерами  уже  в  первом  столетии

крестовых походов, оказалась личность Иоанна Крестителя, а соответствующие реликвии

(мощами,   псевдомощами)   положили  начало   той   самой   его   статуарной   иконографии

(фигура    с  головой    в  руках,   голова   на   блюде),   которая   перешла    каким-то   образом   от

средневековых  тамплиеров  в  православную  иконографию   как   в  живописном,  так  и  в

скульптурном ее исполнении. 

Не это ли вызвало обвинение сначала    в  "идолопоклонстве", а затем   и в  "сатанизме",

когда одна из ветвей тайного тамплиерства, вошедшая, по всей видимости, в более тесные

контакты   с  эзотерическим    мусульманством  (суфизм)     во  время   пребывания    на  Востоке,

контаминировала этот образ с "третьим пророком" - Магометом - имя которого оказалось

столь созвучно в формулой первоначального посвящения. 

Теми   же  гностическими     источниками    следует   объяснить   и  упоминание     в  "Статутах

избранных" "Вечного Слова, которое никогда не рождалось, не умирало и не воскресало",

т.е.  Логоса, равно     как  и  отказ  видеть  в  Христе   человека,   отделяя  его  от  "Иисуса,   сына

Марии",     поскольку     последователи     христианских     гностических     учений    точно    так   же

видели в Искупителе "воплощенного Эона", принимая его как духовную сущность, а его

физическое тело полагая только иллюзорной оболочкой. 

Как  известно,  Христос -   Эон  Любви,  у  гностиков  почитался  сыном  "Высочайшего

Бога",    поскольку    был   исходящей    от   него   частью,   однако   Бога,   который   не   был

непосредственным  творцом   нашего   мира.   Последний  был   создан   одним  из   низших

демиургов, Иалдабаофом, не подозревавшим ни о заложенной в нем самом божественной

искре  Света,  освобождение  которой  из  косной  материи  могло  произойти  только  через

освобождение    и  поднятие    человека,   ни   об  иных   сферах   Божественного    Мира,   которые

располагаются по ступеням "Золотой лестницы". 

Мне   представляется    чрезвычайно   примечательным   тот    факт,    что    большинство

гностических параллелей, которые можно         обнаружить    в  учении тайных     тамплиеров XIII

века, мы находим и у тамплиеров (анархо-мистиков) России в XX веке, в первую очередь

у  того  же  А.А.Карелина,  в  пьесах-диалогах  которого   действует  не  только  Утешитель-

Параклет, но и "другой      Иисус, сын Марии", ничего общего         не имеющий    с одноименным

ему Учителем (Христом), "который воспитывался в Египте и был посвящен в таинства его

жрецами".<9> 

Сходство учения анархо-мистиков 20-х годов нашего столетия с тайными обществами

тамплиеров  и  с  "ересями"   средневековья,   опиравшихся   на  евангелия  и  гностические

учения ранних христиан, простирается и на отношение к церкви с ее властной иерархией,

обскурантизмом, алчностью   и  гонениями  на инакомыслие. Даже   в  кратком  изложении

"Статутов   избранных"   мы   находим   очень   многое,   почерпнутое   непосредственно  из

евангелий.  Вместе   с  тем,  в  этих  документах   отчетливо  проступает   новый  этический

момент,  чуждый  Востоку,   который  со  второй  половины XVII   века  приобретает,  кроме

личностного, еще и социальное значение - требование свободы, как "естественного права

человека", в том числе свободы вероисповедной. 


86

Так может быть именно об этих "избранных" писал в своем памфлете Ю.Аникст<10>,

подтвердив, сам    того  не подозревая, историческую преемственность московских           анархо-

мистиков от древних тамплиеров? 

В самом деле, обретая знание "добра и зла", "избранный" вместе с тем получал свободу

выбора   и   в   своих   мыслях,    и   в  своих    поступках    на   пути   совершенствования,      целью

которых является    помощь страждущему     и борьба   за справедливость. Не случайно       перед

рыцарями,  вставшими   на  этот  путь,   открывается   свобода  изменения  первоначальных

статусов, которые оказываются    не догмой, а всего только помощью на первых шагах        в

поисках    истины    и   подвига    духовного...     Это   действительный     путь    рыцарства,    путь

служения    и   путь   свободы,    на   котором    рано   или    поздно    встает   вопрос    об   акратии,

естественной для человека, научившегося управлять собой и видящего цель своей жизни и

деятельности в служении окружающим его людям. 

Наоборот, "Книга утешенных" приоткрывает нам формирование иных ветвей      тайного

посвящения -   каббалистического   розенкрейцерства  и,  по-видимому,  масонства.  Стоит

напомнить, что происхождение этого документа связано     именно с Англией, где раньше

всего   проявилась   государственная    оппозиция   католической   Церкви,   завершившаяся

английской  революцией XVII   века,  и  где  впервые  объявило  о  себе  масонство.  Очень

вероятно,   что    эта   оппозиция   в   предшествующие    века    поддерживалась   тайными

тамплиерами, которые, несмотря на запретительную буллу Климента V, были оправданы

английским королевским   судом  и  в  последующее  время  проводили свое  влияние через

строительные ложи до объявления "правильного масонства". 

Впрочем,   вопрос  этот   требует   особого   рассмотрения,   поскольку,   как   осторожно

замечали в прошлом веке рецензенты труда Мерцдорфа, в Ватиканском архиве тогда еще

не  был  обнаружен    оригинал    документа,   с  которого   в  конце XVIII     столетия   была  снята

публикуемая копия. 

Примечательно и другое. Как я уже говорил, содержание обоих статусов, "избранных"

и  "утешенных",     их    безусловная   связь   с   гностическими   учениями,   позволяет   нам

попытаться определить истоки обвинений тамплиеров в "сатанизме", что, стоит заметить,

в те достаточно варварские времена имело совсем иную окраску, чем теперь. 

Древнехристианские     гностики    полагали,    что  Эоны   уже   дважды   сходили    на   Землю,

чтобы освободить мир и человека от власти злого и ограниченного демиурга Иалдабаофа,

тождественного ветхозаветному Яхве, который по незнанию вложил в человека частицу

божественного  Света,  но  запретил  ему   путь  познания,  дозволив  пользоваться  только

ощущениями тела. Первым из них был Эон Мудрости, который в облике Змия освободил

человека от пут незнания и власти Яхве, дав ему возможность двигаться в высшие миры

через познание окружающего (гнозис). Он сошел на Землю, чтобы пробудить в человеке

спящие    божественные     силы,    развитие     которых     обеспечивает     торжество     духа    над

материей. 

У гностиков была своя система отсчета ценностей, которая строилась не на именах (они

не играли роли), а на определении того, что есть добро и что - зло. Яхве-Иалдабаоф был

богом материального мира, богом запретов, ограничений и страданий, богом, создавшим

несправедливость     и  умножающим    ее,   как  о   том  повествует   Библия.    Вместе  с  тем  он

требовал   к  себе  внимания,    поклонения,     жертв   и  только   так,   на  сделках   между   ним   и

людьми, мог существовать этот мир. Можно ли было считать его Богом с большой буквы?

Гностики однозначно говорили "нет", потому что если Яхве-Иалдабаоф и был богом, то

богом не добра, а зла. 

Вот почему, по мнению гностиков и в отличие от церковного учения, "ветхозаветный

Змий" был ни "падшим архангелом", ни "врагом рода человеческого", ни олицетворением

зла, а   всего  только  посланцем  высших  сил. К  слову  сказать, у   манихеев  и болгарских

богумилов Сатанаил ("Бог-противник") прямо указывается "братом Христа", так что ни о

каком "олицетворении зла" и речи быть не может.<11> 


87

Вторым на Землю сходил Эон Любви, известный под именем Христа, чей приход был

возвещен     Иоанном     Крестителем.     Крещение     людей     водой     предшествовало     и

предуготовляло     их   к  истинному    крещению    в  духе.   К  обретенному    ранее   знанию,    т.е.

гнозису, они должны были теперь присоединить любовь ко всему сущему в мире, любовь

к самому миру, чтобы осознать свою с ним общность. Конечно, это было совсем не то, что

содержится  в  каноническом  четвероевангелии,  активно  зовущему   к  отказу   и  забвению

этого    мира,    но    кто   возьмет    на    себя   смелость    утверждать,    что    более    истинно -

"апокрифические евангелия" или те, что освящены авторитетом Церкви? 

Вот   почему   мне   представляется,   что   если  "крещение    мудростью"    у  "избранных"

тамплиеров    сопровождалось    открытием   неофиту   той  истины,   что  трое -   Эон   Мудрости

(позднее явившийся   в  образе  Иоанна  Крестителя), Эон   Любви  (Христос)  и ожидаемый

Параклет ("Утешитель") -          в   своей    божественной     сути    едины,    поскольку     являются

эманациями одного и того же Логоса, проросшими семенами которого являются и люди, и

духи,   одинаково    идущие   вверх,   к  Свету,   к  Высшему   Богу,   Сущему   и  Непостижимому,

поскольку     несут    в   себе   искры    Божественного     Света,    то   у   другой    ветви    тайного

тамплиерства, "утешенных", они персонифицировались как основатели трех ветвей иудео-

христианства - Моисея, Иисуса и Магомета. 

С  точки   зрения   ортодоксальной     Церкви   все  это  было   ересью,   гораздо   худшей,    чем

идолопоклонство или сатанизм, поскольку утверждало подлинный экуменизм и объявляло

несущественными все конфессиональные различия при тождестве основного постулата -

единого  Творца,  не  могущего   иметь  ни  противника,  ни  соперника.  Учение  Церкви  (в

противоположность собственно  проповеди Христа)  строилось на изначальном дуализме

мира, который является ареной борьбы света и мрака, темных и светлых сил, духов добра

и  зла,  причем  постоянно  указывало,  что  "в   данный  момент"   торжествует  "враг   рода

человеческого", которому  "дана воля" с тем, что по прошествию неопределенно долгих

лет раз и навсегда восторжествует справедливость. 

Собственно    говоря,   Церковь   в  лице   ее  иерархов    молчаливо    соглашалась    с  тезисом,

согласно которому Земля и человечество        отданы во   власть зла, почему сама     она и ведет

себя "применительно ко злу", как можно сказать, перефразируя Ф.М.Достоевского. 

Церковное учение в известной мере было учением "о несвободе человека", с которым

по самой   сути своей не могло примириться рыцарство, взраставшее в            Европе на началах

равенства, взаимного уважения, братства и свободы выбора. Во время крестовых походов

на Востоке    европейские    рыцари   не просто    столкнулось с    миром   новых   для  него  идей   и

представлений, а     смогли   глубоко в   этот  мир проникнуть - во      время  долгих перемирий     и

тесных  контактов   со  столь  же  рыцарственным,  но  во  многих   случаях   гораздо  более

просвещенным  противником. Естественно,   что  они  не  могли  пройти  мимо  тех  тайных

учений Востока, которые здесь всегда жили бок о бок друг с другом, заимствуя друг от

друга знания и не обращая внимания на национальные и вероисповедные барьеры. 

Сравнивая полученные из такого краткого сопоставительного анализа результаты с тем,

что сейчас нам    известно о гностиках, с одной        стороны, а с другой - об анархо-мистиках,

особенно  по  содержанию  их  легенд,  невольно  приходишь  к  заключению  не  просто  о

схожести многих     положений    и  образов,   но и   об  их тождественности. Другими       словами,

возникает убежденность, что общие гносеологические корни исторических тамплиеров и

тамплиеров нашего века в России питались одними и теми же источниками. 

Я не надеюсь   и не стремлюсь доказать, что     гностические представления московских

анархо-мистиков     были     восприняты     именно     от     исторических      тамплиеров     в

непосредственной устной  передаче  через  столетия,  как  в  это верили  многие  из  членов

"Ордена Света". На мой взгляд, пути передачи этих сведений были куда менее загадочны

и   тривиальны.   К 20-м     годам   большая    часть   интересующих    нас   источников   была

опубликована, так что наиболее вероятно прямое заимствование тем и сюжетов из книг, в

том числе и из публикаций Мерцдорфа. Человек, желавший воссоздать ритуалы и легенды

тамплиеров, как     это мы   находим   в  масонстве XVIII    века, легко   мог  это  сделать  уже  по


88

актам инквизиции, опубликованным   в XVII   веке, выбрав из них тот материал, который

представлялся ему наиболее интересным и достоверным. 

С другой   стороны, публикация собственно гностических текстов в XIX и в              начале XX

века  давала  пищу   не  только  таким  сочинениям,  как  "Разоблаченная   Изида"  и  "Тайная

доктрина"   Е.П.Блаватской,   но  и  направлению,  известному  под  именем  "французского

оккультизма",   прямо  связанного  с  розенкрейцерством  у   масонов,  а  через   него -   и  с

тамплиерством, которое оказалось упомянутым на самой вершине масонской иерархии. 

Все темы и сюжеты неотамплиерских       легенд - космогония и теогония, история         Грааля

и копья Лонгина, крестовые походы, встречи в пустынях            с друзами, Атлантида и Египет,

средневековье с его    шабашем ведьм, монастырями, искушениями рыцарей          и монахов, не

сохранившие, практически, ни одной достоверной или "датирующей" детали о событиях,

которая  не  была  бы  известна  по  другим  источникам, - все   это  заставляет  думать,  что

тамплиерство,     привитое     на    российскую     почву    А.А.Карелиным,     имело    не    столько

исторический, сколько общекультурный характер. 

Такой    вывод    косвенным     образом    подтверждает    и    анализ    рыцарской     символики,

насколько  ее  удается  восстановить  по материалам   следственного  дела  "Ордена  Света".

Единственной деталью, напоминающей об историческом Ордене тамплиеров, оказывается

белый    холщевый     пояс,    символизирующий    чистоту     сердца,    который    получали

переходящие    на  третью   ступень   посвящения  "рыцари".      Знак  восьмиконечного     красного

креста на белом фоне - основной символ Ордена тамплиеров - насколько я мог выяснить у

живых  анархо-мистиков,  никогда  в  их  обиходе   не  фигурировал,   подобно  тому,  как   в

обиходе исторических     тамплиеров никогда не употреблялись ни восьмиконечная голубая

("богородичная")    звезда,   ни   белая   и  красная   розы,   попавшие   в   ритуал   московских

тамплиеров, скорее всего, из символики розенкрейцеров. 

Конечно,    опираясь    на  "статуты    избранных"     можно    предположить,     что  "в   мирах   и

веках", а точнее - на протяжении протекших столетий, многие параграфы тайных уставов

тамплиеров были пересмотрены и изменены до неузнаваемости. Однако правомерно ли в

таком случае   говорить   об  "Ордене   тамплиеров", поскольку      это  понятие предполагает     не

только определенное содержание, но и столь же определенную форму? К тому же и эти

"статуты" принадлежали не всем тамплиерам, а только "избранным", которые, образовав

"орден в   ордене"   с  совершенно иной программой, чем         первоначальная, с     иным уставом,

иными    идеалами    и   целями,    представляли    совершенно    новую    духовную    организацию,

которая рано или поздно неминуемо должна была принять совершенно иной облик, чем

та, в недрах которой она зародилась. 

Еще большее основание говорить о подобной эволюции части Ордена дают документы

"утешенных", чья организация развивалась хоть и в сходном, но все же ином направлении,

чем братство "избранных". 

Безусловно одно: и те, и другие могли стать основой для развития будущих масонских

организаций     с  их   лозунгами  "братства,     равенства,   справедливости     и  свободы",    однако

стали ли они ими? Другими словами, осуществился ли в веках реальный перенос из рук в

руки   через   столетия   древнего   знания   в   европейских   странах,   или   всякий   раз   при

возникновении  оппозиции  господствующей   церкви  и  власти  происходило  спонтанное

открытие   древних   истин?  Пока   я   более   склонен   принять  второе  утверждение,   хотя

окончательно можно решить этот вопрос только сравнив московских тамплиеров с другой

организацией, о которой упомянул Ю.Аникст в своем памфлете против А.А.Солоновича, -

с масонством. 

С   тем   самым   масонством,   о   котором   почему-то   ни   разу   не   поинтересовались

следователи   ОГПУ,   хотя   именно   масонство   в   двух   своих   главнейших   системах -

"Строгого шотландского послушания" и "Шведского строгого послушания" - утверждает

свою   преемственность   от   тамплиеров,   скрывшихся    от   преследований   папистов   в

Шотландии  среди  "вольных   каменщиков",   которым  они  передали  свои  знания  и  свое

учение. 


89

 

 

2

 

Вопрос    о    связях    масонства    с    предшествующими     ему    во    времени    тайными

организациями поднимался постоянно на протяжении всего его существования. И следует

признать,    что  в  этом  плане   открытие  "Книги     утешенных" 1240      г.,  о  которой    шла  речь

выше, и связанного с нею       описания тайных знаков и символов, содержащегося           в том  же

кодексе,    является   серьезным    аргументом    в   пользу    признания     собственно    масонской

традиции.     Прямое   указание    на   преимущественное      право    приема    тайным    капитулом

тамплиеров  представителей  гонимых   ересей  (альбигойцев,  богомилов,   катаров  и  пр.)

вскоре после их окончательного разгрома на юге Франции в 1229 г., и тот факт, что этот

статут   был   переписан   именно   в   Англии,   а   не   на   континенте,   делает   версию   о

происхождении      масонства   от   преемников     тамплиеров     в   высшей    степени    вероятной.

Споры идут о том, каким образом передавалась эта традиция и существовали ли "братья

каменщики" в качестве самостоятельной орденской организации в Англии и Шотландии

XIV века, поскольку    официальное  зарождение масонства  в  его  нынешнем  виде обычно

относят к концу XVII века.<12> 

Однако  насколько  корректно  поставлены  эти  вопросы?  Исследование  М.Морамарко

"Масонство   в   прошлом    и   настоящем",    ставшее    недавно   доступным   для   русского

читателя<13>, утверждает непрерывность существования "строительных братств" (то есть

непрерывность передачи строительных секретов и ритуалов) на протяжении всей истории

Европы.    Другими     словами,    оставив    в   стороне    вопрос    о   компетентности     автора    и

идентичности   перевода   исходному    тексту,    возможно   перевести   вопрос   в   другую

плоскость, попытавшись выяснить не то, в какой форме продолжала жить традиция, а кто

был заинтересован в ее поддержании. 

С   этой   стороны,   как    мне   представляется,   не   было   недостатка   в   приверженцах

восточной    и   древнехристианской      мистики,    связанной    с  ересями,    алхимией,    каббалой,

астрологией и настойчивыми попытками проникнуть в мир духов и стихийных сил, чтобы

подчинить  его  себе.  Об  этом  свидетельствует  как  развитие  опытной  и  теоретической

науки на протяжении XIV-XVII веков, так и многочисленные инквизиционные процессы

этого   периода,    с  помощью    которых   Церковь   продолжала    бороться   с  пытливостью    ума

последователей тайных тамплиеров.<14> 

Но,   кроме   общих   рассуждений,   в   пользу   такого   предположения   есть   и   прямые

свидетельства,   заставляющие    подозревать   московских    анархо-мистиков XX      века   в

преемственной связи с масонством, как его изображает М.Морамарко. 

Начать следует с того, что в масонстве      уже первый шаг     на пути посвящения в      первую

ступень "ученика"     определяется его "стремлением к Свету".  Символикой          Божественного

Света  проникнуто все  масонство, поэтому наши  "рыцари   Света"  уже на основе   одного

этого    факта   могут   быть   восприняты     в   качестве   одного    из   ответвлений     всемирного

братства,     чьи     идеи     выражались      в     тех     же     требованиях  "свободы,          братства,

справедливости".  Столь  же   показателен  и  пиетет,  проявляемый  обеими   сторонами  к

Евангелию от Иоанна, наиболее    мистическому из четырех, к Апокалипсису и к памяти

Иоанна    Крестителя,    день   которого    для   всех   масонов    является   главным   праздником,

отмечаемым  торжественными собраниями и  процессиями  в  тех странах, где    масонство

легализовано и уважаемо. 

Кроме того, в Древнем Шотландском обряде, разделенном на 33 степени или "градуса",

17-й градус - Рыцарь Востока и Запада - отмечен  "почетным      знаком восьмиугольника",

заставляющим   сразу   же   вспомнить  "голубую    восьмиконечную   звезду",    которая,   по

показаниям некоторых   арестованных, фигурировала при посвящении  "рыцарей" Ордена

Света. На лицевой стороне этого восьмиугольника изображен был Агнец с Книгой Семи

Печатей,  которая   ассоциируется,  с  одной  стороны,  с  Апокалипсисом,  а  с  другой -   с


90

"печатями   мистического   молчания",   фигурирующими    в   орденских   легендах   анархо-

мистиков. 

Как   пишет  (довольно     кратко)   об  этой   ступени    посвящения    Морамарко,    главным   в

раскрытии    ее    содержания    является    призыв   к    возможно    большему    синкретизму,

соединению духовных учений Востока с рыцарскими идеалами Запада, т.е. то самое, что

мы обнаружили как у тайных тамплиеров средневековья (см. "Книгу утешенных"), так и у

анархо-мистиков XX      века.  С  этой   степенью   связано   и  мистическое   значение   числа "7",

проходящего     лейтмотивом    в   Апокалипсисе,     а   у   московских    тамплиеров    отраженное

"семью степенями посвящения" по свидетельству некоторых арестованных. 

Столь же  любопытен для  сравнения оказывается и 18-й градус масонства, вводящий

посвященного     в   степень  "Князя     Розенкрейцера".     Согласно    масонской    легенде,    после

разрушения   своего  орденского  Храма  рыцари  Востока  и  Запада  (т.е.  тамплиеры 17-го

градуса) скитались в горах и лесах, скрываясь от гонений, пока их не приняли в свои ряды

розенкрейцеры.     Истолковать   это   можно   как  сообщение    о  синтезе   гностицизма    раннего

христианства    с    миропостижением    посредством    оккультных     знаний    и    опытных

исследований,    над    которым    возвышается    фигура     исторического    Христа    и    его

гностического двойника      Христа-Эона  (Логоса).    Вместе  с  тем, как   сообщает   Морамарко,

"обязанностью   масона,   посвященного   в   степень   розенкрейцера,   по   крайней   мере   в

итальянской     традиции,     было    вести   работу    в   больницах,     общественных     и   частных

организациях, занимающихся благотворительностью, во всех учреждениях, как сказано в

уставе,   созданных   для   того,   чтобы   облегчить   страдания   человека"<15>, -     то   есть

деятельность  эта  оказывается   никак   не  связанной  с  мистическим  содержанием  самой

степени. 

Как совместить и объяснить такое противоречие, М.Морамарко не говорит, и здесь мы

остаемся   в   неведении,  что   же   на  самом   деле   превалирует:   вытесненное  из   жизни

воспоминание    о    действительно    происшедшем     некогда     слиянии    ветвей    тайного

тамплиерства    и  взраставшего    под   его   непосредственным     влиянием    розенкрейцерства,

сыгравшего   значительную    роль   в  последующие    века  до  выступления    на   историческую

сцену   масонства,   или   же   собственно   благотворительная   деятельность,   воспринятая

масонством в качестве   закономерного претворения в   жизнь их собственных идей   и как

продолжение деятельности собственно рыцарско-монашеских орденов средневековья с их

госпиталями, больницами, приютами и т.п. 

Между  тем,  все  это  мы  находим  и  у  московских  тамплиеров  с  их  разнообразными

благотворительными лекциями, вечерами, концертами, с  "Черным Крестом", формально

обслуживающим   анархистов,   а   еще   больше -     в  анонимной  деятельности  "Братства

Милосердия", поставившего своей задачей такую же заботу о больных и нуждающихся, -

пусть  не  в  столь  широкой  форме,   как   это  могли  делать  (и  делают  сейчас)  на  Западе

тамплиеры  и  масоны,  однако   с  использованием  всех  средств,  доступных  в  условиях

советской России. 

Рассматривая  "градусы" "Древнего         шотландского    обряда"    в   их    символическом

значении   и   содержании,   нельзя   не   заметить,   что 17-й     и 18-й  "градусы"       больше

соответствуют  "Книге  утешенных",   нежели  "Статуту   избранных",  что,  по-видимому,  и

предопределило  вхождение  той  ветви  тайных  тамплиеров  в  Орден  розенкрейцеров,  а

затем и формированию на этой почве масонства в     Англии и Шотландии. Наоборот, для

тайных    тамплиеров,    следующих  "Статуту        избранных",    в    Шотландском     обряде

предусмотрена гораздо более высокая, завершающая "градусы" масонский лестницы 30-я

степень "Рыцаря Кадоша", т.е. "Святого Рыцаря", которого можно истолковать также как

"Рыцаря    Света".    Следующие     за    ней    три    степени    в    масонстве    имеют    чисто

административное  значение   и   не   знаменуют   никакого   духовного   восхождения   или

совершенствования Мастера. 

И здесь мы опять сталкиваемся с любопытными параллелями. 


91

Символика ритуала   возведения  Мастера  в  "градус"   Рыцаря  Кадоша  прямо  связана  с

воспоминаниями     о  гибели   Ордена   тамплиеров    и  смерти   на   костре   великого    магистра

Ордена Жака де Моле, который, воплощаясь в новом Рыцаре Кадоше, возвращается в мир,

чтобы восстановить попранную справедливость. Наиболее существенно при этом, что под

восстановлением    справедливости   подразумевается    не    совершение    нового    зла,    а

преодоление     зла   в   окружающей     жизни,    воспрепятствование      его   распространению      и

торжеству. С этой задачей прямо связано и напоминание посвящаемому о его долге, как

пишет об этом Морамарко. 

"Для Рыцаря Кадоша долг - это  "дхарма", устремленность осуществить смысл своего

существования  путем  реализации  всех  возможностей  своей  личности...  Рыцарь  Кадош

должен претворять на практике знания, полученные им в храме. Но каким образом? Никто

не в состоянии его научить этому. Секрет инициации остается секретом до самого конца.

При   этом   следует   учесть,   что   масоны   обычно    гордятся   тем   фактом,   что  никогда    не

подавляют      творческую      индивидуальность      своих      адептов,      но      способствуют

"индивидуализации", то есть стремятся раскрыть в     личности человека все   то, что в   ней

отложилось    в  ходе   совершаемого    пути,   то,   что  было   усвоено   в  доктринах    и  символах

предыдущих степеней, то, что свидетельствует о развитости духа..."<16> 

Последнее   замечание   чрезвычайно    важно.   На  протяжении    всего  своего   исследования

Морамарко (или его переводчик на русский язык) подчеркивал ту безграничную степень

духовной свободы   и  свободы мнений,  которая характеризует    масонство, требующее   от

братьев единственно только веры в существование Великого Архитектора Вселенной, но

за  всем  тем  предоставляющее    полную    свободу   как  его  восприятия    и осмысления,     так  и

самостоятельности в выборе   собственного пути  и разрешении встающих перед каждым

вопросов. 

В  этом  плане   с  изложенным    замечательно   совпадают   показания    двух   арестованных,

отрицавших свою причастность "Ордену Света", первый из которых, судя по всему, имел

высокую степень   посвящения, тогда   как  второй  только слегка   соприкоснулся  с  кругом

посвященных. 

Первое    свидетельство    принадлежит     Д.А.Бему -     доценту    теоретической     механики,

преподавателю МВТУ им. Баумана и других московских вузов, заместителю заведующего

Музеем    П.А.Кропоткина. "Анархо-мистицизм      я   считаю   попыткой   дать   анархизму

некоторое философско-идеалистическое толкование, - показывал он на допросе 15.9.30 г.,

- хотя думаю, что ни анархизм, ни мистика не могут иметь места, как явления массовые:

они - для отдельных индивидуумов. В настоящее время считаю пропаганду анархических

идей преждевременной, так как, будучи неправильно поняты, они могут нанести только

вред.  Усвоение их   возможно  лишь  при  очень  высоком  культурном   уровне  масс,  а  для

этого необходима интенсивная культурная работа не менее 50 лет... В своей личной жизни

я  стараюсь   избегать   всякого   насилия    над  людьми,    выработал   спокойное    отношение    к

различным  взглядам   людей  и  считаю,  что  каждый   человек   имеет  право  иметь  свои

убеждения     и   должен    при    этом   считаться    с   тем,   чтобы    они    не    приносили      вреда

окружающему   обществу.  За  жизнь  нужно  постараться  узнать  возможно  больше,  а  при

жизни принести окружающим людям наибольшую пользу..."<17> 

Второе   чрезвычайно    любопытное    свидетельство    принадлежит     В.И.Сно -     человеку,

случайно    попавшему    в    дом    Никитиных,    а    затем    к    А.А.Солоновичу    в    Музей

П.А.Кропоткина. Он был неудачник по природе, поскольку не обладал ни здоровьем, ни

достаточным  образованием,  ни  сколько-нибудь   определенными  интересами  в  жизни,  а

главное -  стремлением в  этой  жизни утвердиться. Его    постоянно преследовали  личные

неудачи, отсюда   возникала неустроенность быта, безработица, и попав в     середине 20-х

годов в Москву, он так и не смог найти в ней для себя места. 

"Анархизм" Сно был      чисто  декларативным, и посещая собрания в        Музее Кропоткина,

слушая выступавших, он, по его         словам, хотел, чтобы его "наполнили         содержанием",    не

замечая, что для этого в себе надо еще иметь определенный "сосуд". Ему следовало идти


92

или в церковь или в комсомол. Вот почему, "пообдумав над вопросом об анархистах", как

В.И.Сно написал     после   ареста  в  своей  "Подробной    автобиографии",     он  "понял, что     мне

начинают предъявлять     требования в    каком-то послушничестве;      во-вторых, я не встретил

со стороны анархистов ни совета, ни поддержки. У них это не принято, и они ясно дали

понять,    что   обращаться    за  советами   нельзя.   Можно    говорить    только   свое   мнение    и

вносить свои предложения..."<18> 

Определенную  близость  к   масонским   заседаниям   можно  усмотреть   и  в  действиях

"орденских    кружков", о    которых рассказывала, например, Е.А.Поль: "На          этих  собраниях

говорили о работе над собой (по масонской терминологии это называлось "работать над

камнем". - А.Н.), о воспитании духа, твердой воле, избавлении от имеющихся недостатков,

о помощи близким. В области искусства каждый должен был овладевать своей областью,

чтобы через нее влиять    на людей облагораживающе, так как искусство может смягчать

дурные  инстинкты и  пробуждать  лучшие чувства..."<19>    Кроме  этого,  каждый  должен

был рассказать о том, что он сделал хорошего, и что, по его мнению, - плохого. 

И  все  же, несмотря   на такую   близость,  а  порою  даже  и  схожесть действий   анархо-

мистиков    и    масонства,     попытка    их     сравнения    производит    обескураживающее

впечатление. В первую очередь - в отношении символики и ритуала. 

Масонство    ритуально    и   символистично     от   начала   до   конца.    Каждый   шаг   масона,

каждый  жест,  каждое   его  слово  полно  тайных  смыслов.  Его   невозможно  представить

среди   посвященных     без   фартука,    перевязи,    перчаток,    лопатки,    угольника,     циркуля    и

прочих атрибутов, не говоря уже о знаках и паролях, которыми открывается вход в ложу.

Точно    так   же   нельзя    представить    масонство    без   ложи -      специального     помещения,

являющегося    копией   масонского    Храма,    где    обязательно    должны   присутствовать

перечисленные    предметы    и    много    других,     в    которых    проявляется  (опять      же

символистично) мировоззрение "свободных каменщиков". 

Ритуал в масонстве с самого начала его возникновения занимал главнейшее место. У

каждой ложи имелись свои знаки и пароли, сохранявшиеся втайне от членов других лож, а

в  целом  структура   масонства,  несмотря  на  провозглашаемое   в  нем  равенство,  являло

строгую   иерархичность   и  подчиненность  снизу   вверх.  Иерархичность   проявлялась   в

первую    очередь   в   регламентации,     степенях,    дипломах,    знаках   и   прочих    документах,

которыми управлялись      ложи   и  подтверждалась    их законность,     подобно   тому  как  статус

("градус") того или иного масона удостоверял его принадлежность к определенной ветви

"братства" и его место в общей иерархии лож. 

Существующая    на  русском   языке   литература   о  масонстве,  если  не  считать  книги

М.Морамарко и еще некоторых статей в научных журналах и отведенных им отдельных

глав в соответствующих изданиях, посвящена почти исключительно русскому масонству

XVIII-XIX вв., когда содержанием    общих собраний ложи оказывается театрализованная

ритуальность,    дружеские   пирушки,    а  также   надежды   некоторых    легковерных    получить

власть  над  "духами   природы",    чтобы  научиться  "деланию    камня   философов".    Впрочем,

подобную приверженность      нынешних масонов к обрядности и ритуалам подтверждают и

современные авторы - черта, которую     мы при  всем желании  не находим   у московских

тамплиеров и анархо-мистиков. 

Единственными  знаками,   имевшими   символическое  значение,  для   членов  "Ордена

Света"  служили белая   роза, напоминавшая о   чистоте  устремлений  "рыцаря",  и голубая

восьмиконечная  (богородичная)      звезда.   Последняя   обозначала,    как  указывал   А.С.Поль,

"мир   восьми   измерений",     т.е.  мир  "легов" (ангелов),      согласно   космогонии    тамплиеров,

промежуточный     между  миром   людей  (мир   четырех   измерений)    и  миром  "арлегов" (т.е.