Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Андреев Алексей.

Магия и культура в науке управления.

 

 

Андреев А.

А65 Магия и культура в науке управления.

СПб.: Тропа Троянова, 2000. — 590 с. — (Мир Тропы).

Книга написана на основе Науки управления, сохраненной стариками-мазыками, и исследований, проводящихся в рамках Программы возрождения народной производственной культуры «Назад в Россию», для тех, кто хочет стать Хозяином своей жиз­ни и своего предприятия. Читателя ожидает множество откры­тий, прячущихся за очевидностями нашей жизни и таким обыч­ным делом, как предпринимательство.

Это последняя книга автора. Алексей Андреев ушел из жиз­ни, оставив нам свои книги, словно вырубленные топором из воздуха...

УДК 159.922 ББК 919.88

Издательство «Тропа Троянова», 2000 Я. Темная, оформление обложки, 2000

Издательство благодарит компанию Avalon's Tree Inc. за помощь в издании книги.

ISBN 5-89798-010-1

Введение

Когда-то мир был иным, совсем иным. В мире было волшебство, и жили волшебники, чародеи и маги. И в этом никто не сомневался! Только вдумайтесь в это НИКТО!

Оно означает, что все люди знали, что среди них есть вол­шебники и мир полон чудес. Они видели его волшебным!

Это не моя фантазия, это этнографический факт. Первобыт­ное общество живет в волшебном мире. Или, как принято гово­рить у этнографов и антропологов, народная культура была куль­турой магической.

Что такое магия? И что такое культура? Сейчас эти иност­ранные по происхождению слова стали для нас настолько привычными, что мы даже и не задумываемся над ними. Но в те времена, когда культура наших предков была магической, они не знали ни слова «культура», ни слова «магия».

Если бы я писал эту работу как историк или антрополог, я мог бы привести несколько определений этих понятий, как это обычно и делается. Но я пишу ее как психолог. По сути, это при­кладное психологическое исследование в рамках культурно-исто­рической школы психологии. И меня интересуют не определения и не соответствие написанного мною каким-то канонам одной из научных школ. Мне хочется понять самого себя и свою тягу к чуду...

Вы не замечали за собой подобного? Иногда хочется покоя, иногда вкусненького и почти всегда чего-нибудь волшебного? Значит, тяга к чуду является явной составляющей моей личнос­ти. Почему? И откуда она взялась? Может, это культура у меня такая? И что такое чудо, волшебство по моим представлениям? И если это культура, то совпадают ли мои представления о Ма­гии с вашими представлениями?

Лет пятнадцать назад, разъезжая по деревням Владимирщины в поисках народных ремесел как самостийный этнограф, среди потомков офеней, то есть коробейников, я столкнулся с колду­нами. Настоящими, живыми и кое-что могущими. «Кто могет, тот и маг!» — сказал мне один из них, когда я спросил, была ли на Руси магия. До этого я в них не верил. После этого перестал верить, потому что начал знать и даже мочь кое-что. Несколько нет я, что называется, занимался полевыми сборами. А по сути, изучал и учился. Попросту говоря, лез во все, во что меня запи­хивали старики. Потом они начали уходить, и в девяносто первом году я остался наедине со своими записями.

Но уже в том же году я начал о них рассказывать и провел первый семинар по Неведомой русской культуре. Пожалуй, я рас­сказывал людям лишь то, что чудо возможно.

В итоге вокруг меня собралась, как это говорится, группа энтузиастов, которая захотела реконструировать и возродить ку­сочек утраченной народной культуры. Мы создали Учебный центр традиционной русской культуры и принялись за прикладную этнопсихологическую работу, потому что не видели другого ин­струмента для исследования этого явления, кроме психологии. Многие из нас тут же поступили на психфаки, чтобы стать про­фессиональными психологами.

По ходу учебы выяснилось, что академическая психология по преимуществу наука описательная, а не объяснительная. Мы начали поиск действенных направлений внутри психологии и остановились на родившемся когда-то в России, а теперь пере­кочевавшем в Америку направлении, которое называется куль­турно-исторической психологией.

В этом ключе мы защищали свои дипломы и в этом ключе мы ведем экспериментальную работу почти десять лет.

Культурно-историческая психология зарождалась в Советской России как противопоставление марксистской психологии, пси­хологии буржуазной. Основателем ее считается Лев Выготский, а ближайшими сподвижниками — виднейшие советские психоло­ги Лурия и Леонтьев. На самом деле культурно-историческая школа Выготского была лишь вторым рождением культурно-ис­торической психологии в России, потому что первый раз она была заявлена Константином Кавелиным еще в семидесятых годах прошлого века. Тогда же и была не понята и затравлена передо­вой революционно-демократической интеллигенцией во главе с «Современником» и Сеченовым, предпочитавшей естественно­научный подход. Культурная психология, созданная Кавелиным, не имела почти никакого продолжения.

Так что школу Выготского—Лурии вполне можно рассматри­вать как самостоятельную школу, рожденную требованиями вре­мени. И как бы отрицательно ни относились мы сейчас к марк­сизму, именно его культурно-исторический подход, бесспорно, являлся шагом вперед в психологии. Александр Лурия провел первые полевые КИ-психологические (КИ — так мы сокращаем «культурно-исторический») исследования еще в 1931 году, на год раньше Маргарет Мид, чье исследование анимистического мышления стало классикой антропологии.

Постепенно культурно-историческая психология перерастала стадию сбора материала или описания и становилась наукой эк­спериментальной. По крайней мере, последние десятилетия, по­чти полностью исчезнув в России, она развивалась в этом направ­лении в Америке. Это видно из трудов ученика Лурии и признанного лидера современной культурно-исторической школы психологии Майкла Коула. По сути, Коул внес раскол в современную психо­логию, заявив право на существование не естественнонаучного, а гуманитарного направления в этой науке. Можно считать, что это третье возрождение культурно-исторической психологии.

Почему КИ-психология то рождается, то гибнет, а потом рождается вновь? Гибнет она, наверное, в первую очередь из-за противодействия академической науки, которая является отнюдь не братством искателей истины, а огромным сообществом лю­дей, занимающим в государстве очень значимое место и бью­щимся за то, чтобы это место удержать. Иначе говоря, современ­ная наука — это предприятие экономическое и политическое. И разлад в своих рядах оно считает так же недопустимым, как и любая партия. Кто-кто, а уж мы, русские, имели перед глазами немало примеров подобных проявлений науки как сообщества. Судьбы Кавелина и Выготского достаточно красноречивы, хотя их вполне можно считать благополучными.

Но политическая сторона научной деятельности, пожалуй, не самое страшное в науке. Психология самих людей, ученых, общества — это гораздо более сильное препятствие. Новое не принимается и затравливается самими людьми, к которым оно обращено, пока вдруг не сменится мода. Мода... Этому нужно бы посвятить отдельное КИ-психологическое исследование.

Мы начинали свои экспериментальные работы задолго до того, как узнали о работах Коула. Это мы потом поняли, что они являются КИ-психологическими. А вначале мы просто отбросили все ограничения и обязательные требования и с головой оку­нулись в исследования. Мы хотели иметь объяснения. Мы были как дети, и оправдания академической психологии, что она на­ука лишь описательная, нас не устраивали. Заявилась наукой обо мне, изволь объяснить, почему мне так плохо! И почему я такой!

    А не можешь — разберусь сам!

Юношеский максимализм и множество юношеских глупос­тей. Нас даже начали называть язычниками и сектантами за то, что мы лезли реконструировать любые этнопсихологические со­стояния, которые привлекали наше внимание. А при известной систематичности ума и научном подходе мы вынуждены были начинать с самых начал. А начала на Руси были далеко не хрис­тианскими. И трогать их, как выяснилось, так опасно в нашем любящем затравливать инакомыслящих обществе!

Плевать, пусть нас объявляют хоть сектантами, хоть дисси­дентами, но мы хотим знать истину и сделаем все, чтобы до нее добраться. Истину о человеке, о самом себе. Кстати, мы готовы провести полноценное экспериментальное исследование и того, что такое сектантство, чтобы понять, что же это такое и почему его так много в нашем мире. Но пока, похоже, это никому не нужно. Никто из травящих сектантов не откликнулся на наши предложения. Лучше, если это слово будет нести неопределен­ный смысл, тогда им можно убить кого угодно! У военных еще не бывало такого мощного и универсального оружия, каким яв­ляется общественное мнение!

Думаю, скоро нам достанется от него еще. Мы теперь изуча­ем инвективы — матерную брань, по-русски говоря. А как об этом заявить обществу? Легче оспу себе привить!

И мы ведь нашли за эти неистовые годы экспериментирования и глупостей множество объяснений, которыми не обладает акаде­мическая наука. И на основе этих объяснений создали свой мир. А зачем еще нужны объяснения, как не затем, чтобы жить луч­ше? А жить лучше можно только в лучшем мире, потому что жить вообще можно только в мире. Вне мира человек жить не умеет.

Так вот, эта книга — это мысли о том, что исподволь правит миром человека сквозь слои обычного и привычного. Эта книга — поиск магии и силы жизни... Она рождалась из раздумий о том, как нам создать такой народ, который будет единым, который не будет жить ненавистью, который будет способен радоваться своей жизни вместо того, чтобы ненавидеть чужих и не таких, как все.

В мировой антропологической науке утвердилось как само собой разумеющееся мнение, что постановка эксперимента в культурологии и антропологии невозможна. Мы немало занима­лись именно экспериментальной работой и, исходя из нашего опыта, утверждаем, что это неверно. Конечно, эти эксперименты могут быть недостаточной глубины. Но это смотря для какой цели. Для наших целей, а они были психологическими, глубины наших экспериментов вполне хватало.

Но аппетиты растут. Мы долго сдерживались, но все же не удержались и поставили такой эксперимент, который можно считать вершинным — мы решили посмотреть, как в мире рожда­ется народ. И вот уже несколько лет мы это исследуем, считая себя Троерусскими казаками. Троерусскими — по имени той казачьей станицы, где было принято это решение. Это исследова­ние вроде привития себе оспы. Мы болеем и описываем симпто­мы своей болезни. Вероятно, однажды болезнь завершится вместе с нашим исследованием, но пока мы еще не сдаемся.

Пока мы запустили внутри этого эксперимента следующий — как создать для своего народа успешную экономику. Как вообще рождается экономика, как она гибнет или побеждает. Все это можно читать в учебниках, но уж очень хотелось посмотреть са­мим. К тому же и выживать надо. И мы экспериментируем с этим всем своим маленьким казачьим народцем.

Сейчас, в современном мире, можно создавать успешное пред­приятие или сеть предприятий, что уже близко к понятию мик­роэкономики или экономики сообщества, на основе западного менеджмента. Он явно успешен. Но история знает и другую ус­пешную науку управления и хозяйствования. Это русский путь, благодаря которому Россия стала в прошлом веке одной из са­мых сильных капиталистических держав. Оба пути хороши, но мы выбрали для себя русский. Выбрали и запустили в работу, создавая экономику своего народа.

Этот эксперимент идет уже несколько лет и идет вполне ус­пешно. С экономической точки зрения. Но еще успешнее он идет с точки зрения прикладного психологического исследования. Это настоящая битва за выживание, и как всякая битва он выявляет множество скрытых психологических механизмов, как мешаю­щих, так и помогающих нам выживать.

Вот о них-то и рассказ.

Сам эксперимент проводился нами в рамках Программы, ко­торую приняло Общество русской народной культуры в 1998 го­ду. Программа эта называется «Назад в Россию» и ставит своей целью создание условий для того, чтобы русские умы, которые разлетаются сейчас по миру, начали возвращаться на Родину. Я привожу текст этой Программы в Приложениях.

Ход наших рассуждений, когда мы разрабатывали экспери­мент и соответствующую ему Программу, был примерно таков.

Русский народ и все российское общество почему-то разва­ливаются. Люди переполнены ненавистью и завистью к чужому образу жизни. Свое не ценится, и молодежь стремится сбежать из страны, чтобы стать американцами и забыть свое происхожде­ние, как проклятие.

Могут ли русские жить в любви и гордиться собой, своей культурой и своим обществом? Хватит рассуждать о том, как мы плохи и что нам мешает, давайте попробуем сделать так, как мечтаем.

Владея определенной культурой самопознания и самоочище­ния, которую мы обрели за годы работы и обучения в нашем Училище народной культуры, в которое превратился Учебный центр, мы вполне можем попробовать создать «чистое» от старых помех сообщество, в котором воплотим все лучшее, что в нас есть. Помехи же, которые будут выявляться по ходу работы, бу­дем не изучать, а убирать сразу, как заметили. В общем, задача — не воевать со злом, а творить добро, строить свой новый мир.

Для этого начнем с договора: ничто из привычного поведе­ния не пропускается внутрь, пока об этом не договоримся. То есть первым был принят договор договариваться. Это не простое искусство, и ему посвящено немало мыслей в этой книге.

Затем мы решили, что лучше всего будет изначально принять установку, что все привычное должно быть подвергнуто разум­ному сомнению. Это сходно с тем, как рождалась наука в сем­надцатом веке. Все должно быть пересмотрено разумом.

А для того, чтобы это не осталось лишь пожеланием, мы, с одной стороны, затеяли глубокое исследование понятия «Разум», а с другой — создали искусственное условие, которое договори­лись считать исходным: мы новорожденный народ, у нас еще нет ни культуры, ни обычаев, ни привычек. У нас есть только задача выжить, желание жить радостно и раскрывать свои спо­собности безгранично и огромная кладовая памяти о том, как устроен мир и что такое человек. То есть культура — мировая и наша собственная русская, из которой мы и намерены черпать материал для созидания собственного мира. Решение считать себя новорожденным народом, tabula rase этноса, было находкой, которая позволяла подвергать сомнению и разумному исследованию любые поведенческие проявления.'

Наличие же задачи, которую можно назвать Победой в битве а выживание, постоянно заставляло искать новые способы поведения и действия и не останавливаться, как в тупиках, когда становилось ясно, что имеющееся у тебя решение неприемлемо.

При этом мы, что называется, конкретизировали, то есть уточ­нили и определили сам способ решения нашей задачи. Мы рас­суждали так: если мы рассматриваем себя как новорожденный народ, перед нами встает задача выживания. Выживание народа осуществляется в том виде, который называется экономикой.

Значит, нам придется создать свою экономику. Когда речь идет о сообществе, даже единственное предприятие, кормящее его, перерастает в разряд экономики малого сообщества. Тем более, если это будет сеть предприятий.

Поэтому мы вынуждены для разворачивания основного экс­перимента поставить еще несколько промежуточных, но необ­ходимых. И первый из них — создание собственной экономики.

Однако при этом, входя в эксперименты, мы не забываем, что собрались вместе вовсе не ради них. Они — лишь ступени к гораздо более важным для нас целям. Назовем их мечтами. У каж­дого есть какая-то мечта, которую он не может осуществить или сейчас, или вообще. Может быть, потому что одинок, может быть, потому что не хватает знаний или средств. Не важно, по­чему, важно, что эксперименты нужны только затем, чтобы, обретя необходимое, вернуться к своей мечте.

Я, к примеру, как и многие другие, с нетерпением жду окон­чания этих экспериментов, чтобы перейти к прикладному изу­чению человеческих способностей, а затем к их раскрытию у себя. Летать хочется!

В общем, как бы интересны ни были эти эксперименты, од­нажды их нужно успешно завершить и пойти дальше. А это зна­чит, что чем быстрее они завершатся, тем лучше.

Раз так, то вопрос о выборе направления при создании сво­ей экономики звучит так: нам нужно такое экономическое осно­вание, которое позволит уйти к своим мечтам как можно быст­рее. Иначе говоря, дело, которое мы избираем за основу нашей экономики, должно быть очень прибыльным. И это тут же поставило нас перед выбором: прибыльных' дан немало, но мы не хотим торговать Россией. А кроме природных| ресурсов в России почти ничего не осталось. Разве что мозги.

Вот это и есть решение. Наиболее прибыльным и одновремен­но требующим наименьших капиталовложений делом сегодня яв­ляется программирование. К тому же в нашей среде в то время было немало программистов, и даже была уже действующая про­граммистская компания, занимающаяся офшорным программи­рованием. То есть выполнением заказов зарубежных компаний.

Далее рассуждение велось так: если мы перестроим управле­ние этой компании, исходя из наших знаний об управлении в России прошлого века, это предприятие может стать ядром на­шей будущей экономики, к которому будут прирастать другие виды деятельности.

Собственно говоря, так и получилось. Наша компания пере­строилась и сильно разрослась. Мы вывели ее из России и сдела­ли канадской компанией, что еще больше позволило усилить и успешность экономики, и ощущение нашей отделенности как ма­ленького народа. Российское правительство не может «наложить лапу» на наши капиталы. Русские люди могут благодаря этому хорошо зарабатывать и видеть мир, не теряя Родину. Канадцы определенно не узнают в нас русских и охотно и уважительно принимают нас как Троерусских казаков. Как ни странно, мы не внушаем им страха, который они испытывают перед русскими.

Конечно, это всего лишь эксперимент, но, судя по всему, очень скоро он позволит нам перейти к созданию современных хорошо оборудованных лабораторий по исследованию и раскры­тию способностей. Это откроет серию новых КИ-психологических экспериментов.

Книга же эта вначале писалась как Методическое пособие в рамках нашего Училища народной культуры. Однако впослед­ствии начальные главы, излагающие методику эксперимента и разворачивание логики рассуждений, исходя из предшествую­щей психологической подготовки, были отделены и теперь дос­тупны лишь в виде методических материалов.

Эта же книга рассказывает лишь о том, что удалось рассмот­реть сквозь пленку бытового мышления, сквозь пленку привыч­ной культуры. Эта книга — о дороге домой через страны Востока и Запада, из образов которых и состоит наша евразийская культура.

 

Глава 1. Магия и культура в науке

 Глава 2. Немного истории и этнографии

Глава 3. Возможность постановки экспериментов в Культурно-исторической психологии

Глава 4. Постановка экспериментов. Артель

 Глава 5. Игры

 

 

Глава 1. Магия и культура в науке

Большинство исследований магии сделано этнографами и антропологами. Психологи очень редко обращались к этой теме, вероятно, потому, что люди, владеющие магией, редко встреча­ются психологам. А может, и потому, что эта тема не является поощряемой в научном сообществе.

Не знаю, делались ли вообще попытки разграничить магию и культуру, то есть, по сути, выделить магию из культуры, но вот другие разграничения, имеющие целью определить предмет ма­гии, вводились.

К примеру, один из самых блистательных и самых известных антропологов этого столетия Бронислав Малиновский начинает одну из своих лучших статей о магии так:

«Нет обществ, какими бы примитивными они ни были, без религии и магии. Но тут же следует добавить, что нет и диких племен, люди которых были бы начисто лишены научного мыш­ления и элементов науки, хотя часто именно так о них судят. В каждом примитивном обществе, изучавшемся заслуживающими доверия и компетентными наблюдателями, всегда обнаружива­ются две четко различимые сферы, Сакральное и Мирское (Профанное), другими словами, сфера Магии и Религии и сфера Науки»'.

Малиновский написал эту работу в 1925 году. Сейчас, читая ее, я вижу скорее череду вопросов, чем ответов, впрочем, как и сам Малиновский видел вопросы, к примеру, в нашумевших работах Леви-Брюля 2. Часть из них я и попытался задать еще раз, начиная собственное исследование. Какие? Те, что позволяли мне как психологу разграничить магию и культуру. Поясню еще од­ним примером.

1 Малиновский Б. Магия, наука и религия: [СПб] — М.: «Рефл-бук», 1998. — С. 19.

2 См., напр. Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. — М.: Педагогика-пресс, 1994.

 

Примерно в то же время, что и статья Малиновского, в Рос­сии выходит большая работа не менее блистательного русского ученого, коми по происхождению, Алексея Сидорова. Его судь­ба была противоположностью судьбы Малиновского, которому для написания его многочисленных и общепризнанных работ потребовалось всего два года полевых наблюдений на романти­ческих Тробрианских островах. Сидоров сам вырос в той среде, которую описывал, посвятил ее изучению всю жизнь, много лет, уже будучи крупным ученым, вел полевые исследования и как этнограф, и как археолог. И тем не менее, в 1937 году он был арестован и вскоре осужден по делу «Коми буржуазных нацио­налистов». После этого он был погружен в безвестность среди своих и чужих. А между тем многие его взгляды опережали совре­менное ему развитие этнологической науки.

Я использую одну из таких мыслей, высказанных им в «Ма­териалах по психологии колдовства»3, чтобы обосновать собствен­ный подход к исследованию магии сквозь производственную де­ятельность человека.

«Первоначальные формы культа отнюдь не могут быть объяс­нены из каких-либо конкретных религиозных представлений, из каких-либо мифов. Культ имеет самостоятельные источники своего происхождения. Он непосредственно и гораздо ближе связан с инстинктами, с волевой деятельностью человека, чем с облас­тью представлений. Наоборот, религиозные представления, об­ласть религиозного мифа связаны уже с более поздними куль­турно-историческими эпохами, с эпохой возникновения речи.

Если человеческая идеология есть в значительной степени функция общественной и, в конечном счете, хозяйственной жиз­ни, то первичный культ есть эта самая хозяйственная жизнь, понимаемая в широком смысле этого слова, когда магическое и хозяйственное действие находятся в нерасчлененном состоянии в силу отсутствия понятия о магическом как таковом. Если ис­ключить, что то и другое, т.е. культ и миф, не представляют параллельно развивающихся и взаимодействующих процессов, то в основу изучения религии скорее нужно поставить не миф, не представление, тем более не словесное их выражение, а трудовое,

3 Сидоров А.С. Знахарство, колдовство и порча у народа Коми. Материалы по психологии колдовства. — СПб.: «Алетейя», 1997. — С. 20-21.

 магически-трудовое действие. (Принцип, установленный еще Гегелем.)

Вместе с тем на этой ступени нерасчлененного реально-магического действия не существует еще для нас пробле­мы магического. Магическое действие, как таковое, начинает сознаваться с момента расчленения представления о вещах, со времени возникновения представлений о сверхъестественном в противоположность таковых о реальном. Магическое действие, возникшее на почве владения орудиями, оставаясь по существу по-прежнему действием, получает теперь свое обособленное значение в свете применения его к объекту не только реальному, но и нереальному. Вполне понятно, что и первичное понятие о сверхъестественном должно было иметь формы, очень близкие к реальному, и последнее в свою очередь было очень расплывчато в своих очертаниях, но тем не менее, раз обособившись, и то и другое в дальнейшем начали разви­ваться самостоятельными путями. Таким образом, проблема ма­гического в нашем понимании связывается с проблемой раздво­ения человеческих представлений о внешнем мире. На почве этого раздвоения вырастают два параллельных мира, мир реальных предметов и мир двойников».

По сути, Сидоров говорит здесь о том, как рождается наше мышление. Это стоило бы разобрать подробнее, но, поскольку он был последователем академика Марра, это не такая уж про­стая задача. Поэтому я просто приведу несколько выдержек из рассказа Малиновского о том, как занимаются земледелием ме­ланезийские туземцы:

«...вся эта деятельность перемежается магией, целый ряд об­рядов выполняется на огородах каждый год в строгих последова­тельности и порядке. Поскольку руководство земледельческими работами находится в руках знахаря, а ритуальная и практичес­кая деятельность тесно связаны, постольку при поверхностном наблюдении может показаться, что мистическое и рациональ­ное поведение так переплетены, что их результаты не диффе­ренцируются туземцами, поэтому их невозможно разграничить и при научном анализе. Так ли это на самом деле?» 4

4 Малиновский Б. — С. 29-30.

Конечно, нет, отвечает Малиновский. Туземец всегда пре­красно различает труд и магию и прекрасно знает, где надо тру­диться, а где колдовать.

«Несомненно, туземцы считают, что магия абсолютно необ­ходима для плодородия их огородов. Что бы произошло без нее, никто не может точно сказать, ибо ни один огород никогда не закладывался без ритуала, несмотря на почти тридцатилетнее европейское правление, миссионерскую деятельность и более чем столетний контакт с белыми торговцами. Не освященный, зало­женный без магии огород, вне всякого сомнения, будет подвер­жен разного рода напастям, нашествиям паразитов, проливным не по сезону дождям, набегам диких кабанов, налетам саранчи и т.п. Однако означает ли это, что все свои успехи туземцы припи­сывают исключительно магии? Конечно же, нет». 5

Точно так же любой туземец прекрасно видит, когда человек выступает в роли знахаря или колдуна, а когда в роли руководи­теля работ.

«То, что было сказано относительно обработки земли, соот­ветствует любому другому из множества видов деятельности, в которых работа и магия идут рука об руку и никогда не смешива­ются», — завершает свое рассуждение Малиновский.

На первый взгляд, создается впечатление, что он как бы оп­ровергает утверждения Сидорова. Однако на самом деле Сидоров просто шире. Сидоров не случайно назвал свою работу психоло­гической. Да, он видит, что на каком-то культурно-историче­ском этапе первобытный человек прекрасно различает деятель­ность и магию. Но он идет дальше и задается вопросом: а всегда ли так было? А если нет, то как было в самом начале, при за­рождении мышления?

Малиновский до этого вопроса не дошел. Хотя при этом он пошел дальше господствовавшего в первой трети двадцатого века среди этнологов мнения, что «наука рождается из опыта, а ма­гия создается традицией» 6. Он, скорее, сближает магию с протонаукой, точно так же, как и Сидоров, выделяя в сознании пер­вобытного человека два мира:


5 Там же. • ' Том же. -


• С. 30,

-С. 21.


 

«Мы попытались точно выяснить, существует ли в сознании дикаря одна сфера действительности или две, и обнаружили, что помимо сакрального мира культа и веры он знает и светский мир практической деятельности и рационального мировоззрения». 7

Когда читаешь об этих двух мирах сознания, может показать­ся, что Сидоров и Малиновский говорят об одном и том же. В каком-то смысле это так, но стоит разобраться получше, потому что, на мой взгляд, как раз здесь и кроется возможность найти определение понятия «культура», которое позволит начать соб­ственное исследование.

Итак, Малиновский изначально разделил общественную жизнь примитивных народов на «две сферы»: Сакральную (Ма­гия-Религия) и Мирскую (Наука). Что, соответственно, позво­ляет разделить сферу сакрального на Магию и Религию, чем он вполне успешно и занимается в своей статье. Но что из этого относится к культуре?

Мне думается, что для Малиновского этот вопрос просто не правомерен. Потому он его и не задает. Все относится к культуре. Сам Малиновский — культуролог, идущий антропологическим направлением в исследовании культуры или различных культур. И магию он исследует изнутри к лишь как часть культуры.

Сидоров тоже не задает такого вопроса. Но при его подходе он вполне возможен и, по сути, звучит в утверждении о нали­чии «источников происхождения культа». Конечно, культ — это не совсем культура, но это уже очень и очень близко к постанов­ке вопроса о зарождении культуры. И это прямо звучит в словах:

«Он (культ— А.А.) непосредственно и гораздо ближе связан с инстинктами, с волевой деятельностью человека, чем с облас­тью представлений» 8.

Задавая вопрос о том, из чего рождаются «первоначальные формы культа», которые предшествуют религиозно-мифологи­ческим представлениям, то есть Сакральному Малиновского, Сидоров, по сути, задает вопрос: из чего рождается в нашем сознании культура, в которую все входит?

1 Там же. — С. 37. " Сидоров А.С. — С. 20.

Это вопрос психологический, поэтому и появляются упоми­нания о представлениях и инстинктах. И употребленное им выражение «человеческая идеология» надо понимать отнюдь не в привычном нам политизированном смысле, а именно как некое развитие понятия «представление».

Представления как таковые — это предмет личностной пси­хологии. А чем становятся представления, накапливаясь в «об­щественной и, в окончательном счете, хозяйственной жизни»? Идеологией, если мы увидим, что «идеология»— это «идеи» или-«эйдосы», то есть образы или представления в определенной связи. Какой ? Что это за связь ?

Вот ее-то я бы, пожалуй, и назвал культурой. Образы, поскольку они есть лишь восприятия одних и тех же вещей и явлений мира, у всех примерно одинаковы, а культуры разнятся поразительно. Поче­му? Предполагаю, как раз потому, что эти одинаковые образы по-разному увязаны.

Сразу оговорюсь, и магия и культура меня интересуют ис­ключительно как психолога, а в этой книге как прикладного психолога. Иначе говоря, мне нужны лишь самые простые и обоб­щенные определения, чтобы можно было в их рамках начать собирать материал и вести исследование. Своего рода гипотетические предположения о том, чем могут быть эти явления с точки зрения прикладной культурно-исторической психологии. Возмож­но, что итогом исследования и явятся более точные определе­ния. А может, и нет. Достаточно будет, если исследование под­твердит правильность моего подхода.

Во всяком случае, в дальнейшем я буду неоригинально исхо­дить из того, что человеческое сознание проходит несколько ста­дий в своем онтогенетическом и филогенетическом развитии, и самая ранняя из них не имеет отношения к культуре.

Это утверждение предполагает, что сознание оказывается своего рода вместилищем культуры, когда она возникает.

Подход, могущий вызвать возражения, потому что еще Ка­велиным говорилось о материальных хранилищах культуры, ко­торыми являются вещи. Но тут мы сразу разделим предметы, что, собственно говоря, и делает сам Кавелин, а за ним и Сидо­ров. Материальную культуру мы оставим культурологам, а сами перейдем на чисто психологическую почву и оставим своим мате­риалом лишь образы этих вещей, хранящиеся в нашем сознании.

Тут я бы хотел выдвинуть гипотезу, которую, скорее всего, не смогу доказать в этой работе, потому что она требует отдель­ного исследования. Но исходить буду именно из нее, поскольку неоднократно проверял ее в своих прикладных работах.

Сознание ребенка принимает в себя культуру вместе с мышле­нием.

Это утверждение, в свою очередь, предполагает необходимость разделения мышления и разума, которые обычно смешиваются в нашем понимании. Под разумом я, в данном случае, понимаю способность человеческого ума распознавать в окружающем мире и решать задачи, связанные с выживанием. Впоследствии, по мере усложнения жизни — любые задачи. Разум включается тог­да, когда мы сталкиваемся с чем-то совершенно новым, не име­ющимся в нашей памяти, но требующим от нас каких-то дей­ствий. Чаще всего, это или какая-то опасность, или помеха в достижении желания.

Налетев на помеху, человек, это особенно ярко видно на детях, какое-то время не в состоянии ее распознать как помеху. Он просто продолжает повторять предыдущее действие. Но как только он понимает, что помеха есть то, что надо преодолеть, он начинает думать, то есть переходит в состояние «задачности», озадачивается, как говорится в русском языке, и тогда вклю­чается поиск обходных путей.

Это разум. Но это не все, что он делает.

После того, как способ преодолевать какую-то определенную помеху найден, перед разумом встает задача — как облегчить жизнь и не тратить на это дело столько сил. И он закрепляет найденный успешный способ решения этой жизненной задачи в памяти в виде образа.

Этот образ становится привычным способом поведения при столкновении с подобными помехами в будущем. Так рождается мышление.

Те старики, которые рассказывали мне о колдовстве и ма­гии, рассмотрели в словах мышление, мыслить возможность для этимологических игр. Они были большими любителями так на­зываемых «народных этимологии».

Мыслить для них означало Мы-.Слить, то есть Слить Нас в

Общество.

По сути, это очень близко к выражению, имеющемуся в «Сло­ве о полку Игореве», где говорится о «свычаях и обычаях». Мой дед, большой любитель «Слова» и этимологических игр, писал, что и то и другое — привычки. Но в «свычае» скрыто слово «свой», а в «обычае» — общий.

Иначе говоря, сталкиваясь с неведомым, молодое сознание рас­познает помеху как. задачу и включает для ее решения разум. Если решение найдено и проверено, оно закрепляется в виде личной при­вычки— свычая. Eсли же подобная помеха и соответствующая ей задача оказывается постоянно встречающейся на жизненном пути всего сообщества, то постепенно ее решение закрепляется в созна­ниях всех членов общества в виде общественной привычки— обычая. Вот это и есть Слить— Мы, Мыслить в противоположность ра­зумному Думать.

Из способности ума сначала Думать, а потом закреплять най­денные решения в памяти постепенно рождается основной на­бор привычных способов решения жизненных задач, позволяю­щий не задумываться, но и не проигрывать. Его, пожалуй, можно бы назвать мировоззрением определенного сообщества, но пра­вильнее — Образом мира. Этому понятию я уделю немало внима­ния в этой книге, поэтому пока не буду на нем задерживаться.

Сейчас мне важнее указать на то, что Образ мира оказывает­ся как бы костяком нашего ума. На него крепятся и простейшие образы Разума, и сложные образы привычек и обычаев Мышле­ния. В силу этого он не просто двойственен, а гораздо многослойнее. Это, на мой взгляд, и отразилось в словах Сидорова и Малиновского о множественных мирах, в которых живет чело­век. Это не миры, конечно, а образы миров. И какие-то из них есть прямые носители того, что мы называем культурой.

Что же в таком случае есть культура? Я не буду вдаваться ни в обсуждение того, что об этом говорилось на протяжении чело­веческой истории, ни даже в перечисление определений. Я от­толкнусь от простого, почти бытового определения Даля. Оно будет вполне достаточным, потому что моя задача даже от него уйти к еще более «простому» психологическому пониманию этого явления, как оно содержится в ненаучной части нашего мыш­ления. Итак: 

«Культура — обработка и уход, возделывание, возделка; \\  об­разование, умственное и нравственное; культивировать вм. обра­батывать, возделывать, образовать».

Как видите, понятие «культура» составное и совмещает в себе несколько понятий: от латинского понятия «превращение дикой природы в не дикую» до понятия «образование». «Образование» в педагогическом смысле впервые стало использоваться во време­на Гумбольта немцами. Кстати, в немецком языке, как и в рус­ском, оно тоже происходит от основы «образ» (Bild). Следова­тельно, означает привнесение образов в необразованное сознание.

Получается, культура — это то, что с помощью соответствую­щих образов переводит сознание человека в состояние, отличное от природного или дикого.

Я не отказываю в данном случае материальным проявлениям культуры в праве считаться культурой. Я просто отказываюсь сей­час это обсуждать. Споры на эту тему происходили весь послед­ний век ''. Споры, особенно научные — это хорошо. Мне расска­зывали, что в них рождается истина. Мне правда, кажется, что культура. Скажем, культура культурологического сообщества. Но может быть, это одно и то же? Во всяком случае, я свое первое представление о том, что такое культура, получил не из книг культурологов. Меня в него, что называется, сунули, точно го­ловой в печь. Полевые этнографы, сталкивавшиеся с тем, как разлетается научное высокомерие при встрече с живой, сильной и умной народной культурой, меня поймут. Поэтому мне трудно спорить с культурологами и проще рассказывать о культуре по-своему, держа перед собой в памяти то, что я видел в жизни.

Поэтому я бы хотел сопоставить эти споры о культуре с по­нятием «очищения сознания», которое было присуще всем ма­гическим или первобытным обществам. (Кстати, я предпочитаю называть те общества, которые этнологи и антропологи имену­ют то первобытными, то примитивными, — магическими, по-

( См., напр., обзорно-методологические работы Л.А.Уайта, Д. П. Мёрдока, Д. Бидни, А.К. Кафаньи, К. Гирца, Д. Фейблмана и других в сборнике «Антоло­гия исследований культуры». —Т. 1: Интерпретации культуры. - СПб.: Универси­тетская книга, 1997.

тому что именно отказ от магии в пользу науки и создал совре­менную цивилизацию). В каком-то смысле эти споры так же очистительны для нашего понимания самих себя, как и то, что я испытал на себе, когда в своих этнографических поисках нале­тел на русских деревенских колдунов в Савинском районе Ива­новской области.

Это бывшая Владимирская губерния, места расселения лю­дей, именовавших себя офенями. Вообще-то офени, как считает. наука, — это просто торговцы вразнос, коробейники. Однако мои многолетние исследования, да и просто то, что я сам ро­дился в офенском роду и с детства воспитывался еще в той куль­туре, позволяет мне утверждать, что это было гораздо более слож­ное и глубокое явление. Офени, безусловно, создали свою собственную культуру, которая исчезает в этом веке, но у кото­рой были, на мой взгляд, глубочайшие корни, уходящие через скоморохов в первобытную древность Руси.

Поэтому среди них, по крайней мере, среди той части их большого сообщества, которая именовала себя Мазыками, дол­го жили те знания, которые обычно именуют мистическими и магическими. Впрочем, вся народная жизнь насквозь магична. Без, магии, приговора, приметы или заклинания не начинается на­стоящим крестьянином ни одно дело.

Но тут вопрос уже упирается в действенность той магии, которая используется. Кто-то только «знает», а кто-то и «могет». Вот на этом водоразделе застревает вся наука. Она предпочитает считать, что народная магия — не более чем набор формул и внушение. Могу заверить, многое из того, что знали деревенские колдуны, было вполне действенным. Впрочем, много было и та­кого, что мы вполне оправданно назвали бы сегодня психотера­пией.

К подобным психотерапевтическим приемам можно отнести и способ очищения, показанный мне в 1985 году деревенским колдуном, докой, как его называли, по прозвищу Степаныч. Как я понимаю, он применялся при обучении молодых. Степаныч же называл «Мозохой». Офенские словари переводят это слово как «солома». Но когда я спросил его, что такое «мозоха», он ответил: мусор. Поэтому я условно называю эту работу «Мусор», хотя можно было бы назвать и «Культурой».

В один из моих самых первых приездов к нему Степаныч однажды вечером вдруг помрачнел, подошел ко мне, и сказал:

Ну давай, умник, ответь деревенскому дедушке на несколь­ко вопросов, — тут он болезненно ткнул пальцем мне в солнечное сплетение и спросил. — Это ты?

Ну, я, — ответил я и, очень остроумно взяв себя за рубаш­ку в том месте, куда он тыкал, принялся ее рассматривать. На­сколько я понимаю, я так показывал, что я умный человек и всегда готов пошутить. К сожалению, Степаныч шутить не умел.

Одежда — это ты или это твоя одежда? — мрачно пере­спросил он.

Моя.

Мозоха! В огонь!

И для того, чтобы я смог осознать в этот миг, что если я смог сказать про одежду, что она моя, значит, она не есть мое дей­ствительное «Я», он принялся с меня эту рубашку срывать. При­чем так решительно, что я вынужден был отпихнуть его и сам снять рубашку.

Так, — продолжил он и еще раз попытался ткнуть мне в солнечное сплетение. Правда, тут уж я был настороже и отодви­нулся. Но он все равно достал меня и ткнул очень больно. Так, что я зашипел и начал растирать место удара. — Болит? — тут же спросил он.

Болит, — подтвердил я.

Что болит?

Живот!

Тело болит? — уточнил он.

Тело, тело.

Какое тело? — дурацки вскидывая брови, спросил он.

Мое тело! — ответил я, отодвигаясь от него.

Так значит, это тоже не ты? Мозоха!

Я, конечно, не предполагал, что он начнет вытряхивать меня и из тела, но в серьезности его намерений я нисколько не со­мневался. Этот дед с первых дней мне показал, что он шутить не любит, просто потому, что у него на это времени уже не остава­лось. Это был последний год его жизни. А поскольку я пришел к нему не как ученый, а под видом ученика, то он соответственно и требовал от меня учебы на пределе. Поэтому, допустив до сво­его осознавания мысль о теле, я задумался всерьез. Но моя мысль вдруг сделала еще один замысловатый скачок из тех, которыми мы показываем окружающим свою умность:

— Я мыслю, значит, я существую! — вдруг выпалил я. В об­щем-то, это было все, что я тогда помнил из Декарта. Но обыч­но в тех обществах, где я вращался, этого бывало достаточно, чтобы показать свою «эрудированность» или умность, по-русски. Но Степаныч шуток не понимал... Он все принимал всерьез, потому что то, что он делал, было магией. Он был обычным деревенским колдуном, а не начитанным знатоком магии:

— А мысли твои?

И это только в первый миг после вопроса я посчитал, что вопрос в точности такой же, как предыдущие, и от него можно отшутиться. Затем я вспомнил эту Декартовскую мысль, от нее потянулась цепочка к множеству других подобных «умностей»: Я знаю, что я ничего не знаю. Ничто человеческое мне не чуждо. По­знай себя... Баранкин, будь человеком! Умница. Хороший мальчик... Ненавижу! Надо вести себя правильно... Горюшко ты мое луковое!.. Ай-яй-яй!.. Баю баюшки баю, не ложися на краю!.. — и все они были в прямом смысле чужими во мне, но именно они-то и были мной! И их было много, много, словно туча вокруг. А где же Я?!.

Я вдруг как-то сразу ослаб и начал лихорадочно перебирать мысль за мыслью, а Степаныч яростно кричал всякий раз: Мозоха! Жечь! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мо­зоха! Жечь! В огонь!.. И так всю ночь напролет.

Потом меня охватило какое-то озарение, я начал что-то про­зревать в окружающем меня мире и падать. Просто не держало тело.

Тогда он позволил мне поспать, а потом разбудил и пытал еще сутки. И у меня было озарений — одно за другим. Одно из них буквально вывернуло меня всего наизнанку и меня долго рвало, но я словно не замечал этой помехи и все выкидывал и выкидывал из себя собственные куски. Когда в рвоте появилась кровь, он заставил меня поспать еще и отправил на поезд.

Я ехал и сквозь окружающие вещи и людей прозревал то, что нами правит. Культуру, если хотите. Вот так я впервые встре­тился с этой Госпожой лицом к лицу…


 


Можем ли мы говорить, что Магияэто всего лишь часть культуры? Или же есть за Магией нечто, что уходит в эту дикую, природную среду, из которой все берется ?

Если подходить к этому вопросу строго последовательно, то можно сказать, что в нашем сознании нет ничего, кроме пред­ставлений, то есть образов. И если в нем есть представление, что какие-то основы магии являются природными или стихийны­ми, то это все равно лишь представление, образ, а значит, часть культуры.

Что ж, будем исходить из того, что у нашего сознания есть дообразное, стихиальное состояние, которое и обеспечивает воз­можность накопления образов, а значит, и культуры, если не очень придираться к терминологии. А это означает, что вопрос о Магии становится вопросом о том, из чего состоит явление, которое описывается в этнологии и живет в нашем бытовом со­знании под именем «Магия».

Обычно этнографы и антропологи описывают первобытную магию как набор обрядов и ритуалов. Бытовое же представление о магии связывается с мистикой «белых и черных магий», что является наследием довольно поздней и весьма надуманной ев­ропейской мистической традиции, но при этом тоже опирается на разнообразные ритуалы. Есть ли в Магии нечто помимо этого?

Есть. Сам Малиновский, рассказывая о современных ему воз­зрениях этнологов, говорит:

«В то время как наука основана на концепции естественных сил, магия зарождается из идеи некой мистической безличной силы, в которую верит большинство примитивных народов. Пред­ставление об этой силе, называемой у меланезийцев мана, у не­которых австралийских племен арангквилтха, у различных групп американских индейцев манату, варан, аренда и безымянной у других народов, тем не менее является почти универсальной иде­ей, встречающейся везде, где процветает магия. И для боль­шинства примитивных народов и в целом для низших стадий дикости характерна вера в сверхъестественную безличную силу, движущую всеми теми силами, которые имеют какое-либо зна­чение для дикаря, и являющуюся причиной всех действительно важных событий в сфере сакрального. Таким образом, мана, а не анимизм определяет "минимум религии". Это "до-анимистическая религия", и мана ее сущность как сущность магии, которая поэтому радикально отличается от науки.

Однако остается вопрос, что же такое мана, эта безличная сила магии, которая предположительно господствует во всех фор­мах ранних верований?».10

Малиновский отнюдь не так определенно разделяет мнение остальных ученых о резком разграничении магии и науки в пер­вобытном обществе. Но вот вопрос этот он задает по-настояще­му и не дает на него определенного ответа. Слишком противоре­чивыми оказываются описания проявлений и использований маны. Сами маги сказали бы на это: сила есть сила, ее нельзя назвать словами, ею можно только овладеть. Малиновский вслед за всей остальной европейской наукой говорит иначе: маны не может быть, потому что не может быть никогда, хотя бы пото­му, что я — самый совершенный из всех людей этого мира — ею не владею! Люди евро-американской культуры склонны очень переоценивать свою способность судить о мире верно...

Тем не менее, рассказывая о «Золотой ветви» Фрэзера, Ма­линовский называет одно из проявлений маны, которое я счи­таю главным и от которого хотел бы оттолкнуться и в собственном исследовании.

«В "Золотой ветви", начиная со страшного и таинственного ритуала в честь лесных богов у Неми, перед нами раскрывается поразительное разнообразие магических и религиозных культов, придуманных человеком для того, чтобы контролировать и акти­визировать влияния неба и земли, солнца и дождя, способству­ющие плодородию; такое впечатление, что ранняя религия пре­исполнена неукротимыми силами жизни, в ее юной красоте и первозданности, безудержности и такой неистовой мощи, что это иной раз приводит к актам самоубийственного жертвопри­ношения». "

Сила жизни! Вот ответ. Именно за попытки эксперименталь­ных реконструкций русских народных обрядов, связанных с си­лой жизни. Живой, нас и называли язычниками. К сожалению, мы не язычники, мы все-таки ученые и поэтому так до конца и не поняли, что же это такое!

'" Малиновский Б. — С. 22. "Там же.-С. 24.

 

И именно эти экспериментальные работы с древними обря­дами убедили нас, что идти к пониманию силы жизни надо не так. Эти магические обряды умерли вместе с соответствующей им религией. А сила жизни продолжает бурлить и давать плодо­родие! Она и только она позволяет нам выживать сегодня в полу­разрушенной России. Она заставляет создавать предприятия и экономику. Она где-то рядом, просто мы неверно к ней шли. Теперь мы идем другим путем, но наш опыт позволяет нам де­лать обоснованные, хоть и неожиданные сравнения современно­сти с древностью. С той древностью, когда небо было ближе к земле, а сознание чище и прозрачнее настолько, что люди обла­дали Видением и Медом поэзии...

Как, к примеру, в классическом русском заговоре, обращен­ном к богине или духу плодородия Жниве:

Жнива, ты, Жнива, подай мою силу на овсяную жниву! 12

Гобино, как говорилось в древности на Руси, или сытая жизнь, довольство и достаток пищи были целью подавляющего боль­шинства магических действий, использующих эту таинственную жизненную силу.

Что это значит для меня и моего исследования? Самое малое — возможность обнаружить магию в столь привычных нам произ­водстве и предпринимательстве, а также возможность осмыслить производственные отношения через охоту за жизненной силой. Если производство магично, то экономика — поле божествен­ных игр. Если это удается рассмотреть и показать другим, можно рассчитывать и на чудо. Хотя бы экономическое!..

Но как к нему прийти? Пока как психолог-прикладник я вижу только один путь — последовательно очищая наше созна­ние слой за слоем от того, что перекрыло наше видение. Удастся вернуть саму способность видеть в обыденном волшебную силу — можно будет ставить вопрос и об ее использовании.

12 Великорусские заклинания. Сборник Л.Н. Майкова. — СПб.: Издательство Европейского Дома, 1994. — С. 112.

И что же за слои нам придется преодолевать на этом пути? Пока явно наметились несколько основных: наука и религия как составные части культуры, если идти вслед за антропологами. Или же мышление, а за ним разум, чтобы выйти на стихиальные уровни сознания, если идти путем культурно-исторической психологии.

Сейчас, в самом начале исследования, я не мог бы опреде­ленно ограничиться только каким-то одним путем. Пусть дорога подскажет сама, как по ней идти. Но со всей определенностью ясно, что в той жизненной науке, с помощью которой мы со­здаем свои предприятия и обеспечиваем выживание — ее можно назвать наукой управления — присутствует то, что определенно является культурой. Но присутствует и то, что определяет ее дей­ственность и способность доставлять нам желаемое способами, неведомыми культуре. И это — магия.

 

Глава 2. Немного истории и этнографии

Как я уже сказал, я вел свои собственные этнографические сборы на территории так называемого Верхневолжья. Эта мест­ность между Шуей, Ковровом и Суздалем — древнейшие рус­ские земли, входившие уже с Х века в состав Ростово-Суздальского княжества, а впоследствии ставшие частью Великого княжества Владимирского.

Места эти до славян были заселены финно-уграми. В основ­ном, мерей. Русские всегда считали финнов, особенно живших на пограничье славянского мира, колдунами, так же, как счита­ли их колдунами шведы и норвежцы. Даже сейчас верные своей древней культуре марийцы возрождают «языческие» поклонения священным рощам. Во времена Ивана Грозного для нужд царя колдуний привозили из Карелии. В начале русской истории та­ким колдовским пограничьем славянского мира было Верхне­волжье.

Что значит «колдун», если мы относим это понятие к тем временам? Ясно, что для времени Ивана Грозного, то есть для XVI века, только русские, особенно давно и прочно христиани­зированная верхушка общества, считали финнов колдунами в каком-то современном смысле этого слова. Сами эти колдуны просто жили по обычаям своего народа и были неотъемлемой частью той культуры, которую христианство преследовало и унич­тожало под именем язычества.

Язычество, если сделать прямой перевод библейского слова «языцы», — это народная вера, вера нехристианских народов. Но для нас было бы точнее назвать это народной культурой, чтобы показать, что антропологическое исследование не имеет цели противопоставления тех или иных религий. В данном случае раз­говор о верах — это всего лишь описание того материала, кото­рый предоставляет нам история.

Итак, земли Верхневолжья исконно были местом смешения Нескольких культур. Как называют такие места ученые — этни­ческим котлом. Первая волна славянского испоселения была пре­имущественно кривичской и, естественно, языческой в то время.

Надо думать, именно поэтому заселение края прошло легко и естественно. Летописи не сообщают ни о каких войнах между славянами и финнами.

Вторая русская волна приходит сюда в XII веке после неожи­данного решения Андрея Боголюбского. Имея все права на Ве­ликий Киевский престол, он уходит во Владимир на Клязьме, перенося с собой в середину русских земель и Великое княжение. Владимир после этого становится столицей Руси, а Киев мед­ленно превращается в провинциальный город на далеком пограничье. В этом он подобен Петербургу. И я совершенно согласен с Вадимом Кожиновым, что «уход Андрея из Киева во Владимир имел и неизмеримо более масштабный и глубокий смысл» 13.

Андрей вывел с киевщины множество лучших людей, как земледельцев, так и ремесленников. Именно с их уходом хиреет Киев и рождается Новая Русь. Для нас же это означает, что Ан­дреем Боголюбским в Верхневолжском этническом котле была заварена еще одна русская культура.

Если вспомним историю, то первая русская государственная культура возникает в летописном Новгороде, которым, скорее всего, была еще Ладога. Эта культура была многонациональной и в силу этого веротерпимой и языческой. Веротерпимость предпо­лагает духовную свободу, но не дает опоры для сильного госу­дарства, объединения и войны с другими. Поэтому новгородская Русь искала порядку и власти на стороне и призвала варягов.

Этот эксперимент по созданию сильной культуры, позволя­ющей существовать сильному государству, был перенесен варя­гами из вольнолюбивого Новгорода на иную почву. В далекий полянский Киев. Каким-то образом это оказалось точным попа­данием. Возможно, потому, что поляне уже веками пытались про­тивостоять сильной государственности Хазарского каганата. Иначе говоря, находились в состоянии войны, которая всегда облегча­ет людям способность думать о единстве.

В итоге Новгород оказывается на окраинах, а первая русская государственная культура по прямой преемственности сменяет­ся второй — Киевской и становится христианской по преимуществу.

13 Кожине® В.В. История Руси и русского Слова (Опыт беспристрастного исследования). — М.: «Алгоритм», 1999.

       Христианство как позволяло чувствовать большее единство, так и становилось языком межгосударственного общения.

Культуру Владимирской Руси сменит московская государ­ственная культура, которая возникнет в ходе борьбы с татаро-монгольским игом. Эта борьба, шедшая в условиях страшной раздробленности и постоянных взаимных предательств, смогла состояться и завершиться победой лишь при условии объедине­ния всех сил в едином государстве. Но для объединения нужен стяг, нужно то, что сделает людей едиными. Таким стягом, как и в Киеве, стал христианство. И в этом смысле четвертую, то есть Московскую государственную культуру Руси и теперешней Рос­сии можно считать принятой из Киева.

Впрочем, возможна и иная точка зрения. Московская культу­ра возникает лишь с началом централизации. А в самом начале ига душа Руси словно бы отступает от опасности за леса и болота в Новгород. Теперь уже в наш Новгород. И Новгород времен Алек­сандра Ярославича Невского в начале XIII столетия становится новым центром Руси, рождая культуру времен ига. Культуру раз­дробленности и подавленности. Точнее, выживания в условиях опущенное™. Тут уже было не до свободы и вольнодумства. Нужно было объединять все народные силы в единый кулак, и Невский становится святым.

Культура московская, именуемая Великорусской, рождается из новгородской с началом объединения Руси в централизован­ное государство, сплоченное единой верой и единой целью. Ка­кой? Можно сказать, что свободой. Но наблюдая, как психолог, современные проявления Великорусской культуры в людях, я бы предпочел говорить, что этой целью была не столько свобо­да, как решение выжить даже опущенными и лишенными всех прав. Нас давят, а мы крепчаем...

Что же касается третьей русской культуры, культуры Влади-мирско-Суздальской, то она, скорее, была преемницей первого Новгорода. Ладоги. И действия Андрея Боголюбского, и уход рус­ских людей с Киевщины по диалектическому закону отрицания отрицания можно, говоря научным языком, назвать реакцией на политику стольного Киева. И на военную политику, и на ре­лигиозную.

Каковы факты?

Владимирщина изначально как бы противопоставляла себя военизированному «милитаристскому» Киеву. Это был мирный край, край мирного сосуществования народов и культур.

В 1096 году был убит князем Олегом Святославичем сын ос­нователя Владимира-на-Клязьме Владимира Мономаха. Влади­мир к тому времени был сильнейшим князем Руси и вполне мог расправиться с Олегом. Но вместо этого он шлет ему потрясаю­щее письмо, которое я приведу в переводе с древнерусского Вадима Кожинова:

«О я, многострадальный и печальный! Много борешься, душа, с сердцем и одолеваешь сердце мое; все мы тленны, и потому помышляю, как бы не предстать перед Страшным Судьею, не покаявшись и не помирившись между собою.

Ибо кто молвит: "Бога люблю, а брата своего (Олег — двою­родный брат Владимира. — В.К.) не люблю", — ложь это. И еще:

" Если не простите прегрешений брату, то и вам не простит Отец наш Небесный"...

Господь наш не человек, но Бог всей вселенной, — что захо­чет, во мгновение ока все сотворит, — и все же сам претерпел хулу, и оплевание, и удары, и на смерть отдал Себя, владея жизнью и смертью. А мы что такое, люди грешные и худые? — сегодня живы, а завтра мертвы, сегодня в славе и чести, а завтра в гробу и забыты, — другие собранное нами разделят.

Посмотри, брат, на отцов наших: что они скопили?.. Только и есть у них, что сделали душе своей...

Дивно ли, если муж (Сын Владимира. — В.К.) пал на войне? Умирали так лучшие из предков наших. Но не следовало ему искать чужого и меня в позор и печаль вводить. Подучили ведь его слуги, чтобы себе что-нибудь добыть, а для него добыли зла... И не враг я тебе, не мститель. Не хотел видеть крови твоей...

Ибо не хочу я зла, но добра хочу братии и Русской земле... Не от нужды говорю я это, ни от беды какой-нибудь, посланной' Богом, сам поймешь, но душа своя мне дороже всего света сего.

На Страшном Суде без обвинителей сам себя обличаю».14

i4 Там же - С. 327.

Как пишет Кожинов: «...это послание, по-видимому, произ­вело громадное впечатление на Олега. Осенью того же, 1097, года Олег прибыл в принадлежавший Владимиру Любеч, где со­стоялся знаменитый съезд князей во главе со Святополком Ки­евским. На Любечском съезде, по летописному сообщению, было провозглашено: "...почто губим Русьскую землю, сами на ся ко-тору (распрю, раздор) деюще?.. ноне отселе имемся в едино сер­дце, и блюдем Рускые земли"» 15.

Прямое прочтение христианской доктрины не как государ­ственной религии, а по текстам первоисточников, попытки сме­нить ценности, правящие русскими сообществами — это все для меня итог примерного двухсотлетнего правления киевской воен­ной культуры и, соответственно, психологическая «реакция» на это правление русских людей. Иными словами, Владимиром Мономахом на рубеже XI и XII веков была заложена основа для смены культуры. И как в случае с Киевом, для этого потребова­лось перенести центр и столицу Руси как можно дальше от ос­новного хранилища правящей культуры.

Но по-настоящему эту революцию совершает сын Юрия Дол­горукого Андрей Боголюбский. Именно при нем лучшие люди Руси, ее цвет, ум и способности съезжают с Киевщины и пере­езжают на Владимирщину. И начинается русский ренесанс, воз­рождение русского язычества в рамках теперь уже прочно утвер­дившегося христианства. Смею, правда, предположить, что христианства, в первую голову, понятого так, как понимал Вла­димир Мономах, то есть как пути к Богу, а не как пути к миро­вому господству. Хотя это, конечно, только предположения.

Зато не вызывает сомнений, что символом этой культуры, которую исследователи называют Двоеверием, является Дмит­риевский собор Владимира, построенный братом Андрея Всево­лодом. Владимирские князья, конечно же, были людьми разум­ными и вполне отдавали себе отчет в том, что для защиты государства нужна сила и сила военная. А это значит, что и соот­ветствующая этому требованию вера, объединяющая народ. На­зовем ее современно: политическая религия. Но что-то должно быть и для души...

i5 Там же.

Маленький кусочек из рассказа владимирца о Владимирщине:

«Исследователи этого единственного в своем роде памятника искусства (Дмитровского собора) подсчитали, сколько и каких изображений поместили мастера на трех его стенах, без аркатурного пояса и без трех алтарных апсид, составляющих четвертую стену. В книге Н.Н. Воронина приводится такая таблица:

Изображения христианского характера   46

Звери и птицы                        236

Грифы                            28

Растения                               234

Прочие                              22

Итого:                              566 изображений

Выходит, что изображений христианских помещено всего лишь на 8 процентов резных камней.

Всеволод поручил строить монашески строгий и величествен­ный Успенский собор властям церковным. Его воздвигали для народа, который нужно было держать покорным князю и свя­щеннослужителям.

А Дмитриевский собор Всеволод повелел строить для Себя, для своей семьи, для своих приближенных». 16

Возможно, что именно Ростово-Суздальские земли были той упомянутой арабскими источниками Артанией или Арсанией, которая наряду с Куявой и Славией была третьим центром рус­ских земель. И если Куява — киевщина считается центром во­инским, а Славия — торговым, то Арсания была центром сак­ральным, местом духовного поиска в залесской тишине...

Это, конечно, недоказуемо при том состоянии источников, которые мы сегодня имеем. Однако Владимирщина дала миро­вой культуре такое явление, как Офени, которых я и изучал во время моих этнографических экспедиций. Можно считать, что это явление чисто экономическое. Ну, заставили тяжелые усло­вия жизни в неплодородном Нечерноземье отдельных крестьян взяться за отхожие промыслы и добираться в своих поездках от Сибири до Кавказа и Германии. И создать свой собственный тайный

" Голицын С. М. Сказания о белых камнях. — М.: Молодая гвардия, 1980 — С. 159.

 или особый язык, который до сих пор живет по всей России в виде блатной фени...

Не верю, что все так просто. Кажется мне, что от такого обще-ii венного явления, как офени, наука просто отмахнулась. У нее, конечно, были для этого оправдания. Слишком много было уте­ряно, и слишком мало сохранилось источников. Но и то, что ничего не делалось для добывания новых, тоже определенность. На основании моих собственных многолетних исследований я могу определенно утверждать, что явление это было полноцен­ной культурой. Также могу сделать и предположение, что культура эта, которая может теперь считаться лишь этнографической, является наследницей той самой третьей государственной культуры Руси, которая сложилась в XII веке, а потом передавалась из поколение в поколение, постепенно умирая как не соответ­ствующая требованиям времени. Я не в состоянии этого доказать и потому буду говорить лишь о том, что застал.

Можно считать, что мне повезло. Мой дед был уездным пи­сарем и оставил записки о той части офенского мира, которая называла себя Мазыками. К тому же, благодаря его памяти, мне удалось проникнуть к тем, кто еще хранил кое-что из мазыкских знаний. И это кое-что явно было связано с колдовством. Во вся­ком случае, местные жители прямо считали некоторых из стари­ков, с кем я встречался, колдунами.

В русской этнографической науке имеются два «классических» it 8гляда на колдуна. Один из них, особенно ярко представленный к трудах таких школ, которые я бы назвал «Славяноведением» (Школа Н.И Толстого) и «Семиотической школой» (Школа  Топорова и В. Иванова), показывает и колдовство и народную магию как бытовые в общем-то действия крестьянина по обес­печению плодородия и вообще жизни. Этот взгляд уходит корня­ми еще к Е.Н. Елеонской, Н. Познанскому, Л. Майкову, В. Добровольскому и многим другим. Это традиция подхода к магии как общекультурному, почти бытовому явлению.

Иной взгляд представлен в работах тех ученых, которые стал­кивались с живыми колдунами. Эти работы чрезвычайно редки и показывают колдуна примерно так, как описываются в мировой этнологической литературе шаманы и индейские жрецы. Это человек воспринимается ученым, скорее, как мрачный шарлатан                                с нависшими бровями, освоивший какое-то количество приемов запугивания и внушения. Хотя, конечно, и это тоже является определенной культурой, неотторжимо присущей культуре об­щенародной в определенные эпохи.

Могу сказать одно, то, с чем столкнулся я, было и похоже на все описанное, и не похоже. Живая культура так отличается от своих описаний! Я ездил к своим старикам семь лет. И при всем том, что я сам, можно сказать, был представителем той же куль­туры, поскольку родом из той же среды, мне до сих пор не удает­ся полностью понять и описать то, что я видел и познал. Я отча­ялся рассказать о моих Мазыках сразу и целиком и в последнее время рассказываю по частям. Рассказ об их взглядах на жизне­обеспечение, предпринимательство, устройство предприятий и Артелей — одна из таких частей большой картины. Не самая по­казательная, я думаю. Но важная.

Чтобы не потеряться в объеме того, что можно было бы рас­сказать об офенях, я пока приведу лишь два примера понятий, использовавшихся стариками-мазыками в рассказах о предпри­нимательстве. Сразу хочу предупредить: вместо имен своих ин­форматоров я употребляю прозвища. Прозвища, правда, настоя­щие. Так они и звали друг друга при мне. Делаю же я это из уважения к их памяти и по их просьбе.

Итак, в первую очередь о понятии Офеса или Офеста.

Офест по-офенски — это крест. Но когда мне рассказывал об этом один из моих учителей по прозвищу Дядька, он придавал этому понятию особое и своеобразное значение. Смысл его при­мерно таков.

В деловом общении внутри Артели или предприятия, как и При ведении переговоров, существует своего рода горизонталь и вертикаль взаимодействия.

Вертикаль — это взаимоотношение или взаимодействие различных мест за Столом, которым является предприятие.

И предприятие, и общество вообще мазыки рассматривали как своего рода систему иерархически увязанных мест, которую

называли Столом. Стол тут, очевидно, имелся в виду тот, за которым сидят гости на пиру у князя. Хотя этим князем может быть в определенных обстоятельствах и Хозяин дома, то есть простой крестьянин. Вспомним хотя бы, что во время свадьбы жениха — простого крестьянского парня — зовут молодым кня­зем, а его невесту — молодой княгиней. Точно так же это может относиться и к Хозяину пира.

За любым столом, начиная с Велик-стола, то есть стола Ве­ликого князя, и до самого простого крестьянского, люди всегда рассаживаются в соответствии с их достоинством, то есть с той оценкой, которую дает им общество. Соответственно достоин­ству место, соответственно месту — и почести. И этим пирше­ственный стол в совершенстве похож на предприятие, где кор­мление, то есть зарплата, всегда жестко увязано с занимаемым местом и достоинством человека.

Поэтому распределение людей в обществе по различным ме­стам и службам мазыки называли не только столом, но и кор­мушкой. И это очень точно отражает истинное устройство обще­ства и показывает то, что правит людьми.

Естественно, как мы все это прекрасно знаем, по этой вер­тикали можно перемещаться как снизу вверх, поднимаясь к Вла­сти, так и обратно, падая на Дно. Подробнее об этом рассказы­вается в курсе Общественной психологии (Свойское мышление) Училища. Поэтому я в излишние подробности вдаваться не буду.

Что имеет значение для нас сейчас: мазыки эту вертикаль или иерархию Власти и достоинств считали лестницей восхож­дения к вершине общественной пирамиды. И называли её, по словам Дядьки, Дробина. Естественно, она и есть вертикальная часть Офеса. Дробина — это лестница, по которой люди карабка­ются к Власти

Горизонталь же — это дееспособность или способность де­лать то, ради чего тебя взяли или наняли. Это твоё дело — Мастыра.

Дробина и Мастыра складываются в крест, и Мастыра как бы постоянно скользит по Дробине. Это своего рода бегающая ступенька лестницы твоего восхождения к вершинам общества. Она же и есть то место, которое ты постоянно занимаешь.

И это вполне работающий образ, потому что он позволяет по­нять одну очень простую истину, Истоту, как это называлось, — куда бы ты ни взобрался или не опустился по лестнице обще­ственного восхождения, ты все равно займешь свое место, про­сто потому, что твое место всегда с тобой, и будешь работать и получать корм в соответствии с ним. Принять это -— все равно, что принять самого себя и тот мир, в котором ты воплотился в этот раз.

И смысл этого образа в том, что на каком бы месте ты не оказался, ты всегда живешь и кормишься только благодаря взаи­модействию с обществом, которое и двигает тебя по этой лест­нице и кормит за то, что ты для него делаешь. И места ты зани­маешь не те, что хочешь, а те, что нужно занять, чтобы общество выжило. В очень значительной мере все это — проявление сти­хии, естественной, как сама природа. Только стихии обществен­ной, сложившейся так за тысячелетия взаимной притирки мно­жества людей. Лезть в это со своей волей нужно очень осторожно, чтобы общество не начало разрушаться, как экология Земли. Ре­волюционные эксперименты ясно показывают это.

Однако когда доходит до дела, вся эта ясность улетучивается.

Улетучивается потому, что обычно люди предпочитают из­брать одно определённое положение и исходить всегда только из него. Одни предпочитают видеть только вертикаль и бездумно лезут по ней к вершинам вверх или вниз, вместо того, чтобы достигать общую цель.

Такая жизненная установка называлась у мазыков Ховреиная Дробина. Ховрей — это барин по-офенски. Соответственно, чело­век, живущий в Ховрейской дробине, озабочен лишь карьерой, то есть тем, как занять место повыше или пониже. Пониже, то есть на вершине Нижнего мира. Дна, такая цель рассматривалась мазыками как вполне естественная. Не забывайте, что блатная феня — это все-таки изначально офенский язык.

Горизонталь же, когда человек предпочитает думать только о ней и живет по принципу: Я человек маленький, свой шесток знаю! — называлась Лоховая мастырка. Лох по-офенски — это мужик. Но чаще в значении простолюдин, дурак. Офени ощуща­ли себя плутами и очень не хотели смешиваться с простыми мужиками, лохами. В этом выражалось их презрение к бездумности и тупости простого мужика.

Настоящее дело делается только Артелью, Ватагой, где все товарищи или братья, побратимы. Такое общее дело называлось (брань, а все его участники — сбраныги, сбраны. То есть братья, побратимы по делу.

Видение себя Сбранью позволяет осознавать всю иерархию — не как устройство мира, а как необходимость, определяемую условиями дела, за которое вы взялись. Благодаря этому ты ис­кренне отыгрываешь любую должность, на которую тебя поставили братья, но когда нужно, когда дело тонет, как пробитый корабль, ты можешь пойти к любому из Начальников и затребовать от него ответа или работы. В конце концов, он всего лишь один из твоих братьев!

Побратимство в Сбрани дает возможность постоянно удер­живать в осознавании простейшую истину: Мы играем в распре­деление по местам и ступеням лишь для внешнего мира, чтобы | привычные к этому люди узнавали нас как нечто управляемое и не опасное, но внутри для себя мы все братья и все равны, хотя и обладаем разными знаниями и умениями. По этим знаниям и умениям нам и определяются разные Мастыры на Дробине на­шего братства. Но это не знак Власти, а знак умельства — кто что умеет, тот такое дело и должен делать, такую Мастыру на Дробине и занимать!

И пока ты в Сбрани, ты все время должен помнить общую цель и свободно переходить ради её достижения из одной Мас­тыры в другую, перемещаясь по Дробине так, как это нужно для цела. Наши места за столом нашего братства только кажутся рас­пределенными снизу вверх. Это для того, чтобы нас узнавали своими лохи, которые живут только так, нацеленными на вер­шины. Как запряженные лошади, которые могут везти только по дороге, на которую их направили.

Да, таков мир, так он пошел в своем развитии, такой подход к устройству общества победил, и не признавать этого значит оказаться чужим и быть уничтоженным. Но признавать данности того мира — еще не значит сдаться и принять их. Разумный человек принимает мир, но остается собой. И если я рожден для того, чтобы быть быдлом в упряжке, я буду ее тащить. Но если я знаю, что я свободный и благородный человек, волею сил и судьбы заброшенный в странный мир, где все гоняются за вер­хушками, я вполне могу ради выживания принять образ, кото­рый покажет, что я такой же.

Но я такой, какой я есть. И я из числа свободных. А это зна­чит, что настоящее устройство нашей общины ~ не вертикаль­ное, не лестницей, а кругом, колесом, хороводом... Русь идет хороводом, хоровод идет Тропой Трояновой...

Вся видимость распределения по должностям в Сбрани — это условности, о которых сбраны договорились для чужих.

Настоящие же наши места соотносятся между собой, как спи­цы в колесе. В настоящей Артели пиршество и работа проходили как за круглым столом короля Артура. Поэтому мы назвали наше предприятие Авалоном. При всей отдаленности русской и кельтс­кой культур они явно имели общие корни.

Образ колеса, как рассказывали мне мазыки, был передан им еще скоморохами. Возможно, это скрытый знак солнца и сол­нечных культов. Но это точно знак Артели, Братства и Братчины. Знак движения к большой Мечте. Имя ему — Збрань.

Это первый пример. Так сказать, пример общего подхода или Образа мира, в котором действовали правила исследуемой нами культуры. Могу сказать в заключение, что изложенные в нем об­разы отнюдь не являются лишь этнографическими записями чего-то экзотического. Это вполне прикладной инструмент при отлад­ке предприятия, но им надо уметь пользоваться, а значит, владеть. Я постараюсь дать примеры его работы, но полноценно это можно понять, только поняв то, как работает Разум. А это — особый учебный курс.

Второй пример, на мой взгляд, это пример Образа действия, или того, как поступает опытный и умный Хозяин Артели.

Рассказывал это в основном Дядька, который до пенсии счи­тался очень хорошим Управляющим. Но что-то из этого взято и от других стариков, которые все немало помотались и по арте­лям, и по отхожим промыслам. Этот рассказ можно назвать Дух или Дыхание.

Дыхание — это, по понятиям мазыков, запас сил, отведен­ный человеку для трудового порыва. То есть от отдыха до отдыха.

Тут очень важно понять, что управление, по сути, есть от­слеживание того, как работником телесно воплощается задуман­ный хозяином образ. Об этом еще будет рассказано подробнее в разделе Руководство и Образы действия.

Хорошо воспринимается работником лишь тот Образ дей­ствия, который по объему не превышает Дыхание, то есть его разовый запас сил.

Этот запас находится в постоянном распоряжении человека для естественных жизненных потребностей. Все, что превышает это по затратам труда, как говорил Дядька, обучавшие его ста­рые артельщики советовали считать Подвигом, просто потому, что это подвигает человека за его предел.

Правда, в бытовом языке Подвигом считается выход за вто­рой предел или, как его обычно называют, за Второе дыхание. То самое, про которое говорят: У меня открылось второе дыха­ние. Если вы вспомните себя или случаи из своей жизни, то вы увидите, что Второе дыхание — совершенно определенное физиологическое явление, которое случается, когда ты в каком-то делe доходишь до Изнеможения, но не сдаешься, а продолжаешь работать. Скажем, бежать. И вдруг что-то происходит, и ты чув­ствуешь прилив новых сил, словно бы пролившихся в тело из какого-то внутреннего запасника. Это и есть Второе дыхание.

Оно, как вы, может быть, помните, тоже исчерпывается, и подходит новое Изнеможение, а после него может прийти сле­дующее дыхание...

Изнеможение, как вы, наверное, уже догадываетесь, и считалось у мазыков тем пределом, за которым начинается Подвиг. Л Дыхания соответствуют Потам, которые «с тебя сходят во вре­мя работы». Как помните, русская культура говорит о семи потах, что означает семь переходов за свой предел и семикратное расширение Духа или сознания... Но это уже уход в чистую магию, который уведет в сторону от магии производственной.

Про работу в рамках естественного запаса сил говорят: сде­лал это единым или одним духом. Одним духом, единым духом означает, что дело по напряженности и трудоемкости не заставило работника сменить или сбить дыхание. По крайней мере, он этого не заметил, не осознал.

В русских сказках, обычно там, где герой спасает заколдован­ного человека, скажем, превращенного в камень или животное, спасаемый просит: Дай мне семь потов.

Означает это, что герой должен трясти или бить его до пол­ного изнеможения. И так семь раз. Это означает, что «Пот» или «Дух» считались мерами труда. Когда ты трудишься в рамках пер­вого Дыхания, то есть естественного запаса сил, ты не сбиваешь дыхание и не потеешь. Пот выделяется только при переходе или при приближении к Пределу.

Умение ходить по потам или «давать поты», как я уже сказал, магия чистой воды и требует особого рассказа.

Для нас же важно в рамках разговора о русской производ­ственной культуре уметь видеть эти пределы и, соответственно, распределять силы и оценивать объем труда.

Обычный труд делается в пределах Первого Дыхания. И пока Дыхание не сменилось, можно работать бесконечно. Этот труд в радость. Соответственно, и вознаграждение за него — самое обыч­ное, так сказать, договорное.

Как только работник перешел во Второе Дыхание, то есть начал обильно потеть, он должен получить отдых (от-дых), пе­редохнуть, чтобы восстановить Первое Дыхание. Этот отдых и есть дополнительное вознаграждение за увеличение труда.

Переход в Третье Дыхание, которое и называлось Первым Потом (не потением, а Потом в том смысле, в каком его знает сказка), должен вознаграждаться отдельно — отдыхом и благо­дарностью в словах. Причем смысл этих слов не в том, чтобы сказать «спасибо», а в том, чтобы прозвучало признание того, что люди совершают Подвиг!

Этого признания вполне достаточно им для внутреннего удов­летворения. Их оценили по достоинству и дали отдохнуть, не загнали на работе.

Если люди переходят во Второй и следующие Поты, это оз­начает, что Первый Пот стал постоянным, то есть работа трудна и объем труда больше, чем договаривались. Люди утомляются и изнемогают. Их слишком мало для таких объемов. И этот подвиг стал условием жизни. Следовательно, надо или увеличивать ко­личество работников, или выплачивать премии, или просто по­вышать оплату (за вредность, за трудное производство и т. п.).

Тут очень важно правильно понимать, что такое Договор и Трудовой договор. Рад.

Опытный Артельщик никогда не будет договариваться ни о какой работе, которая идет в Поте. Договор в любом случае зак­лючается на труд в пределах Дыхания, естественного запаса сил! Л вот к нему делаются дополнения, предусматривающие перера­ботку и доплаты-вознаграждения за это.

Как определить объем договорного труда? Да просто спросив v самих людей, которых ты подряжаешь, что они посчитают пра-вильной работой, в соответствии с их представлениями о подоб­ном труде.

Естественно, когда ты как хозяин нанимаешь работников, ты рассказываешь им, что хочешь сделать, создаешь общий об-|);1з предприятия или дела. Затем, когда они «поняли» (как им кажется), то есть ответили, что понимают, ты говоришь, что тебе нужны работники, скажем, на погрузку, и спрашиваешь, возьмутся ли они.

Ответ будет, примерно, такой:

— Взяться-то оно, конечно, можно бы...

Иначе говоря, они торгуются и хотят подрядиться как мож­но выгоднее. Вот тут, как мне говорили, приходит пора переве­сти их в рамки справедливости и спросить, какой объем работ они бы взялись делать. Они назовут. Какую оплату вы за это хоте-|| и бы? Они назовут. Тогда можно поторговаться об оплате, но ни в коем случае не об объеме работ!

После того, как договоренность достигнута, можно перейти и к оставшимся от первого торга объемам работ, назвать их все и сказать:

— Я готов вас взять грузчиками и платить, но чтобы платить, мне нужно заработать для этого деньги. Это значит, что все рабо­ты должны быть выполнены. Если вы свою часть сделаете, а дальше дело зависнет, то мы без денег. Все. Это понятно?

— Само собой, — отвечают они. С другой стороны, я не могу вас заставить делать что-то сверх договора, потому что это уже подвиг. Но я могу предло­жить дополнительную оплату. Если возьметесь, конечно. В любом случае, это единственный способ у меня заработать.

Соответственно, работники будут вынуждены или отказать­ся от работы совсем, или взяться за весь необходимый объем работ. Но теперь они всегда будут знать, что есть основная, лег­кая часть работ и есть Подвиг, на который надо набрасываться артельно. А это подымает ответственность, создает круговую по­руку и дает возможность разговаривать с ними или их старшим на языке уважительном, поднимая его достоинство. Они же бу­дут знать, что их видят не простыми работягами, лохами, а арте­лью, людьми исключительными, с особой повышенной квали­фикацией, говоря современно. За что будут тебе благодарны, как за учебу и перевод на более высокую ступень Дробины, лестни­цы человеческого счастья.

Мудрый Хозяин работы бережет работников и ни в коем слу­чае не позволяет им перерабатывать по собственному желанию, даже терять Дыхание. Любая переработка, любая потеря Дыха­ния означает, что работник намеренно надрывается, чтобы по­том затребовать с тебя оплату Подвига.

И любой, даже самый преданный из работников, с неизбеж­ностью однажды предъявит тебе все счета за переработки и Под­виги, которые у него накопились. И предъявит по гораздо более высокой цене, чем ты сам оплатил бы их, потому что именно в тот миг эта плата будет для тебя очень дорога. Самовольные Под­виги очень невыгодны Хозяину.

И только кажется, что переработки можно не замечать. Это все равно, как не замечать долги. Для того, чтобы противостоять своему знанию о долге, нужно заплатить кусочком своей души, который ты должен отдать, чтобы запечатать это знание где-то поглубже в своем сознании таким образом, чтобы оно не беспо­коило себя. В итоге душа твоя, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью, будет круглосуточно и круглогодично работать сторо­жем у твоих долгов.

Все это — психологическая механика магии человеческих вза­имоотношений.




Остальные главы были удалены по просьбе издателя «Роща Академии»




Внимание! Сайт является помещением библиотеки. Копирование, сохранение (скачать и сохранить) на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск. Все книги в электронном варианте, содержащиеся на сайте «Библиотека svitk.ru», принадлежат своим законным владельцам (авторам, переводчикам, издательствам). Все книги и статьи взяты из открытых источников и размещаются здесь только для ознакомительных целей.
Обязательно покупайте бумажные версии книг, этим вы поддерживаете авторов и издательства, тем самым, помогая выходу новых книг.
Публикация данного документа не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Но такие документы способствуют быстрейшему профессиональному и духовному росту читателей и являются рекламой бумажных изданий таких документов.
Все авторские права сохраняются за правообладателем. Если Вы являетесь автором данного документа и хотите дополнить его или изменить, уточнить реквизиты автора, опубликовать другие документы или возможно вы не желаете, чтобы какой-то из ваших материалов находился в библиотеке, пожалуйста, свяжитесь со мной по e-mail: ktivsvitk@yandex.ru


      Rambler's Top100