Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

 

 

Е. П. БЛАВАТСКАЯ

РАЗОБЛАЧЕННАЯ ИЗИДА

Том II

 

Перевод К. Леонов, О. Колесников

 

СОДЕРЖАНИЕ

ЧАСТЬ II

"НЕПОГРЕШИМОСТЬ" РЕЛИГИИ

 

ПРЕДИСЛОВИЕ...................................................................................................................... 5

 

ГЛАВА I. ЦЕРКОВЬ — ГДЕ ОНА?..................................................................................... 6

Церковная статистика

Католические "чудеса" и спиритуалистические "феномены"

Сопоставление христианских и языческих верований

Магия и колдовство, практикуемые христианским духовенством

Сравнительная теология — новая наука

Восточные традиции об Александрийской библиотеке

Римские папы — императоры индусского Брахматмы

Христианские догматы, взятые из языческой философии

Учение о Троице языческого происхождения

Диспуты между гностиками и отцами церкви

Кровавые летописи христианства

 

ГЛАВА II. ХРИСТИАНСКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

И ЯЗЫЧЕСКИЕ ДОБРОДЕТЕЛИ..................................................................................... 45

Колдовство Катерины Медичи

Оккультные приемы, употребляемые духовенством

Сжигание ведьм и аутодафе малых детей

Лживые католические святые

Претензии миссионеров в Индии и Китае

Святотатственные трюки католического духовенства

Павел — каббалист

Петр — не основатель Римской церкви

Строгие жизни языческих иерофантов

Возвышенный характер древних "мистерий"

Сообщение Жаколио об индусских факирах

Индусская доктрина питри

Христианский символизм, происшедший от фаллического культа

Брахманское общение с духами

Опасности нетренированного медиумизма

 

ГЛАВА III. СЕКТЫ РАННИХ ХРИСТИАН..................................................................... 96

Сходство между ранним христианством и буддизмом

Петр никогда не был в Риме

Значение слов "назар" и "назарей"

Крещение — заимствованный обряд

Родовое ли имя Зороастр?

Пифагорейские учения Иисуса

Кабалистика Апокалипсиса

Некоторые языческие философы и ранние христиане считают Иисуса адептом

Доктрина пермутации

Значение воплощенного Бога

Догматы гностиков

Идеи Маркиона "ересиарха"

Заповеди Ману. Тождество Иеговы с Вакхом

 

ГЛАВА IV. ВОСТОЧНЫЕ КОСМОГОНИИ И ЗАПИСИ БИБЛИИ......................... 129

Расхождения в Пятикнижии

Сопоставление индийской, халдейской и офитской систем

Кто были первые христиане?

Христос и София-Ахамот

Тайная доктрина, преподанная Иисусом

Иисус никогда не претендовал на то, что он Бог

Повествования Нового Завета и индусские легенды

Древность "Логоса" и "Христа"

Сравнительный культ Девы

 

ГЛАВА V. ТАЙНЫ КАББАЛЫ....................................................................................... 163

Эн-Соф и сефирот

Первобытная религия мудрости

Книга Бытия — компиляция легенд Старого Мира

Троица Каббалы

Системы гностиков и назареев, сопоставленные с мифами индусов

Каббализм в Книге Иезекииля

Повествование о воскрешении дочери Джайруи найдено в жизнеописании Кришны

Не заслуживающие доверия учения ранних Отцов

Их дух преследования

 

ГЛАВА VI. ЭЗОТЕРИЧЕСКИЕ ДОКТРИНЫ БУДДИЗМА,

ПАРОДИРОВАННЫЕ В ХРИСТИАНСТВЕ................................................................... 192

Решения Никейского Собора; как к ним пришли

Убиение Ипатии

Происхождение символа-рыбы Вишну

Каббалистическая доктрина космогонии

Диаграммы индусской и халдео-еврейской систем

Десять мифических аватар Вишну

Троичность человека, изложенная Павлом

Сократ и Платон о душе и духе

Истинный буддизм — что это такое

 

ГЛАВА VII. ЕРЕСИ РАННИХ ХРИСТИАН И ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА..................... 224

Назареи офиты и современные друзы

Этимология ИАО

Египетские "герметические братья"

Истинное значение нирваны

Секта джайнов

Христиане и дрестиане

Гностики и их клеветники

Будда, Иисус и Аполлоний Тианский

 

ГЛАВА VIII. ИЕЗУИТСТВО И МАСОНСТВО.............................................................. 270

"Зогар" и раввин Симеон

Орден иезуитов и его отношение к некоторым масонским орденам

Преступления разрешенные его членам

Принципы иезуитства в сопоставлении с принципами языческих моралистов

Троичность человека в египетской "Книге мертвых"

Масонство перестало быть эзотеричным

Преследование тамплиеров церковью

Тайные масонские шифры

Иегова не есть "Непроизносимое Имя"

 

ГЛАВА IX. ВЕДЫ И БИБЛИЯ......................................................................................... 313

Почти каждый миф обоснован на какой-либо великой истине

Древность Вед

Откуда христианский Саббат

Пифагорейская доктрина о потенциальности чисел

"Дни" книги Бытия и "Дни" Брахмы

Грехопадение человека и Потоп в индусских книгах

Древность "Махабхараты"

Принадлежали ли древние египтяне к арийской расе?

Самуил Давид и Соломон — мифические персонажи

Символизм Ноева Ковчега

Патриархи тождественны со знаками Зодиака

Все библейские легенды принадлежат всемирной истории

 

ГЛАВА X. МИФ О ДЬЯВОЛЕ......................................................................................... 369

Дьявол официально признан церковью

Сатана — главная опора духовенства

Тождественность Сатаны с египетским Тифоном

Его связь с культом змея

Книга Иова и книга Мертвых

Индусский дьявол — метафизическая абстракция

Сатана и Князь Ада в Евангелии от Никодима

 

ГЛАВА XI. СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ

ПО БУДДИЗМУ И ХРИСТИАНСТВУ............................................................................ 410

Век философии не создавал атеистов

Легенды о трех Спасителях

Христианская доктрина Искупления нелогична

Причина неудачи миссионеров при обращении в свою веру буддистов и брахманистов

Ни Будда, ни Иисус не оставили записей

Величайшие тайны религии в "Бхагавадгите"

Значение возрождения объясненное в "Сатапа-брахмане"

Истолкование жертвоприношений крови

Деморализация Британской Индии христианскими миссионерами

Библия менее подлинна чем любая другая сокровенная книга

Знание химии и физики, проявляемое индийскими фокусниками

 

ГЛАВА XII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ............................................................................................ 455

Перечисление основных положений

Провидение души и духа

Феномен так называемой руки духа

Разница между медиумами и адептами

Интервью английского посла с перевоплощенным Буддой

Полет астрального тела ламы в повествовании аббата Хака

Школа магии в буддийских ламасериях

Неизвестное племя индусских тодов

Сила воли факиров и йогов

Укрощение диких зверей факирами

Вызывание живого духа шаманом, засвидетельствованное автором

Колдовство иезуитского отца посредством дыхания

Почему изучение магии почти неосуществимо в Европе

Заключение

 

Литература...................................................................................................................... 495

 

 

 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если бы это было возможно, мы бы не давали этот труд в руки многим христианам, которым чтение его не принесет пользы и не для которых он был написан. Мы имеем в виду тех, кто искренне и чистосердечно верят в свои соответственные церкви, и тех, чья безгрешная жизнь отражает блестящий пример Пророка из Назарета, чьими устами дух истины громко говорил человечеству. Такие были во все времена. История сохраняет имена многих героев, философов, филантропов, мучеников, святых мужчин и женщин; но насколько больше таких, которые жили и умирали, оставаясь неизвестными, за исключением близких друзей, лишенными благословения, кроме как от своих скромных облагодетельствованных! Они облагородили христианство, но принесли бы такой же блеск любой другой вере, какую бы они ни исповедали, ибо они были выше своего вероисповедания. Благотворительность Питера Купера и Элизабет Томпсон в Америке, которые не являются правоверными христианами, не менее христоподобна, чем благотворительность баронессы Анджелы Бадет-Кутц в Англии, христианки. И все же, по сравнению с теми миллионами, которые считаются христианами, они всегда образовывали ничтожное меньшинство. Их можно найти и в наши дни: на кафедре и на церковной скамье, во дворцах и в хижинах; но растущий материализм, увлеченность мирскими делами и лицемерие быстро уменьшают их соответственную численность. Их благотворительная деятельность и простая, как бы детская вера в непогрешимость их Библии, их догм и их духовенства, приводят в полное действие все добродетели, какие заложены в присущей нам всем натуре. Мы лично знали таких богобоязненных жрецов и священнослужителей и всегда избегали вступать с ними в споры, чтобы не быть виновными в совершении жестокости, задевая их чувства; также мы не лишали ни одного мирянина его слепой веры, если только она одна делала для него возможной святую жизнь и спокойную смерть.

Являясь анализом религиозных верований вообще, этот том в особенности направлен против богословского христианства, главного противника свободной мысли. Он не содержит ни одного слова против чистых учений Иисуса, но нещадно разоблачает их вырождение в пагубно вредные церковные системы, которые разрушают веру человека в свое бессмертие, в своего Бога и подрывают всякую нравственную свободу.

Мы бросаем перчатку догматическим богословам, которые хотели бы поработить и историю и науку, и в особенности — Ватикану, чьи деспотические претензии стали ненавистными большей части просвещенного христианского мира. Оставляя духовенство в стороне, никому, кроме логически мыслящих и отважных исследователей, не следовало бы заниматься книгами, подобными этой. Такие ныряльщики за истиной обладают мужеством иметь свое собственное мнение.

 

 

 

Часть II.

"Непогрешимость" религии

ГЛАВА I. ЦЕРКОВЬ — ГДЕ ОНА?

 “Даже наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу”.

Евангелие от Иоанна, XVI, 2.

“Анафема тому... кто скажет, что человеческими науками следует заниматься в таком духе свободы, что человеку может быть позволено считать истинными их утверждения, даже когда они противоречат божественным откровениям”.

Вселенский Собор 1870 г.

“ГЛАВК — Церковь! Где ж она?”

“Король Генрих VI”, акт I, сцена I.

 

 

В Соединенных Штатах Америки шестидесяти тысячам (60428) человек платят жалование, чтобы они изучали науку о Боге и Его отношениях со Своими созданиями.

Эти люди принимают на себя обязательства передать нам знания, которые трактуют о существовании, характере и свойствах нашего Творца; Его законах и правлении; учения, которым мы должны верить, обязанности, которые должны исполнять. Пять тысяч (5141) из них,[1] с перспективой 1273 студентов богословия, которые со временем будут им помогать, преподают эту науку согласно доктрине, предписанной им Епископом Римским, пяти миллионам людей. Пятьдесят тысяч (55287) местных и странствующих священников, представляющих пятнадцать различных вероисповеданий,[2] из которых каждая противоречит остальным по более или менее существенным вопросам богословия, — наставляют, каждый по своей вере, тридцать три миллиона (33.500.000) других людей. Многие из них учат по канонам заатлантической ветви одного учреждения, которое признает своим духовным главою дочь покойного герцога Кентского. Также имеются многие сотни тысяч иудеев, несколько тысяч разного рода ориенталистов, и очень мало тех, кто принадлежат к Греческой церкви. Один человек в городе Солт-Лейк, имеющий двенадцать жен и более сотни детей и внуков, является высшим духовным правителем над девяноста тысячами людей, которые верят, что он часто общается с богами — так как мормоны являются как политеистами, так и полигамистами, и их главный бог представлен живущим на планете, которую они называют Колоб.

Бог унитарианцев — холостяк; божеством пресвитерианцев, конгрегационалистов и других ортодоксальных протестантских сект является лишенный супруги Отец с одним Сыном, который тождественен Ему самому. В попытках превзойти друг друга в воздвижении своих шестидесяти двух с лишним тысяч церквей, молитвенных домов и залов собраний, в которых преподают эти противоречивые богословские доктрины, было израсходовано 354.485.581 доллар. Стоимость одних только домов протестантских пасторов, в которых приютились эти диспутанты вместе со своими семьями, оценивается приблизительно в 54.115.297 долларов. Шестнадцать миллионов долларов (16.179.387), кроме того, ежегодно вносятся на текущие расходы по одним только протестантским вероисповеданиям. Одна пресвитерианская церковь в Нью-Йорке обходится в круглый миллион, один только католический алтарь — в одну четвертую этой же суммы!

Не станем упоминать множество меньших сект, общин и причудливо оригинальных малых ересей в этой стране, которые возникают в один год с тем, чтобы погибнуть в следующем, подобно неисчислимым спорам гриба в дождливый день. Мы не остановимся даже для того, чтобы посчитать якобы миллионы спиритуалистов, ибо у большинства из них не хватает храбрости отойти от своих соответственных вероисповеданий. Они — Никодимы, приходящие в ночи.

А теперь вместе с Пилатом зададим вопрос — “Что есть истина”? Где следует ее искать среди этого множества воюющих друг с другом сект? Каждая из них заявляет, что она основана на божественном откровении и что она держит ключи от врат небесных. Каждая ли из них владеет этой редкостной истиной? Или же мы должны воскликнуть вместе с буддийским философом:

“Есть только одна истина на Земле, и она неизменна, и она заключается в том, что нет никакой истины на ней!”

Хотя у нас нет ни малейшей склонности посягать на данные, которые так исчерпывающе были собраны теми учеными, показавшими, что каждая христианская догма ведет свое происхождение из какого-либо языческого обряда, все же факты, которые они извлекли со времени предоставления свободы науке, ничего не потеряют от повторения. Кроме того, мы предлагаем рассматривать эти факты с другой и, пожалуй, весьма новой точки зрения — с точки зрения древних философий в эзотерическом понимании. В нашем первом томе мы едва на них взглянули. Мы будем пользоваться ими в качестве стандарта, при помощи которого сопоставим христианские догмы и чудеса с доктринами и феноменами древней магии и современного “нового провозвестия”, как называют спиритуализм его последователи. Так как материалисты отрицают феномены без исследования их и, так как богословы, признавая их, предоставляют нам очень бедный выбор из двух явных нелепостей — Дьявола и чудес — мы мало можем потерять, обращаясь к теургам, и они действительно могут помочь нам пролить великий свет на этот весьма темный предмет.

Профессор А. Бутлеров из Императорского Университета в Санкт-Петербурге говорит в недавней статье, озаглавленной “Медиумистические проявления”, следующее:

“Пусть эти факты (современного спиритуализма) относятся, если хотите, к числу тех, которые более или менее были известны древним; пусть они будут тождественны тем фактам, которые в темные века придавали значительность должности египетского жреца и римского авгура; пусть они даже составят основу колдовства нашего сибирского шамана... пусть они будут всем этим, но если они действительные факты, это не наше дело. Все факты в природе принадлежат науке, и каждое добавление к ее запасам обогащает науку, вместо того, чтобы обеднять. Если человечество когда-то признавало какую-то истину и затем по слепоте самомнения отвергло ее, то возвращение к ее пониманию будет шагом вперед, а не назад!”

С того дня как современная наука нанесла догматическому богословию то, что можно считать смертельным ударом, основываясь на том, что религия полна тайн, а тайна не научна, — ментальное состояние образованного класса выявило любопытный аспект. Кажется, что общество с того времени все время балансирует на одной ноге на невидимой, туго натянутой, веревке, протянутой из нашей видимой вселенной в невидимую; неуверенное, не оборвется ли конец веревки, нацепленный на вере в последнюю, и не ввергнет ли ее в окончательное уничтожение.

Великое количество номинальных христиан можно разделить на три неравные части: материалистов, спиритуалистов и настоящих христиан. Материалисты и спиритуалисты объединяются в общей борьбе против иерархических претензий духовенства, которое в отместку поносит обоих с одинаковой резкостью. Материалисты находятся в столь же малом согласии, как и христианские секты; контисты или, как они себя называют, позитивисты, презираемы и ненавидимы до последней степени всеми школами мыслителей, одну из которых Модсли с достоинством представляет в Англии. Позитивизм, не забудем, является той “религией” будущего, относительно основателя которой даже Гёксли пришел в негодование в своей знаменитой лекции “Физическая основа жизни”; а Модсли почувствовал себя обязанным ради современной науки выразиться так:

“Не удивительно, что ученые с такой яростью отвергают Конта как своего законодателя и протестуют против назначения такого короля над ними. Не признавая себя чем-либо обязанными его писаниям — сознавая, насколько он в некоторых отношениях неправильно истолковал дух и претензии науки — они отвергают вассальную зависимость, которую его последователи-энтузиасты хотели бы навязать им и которую популярное мнение быстро начинает считать естественной. И они правильно поступают, делая своевременное заявление о независимости; так как если бы они не сделали этого вскоре, то потом оказалось бы слишком поздно, чтобы сделать это успешно” [322].

Когда материалистическую доктрину отвергают с такою силою два таких материалиста, как Гёксли и Модсли, тогда мы должны думать, что она, действительно, сама нелепость.

Среди христиан нет ничего, кроме разногласий. Различные их церкви представляют всякие степени религиозного верования, начиная со всепожирающей доверчивости слепой веры, до снисходительной высокого тона почтительности к божеству, которая едва прикрывает очевидную убежденность в божественной мудрости их самих. Все эти секты более или менее верят в бессмертие души. Некоторые признают сношения между обоими мирами как факт; некоторые придерживаются мнения, что это дело чувств; некоторые категорически отрицают это, и только меньшинство пребывает в состоянии внимания и ожидания.

Раздраженная ограничением, мечтающая о возвращении к векам мрака Римская церковь хмурится на дьявольские манифестации и дает понять, как бы она поступила с их приверженцами, будь в ее руках прежняя власть. Если бы не тот самоочевидный факт, что она сама привлечена наукою на суд и что руки ее в наручниках, — она сразу же была бы готова возобновить в девятнадцатом веке отвратительные сцены прежних дней. Что касается протестантского духовенства, такого свирепого в своей единодушной ненависти к спиритуализму, то, как очень верно высказывается одна светская газета:

“Кажется, они очень хотят подорвать веру людей во все духовные феномены прошлого, занесенные в Библию, если бы только они могли увидеть вредную современную ересь раненной в сердце”.[3]

Ссылаясь на давно позабытые воспоминания о Моисеевых законах, Римская церковь претендует на монополию на чудеса и право судить о них, как единственная наследница по праву непосредственного наследования. Ветхий Завет, отправленный в изгнание Колензо, его предшественниками и современниками снова вызван обратно из изгнания. Пророки, которых его святейшество папа наконец снизошел поместить если и не на одном уровне с собою, то по крайней мере на менее почтительном расстоянии,[4] — подчищены и освобождены от пыли. Снова воскрешена память о всякой дьявольской абракадабре. Кощунственные ужасы, совершенные язычеством, его фаллический культ, тауматургические чудеса, совершаемые Сатаною, человеческие жертвоприношения, заклинания, колдовство, магия и чародейство вспомянуты, и демонизм сопоставлен со спиритуализмом для взаимного опознания и отождествления. Наши современные демонологи для удобства пропускают несколько незначительных подробностей, среди которых находится неоспоримое присутствие языческого фаллицизма в христианских символах. Сильный духовный элемент этого культа может быть легко продемонстрирован в догмате Беспорочного Зачатия Девственной Матери Бога; и можно равно найти физический элемент в фетишистском культе священных конечностей святых Козьмы и Дамиана в Изернии близ Неаполя, ex-voto которых из воска духовенство ежегодно выносило едва ли полвека тому назад.[5]

Мы считаем довольно не мудрым со стороны католических писателей изливать свою ярость в фразах, подобных нижеследующей:

“Во множествах пагод фаллический камень принимает всегда, подобно греческому батилос, грубо непристойную форму лингама... маха-дэва” [104, гл. I].

Прежде, чем бросать грязью в символ, глубокий метафизический смысл которого превышает понимание современных представителей той чувственной религии, какой, преимущественно, является католицизм, они должны были бы разрушить свои древнейшие церкви и изменить форму куполов своих собственных храмов. Маходи Элефанты, Круглая башня Бхагулпора, минареты ислама — закругленные или же заостренные — являются прообразами Кампанилы на площади Сан-Марко в Венеции, собора в Рочестере и современного Миланского собора. Все эти колокольни, башенки, купола и все христианские храмы есть лишь воспроизведения первоначального представления lithos, стоящего фаллоса.

“Западная башня Лондонского собора св. Павла”, — говорит автор “Розенкрейцеров”, — “представляет собою один из двойных lithoi, помещаемых всегда впереди каждого храма, как христианского, так и языческого”. — Кроме того, во всех христианских церквях, — “в особенности в протестантских, где они фигурируют весьма заметно, две каменные таблицы Моисеевого Завета помещаются над алтарем бок о бок, как бы единый камень, причем их верхушки закруглены... Правый камень считается мужским, левый — женским” [76, с. 228-241].

Поэтому ни католики, ни протестанты не имеют права говорить о “неприличных формах” языческих памятников до тех пор, пока они сами украшают свои церкви символами Лингама и Иони и даже пишут законы своего Бога на них.

Другую деталь, не очень-то прибавляющую честь христианскому духовенству, можно напомнить словом Инквизиция. Потоки человеческой крови, пролитые этим христианским учреждением, и количество его человеческих жертв не имеют равных в летописях Язычества. Другой, еще более выдающейся чертой, в которой духовенство превзошло своих учителей “язычников”, является колдовство. Вне сомнения, ни в одном языческом храме не пользовались больше черной магией, в ее действительном истинном значении, чем в Ватикане. Решительно поддерживая обряд изгнания духов, как весьма значительный источник доходов, они пренебрегали магией столь же мало, как язычники древности. Легко доказать, что sortilegium или колдовство среди духовенства и монахов широко практиковалось вплоть до прошлого века и временами практикуется даже теперь.

Проклиная каждое проявление оккультной природы вне пределов церкви, духовенство — несмотря на доказательства противного — называет его “делом Сатаны”, “западнею падших ангелов”, которые “заскакивают и выскакивают из бездны”, упомянутой Иоанном в его каббалистическом “Откровении”, “из которой поднимается дым, как дым из великой печи”.

“Опьяненные ее испарениями, вокруг этой пропасти ежедневно собираются миллионы спиритуалистов, чтобы поклоняться Бездне Ваала” [100].

Более чем когда-либо высокомерная, упрямая и деспотичная, теперь, когда она почти опрокинута современными исследованиями, не осмеливаясь схватиться с мощными приверженцами науки, Латинская церковь вымещает свою злобу на непопулярные феномены. Деспот без жертвы — слово, лишенное смысла; власть, которая не заботится утверждать себя внешними, хорошо рассчитанными эффектами, подвергается риску, что наконец начнут сомневаться в ее существовании. У церкви нет намерения впасть в забвение древних мифов или терпеть, когда ее авторитетность слишком подвергается сомнению. Поэтому, поскольку наши времена позволяют, она придерживается своей традиционной политики. Оплакивая вынужденное упразднение своего союзника, Святой Инквизиции, она из необходимости делает добродетель. Теперь единственные доступные жертвы — это спиритисты Франции. Недавние события показали, что кроткая невеста Христова никогда не упустит случая отомстить беспомощным жертвам.

Успешно разыграв свою роль deus ex machina за спиною французского суда, который не постеснялся ради нее унизить свое достоинство, Римская церковь берется за работу и в 1876 году показывает, на что она способна. Христианский мир получает предостережение, чтобы от крутящихся столов и пляшущих карандашей нечестивого спиритуализма он обратился к божественным “чудесам” Лурда. Тем временем церковные власти не теряют ни дня, чтобы устроить другие, более легкие триумфы, рассчитанные на то, чтобы запугать суеверных до безрассудства. Таким образом, действуя по приказам, духовенство швыряет драматические, если и не очень впечатляющие анафемы с каждой католической епархии; угрожает направо и налево, отлучает от церкви и проклинает. Осознав, наконец, что ее громовые стрелы, направленные даже на коронованные головы, падают вокруг так же безвредно, как молнии Юпитера из Офенбаховского “Calhas”, Рим оборачивается в бессильной ярости на принесенных в жертву protйgйs российского Императора — несчастных болгар и сербов. Не смущающийся ни свидетельствами, ни сарказмом, глухой к доказательствам, “ягненок Ватикана” беспристрастно делит свой гнев между либералами Италии, “нечестивыми, чье дыхание отдает вонью тления”,[6] “схизматическими русскими сарматами” и еретиками и спиритуалистами, “которые совершают поклонение у бездонной пропасти, где лежит великий Дракон и ждет”.

Мистер Глэдстон потрудился составить каталог того, что он называет “цветами красноречия”, разбросанными по этим папским разглагольствованиям. Давайте отберем несколько избранных терминов, использованных этим наместником Того, Кто сказал: “Всякому, кто скажет — ты глуп — угрожает адское пламя”. Они собраны из достоверных бесед. Те, кто выступают против папы являются “волками, фарисеями, ворами, лжецами, лицемерами, опухшими детьми Сатаны, сынами погибели, греха и разложения, сателлитами Сатаны в человеческой плоти, чудовищами ада, воплощенными демонами, вонючими трупами, исчадиями адовой пропасти, предателями и Иудами, которых ведет дух ада, детьми глубочайших пропастей ада” и т. д. и т. д.; все это благочестиво собрано и опубликовано доном Паскалем де Франциском, которого Глэдстон совершенно заслуженно называет “завершенным профессором подхалимства в духовных вещах”.[7]

Так как в распоряжении его Святейшества Папы имеется такой богатый лексикон ругательств, то почему удивляться, что епископ Тулузский не постеснялся произносить наиболее недостойные измышления о протестантах и спиритуалистах Америки — людях вдвойне неприятных католику — в своей речи, обращенной к епархии:

“Ничто”, — говорит он, — “не является более обычным в эпоху неверия, чем увидеть, как ложное откровение заменяет собою истинное, и умы пренебрегают учениями Святой церкви, чтобы посвятить себя изучению гадании и оккультных наук”.

С тонким епископским презрением к статистике и странным образом смешивая в своей памяти слушателей возрожденцев Муди и Сэнки, и постоянных посетителей затемненных комнат сеансов, он произносит необоснованное и ложное утверждение, что “было доказано, что спиритуализм в Соединенных Штатах явился причиною одной шестой части всех случаев самоубийства и помешательств”. Он говорит, что невозможно, чтобы духи “учили точной науке, так как они — лживые демоны, или полезной науке, потому что природа слова Сатаны, как и сам Сатана — бесплодна”. Он предостерегает своих дорогих сотрудников, что “писания в пользу спиритуализма находятся под запретом”, и советует им принять к сведению, что “частое посещение спиритических кружков, сопряженное с намерением принять их учение, есть отступничество от Святой церкви и влечет за собой риск отлучения”; в конечном счете, говорит он, “провозглашайте тот факт, что никакое учение какого бы то ни было духа не должно возвыситься над учением кафедры Петра, которое есть учение Духа Самого Бога!!”

Будучи осведомленными о многих ложных учениях, приписываемых католической церковью Творцу, мы предпочитаем не верить последнему утверждению. Знаменитый католический богослов Тийемон уверяет нас в своем труде, что “все эти прославленные язычники осуждены на вечные муки в аду, так как они жили до прихода Иисуса и поэтому не могли быть облагодетельствованы искуплением!!” Он также уверяет нас, что Дева Мария лично об этом свидетельствовала своей собственной подписью в письме к одному святому. Так что это тоже является откровением — “Дух Самого Бога” проповедует такие милосердные доктрины.

Мы также читали с большою пользою топографические описания “Ада и Чистилища” в знаменитом трактате под этим заглавием, написанном иезуитом кардиналом Беллармином. Один критик нашел, что автор, который дает это описание с божественного видения, которым он был удостоен, “по-видимому обладал всеми познаниями землемера” о секретных участках и страшных разделах “бездонной пропасти”. Юстин Мученик, фактически, изложил на бумаге еретическую мысль, что, в конце концов, Сократа можно бы и не отправлять в Ад, за что этот слишком снисходительный отец был сурово раскритикован своим издателем-бенедиктинцем. Кто только засомневается в христианском милосердии Римской церкви в этом направлении, приглашается прочитать “Censure” Сорбонны в адрес Мармонтелевского “Belisarius”. Odium theologicum сверкает в нем на темном небе ортодоксального богословия подобно северному сиянию — предтече Божьего гнева, по толкованию некоторых средневековых священнослужителей.

В первой части настоящего труда мы пытались показать на исторических примерах, в какой полной мере люди науки заслужили жалящий сарказм покойного профессора де Моргана, который выразился о них, что “они носят сброшенные священнослужителями облачения, перекрашенные, чтобы избегнуть опознавания”. Христианское духовенство, подобным же образом, одето в сброшенные языческими жрецами одежды, действуя диаметрально противоположно моральным предписаниям своего Бога, но тем не менее восседая в качестве судей над всем миром.

Умирая на кресте, замученный Человек Скорбей простил своих врагов. Его последними словами была молитва за них. Он учил своих учеников не проклинать, но благословлять, даже своих врагов. Но наследники Св. Петра, самозваные представители на земле того самого кроткого Иисуса, не колеблясь, проклинают всякого, кто бы ни противился их деспотической воле. Кроме того, не был ли “Сын” уже давно оттиснут ими на задний план? Они совершают свои поклонения только Почтенной Матери, так как по их учению — опять через “непосредственный Дух Божий”, только она одна служит посредником. Вселенский Собор 1870 года превратил это учение в догмат, не верить которому — значит обрекать себя навсегда на “бездонную пропасть”. Сочинение дона Паскаля де Франциска по этому пункту высказывается положительно, ибо он сообщает нам, что поскольку Царица Небесная обязана “лучшим украшением в своей короне” нынешнему папе, с тех пор как он одарил ее нежданной честью внезапно стать непорочной, то нет ничего такого, чего она не могла бы получить от своего Сына для “своей церкви”.[8]

Несколько лет тому назад некие путешественники видели в Барри, Италия, статую Мадонны, наряженную в отделанную оборками розовую юбку поверх раздувшегося кринолина! Благочестивые паломники, которые захотят осмотреть обычный гардероб своей Божьей Матери, могут это сделать, отправившись в Южную Италию, Испанию и католические Северную и Южную Америки. Мадонна Барри еще должна быть там — между двумя виноградниками и locanda (кабачком). При последнем осмотре оказалось, что сделана наполовину удавшаяся попытка приодеть младенца Иисуса; они покрыли его ноги парой грязных с зубчиками панталон. Так как один англичанин-путешественник пожертвовал для “Посредницы” зеленый шелковый зонтик, то благодарное население этого contadini в сопровождении деревенского священника двинулось процессией к тому месту. Им удалось засунуть раскрытый зонтик между спиною младенца и рукою Девы, которая его обнимала. Эта сцена и церемония были и торжественны и весьма освежающи для наших религиозных чувств. Ибо тут стояло изображение богини в ее нише, окруженное рядом постоянно горящих лампад, огни которых, колыхаясь под дуновением, заражали чистый Божий воздух неприятным запахом оливкового масла. Эти Мать и Сын, истинно, представляют двух наиболее бросающихся в глаза идолов монотеистического христианства!

За компаньоном идолу бедного contadini Барри отправьтесь в богатый город Рио-де-Жанейро. В церкви Duomo del Candelaria, в длинном зале, тянущемся по одной стороне церкви, несколько лет тому назад можно было видеть другую Мадонну. Вдоль стен зала стоит ряд святых, каждый на своем ящике для сбора пожертвований, которые таким образом образуют подходящий пьедестал. В центре этой линии под роскошным балдахином из голубого шелка выставлена Дева Мария, прислонившаяся к руке Христа. “Царица наша” наряжена в весьма декольтированное платье из голубого сатина с короткими рукавами, выгодно обнажающими изящно сформированную белоснежную шею, плечи и локти. Юбка, тоже из голубого сатина с верхней юбкой из пышных кружев и буфов из просвечивающей ткани, столь же коротка, как у балерин; едва достигая колен, она обнажает пару прекрасной формы ног, покрытых телесного цвета шелковым трико и обутых в французские сапожки из голубого сатина на очень высоких красных каблуках! Светлые волосы этой “Божьей Матери” причесаны по последней моде с объемистым шиньоном и кудрями. В то время как она прислоняется к руке своего Сына, лицо ее с любовью обращено к своему Единородному, чья одежда и поза равно вызывает восхищение. Христос в вечернем костюме: хвостатый фрак, черные брюки и белый жилет с низким вырезом; лакированные туфли и белые козловые перчатки, на одной из которых искрится дорогое кольцо с алмазом, стоимостью, надо полагать, во многие тысячи — дорогое бразильское ювелирное изделие. Над этим туловищем современного португальского дэнди возвышается голова с волосами, с пробором посредине; печальное и торжественное лицо и глаза, полный терпения взгляд которых, кажется, отражает всю горечь этого последнего оскорбления, брошенного величию Распятого.[9]

Египетскую Изиду ее почитатели тоже представляли как Девственную Мать, которая держит в руках своего младенца-сына, Гора. В некоторых статуях и барельефах, где она появляется одна, ее изображают совершенно нагой или укутанной с головы до ног. Но в мистериях, как и почти все богини, она завуалирована с головы до ног, как символ материнского целомудрия. Нам не причинило бы никакого вреда, если бы мы позаимствовали у древних хоть сколько-нибудь поэтического чувства из их религий и внутреннего почитания, какие они питали по отношению к своим символам.

Будет только справедливо сказать сразу, что последний из истинных христиан умер вместе с последним из непосредственных апостолов. Макс Мюллер задает веский вопрос:

“Как может миссионер при таких обстоятельствах удовлетворять удивление и вопросы своих учеников, если он не может указать на это семя[10] и рассказать им, каким было задумано христианство? Если он не может показать, что, подобно всем другим религиям, Христианство тоже имело свою историю; что христианство девятнадцатого века не есть христианство средних веков, и что христианство средних веков не было христианством первых Соборов; что христианство первых Соборов не было христианством апостолов, и что только то, что было сказано Христом, было хорошо сказано?” [47, т. I, с. 26, Предисловие]

Таким образом, мы можем вывести заключение, что единственной характерной разницей между современным христианством и старыми языческими верованиями является вера первого в личного дьявола и в ад.

“У арийских народов не было никакого дьявола”, — говорит Макс Мюллер. — “Плутон, хотя обладал угрюмым характером, был весьма почтенной личностью; и (скандинавский) Локи, хотя и личность озорная, не был бесом. Германская богиня, Хелл, тоже, подобно Прозерпине, когда-то видела лучшие дни. Поэтому, когда германцам поднесли идею о настоящем дьяволе, семитическом Сете, Сатане или Diabolus — они отнеслись к нему весьма добродушно”.

То же самое можно сказать об аде. Гадес весьма отличался от нашего царства вечных мук и мог бы быть назван скорее промежуточным состоянием очищения. Также и скандинавский Хел или Хела не подразумевают состояния или места наказания, ибо когда Фригг, горем убитая мать Балдура, белого бога, который умер и очутился в мрачных обителях теней (Гадеса), послала Хермода, сына Тора, на поиски ее любимого дитяти, то посланец нашел его в безжалостной области — увы! но все же удобно усевшимся на скале и читающим книгу [136]. Кроме того, у северян царство мертвых расположено в высоких широтах Полярной области; это холодное и неприветливое обиталище, и ни студеные залы Хела, ни занятие Балдура ничем не напоминают пламенеющий ад вечного огня и жалких “осужденных” грешников, которыми церковь так щедро населяет его. Не более это — египетский Аменти, место суда и очищения; и не Ондерах — пропасть мрака индусов, ибо даже падшим ангелам, которых швырнул туда Шива, Парабрахма разрешил считать это промежуточным состоянием, в котором им предоставляется возможность подготовиться для высших ступеней очищения и искупления от тяжких условий. Геенна Нового Завета была местностью за стенами Иерусалима, и упоминая ее, Иисус употреблял лишь обычную метафору. Откуда же тогда пришла мрачная догма об аде, этот Архимедов рычаг христианского богословия, посредством которого им удалось удержать в подчинении бесчисленные миллионы христиан в течение девятнадцати столетий? Несомненно не из еврейских Писаний, и мы обращаемся за подтверждением этого к любому хорошо осведомленному еврейскому ученому.

Единственное указание на что-то, похожее на ад, имеющееся в Библии, это Геенна или Хинном, долина близ Иерусалима, где был расположен Тофет, место, где постоянно поддерживался огонь в санитарных целях. Пророк Иеремия сообщает нам, что израильтяне имели обычай в том месте приносить в жертву Молоху-Геркулесу своих детей; и позднее мы находим, что христиане спокойно заменили это божество своим богом милосердия, гнев которого не может быть утихомирен, если церковь не пожертвует ему своих некрещенных детей и согрешивших сыновей на алтарь “вечных мук”!

Откуда же тогда богословы узнали условия ада настолько, чтобы действительно делить его на два вида: paena damni и paenae sensus; первое означает лишение блаженных видений, второе — вечные муки в озере огня и серы? Если они ответят нам, что об этом написано в “Апокалипсисе” [XX, 10], то мы готовы показать, откуда богослов Иоанн сам взял эту идею: “А диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков”, — говорит он. Уже не говоря об эзотерическом толковании, что “дьявол” или демон-соблазнитель означал наше собственное земное тело, которое после смерти несомненно будет растворено в огненных или эфирных элементах,[11] — слово “навечно”, которым наши богословы объясняют слово “навеки”, не существует в еврейском языке ни как слово, ни как значение. Нет такого еврейского слова, которое собственно выражает вечность, по объяснению Ле Клерка, улам подразумевает только время, начало и конец которого неизвестны. Доказывая, что это слово не означает бесконечной длительности и что в Ветхом Завет слово навеки означает только долгое время, архиепископ Тиллотсон совершенно извратил его смысл в отношении адовых мук. По его учению, когда Содом и Гоморра были обречены на горение в “вечном огне”, то мы это должны понимать лишь в том смысле, что этот огонь будет гореть до тех пор, пока оба города не будут полностью истреблены. Но когда дело касается адова огня, тогда это слово должно пониматься в самом полном смысле бесконечной продолжительности. Таково решение этого ученого богослова. Ибо длительность наказания грешников должна быть пропорциональна вечному счастью праведников. Так, он говорит:

“Эти (говоря о грешниках) пойдут ?йт кьлбуйн бйюнйпн на вечное наказание, но праведники ?йт жщзн бйщнйпн на вечную жизнь”.

Досточтимый Т. Санден,[12] комментируя рассуждения своих предшественников, заполнил целый том такими аргументами, на которые невозможно ответить, пытаясь доказать, что местонахождение Ада — в солнце, Мы подозреваем, что досточтимый мыслитель читал “Апокалипсис” в кровати перед сном, и вследствие этого ему виделись кошмары. В “Откровении Иоанна” есть два стиха, в которых сказано: “Четвертый ангел вылил чашу свою на солнце: и дано было ему жечь людей огнем. И жег людей сильный зной, и они хулили имя Бога” [Откровение, XVI, 8-9]. Это просто пифагорейская и каббалистическая аллегория. Эта идея не возникла ни у вышеупомянутого автора, ни у Иоанна. Пифагор поместил “сферу очищения в солнце”, каковое солнце вместе с его сферой он, кроме того, помещает в центре вселенной;[13] эта аллегория имеет двоякое значение: 1. Символически, центральное, духовное солнце. Высочайшее божество. Прибывши в эту область, каждая душа становится очищенной от своих грехов и соединяется навсегда со своим духом, предварительно страдав во всех низших сферах. 2. Поместив эту сферу видимого огня в середину вселенной, он просто преподавал гелиоцентрическую систему, которая относилась к мистериям и сообщалась только на высшей ступени посвящения. Иоанн придает своему Слову чисто каббалистическое значение, которое ни один из “Отцов”, за исключением тех, кто принадлежал к школе неоплатоников, не был в состоянии понять. Ориген хорошо понимал это, будучи учеником Аммония Саккаса; поэтому мы видим, что он храбро отрицает бесконечность адовых мук. Он утверждал, что не только люди, но даже дьяволы (под этим термином он подразумевал развоплощенных человеческих грешников) после определенной длительности наказания будут прощены и в конечном счете водворены на небеса [311, I, XXI, c. 17]. Вследствие этой и других ересей Ориген, само собой разумеется, был изгнан.

Много было ученых, и поистине вдохновенных рассуждений по поводу местонахождения ада. Наиболее популярными были те, которые помещали его в центре земли. В одно время, однако, из-за вмешательства ученых того времени возникли скептические сомнения, которые нарушили покой веры в эту весьма подбадривающую доктрину. Как мистер Свинден в нашем собственном веке замечает, эта теория была неприемлема по причине двух возражений: 1) что запасы горючего или серы, необходимые для сохранения такого яростного и постоянного пламени, не могут быть там предположены; 2) что там нужны азотистые частицы воздуха, чтобы поддерживать и сохранять горение.

“И как”, — говорит он, — “огонь может быть вечным, когда постепенно все вещество земли должно быть поглощено таким образом?” [413, с. 289.]

Этот скептический джентльмен, по-видимому, забыл, что уже века тому назад св. Августин это затруднение разрешил. Разве у нас нет заверения этого ученого богослова, что ад, тем не менее, находится в центре земли, ибо “Бог чудом снабжает центральный огонь воздухом”? На этот аргумент ответить невозможно, поэтому мы не будем стремиться его опровергать.

Христиане были первыми, кто превратили существование Сатаны в догму церкви. И раз это учредивши, ей пришлось бороться в течение более чем 1700 лет за подавление таинственной силы, которой, согласно своей политике, она должна была приписывать дьявольское происхождение. К несчастью, проявляясь, эта сила неизменно обладает тенденцией опрокидывать такое верование смешным расхождением между приписываемой причиной и следствиями. Если духовенство не переоценило действительной силы “заклятого врага Бога”, то надо признать, что он прибегает к большим предосторожностям, чтобы не быть опознанным в качестве “Князя Тьмы”, метящего на наши души. Если современные “духи”, вообще, являются дьяволами, как проповедует духовенство, то они могут быть только теми “бедными” или “глупыми чертями”, которых Макс Мюллер описывает как постоянно являющихся в германских и норвежских сказках.

Несмотря на это, духовенство больше всего боится, что его принудят выпустить из рук эту узду над человечеством. Они не желают позволить нам судить о дереве по его плодам, так как это может иногда поставить их перед опасными дилеммами. Они также отказываются признать, вместе с непредубежденными людьми, что феномены спиритуализма несомненно одухотворили и отклонили от неправильных путей многих непоколебимых атеистов и скептиков. Но, как они сами признают, что за польза в Папе, если нет Дьявола?

И поэтому Рим посылает своих самых способных приверженцев и проповедников на спасение тех, кто погибают в “бездонной пропасти”. Рим использует с этой целью умнейших своих писателей — хотя они все с негодованием это отрицают — и в предисловии к каждой книге, выпущенной плодотворным де Мюссе, этим французским Тертуллианом нашего века, мы находим неопровержимые доказательства этого факта. Среди прочих свидетельств одобрения духовенства, каждый том украшен текстом определенного подлинного письма, адресованного весьма набожному автору всемирно известным отцом Вентуре де Раулика в Риме. Мало таких, кто не слыхал этого знаменитого имени. Это есть имя одного из главных столпов Латинской церкви, бывшего генерала Театинского ордена, советника Священного Совета Обрядов, экзаменатора епископов и римского духовенства и т. д. и т. д. и т. д. Нижеприведенный поразительно характерный документ останется, чтобы удивлять будущие поколения своим духом наивной демонолатрии и некраснеющей искренности. Мы переводим отрывок дословно и, способствуя таким образом его распространению, надеемся заслужить благословение матери-церкви [100, с. V (Предисловие)]:

“МОСЬЕ И ПРЕВОСХОДНЫЙ ДРУГ:

Величайшая победа Сатаны была одержана в тот день, когда ему удалось убедить людей, что он не существует.

Наглядно доказать существование Сатаны значит восстановить одну из основных догм церкви, которая служит основою христианства и без которой Сатана был бы пустым звуком...

Магия, месмеризм, магнетизм, сомнамбулизм, спиритуализм, спиритизм, гипнотизм... это только другие названия САТАНИЗМА.

Вывести такую истину и показать ее в надлежащем свете, значит сорвать маску с врага; это значит раскрыть огромную опасность некоторых занятий, считающихся невинными; это значит иметь большую заслугу в глазах человечества и перед религией.

Отец Вентура де Раулика”.

Аминь!

Это действительно, неожиданная честь для наших американских “водителей” в целом, и невинных “индейских вождей” в особенности. Быть представленными Риму в качестве принцев Империи Иблиса — это больше, чем они когда-либо могли надеяться в других странах.

Ничуть не подозревая, что она работает для будущей пользы своих врагов, спиритуалистов и спиритистов, церковь, уже в течение двадцати лет, утверждает де Мюссе и де Мирвиля в качестве жизнеописателей Дьявола, и давая свое одобрение на это, молчаливо признает свое литературное соавторство.

Шевалье Гугенот де Мюссе и его друг и соратник маркиз Юде де Мирвиль, судя по их длинным титулам, должны быть аристократами pur sang, и, кроме того, они писатели с немалой эрудицией и талантом. Если бы они чуть больше поскупились по части двоеточий и восклицаний, следующих за каждой бранью в адрес Сатаны и его поклонников, их стиль был бы безупречен. В самом деле, крестовый поход против врага человеческого был яростный и длился более двадцати лет.

Что касается католиков, накапливающих свои психологические феномены, чтобы доказать существование личного дьявола, и графа де Гаспарина, старого министра Луи Филипа, собиравшего тома других фактов, чтобы доказать противное, — то спиритисты Франции находятся в вечном долгу благодарности перед этими диспутантами. Существование невидимой духовной вселенной, населенной невидимыми существами, продемонстрировано теперь бесспорно. Роясь в старейших библиотеках, они извлекли из исторических записей квинтэссенцию доказательств. Все эпохи, начиная со времен Гомера и вплоть до нынешних дней, предоставили в распоряжение этих неутомимых авторов самые лучшие свои материалы. В попытке доказать подлинность чудес, совершенных Сатаною в дни, предшествующие христианской эре, а также в течение средних веков, — они просто заложили крепкий фундамент для изучения феноменов в наши дни.

Хотя де Мюссе горячий, бескомпромиссный энтузиаст, он, сам того не замечая, невольно превращается в демона-искусителя или — как он любит называть Дьявола — в Змия “Книги Бытия”. В своем желании продемонстрировать в каждой манифестации присутствие Злого Духа ему только удается показать, что спиритуализм и магия не являются чем-то новым в мире, но что это очень древние братья-близнецы, происхождение которых следует искать в самом раннем детстве древней Индии, Халдеи, Вавилонии, Египта, Персии и Греции.

Он доказывает существование “духов” независимо от того, ангелы ли они или дьяволы, с такой ясностью аргументации и логики, и с таким количеством свидетельств, исторических, неопровержимых и строго удостоверенных, что мало что осталось на долю авторов-спиритуалистов, которые могут появиться после него. Как жаль, что ученые, которые не верят ни в дьявола, ни в духов, более чем склонны высмеивать книги де Мюссе, не читавши их, ибо в них поистине содержится так много фактов, представляющих глубокий научный интерес!

Но что же мы можем ожидать в нашем веке неверия, когда мы обнаруживаем, что Платон двадцать два века тому назад жаловался на то же самое?

“Также и меня”, — говорит он в своем “Евтифроне”, — “когда я на общественном собрании говорю что-нибудь о божественном и предсказываю им, что произойдет, они высмеивают, как сумасшедшего; и хотя ничто из того, что я предсказывал, не оказалось неправильным, все же они завидуют всем таким людям, как мы. Однако мы не должны обращать на это внимания и следовать по нашему намеченному пути”.

Литературные источники Ватикана и других католических хранилищ учености, должно быть, свободно предоставлялись для использования этим современным авторам. Когда под рукою такие сокровища — подлинные рукописи, папирусы и книги, награбленные из богатейших языческих библиотек; старинные трактаты по алхимии и магии; протоколы всех процессов колдовства и приговоры за это на дыбу, костер и пытки, — очень легко тогда написать многие тома обвинений против Дьявола. Мы утверждаем, имея солидные основания, что существуют сотни наиболее ценных трудов по оккультным наукам, приговоренных к вечному скрыванию от публики, но которые внимательно читаются и изучаются теми привилегированными, кто имеют доступ в Ватиканскую библиотеку. Законы природы одинаковы как для языческого колдуна, так и для католического святого; и “чудо” может быть совершено как первым, так и вторым без малейшего вмешательства Бога и дьявола.

Едва только манифестации начали привлекать внимание в Европе, как духовенство подняло крик, что их традиционный враг снова появился под другим именем; также стали доносится слухи о “божественных чудесах” в отдельных случаях. Сперва они ограничивались скромными личностями; некоторые из них заявляли, что совершали их посредством вмешательства Девы Марии, святых и ангелов; другие же — по словам духовенства — начали страдать от одержания, ибо Дьявол тоже должен получить свою долю славы, так же как и Бог. Когда, несмотря на предупреждение, независимые или так называемые спиритуальные феномены продолжали увеличиваться и умножаться, и эти проявления стали угрожать опрокидыванием тщательно разработанных догматов церкви, мир вдруг был поражен сообщениями чрезвычайного характера. В 1864 году целая община стала одержимой Дьяволом. Морзин и ужасные повествования о демониаках; Вэлейрес и рассказы о достоверно проявленном колдовстве в ней; а также рассказы пресвитера де Сидвилля — от их ужаса стыла кровь в католических жилах.

Как ни странно, но этот вопрос задавался снова и снова — почему “божественные” чудеса и большинство одержаний так строго ограничиваются римско-католическими епархиями и странами? Почему это так, что со времени Реформации в протестантских странах вряд ли было хоть одно божественное “чудо”? Разумеется, что от католиков нам следует ожидать ответа, что это потому, что последние населены еретиками и покинуты Богом. Если так, то почему нет больше церковных чудес в России, в стране, религия которой отличается от римско-католической веры только внешними формами обрядов, так как основные догматы их одинаковы, за исключением касающегося эманации Святого Духа? Россия имеет своих признанных святых, тауматургические реликвии и чудотворные иконы. Святой Митрофаний Воронежский является достоверным чудотворцем, но его чудеса ограничиваются исцелениями; и хотя сотни и сотни людей были исцелены силою веры, и хотя старый собор полон магнетическими излучениями, и целые поколения будут продолжать верить в его силу, и несколько человек всегда будут исцелены, — все же в России не слышали о таких чудесах, как хождение Богоматери, писание Богоматерью писем и слова, произносимые статуями — как в католических странах. Почему это так? Просто потому, что императоры строго запретили такого рода дела. Царь Петр Великий останавливал каждое поддельное “божье” чудо одним только нахмуриванием своего мощного лба. Он заявил, что не потерпит никаких фальшивых чудес, творимых святыми иконами, и они исчезли навсегда [414, с. 407].

Имеются записи об отдельных и независимых феноменах, проявленных определенными иконами в последнем столетии; самым последним было кровотечение щеки на иконе святой Девы, когда солдат Наполеона рассек ее лицо надвое. Это чудо, якобы происшедшее в 1812 году, в дни вторжения “великой армии”, было последним “прощай”.[14] Но с тех пор, хотя три последовательно царствовавших императора были набожными людьми, воля их уважалась, иконы и святые пребывали в покое, и о них едва кто заговаривал, за исключением того, что имело отношение к религиозному культу. В Польше, стране яростных сторонников папского абсолютизма, в разное время совершались отчаянные попытки к созданию чудес. Но они умирали при рождении, так как за ними наблюдала тысячеокая полиция, — католическое чудо в Польше, провозглашаемое ксендзами, означало политическую революцию, кровопролитие и войну.

Не будет ли после этого позволительно, по меньшей мере, подозревать, что если в одной стране божественные чудеса могут быть приостановлены гражданским и военным законом, а в другой они никогда не происходят, то мы должны искать объяснения этим двум фактам в некоторых естественных причинах, вместо того, чтобы приписывать их богу или дьяволу? По нашему мнению — если оно чего-нибудь стоит — весь этот секрет можно объяснить следующим образом. В России духовенство остерегается смущать своих прихожан, чья набожность искренна и вера сильна без чудес; они знают, что ничто так не способствует посеиванию недоверия, сомнений и, в конечном счете — скептицизма, ведущего прямо к атеизму, как чудеса. Кроме того, климат менее благоприятный, и магнетизм неселения, в среднем, слишком положительный, слишком здоровый, чтобы вызвать независимые феномены; и обман не имел бы успех. С другой стороны, ни в протестантской Германии, ни в Англии, ни даже в Америке, духовенство, начиная со дней Реформации, не имело доступа ни к одной из засекреченных библиотек Ватикана. Вследствие этого все они слабы в магии Альберта Магнуса.

Что касается того, что Америка переполнена сенситивами и медиумами, то причину этого можно частично приписать климатическим влияниям и в особенности физиологическому состоянию населения. Со времени Салемского ведьмовства, около 200 лет тому назад, когда сравнительно небольшое количество переселенцев имело чистую и несмешанную кровь в своих жилах, почти ничего не было слышно о “духах” или “медиумах” до 1840 г.[15] Затем феномены сперва появились среди аскетических и экзальтированных трясунов, чьи религиозные устремления, своеобразный образ жизни, нравственная чистота и физическая воздержанность — все вели к возникновению независимых феноменов как психологического, так и физического характера. Сотни тысяч и даже миллионы людей из различных климатов, с различным строением и привычками, наводнили, начиная с 1692 года, Северную Америку и, переженившись между собою, основательно изменили физический тип ее обитателей. В какой стране мира можно женский природный склад сравнить с нежной, нервной и чувствительной конституцией женской половины населения Соединенных Штатов? После нашего приезда в эту страну мы были поражены полупрозрачною нежностью кожи местных жителей обоих полов. Сравните тяжело работающую на фабрике ирландскую девушку или парня с такими же из настоящей американской семьи. Посмотрите на их руки. И тот и другой работают одинаково тяжело; оба одинакового возраста и по-видимому здоровы; и все же, тогда как руки одного после часовой обработки мылом будут обладать кожей только немногим мягче кожи молодого крокодила, руки другого, несмотря на постоянную работу, позволят вам наблюдать циркуляцию крови под тонкой и нежной эпидермой. Поэтому неудивительно, что Америка является оранжереей сенситивов, а большинство ее духовенства, не будучи в состоянии совершить ни божественных, ни каких-либо других чудес, решительно отвергает возможность каких-либо феноменов, кроме производимых трюками и обманом. И также не удивительно, что католическое духовенство, которое фактически знает о существовании магии и духовных феноменов и верит в них, в то же время, опасаясь их последствий, пытается приписать их всех деяниям Дьявола.

Разрешите привести еще один аргумент, хотя бы в качестве косвенного доказательства. В каких странах “божьи чудеса” наиболее процветали, были наиболее часты и наиболее изумительны? Бесспорно, в католической Испании и в папской Италии. И кто же имел больше доступа к древней литературе, как не эти две? Испания славилась своими библиотеками; мавры были знамениты своими глубокими познаниями по алхимии и другим наукам. Ватикан — это склад огромного количества древних рукописей. В течение долгого промежутка почти в 1500 лет они накапливали от одного судилища к другому книги и рукописи, конфискованные у своих осужденных жертв в свою пользу. Католики могут заявить, что такие книги, как правило, предавались пламени, что трактаты знаменитых колдунов и чарователей погибали вместе со своими проклятыми авторами. Но Ватикан, если бы мог говорить, мог бы рассказать совсем другое. Он прекрасно знает о существовании определенных кабинетов и комнат, доступ куда имеют лишь очень немногие. Он знает, что входы в эти тайные укрытия так искусно спрятаны от взоров под резными обрамлениями и обильными украшениями библиотечных стен, что были даже папы, которые жили и умирали в пределах дворца, не подозревая о их существовании. Но этими папами не были ни Сильвестр II, ни Бенедикт IX, ни Иоанн XX, ни VI и VII Григории; также не токсилогически знаменитый Борджиа. Также не принадлежали к незнающим о сокрытом знании друзья сынов Лойолы.

Где, по записям о европейской магии, мы можем найти более искусных заклинателей, нежели в таинственных уединениях монастыря? Альберт Магнус, знаменитый епископ и чудодей из Ратисбона, был непревзойденным в своем искусстве. Роджер Бэкон был монах, и Фома Аквинский был одним из наиболее ученых учеников Альберта. Тритемий, аббат Спангеймских бенедиктинцев, был учителем, другом и доверенным лицом Корнелия Агриппы; и в то время когда союзы теософов были рассеяны по всей Германии, где они сперва зародились, помогая один другому и годами борясь за приобретение эзотерических знаний, любой человек, который знал, как стать любимым учеником неких монахов, мог в скором времени набраться знаний по всем важным отраслям оккультного учения.

Все это запечатлено в истории и не может быть с легкостью отрицаемо. Магия, во всех своих аспектах, широко и почти открыто применялась духовенством вплоть до Реформации. И даже тот, кого когда-то называли “Отцом Реформации”, знаменитый Джон Рейхлин,[16] автор “Mirific Word” и друг Пико ди Мирандолы, учителя и наставника Эразма, Лютера и Меланктона — был каббалистом и оккультистом.

Древнее Sortilegium или гадание посредством Sortes, или жребиев, искусство и занятие, ныне объявленное духовенством мерзостью, рассматриваемое Stat. 10 Jac. как уголовное преступление,[17] и изъятое Stat. 12 Carolus II из категории обычно прощаемых, на том основании, что оно является колдовством, — широко применялось духовенством и монахами. Более того, оно было санкционировано Самим Св. Августином, который “не отнесся неодобрительно к этому способу узнавания будущего, если только он не используется для мирских целей”. Более того, он признается, что сам пользовался им.[18]

Да, но духовенство называло это гадание Sortes Sanctorum, когда само им пользовалось, тогда как Sortes Praenestinae с последующим за ним Sortes Homericae и Sortes Virgilianae становились отвратительным язычеством, служением Дьяволу, как только им пользовался кто-либо другой.

Григорий де Тур доводит до нашего сведения, что когда духовенство прибегало к Sortes, то они обычно клали Библию на алтарь и молились Господу, чтобы Тот явил свою волю и раскрыл им будущее через один из стихов этой книги. Жильбер де Ноген пишет, что в его время (около двенадцатого века) был обычай при посвящении епископов прибегать к Sortes Sanctorum, чтобы таким образом узнать успешность и судьбу епископата. С другой стороны, нам говорят, что Sortes Sanctorum было осуждено Собором в Агде в 506 г. В этом случае нам опять остается только спросить, в котором же случае непогрешимость церкви провалилась? Было ли это тогда, когда она запретила то, чем занимался ее величайший святой и покровитель, Августин, или же в двенадцатом веке, когда это открыто и с благословением той же самой церкви применялось духовенством в целях епископских выборов? Или же мы все еще должны верить, что в обоих этих противоречивых случаях Ватикан получил непосредственное вдохновение от “духа Божия”?

Если существует какое-либо сомнение, что Григорий Турский одобрил занятие, которое более или менее распространено и по сие время, даже среди строгих протестантов, — то прочтите следующее:

“Так как Ландаст, граф Тура, чтобы разорить меня, направился в Тур с королевой Фредегондой, полный злых замыслов против меня, то я удалился в свою молельню в глубокой озабоченности, где взял “Псалтырь”... Сердце мое возрадовалось во мне, когда мой взор упал на это в семьдесят седьмом псалме: “Он велел им с уверенностью продолжать путь, в то время как море поглотило их врагов”. Соответственно, графом ничего не было сказано в ущерб мне; и в тот же день, уезжая из Тура, его судно было потоплено бурей, и он спасся только тем, что был хорошим пловцом”.

Святейший епископ здесь просто признается, что немножко занялся колдовством. Каждый месмеризатор знает, какую власть имеет сила воли, направленная в момент сильного желания на какую-либо особую цель. Или вследствие “совпадения” или иначе, попавшийся стих шепнул его уму о мести утоплением. Проводя остаток дня в “глубокой озабоченности”, обуянный этой всепоглощающей мыслью, этот святой — быть может бессознательно — применяет свою волю для этой цели; и таким образом, в то время как он усматривает в несчастном случае руку Божию, он просто становится колдуном, применяющим свою магнетическую волю на лицо, которого опасается, и граф едва спасает свою жизнь. Если бы несчастный случай был предопределен Богом, то виновник утонул бы, так как простое купание не могло бы изменить его злобных решений против Св. Григория, если эти решения были достаточно сильны.

Далее мы находим анафемы, мечущие громы против этой лотереи судьбы, на Варесском Соборе, который запрещает “всем духовным лицам под угрозою отлучения от церкви совершать такого рода гадания или заглядывать в будущее путем заглядывания в какую-либо книгу или писание”. То же самое запрещение произносится на соборах Агды в 506 г.. Орлеана в 511 г., Ауксерре в 595 г., и, наконец, Аэнхама в 1110 г.; последний осуждает “колдунов, ведьм, гадалок, таких, кто причиняют смерть магическими деяниями и кто занимается предсказанием будущего посредством жеребьевки на Святом Писании”; и жалоба объединившегося духовенства на де Гарлана, своего епископа Орлеанского, направленная папе Александру III, заканчивается в таком стиле:

“Да наберут силу ваши апостольские руки, чтобы обнажить беззаконие этого человека, чтоб могло разразиться над ним проклятие, предсказанное в день его посвящения; ибо, когда Евангелие было раскрыто на алтаре согласно обычаю, то первые слова были: и юноша, оставив свое белье, убежал от них нагим”.[19]

Для чего же тогда поджаривать мирских магов и гадателей по книгам и канонизировать служителей церкви? Просто потому, что средневековые, а также современные феномены, проявляющиеся через мирян, совершены ли они путем оккультных познаний или возникли самостоятельно, подрывают претензии на божественные чудеса как католической, так и протестантской церкви. Перед лицом повторных и достоверных свидетельств для первой стало невозможным поддерживать с успехом свое утверждение, что якобы чудесные манифестации, совершаемые непосредственным вмешательством добрых ангелов и Бога, могут быть произведены исключительно ее избранными служителями и святыми. Также протестантская церковь не могла бы больше утверждать, что чудеса кончились вместе с веком апостолов. Ибо, той же самой природы или нет, — современные чудеса предъявляли претензии на близкое сходство с библейскими чудесами. Магнетизеры и целители нашего века вступили в явное и открытое состязание с апостолами. Зуав Жакоб из Франции превзошел пророка Илию по части оживления лиц, казавшихся умершими; а Алексис, сомнамбул, упоминаемый мистером Уоллесом в своем труде [161], своим ясновидением посрамил апостолов, пророков и сивилл старины. Со времени сжигания последней ведьмы, Великая Французская Революция, столь тщательно подготовленная лигой тайных обществ и их умных эмиссаров, подула над Европой и пробудила ужас в лоне духовенства. Она, как разрушительный ураган, смела в ходе своем лучших союзников церкви — римско-католическую аристократию. Был заложен прочный фундамент права на личное мнение. Мир освободился от тирании духовенства, расчистив беспрепятственный путь Наполеону Великому, который нанес смертельный удар Инквизиции. Эта великая бойня христианской церкви — где она убивала, во имя Агнца, всех овец, самовольно объявленных паршивыми — лежала в руинах, и она очутилась предоставленной самой себе и своим средствам.

До тех пор, пока феномены возникали только случайно, она всегда чувствовала себя достаточно могущественной, чтобы подавить последствия. Суеверие и вера в Дьявола были так же сильны, как всегда, и наука еще не осмеливалась публично помериться силами с религией, базирующейся на сверхъестественном. А враг тем временем медленно, но верно набирал силу. И вдруг она прорвалась с неожиданным неистовством. “Чудеса” стали проявляться при полном дневном свете и перешли из мистического отшельничества в область закона природы, где нечестивые руки науки были готовы сорвать с них маску священства. Все же на какое-то время церковь удержала свои позиции и с мощной помощью суеверного страха преградила продвижение вторгающейся силы. Но когда подряд стали появляться месмеристы и сомнамбулы, воспроизводящие физические и ментальные феномены экстаза, которые до этого считались особым даром святых; когда страсть столоверчения во Франции и в других местах достигла своего кульминационного пункта ярости; когда психография — считавшаяся духовной — из простого любопытства развилась и превратилась в предмет неослабного интереса и, в конечном счете, влилась в религиозный мистицизм; когда эхо, вызванное первыми стуками Рочестера, пересекая океаны, стало отдаваться почти во всех уголках мира, — тогда, и только тогда Латинская церковь полностью очнулась и почувствовала опасность. Сообщалось, что одно чудо за другим совершалось в кружках спиритуалистов и в лекционных залах месмеристов; больные исцелялись, слепые прозревали, хромые начинали ходить, глухие — слышать. Дж. Р. Ньютон в Америке и Дю Потэ во Франции исцеляли множества без малейших претензий на божественное вмешательство. Великое открытие Месмера, которое открывает серьезному исследователю механизм природы, покоряло, как бы магической силой, органические и неорганические тела.

Но это еще не было самое худшее. Более ужасная беда для церкви произошла вследствие вызывания из верхнего и нижнего миров множеств “духов”, личное поведение и беседы которых разоблачали, как ложные наиболее хранимые и выгодные для церкви догмы. Эти “Духи” утверждали, что они являются подлинными развоплощенными сущностями отцов, матерей, сыновей и дочерей, друзей и знакомых лиц, наблюдающих эти вещие феномены. Казалось, что Дьявол не имеет объективного существования, и это нанесло удар по самому основанию, на котором покоился трон Св. Петра.[20] Ни один дух, за исключением издевающихся манекенов Планшета, не признавался даже в отдаленнейшем родстве с его Сатанинским величеством и не отводил ему под управление ни вершка территории.  Духовенство чувствовало, что его престиж падает с каждым днем, так как оно видело, как люди нетерпеливо стряхивали с себя при ярком дневном свете истины темные завесы, которые столько веков закрывали им глаза. Затем, наконец, удача, которая до того была на их стороне в течение долгой войны между богословием и наукой, переметнулась к противнику. Помощь последней в изучении оккультной стороны природы была в самом деле драгоценна и своевременна, и наука невольно расширила когда-то узкую тропу феноменов в широкую дорогу. Если бы этот конфликт не дошел до кульминации в мгновение ока, — мы могли бы увидеть воспроизведенные в миниатюре позорные сцены эпизодов Салемского ведьмовства и монахинь Лоудуна. Но вышло, что духовенство заставили замолчать.

Но если наука неумышленно способствовала прогрессу оккультных феноменов, то последние аналогично помогли самой науке. До того дня как вновь воплотившаяся философия смело потребовала себе место в мире, было мало ученых, которые брались за трудную задачу исследований сравнительного богословия. Эта наука занимает область, в которую до сих пор проникло только несколько исследователей. Сопряженная с этим необходимость хорошо знать мертвые языки неизбежно сокращала число исследователей. Кроме того, в ней имелось меньше общей нужды до тех пор, пока люди не могли заменить христианскую ортодоксальность чем-то более ощутимым. Одним из наиболее неотрицаемых фактов психологии является то, что средний человек может столь же мало существовать без религиозного элемента, как рыба без воды. Голос истины, “голос, который сильнее мощнейшего грома”, говорит внутреннему человеку в девятнадцатом веке христианской эры, как он говорил в соответственном веке до Р. X. Бесполезна и невыгодна задача предлагать человечеству выбор между будущей жизнью и уничтожением. Единственный шанс, остающийся для тех друзей человеческого прогресса, которые стремятся установить для блага человечества веру, впредь совершенно освобожденную от суеверия и догматических пут, — заключается в том, чтобы обратиться к нему со словами Иисуса Навина: “Изберите сегодня ныне, кому служить, богам ли, которым служили ваши отцы, бывшие за рекою, или же богам Аморреев, в земле которых живете” [Иисуса Навин, XXIV, 15].

“Наука о религии”, — писал Макс Мюллер в 1860 г., — “только что зарождается... В течение последних пятидесяти лет подлинные документы, касающиеся наиболее значительных религий мира, попадали в руки человечества весьма неожиданным и почти чудесным образом.[21] Перед нами теперь раскрыты канонические книги буддизма; “Зенд-Авеста” Зороастра больше не является запечатанной книгой; и гимны “Ригведы” раскрыли состояние религий, предшествовавших первым истокам той мифологии, которая у Гомера и Гесиода предстает перед нами, как заплесневшие развалины”.[22]

В своем ненасытном желании расширить царство слепой веры, архитекторы христианского богословия были вынуждены скрывать как только можно истинные источники религий. Говорят, что с этой целью они сжигали или уничтожали другим путем все первоначальные рукописи по “Каббале”, магии и оккультным наукам, где только их руки могли до них добраться. Они по невежеству полагали, что наиболее опасные писания этого рода погибли вместе с последним гностиком; но когда-нибудь они смогут обнаружить, что ошиблись. Другие подлинные и столь же значительные документы, вероятно, снова появятся “весьма неожиданным и почти чудесным образом”.

Странные предания живут в различных частях Востока — например, на Афонской горе и в пустыне Нитрии — среди неких монахов, и у ученых раввинов в Палестине, которые проводят свои жизни, комментируя “Талмуд”. Они говорят, что не все свитки и рукописи, объявленные историей сожженными Цезарем, христианской чернью в 389 г. и арабским генералом Амру, были уничтожены, как обычно полагают; и об этом они рассказывают следующее: Во время борьбы за трон в 51 году до Р. X. между Клеопатрой и ее братом Дионисием Птолемеем, Брукион, в котором хранилось более семисот тысяч свитков, переплетенных в дерево и в огненепроницаемый пергамент, подвергался восстановлению, и значительная часть подлинных рукописей, считавшихся наиболее ценными и с которых не были сняты копии, — была сложена в доме одного из библиотекарей. Так как пожар, пожравший остальное, был результатом случайности, то всякие предохранительные меры отсутствовали. Но они добавляют, что прошло несколько часов с того момента, когда огонь с горящего флота, подожженного по приказу Цезаря, перекинулся на здания гавани в городе, и что все библиотекари с помощью нескольких сот рабов, прикрепленных к музею, успели спасти наиболее драгоценные из этих свитков. Настолько совершенным и плотным было вещество пергамента, что в то время, как в одних свитках внутренние страницы и деревянные переплеты превратились в пепел, в других переплет пергамента даже не покоробился от огня. Эти подробности все были описаны на греческом, латинском и халдео-сирийском диалектах ученым-юношей по имени Феодас, одним из писцов, служивших в музее. Утверждают, что одна из этих рукописей доныне хранится в греческом монастыре, и человек, рассказавший нам об этом, видел ее сам. Он сказал, что многие еще увидят ее и узнают, где искать важные документы, когда исполнится одно пророчество, и добавил, что большинство этих трудов могут быть найдены в Татарии и Индии.[23] Монах показал нам копию с оригинала, которую, разумеется, мы могли читать лишь с большим трудом, так как мы можем претендовать лишь на малую эрудицию по мертвым языкам. Но мы были так поражены живым и выразительным переводом святого отца, что полностью запомнили несколько любопытных отрывков, которые гласили, поскольку мы помним, следующее:

“Когда Королева Солнца (Клеопатра) вернулась обратно в полуразрушенный город после того, как пламя пожрало Славу Мира, когда она увидела горы книг — или свитков — покрывавших полусожженные ступени estrada, и поняла, что внутреннее содержание погибло, а остались лишь неуничтожимые переплеты, она плакала в ярости и бешенстве, и проклинала низость своих отцов, которые пожалели затрат на настоящие Пергамос для нутра так же, как для внешности этих драгоценных свитков”.

Далее наш автор, Феодас, даже подшучивает над королевой за то, что та поверила, что почти вся библиотека сгорела; тогда как на самом деле сотни и тысячи самых избранных книг были в целости сложены в его собственном доме и в домах других писцов, библиотекарей, учеников и философов.

Не более верят в полное уничтожение более поздних библиотек весьма ученые копты, рассеянные по всему Востоку в Малой Азии, Египте и Палестине. Например, они говорят, что из библиотеки Аттала III из Пергама, преподнесенной Антонием Клеопатре, ни один том не был уничтожен. По их утверждениям, в то время, с момента, когда христиане начали приобретать власть в Александрии — около конца четвертого века — и Анатолий, епископ Лаодикийский, начал оскорблять национальных богов, языческие философы и ученые теурги приняли эффективные меры, чтобы сохранить хранилища своего священного учения. Теофила, епископа, оставившего за собою репутацию наиболее нечестного корыстолюбивого злодея, некто Антонин, знаменитый теург и ученый по оккультным наукам в Александрии, обвинил в том, что тот подкупал рабов Серапиона, чтобы те воровали книги, которые он потом продавал иностранцам по высокой цене. История повествует нам, как Теофил одолел лучших философов в 389 г. после Р. X. и как его наследник и племянник, не менее нечестивый Кирил, подло убил Ипатию. Свидас дает нам некоторые подробности об Антонине, которого он называет Антонием, и об его красноречивом друге Олимпии, защитнике Серапиона. Но история далека от того, чтобы быть полной в тех жалких остатках книг, которые, перейдя столько веков, достигли нашего ученого века; она не дает фактов, относящихся к первым пяти векам христианства, которые сохранились в многочисленных преданиях, циркулирующих по Востоку. Хотя они могут показаться недостоверными, все же в этой куче плевел, бесспорно, есть немало добрых зерен. Но эти предания не так часто передаются европейцам; в этом нет ничего странного, если мы примем во внимание, насколько наши путешественники склонны проявлять себя антагонистически к местным жителям своим скептическим отношением и иногда догматической нетерпимостью. Когда исключительные люди, как некоторые археологи, которые знают, как завоевать доверие и даже дружбу определенных арабов, удостаиваются чести получить драгоценные документы, то это объявляется просто “совпадением”. И все же широко распространены предания о существовании неких подземных и бесконечных галерей по соседству с Ишмонией — “окаменевшим городом”, в которых сложены бесчисленные рукописи и свитки. Ни за какие деньги арабы не станут подходить к нему. По ночам, говорят они, чрез щели покинутых руин, глубоко ушедших в сухой песок пустыни, пробиваются лучи света, переносимые в галереях туда и сюда нечеловеческими руками. По их верованию, африты изучают там литературу допотопных дней, и джины заучивают по магическим свиткам урок следующего дня.

“Британская Энциклопедия” в статье об Александрии говорит:

“Когда храм Сераписа был разрушен... ценная библиотека была разграблена или уничтожена; а двадцать лет спустя[24] пустые полки возбуждали сожаление... и т. д.”.

Но она не сообщает о дальнейшей судьбе разграбленных книг.

Соревнуясь со свирепыми почитателями Марии четвертого века, современные церковные преследователи либерализма и “ереси” охотно заперли бы всех еретиков вместе с их книгами в какой-нибудь современный Серапион и сожгли бы их живьем.[25] Причина этой ненависти естественна. Новейшие исследования более чем когда-либо раскрыли этот секрет.

“Не есть ли нынешнее поклонение святым и ангелам во всех отношениях то же самое, чем поклонение демонам было в прежние времена?” — сказал епископ Ньютон годы тому назад. — “Только название стало другим, сущность та же самая... те же самые храмы, те же самые изображения, которые когда-то посвящались Юпитеру и другим демонам, теперь посвящаются Деве Марии и другим святым... Язычество целиком переделано и применено к папству”.

Почему не быть беспристрастными и не добавить, что “значительная часть того же применена также в протестантских религиях?”

Само апостолическое имя Peter пришло из мистерий. Иерофант или верховный понтиф носил халдейский титул, peter, или истолкователь. Имена Phtah, Peth'r, резиденция Валаама, Патара и Патрас, имена городов-оракулов, pateres или pateras, и, возможно, Буддха[26] — все произошли от одного и того же корня. Иисус говорит: “На этом petra я построю свою церковь, и врата, или правители Гадеса, не одолеют ее”; подразумевая под petra высеченный в скале храм, а метафорой — христианские мистерии, противниками которых были древние боги-мистерий подземного царства, которым поклонялись в обрядах Изиды, Адониса, Атиса, Сабазия, Диониса и Элевзинии. Никакого апостола Петра в Риме никогда не было; но папа, захватив скипетр Pontifex Maximus, ключи Януса и Кибелы, и украсив свою христианскую голову шапкой Magna Mater, скопированной с тиары Брахматмы, верховного понтифа посвященных древней Индии, — стал наследником языческого верховного жреца, действительного Peter-Roma или Petroma.[27]

У римско-католической церкви два гораздо более могущественных врага, чем “еретики” и “неверные”; и этими врагами являются сравнительная мифология и филология. Когда такие выдающиеся теологи, как досточтимый Джеймс Фримэн Кларк, прилагают так много усилий, чтобы убедить своих читателей, что “Критическое богословие со времен Оригена и Иеронима... и дискуссионное богословие в течение пятнадцати веков не заключалось в принятии, на основе авторитета, мнения других лиц”, но, наоборот, выявило много “острых и разумных рассуждений”, — мы можем лишь сожалеть, что так много учености должно было быть зря затрачено на попытки доказать то, что беспристрастный обзор истории богословия опровергает на каждом шагу. В этих “дискуссиях” и в критической трактовке доктрин церкви, несомненно, можно обнаружить некоторую долю “острых рассуждений”, но намного больше там еще более острой софистики.

Недавно масса накапливающихся доказательств была подкреплена до такой степени, которая мало, если вообще, оставляет место для какой-либо дальнейшей дискуссии. Убедительное мнение высказано слишком большим количеством ученых, чтобы сомневаться в том факте, что Индия была alma mater не только цивилизации, искусств и наук, но и всех великих религий древности, в том числе и иудаизма, следовательно, и христианства. Гердер помещает колыбель человечества в Индии и представляет Моисея как умного и сравнительно современного компилятора древних брахманистских традиций:

“Рекою, охватывающей эту страну (Индию), является священный Ганг, которую вся Азия считает Райскою рекою. Есть также библейский Гихон, что есть ничто другое как Инд. Арабы до сих пор называют его этим именем, и названия стран, омываемых ими, известны среди индусов”.

Жаколио утверждает, что он переводил каждую древнюю написанную на пальмовых листьях рукопись, которую брахманы пагод позволяли ему читать. В одном из его переводов мы обнаружили отрывок, который раскрывает нам несомненное происхождение ключей Св. Петра и объясняет принятие этого символа его святейшеством римским папой.

Он показывает нам, основываясь на свидетельстве “Агручеда Парикшай”, название, которое он свободно переводит как “Книга духов” (питри), что за многие века до нашей эры посвященные храма выбирали Верховный Совет, где председательствовал Брахм-атма или верховный глава всех этих посвященных. Эту высокую должность мог занимать только брахман, достигший восьмидесяти лет;[28] этот Брахм-атма и являлся единственным хранителем мистической формулы, резюме всех наук, заключенного в трех мистических буквах:

А

M

которые означают творение, сохранение и преображение. Только он единственный мог излагать ее значение в присутствии посвященных третьей и высшей ступени. Если кто-нибудь из посвященных открывал хотя бы одну, даже самую малую, из доверенных ему истин профану, его казнили. А тот, кто принял от него секрет — разделял его участь.

“Наконец, как венец этой мощной системы”, — говорит Жаколио, — “существовало слово, еще более превосходящее этот мистический слог — А У М; оно делало того человека, который владел его ключом, почти равным самому Брахме. Только Брахм-атма единственный владел этим ключом и передавал его в запечатанной шкатулке своему наследнику.

Это неизвестное слово, которое никакая человеческая сила не смогла принудить раскрыть — даже сегодня, когда брахманская власть сокрушена вторжениями монголов и европейцев, когда каждая пагода имеет своего Брахм-атму,[29] — было выгравировано на золотом треугольнике и хранилось в святилище храма Асгартха, чей Брахм-атма единственный владел его ключами. Он также носил на своей тиаре два скрещенных ключа, поддерживаемых двумя опустившимися на колени брахманами — символ драгоценного клада, находящегося в его владении... Это слово и этот треугольник были вырезаны на плоскости кольца, которое этот глава религии носил в качестве одного из знаков своего достоинства; оно было также обрамлено золотым солнцем на алтаре, на котором Верховный Понтиф каждое утро совершал жертву сарвамеда, или жертву всем силам природы” [378, с. 28].

Достаточно ли это ясно? И не станут ли католики все-таки утверждать, что это брахманы 4000 лет тому назад скопировали обряд, символы и одеяние римских понтифов? Мы этому ничуть не удивились бы.

Не удаляясь слишком далеко назад в древность ради сравнений, если мы только остановимся на четвертом и пятом веке нашей эры и сопоставим так называемое “язычество” третьей неоплатонической эклектической школы с растущим христианством, то результат был бы не в пользу последнего. Даже в тот ранний период, когда новая религия едва только успела наметить свои противоречивые догматы; когда последователи кровожадного Кирила сами еще не знали, то ли Марии предстоит стать “Божией Матерью”, то ли считать ее “демоном” наравне с Изидой; когда память о кротком и милосердном Иисусе еще витала в каждом христианском сердце, и его слова о милосердии и благотворении еще вибрировали в воздухе, — даже тогда христиане превосходили язычников во всех видах жестокости и религиозной нетерпимости.

И если мы заглянем еще дальше назад и будем искать примеров истинного христизма в тех веках, когда буддизм только что перекрыл брахманизм в Индии и когда имени Иисуса суждено было прозвучать только тремя веками позже, — что мы тогда находим? Кто из святых столпов церкви когда-либо возвысился до уровня веротерпимости и благородной простоты характера некоторых язычников? Сравните, для примера, индийского Ашоку, который жил за 300 лет до Р. X., и карфагенского Св. Августина, процветавшего 300 лет после Р. X. Согласно Максу Мюллеру, вот что высечено на скалах Джирнара, Дхаулы и Капурдигиры:

“Пиядаси, возлюбленный богами царь, желает, чтобы аскеты всех вероисповеданий могли жить везде. Все эти аскеты одинаково проповедуют заповеди, которые людям следовало бы применить на себе, а также чистоту души. Но у людей мнения различны и различны склонности”.

А вот что написал Августин после своего крещения:

“Дивна глубина твоих слов! их внешность, гляди! перед нами, приглашая к малым; и все же в них дивная глубина, о Боже мой, дивная глубина! Страшно заглядывать в нее; да... благоговейный ужас почитания и дрожь любви. Врагов твоих [читайте — язычников] поэтому ненавижу неистово; о, если бы ты убил их своим обоюдоострым мечом, чтобы они больше не могли быть врагами ему; ибо я так бы хотел, чтобы были они убиты”.[30]

Удивительный дух христианства; и это дух одного манихейца, обращенного в религию того, кто даже на кресте молился за своих врагов!

Кто, по мнению христиан, были этими врагами “Господа” — не трудно догадаться; Его новыми детьми и любимцами, заменившими в Его привязанности сынов Израиля, Его “избранный народ”, было меньшинство, входящее в паству Августина. Остальное же человечество являлось Его природными врагами. Кишащие множества языческого мира были только топливом для адового пламени; горсточка же церковной общины являлась “унаследователями спасения”.

Но если такая проскрипционная политика была справедлива и осуществление ее было “сладким запахом” в ноздрях “Господа”, то почему не оказать презрения также и языческим обрядам и философии? Почему тогда черпать так глубоко из колодцев мудрости, вырытых и наполненных до краев теми же язычниками? Или же эти отцы в своем желании во всем подражать избранному народу, чьи изношенные туфли они старались приладить к своим ногам, задумали снова разыграть сцену грабежа, описанную в “Исходе”? Разве они решили, убегая от язычества, как евреи убегали из Египта, унести с собою ценности его религиозных аллегорий так же, как “избранные” поступили с золотыми и серебряными украшениями?

Определенно кажется, что события первых веков христианства являются только отражениями образов, отраженных в зеркале будущего во времена Исхода. В бурные дни времен Иринея платоническая философия с ее мистическим погружением в божество, в конце концов, не была уж такой неприятной для нового учения, чтобы удержать христиан от использования ее глубокой метафизики где и как только можно. Вступив в союз с аскетическими терапевтами — предками и прообразами христианских монахов и отшельников — именно в Александрии, не забудем это, они заложили первые основы чисто платонического учения о тройственности. Впоследствии оно стало платоно-филонским учением и таким, каким мы находим его теперь. Платон рассматривал божественную природу в трояком видоизменении Первопричины, разума или Логоса, и души или духа вселенной.

“Три исходные или изначальные принципа”, — говорит Гиббон [51], — “были представлены в платоновской системе как три бога, соединенные друг с другом таинственным и невыразимым родством”.

Слив эту трансцендентальную идею с более гипостатическим образом Логоса Филона, чье учение было учением старейшей Каббалы, и который рассматривал Царя Мессию как метатрона или “ангела Господня”, Legatus, спустившегося в плоть, но не как Самого Ветхого Днями[31] — христиане облекли Иисуса, сына Марии, в это мифическое представительство Медиатора для павшей расы Адама. Под этим неожиданным одеянием его личность была утеряна. В современном Иисусе христианской церкви мы находим идеал обладавшего ярким воображением Иринея, но не адепта ессеев, таинственного реформатора из Галилеи. Мы видим его под искаженной платоно-филоновой маской, не таким, каким его слышали ученики во время Нагорной проповеди.

До сих пор языческая философия помогла им в построении основной догмы. Но когда теурги третьей неоплатонической школы, лишенные своих древних мистерий, стремились слить доктрины Платона с доктринами Аристотеля и посредством объединения этих двух философий добавили к своей теософии первичные доктрины Восточной “Каббалы”, тогда христиане из соперников превратились в преследователей. Раз уж начали готовиться к публичному обсуждению, в форме греческой диалектики, метафизических аллегорий Платона, то всей тщательно разработанной системе христианской Троицы угрожало разоблачение, и божественный престиж мог оказаться полностью разрушенным. Эклектическая школа, перевернув порядок, перешла на индуктивный метод; и этот метод стал ее похоронным звоном. Изо всего существующего на земле логика и разумные объяснения были наиболее ненавистными для новой религии тайны, так как они угрожали разоблачить всю основу концепции троичности, сообщить множествам людей доктрину эманаций и таким образом разрушить единство целого. Этого нельзя было допустить, и это не было допущено. История запечатлела христоподобные средства, к каким для этого прибегали.

Всемирная доктрина эманаций, принятая с незапамятных времен величайшими школами, которую преподавали каббалистические, александрийские и восточные философы, — дает ключ к этой панике среди христианских отцов. Тот дух иезуитизма и хитрости духовенства, который много веков спустя побудил Паркхерста замалчивать в своем “Еврейском лексиконе” истинное значение первого слова “Книги Бытия”, зародился в те дни войны против угасающих неоплатонической и эклектической школ. Отцы решили извратить значение слова “daimon”[32] и больше всего они страшились раскрыть толпе эзотерическое и истинное значение слова Rasit, так как если только истинный смысл этой сентенции, также как и еврейского слова asdt (переведенного в Септуагинте как “ангелы, тогда как в самом деле оно означает эманации),[33] был бы правильно понят, то тайна христианской троицы обрушилась бы, в своем падении унося с собой новую религию в одну кучу развалин с древними мистериями. Вот это истинная причина, почему диалектики, так же как и сам Аристотель, “пытливый философ”, всегда были невыносимы для христианского богословия. Даже Лютер, при разработке своей реформы, чувствуя неустойчивость почвы под ногами, несмотря на то, что он свел догмы к их простейшим выражениям, — дал полную свободу своему чувству боязни и ненависти к Аристотелю. Количество брани, какое он вылил на память великого логика, может быть только приравнено — но никогда не превзойдено — проклятиям и брани папы римского в адрес либералов итальянского правительства. Собранные вместе, они легко могли бы заполнить том новой энциклопедии с примерами обезьяньих речей.

Разумеется, христианское духовенство никогда не сможет примириться с доктриной, основанной на применении строгой логики к последовательно построенному логическому рассуждению. Количество тех, которые вследствие этого покинули богословие, никогда не было оглашено. Они задавали вопросы, и им запрещали их задавать; от этого происходил раскол, разочарование и часто отчаянный скачок в бездну атеизма. Взгляды орфиков на эфир как главный посредник между Богом и сотворенной материей точно так же осуждались. Эфир орфиков слишком живо напоминал архея, душу мира, а последняя была по своему метафизическому смыслу столь же близко связана с эманациями, являясь первой манифестацией — Сефирой или божественным Светом. И когда же можно было больше бояться последней, как не в тот критический момент?

Ориген, Климент Александрийский, Калцидий, Мефодий и Маймонид, опираясь на авторитет “Таргума” Иерусалима, ортодоксального и величайшего авторитета евреев, считали, что первые два слова в “Книге Бытия” — Б-РЕШИТ — означают мудрость или принцип, и что идея, что эти слова означали “в начале”, не разделялась никем, как только профанами, которым не разрешалось проникать сколько-нибудь глубже в эзотерический смысл этого предложения, — этот факт наглядно доказали Бособр и после него Годфри Хиггинс.

“Все”, — говорит “Каббала”, — “произошло из одного великого Принципа, и этот принцип есть неизвестный и невидимый Бог. Из Него непосредственно исходит вещественная сила, которая есть отражение Бога и источник всех последующих эманаций. Этот второй принцип испускает, посредством энергии (или воли и силы) эманирования, другие сущности, которые более или менее совершенны, в зависимости от их различных степеней удаления по шкале эманаций от Первоисточника существования, и которые образуют различные миры или категории бытия, все соединенные с извечной мощью, из которой они исходят. Материя есть ни что иное, как наиболее отдаленный результат эманирующей энергии божества. Материальный мир получает свою форму от непосредственного действия сил, стоящих намного ниже Первоисточника Бытия”.[34]

Бособр [420, кн. VI, гл. I, с. 291] вкладывает в уста манихейца Св. Августина такие слова:

“И если под словом Решит мы понимаем активный Принцип творения вместо его начала, то в таком случае нам станет ясно, что Моисей никогда не собирался сказать, что небо и земля были первыми творениями Бога. Он только сказал, что Бог сотворил небо и землю через этот Принцип, который есть его Сын. Не на время он указывает, но на непосредственного автора творения”.

По Августину, ангелы были созданы до сотворения тверди, и, по эзотерическому толкованию, небо и земля были сотворены после этого, выявляясь из второго Принципа или Логоса — творящего божества. “Слово принцип”, — говорит Бособр, — “не значит, что небо и земля были сотворены прежде чего-либо другого, так как, во-первых, ангелы были сотворены до этого, но что Бог все совершал через Свою Мудрость, которая есть его Verbum и которую христианская Библия назвала Началом”, — принимая таким образом экзотерическое значение этого слова, предоставленное толпе. “Каббала” — как Восточная, так и еврейская — показывает, что ряд эманаций (еврейские сефироты) изошел из первого принципа, из которых главной была мудрость. Эта мудрость есть логос Филона, и Михаил, глава гностических эонов; она — Ормазд персов; Минерва — богиня мудрости греков, эманировавшая из головы Юпитера; и второе Лицо христианской Троицы. Первым отцам церкви не пришлось слишком напрягать воображение; они нашли уже готовую доктрину, которая уже существовала в каждой теогонии на протяжении тысячелетий до христианской эры. Их троица есть ни что иное, как трио сефиротов, первых трех каббалистических светов, про которых Моисей Нахманид говорит, что “их никто никогда не видел, и в них нет ни недостатков, ни разъединения”. Первым вечным числом является Отец или халдейский первичный, невидимый и непостижимый хаос, их которого изошел Постижимый, Египетский Птах, или “Принцип Света — не самый свет, и Принцип Жизни — однако же сам не жизнь”. Мудрость, посредством которой Отец сотворил небеса, есть Сын, или каббалистический андрогинный Адам Кадмон. Сын в то же время есть Ра мужского рода, Свет Мудрости, Благоразумие или Ум, Сефира, женская часть его Самого; из этой двойственной сущности исходит третья эманация, Бина или Рассудок, второй Ум — Святой Дух христиан. Поэтому, строго говоря, налицо ТЕТРАКТИС, или четверка, состоящая из непостижимой Первой монады и ее тройной эманации, которая и составляет нашу Троицу.

Как же тут сразу не осознать, что если бы христиане не исказили умышленно в своем толковании и переводе Моисееву “Книгу Бытия”, чтобы приспособить ее к своим собственным воззрениям, то существование их религии вместе с ее нынешними догматами было бы невозможно? Раз слово Решит толкуется в новом значении Принципа, а не Начала, и принимается преданная анафеме доктрина эманаций, то положение второго персонажа троицы становится несостоятельным. Ибо, если ангелы являются первыми божественными эманациями из божественной Субстанции и существовали раньше Второго Принципа, тогда антропоморфизированный Сын, в лучшем случае, является эманацией, как они сами, и не может быть богом гипостатически, так же, как наши видимые плоды трудов не есть мы сами. Что эти метафизические тонкости никогда не приходили в голову честно мыслящему, искреннему Павлу — это очевидно; также и из дальнейшего видно, что он, подобно всем ученым евреям, был хорошо ознакомлен с доктриной эманаций и никогда не собирался ее искажать. Как можно вообразить, что Павел отождествляет Сына с Отцом, когда он говорит нам, что Бог поставил Иисуса немного ниже ангелов [“Евреям”, II, 9] и немного выше Моисея! Ибо этот человек считался достойным большей славы, чем Моисей [“Евреям”, III, 3]. В каких или во скольких подделках, вставленных в “Деяния Апостолов”, виновны отцы, — мы не знаем; но что Павел никогда не считал Христа более, чем человеком, “полным Духа Божия”, это весьма очевидно:

“В arche был Логос, и Логос был adnate к Теосу”.

Мудрость, первая эманация Эйн-Софа; Протогонос, Ипостась; Адам Кадмон каббалистов; Брахма индусов; Логос Платона, и “Начало” Св. Иоанна — все это Решит — “Книги Бытия”. Будучи правильно истолкованным, это опрокидывает, как мы уже сказали, всю разработанную систему христианского богословия, так как это доказывает, что за творящим Богом стоит более ВЫСОКИЙ Бог, составитель плана, архитектор; и что первый был только Его агент-исполнитель — простая СИЛА!

Они преследовали гностиков, убивали философов, и сжигали каббалистов и масонов, и когда настанет великий день расчетов и когда засветит свет в темноте, что смогут они предложить взамен ушедшей, погаснувшей религии? Что ответят они, эти притворные монотеисты, эти поклонники и ложные слуги единого Бога Живого своему Творцу? Чем будут они объяснять это долгое преследование тех, кто были истинными последователями великого Мегалистора, верховного великого мастера розенкрейцеров, ПЕРВОГО масона. “Ибо он есть Строитель и Архитектор храма Вселенной; Он есть Verbum Sapienti”.[35]

“Каждый знает”, — писал великий манихеец третьего столетия Фост, — “что Евангелии не были написаны ни Иисусом Христом, ни его апостолами, но долго после их времен какими-то неизвестными личностями, которые, хорошо рассудив, что едва ли им поверят, если они будут повествовать о делах, которых сами не видели, озаглавили свои повествования именами апостолов или последователей, живших одновременно с последними”.

Комментируя этот вопрос, А. Франк, еврейский ученый из Института и переводчик “Каббалы”, выражает ту же самую идею.

“Разве у нас нет оснований”, — спрашивает он, — “рассматривать “Каббалу” как драгоценные остатки религиозной философии Востока, которая, будучи перенесенной в Александрию, смешалась с учением Платона и под незаконно присвоенным именем Дионисия Ареопагита, епископа Афинского, обращенного и посвященного Св. Павлом, получила возможность проникнуть в мистицизм средних веков?” [256]

Говорит Жаколио:

“Что же это за религиозная философия Востока, которая проникла в мистический символизм христианства? Мы отвечаем: Эта философия — следы которой мы находим у магов, халдеев, египтян, еврейских каббалистов и христиан — есть ничто другое, как философия брахманов Индии, сектантов веры в питри, или духов невидимых миров, которые окружают нас” [378].

Но если гностики были уничтожены, то гнозис, основанный на тайной науке наук, продолжает жить. Именно земля является тем, что поможет женщине, и которой суждено открыть свой зев, чтобы поглотить средневековое христианство, незаконного захватчика и убийцу учения великого учителя. Древняя “Каббала”, Гнозис, или традиционное тайное знание, никогда не оставалось без своих представителей ни в одном веке и ни в одной стране. Троицы посвященных, независимо от того, вошли ли они в историю или скрылись под непроницаемым покровом тайны, сохранились и оставили свой след в веках. Они известны как Моисей, Ахолиаб и Безалил, сын Ури, сын Хура; как Платон, Филон и Пифагор и т. д. В Преображении мы видим их как Иисуса, Моисея и Илию, трех Трисмегистов; и трех каббалистов, Петра, Иакова и Иоанна — чье откровение является ключом ко всей мудрости. В сумерках еврейской истории мы находим их как Зороастра, Авраама и Тераха, а впоследствии — как Еноха, Иезекииля и Даниила.

Кто из тех, кто когда-либо изучал древние философии, кто интуитивно постиг величие их концепций, беспредельную возвышенность их взглядов на Непознаваемое Божество — кто станет колебаться хоть минуту, чтобы отдать предпочтение их доктринам перед непонятным догматическим и противоречивым богословием сотен христианских сект? Кто из тех, кто когда-либо читал Платона и вдумывался в его Το ’Ον, “кого не видел никто, кроме Сына”, может сомневаться, что Иисус был последователем той же самой тайной доктрины, которая наставляла этого великого философа? Ибо, как мы уже до этого доказывали, Платон никогда не претендовал на то, что он является изобретателем всего того, что он пишет, но приписывал это Пифагору, который, в свою очередь, указывал на отдаленный Восток как на источник, откуда он черпал свои знания и философию. Колбрук доказывает, что Платон признается в этом в своих письмах и говорит, что он взял свои учения из древних и священных доктрин! [421, I, с. 579] Кроме того, неотрицаемо то, что теологии всех великих народов согласуются и показывают, что каждая является частью “одного огромного целого”. Подобно остальным посвященным, мы видим, как Платон прилагает большие усилия, чтобы скрыть истинное значение своих аллегорий. Каждый раз, когда дело касается величайших секретов Восточной “Каббалы”, секрета истинной космогонии вселенной и идеального, предсуществующего мира, Платон обволакивает свою философию глубочайшим мраком. Его “Тимей” настолько запутан, что никто, кроме посвященного, не может понять его тайного значения. А Мошейм думает, что Филон заполнил свои труды абзацами, прямо-таки противоречащими друг другу, с единственной целью скрыть истинную доктрину. На этот раз мы видим, что критик на правильном пути.

И сама идея троичности, так же как негодующе поносимая доктрина эманаций — где их отдаленнейший источник? Ответить на это легко, и все доказательства теперь под рукой. В величественной и глубочайшей изо всех философий, в философии всемирной “религии мудрости”, первые следы которой историческое исследование теперь обнаруживает в древней до-ведийской религии Индии. Как много оскорбляемый Жаколио правильно замечает:

“Не в таких религиозных трудах древности как Веды, “Зенд-Авеста” и Библия, должны мы искать точных выражений благородных и возвышенных верований тех эпох” [379].

“Священный первичный слог, состоящий из трех букв А — У — М, в котором содержится ведийская Тримурти (Троица), должен держаться в тайне, подобно другой тройной Веде”, — говорит Ману в книге XI, шлока 265.

Сваямбхува есть непроявленное божество; оно есть Существо, существующее через себя и от себя; оно есть центральный и бессмертный зародыш всего, что существует во вселенной. Три троицы эманируют из Него и содержатся в Нем, образуя Верховное единство. Этими троицами или тройными Тримурти являются: Нара, Нари и Вирадьи — первоначальная триада; Агни, Вайя и Сурья — проявленная триада; Брахма, Вишну и Шива — творящая триада. Каждая из этих триад становится менее метафизической и более приспособленной к обычному рассудку по мере нисхождения. Таким образом последняя становится только символом в его конкретном выражении, вызванном необходимостью чисто метафизической концепции. Вместе со Сваямбхува они суть десять сефиротов еврейских каббалистов, десять индусских Праджапати; — Эйн-Соф первых соответствует великому Неизвестному, выраженному мистическим А У М последних.

Франк, переводчик “Каббалы”, комментирует:

“Десять сефиротов разделяются на три класса, причем каждый из них представляет нам божество под иным аспектом, в то время как целое все же остается неделимой Троицей.

Первые три сефирота чисто интеллектуальны в метафизике; они выражают абсолютную тождественность существования и мысли и образуют то, что современные каббалисты называют интеллигибельным миром — что есть первое проявление Бога.

Три последующие заставляют нас постигать Бога в одном из их аспектов как идентичность доброты и мудрости; в другом они являют нам в Высшем добре источник красоты и величия (в творении). Поэтому они называются добродетелями, или чувственным миром.

Наконец, по последним трем сефиротам мы узнаем, что Всемирное Провидение, что Верховный художник есть также абсолютная Сила, всемогущая причина, и что в то же время эта причина является порождающим элементом всего, что существует. Именно эти последние сефироты являются теми, кто образуют естественный мир или природу в ее сущности и в ее активном принципе. Natura naturans” [256].

Эта каббалистическая концепция таким образом оказалась идентичной с концепцией индусской философии. Кто бы ни читал Платона и его диалог “Тимей”, найдет, что греческий философ повторяет эти идеи с точностью эхо. Кроме того, предписание секретности у каббалистов было столь же строгим, как у посвященных в святая святых и у индусских йогов.

“Сомкни уста твои из опасения произнести это (Тайну), и сердце твое из опасения громкой думы; и если сердце твое вырвалось из контроля, верни его на место, ибо такова цель нашего союза” (“Сефер Иецира”, “Книга Творения”).

“Это есть тайна, дающая смерть. Сомкни уста твои из опасения, чтобы не выдать ее невежде, сожми мозг твой из опасения, чтобы что-либо не вырвалось из него и не проникло наружу” (“Агручада Парикшай”).

Истинно, судьбы многих будущих поколений висели на волоске в дни третьего и четвертого веков. Если бы император не послал в 389 году в Александрию приказа — на что его принудили христиане — об уничтожении всех идолов, наш век никогда не имел бы собственного христианского мифологического пантеона. Никогда еще Неоплатоническая школа не достигала таких высот философии, как перед своим концом. Объединившие мистическую теософию старого Египта с изысканной философией греков; стоявшие ближе к древним мистериям Фив и Мемфиса, чем когда-либо в течение веков; сведущие в науке предсказывания и гадания, так же как и в искусстве терапевтов; поддерживавшие дружбу с самыми проницательнейшими людьми еврейского народа, которые были глубоко проникнуты идеями зороастрийцев, — неоплатоники стремились слить воедино древнюю мудрость Восточной “Каббалы” с наиболее благородными концепциями западных теософов. Несмотря на измену христиан, которые нашли уместным по политическим причинам после дней Константина отвергать своих наставников, влияние новой платонической философии бросается в глаза в последующей адаптации догм, происхождение которых легко проследить в этой замечательной школе. Хотя они искалечены и обезображены, все же они сохранили сильное семейное сходство, которое ничто не может изгладить.

Но, если знание оккультных сил природы раскрывает духовное зрение человека, расширяет его интеллектуальные способности и безошибочно приводит его к более глубокому почитанию Творца, то, с другой стороны, невежество, догматическая узость мышления и детский страх заглянуть в глубину сущего неизменно приводит к поклонению фетишам и суеверию.

Когда Кирил, епископ Александрийский открыто ухватился за идею Изиды, египетской богини, и антропоморфизировал ее в Марии, Божьей матери, и когда начались споры о триединстве, — с этого момента египетская доктрина об эманировании творящего Бога из Эмефта подвергалась искажениям на разные лады, пока наконец Соборы пришли к соглашению принять ее в таком виде, как она выглядит теперь — обезображенной Триады каббалистического Соломона и Филона! Но так как ее происхождение все еще было слишком очевидно, то Слово больше не называлось “Небесным человеком”, первичным Адамом Кадмоном, но стало Логосом — Христом, и было сделано таким же старым, как “Старейший из Старейших”, его отец. Сокрытая МУДРОСТЬ стала идентичной со своей эманацией БОЖЕСТВЕННОЮ МЫСЛЬЮ, и ее заставили рассматривать соравной и совечной со своей первой манифестацией.

Если мы здесь остановимся, чтобы рассмотреть другую из основных догм христианства — доктрину об искуплении, то мы легко можем проследить ее назад до язычества. Этот краеугольный камень церкви, которая, по ее собственному мнению, покоилась незыблемо на прочной скале в течение долгих веков, теперь выкопан наукою и доказано, что он произошел от гностиков. Профессор Дрейпер представляет ее, как едва ли известную в дни Тертуллиана, и как “возникшую среди еретиков гностиков”.[36] Мы не позволим себе возражать такому ученому авторитету больше, как только заявить, что она возникла среди них не более, как это было о их “помазанным” Христом и Софией. Первого они создали по образу “Царя Мессии”, мужского принципа мудрости, а последнюю по третьему сефироту, из халдейской “Каббалы”,[37] и даже по индусскому Брахме и Сарасвати[38] и языческому Дионису и Деметре. И здесь у нас твердая почва под ногами, хотя бы уже потому, что теперь доказано, что Новый Завет совсем не появлялся в своей завершенной форме, каким мы его находим теперь, пока не прошло 300 лет со времени апостолов,[39] а в отношении “Зогара” и других каббалистических книг установлено, что они появились в первом веке до нашей эры, если не намного раньше.

Гностики переняли много идей от ессеев; а у ессеев еще за два века до нашей эры были свои “великие” и “малые” мистерии. Они были изаримы или посвященные, потомки египетских иерофантов, в стране которых они прожили несколько веков до того, как они были обращены в буддийское монашество миссионерами царя Ашоки, и впоследствии слились с ранними христианами; и они существовали, вероятно, до того, как старые египетские храмы были осквернены и разрушены беспрерывными вторжениями персов, греков и других орд завоевателей. У иерофантов было свое искупление, совершавшееся в мистерии посвящения за века до того, как появились гностики или даже ессеи. Оно было известно у иерофантов под названием крещение крови и не считалось искуплением за “грехопадение человека” в Эдеме, но просто как искупление за грехи прошлого, настоящего и будущего невежественного, но тем не менее развращенного человечества. Иерофант имел право выбора: или принести свою чистую и безгрешную жизнь в качестве жертвы за свою расу богам, к которым он надеялся присоединиться, или же ограничиться животною жертвою. Первое зависело целиком от его собственного желания. В последний момент торжественного “нового рождения” посвятитель передавал посвящаемому “слово” и немедленно после этого в правую руку посвящаемого вкладывалось оружие и он получал приказ нанести удар.[40] Вот это есть истинное происхождение христианской догмы искупления.

Воистину, “Христов” в дохристианские века было много. Но они умирали, оставаясь неизвестными миру и исчезали так же молчаливо и таинственно из поля зрения людей, как Моисей с вершины Писгах, горы Нэбо (пророческой мудрости) после того, как возложил руки на Иисуса Навина, который таким образом “наполнился духа мудрости” (т. е. стал посвященным).

Также Таинство Св. Причастия не принадлежит одним только христианам. Годфри Хиггинс доказывает, что оно было учреждено за многие сотни лет до “Пасхальной тайной вечери”, и говорит, что “жертва хлеба и вина была общим обычаем у многих древних наций”.[41] Цицерон упоминает ее в своих трудах и удивляется странности этого обряда. Какое-то эзотерическое значение было связано с этим обрядом со времени установления мистерий, и таинство причастия является одним из старейших обрядов древности. У иерофантов оно имело почти такое же значение как у христиан. Церера была хлебом и Вакх был вином, первая означала возрождение жизни из семени, второй — виноградную гроздь — эмблему мудрости и знания; накопление сущности вещей, брожение и последующая за тем крепость эзотерического знания соответственно символизировалась вином. Мистерия имела отношение к драме Эдема; она, как говорят, впервые была введена Янусом, который также был первым, кто установил в храмах жертву “хлеба” и “вина” в память “падения в рождение” в качестве символа “семени”. “Я есмь вино, и Отец мой есть виноградарь”, говорит Иисус, намекая на тайное знание, которым он мог наделять. “Я больше не буду пить плода виноградной лозы до того дня, как я буду пить новое вино в Царстве Божием”.

Празднества элевсинских мистерий начинались в месяце Боёдромион, который соответствует сентябрю, времени сбора винограда, и продолжался с 15 по 22 число, семь дней.[42] Еврейский праздник кущей начинался 15 и кончался 22 числа месяца этаним, что, как доказывает Данлэп, является производным от Адоним, Адониа, Аттеним, Этаним [140, c. 71]; и этот праздник называется в “Левите” [XXIII, 34] праздником кущей. “И собрались к царю Соломону на праздник все Израильтяне в месяце Афаниме, который есть седьмой месяц” [1 Царей, VIII, 2]. Плутарх считает, что праздник палаток относится к вакхическим обрядам, а не к элевсинским. Таким образом, “прямо взывали к Вакху”, говорит он. Поклонение сабациям было саббатическим; имена Эвий или Хевий и Луайос идентичны с Хивит и Левит. Французское имя Луи есть еврейское Леви; Iacchus — тот же Iao или Иегова; и Ваал или Адон, подобно Вакху, был фаллическим богом.

“Кто взойдет на гору [высокое место] Господню?” — спрашивает праведный царь Давид, — “кто станет на место его кадушу [на святом месте его]?” [“Псалтырь”, XXIII, 3].

Кадеш может означать в одном смысле “озарять”, “освящать” и даже посвящать или отделять; но он также означает служителей сладострастных ритуалов (культ Венеры), и истинное толкование слова кадеш открыто указано во “Второзаконии” [XXIII, 17]; в “Осии” [IV, 14] и в “Бытие” [XXXVIII, 15-22]. “Святые” библейские кадешимы были тождественны, что касается до их обязанностей, баядеркам в позднейших индусских храмах. Еврейские кадешим, или галли (жрицы Кибелы), жили “при храме Господнем, где женщины ткали одежды для Астарты” или же занавеси для статуи Венеры-Астарты, гласит стих седьмой в двадцать третьей главе “Второй книги Царей”.

Пляска, совершаемая Давидом вокруг Ковчега, была “кружением”, которое, как говорят, было предписано амазонками для мистерий. Такова была пляска дочерей Силомских [“Судей”, XXI, 21, 23 и далее], также как и прыжки пророков Ваала [1 Царей, XVIII, 26]. Это просто были характерные признаки культа сабеян, ибо пляска эта изображала движение планет вокруг Солнца. Несомненно, что пляска эта была вакхическим исступлением, при чем употреблялись цистры, также весьма выразительны укоры Мелхолы и ответы царя.

“Отличился сегодня царь Израилев, обнажившись сегодня перед глазами рабынь рабов своих, как обнажается какой-нибудь пустой, человек”. — И он резко отвечает: — “пред играть и плясать буду, и буду еще более отвратительным, чем это, и я буду низкий в собственных глазах”.

Если мы вспомним, что Давид жил среди тирийцев и филистимлян, где их обряды были обычными; что он, на самом-то деле, отвоевал эту страну у Саулова дома с помощью наемников из их страны, то такое поощрительное отношение к их обрядам и даже введение такого языческого культа со стороны слабого “псалмопевца” выглядит весьма естественным. Кажется, Давид ничего не знал о Моисее, и если он ввел поклонение Иегове, то вовсе не в монотеистическом смысле, а просто в смысле одного из многих богов соседних народов — в качестве бога охранителя, которому он отдал предпочтение и выбрал среди “всех других богов”.

Прослеживая христианские догматы пункт за пунктом, если мы сосредоточим наше внимание на одном из них, который вызвал самые яростные столкновения, пока его не признали, а именно — догмате о Троице — что мы находим? Мы встречаем его, как мы уже показали, на северо-востоке Инда; и прослеживая до Малой Азии и Европы, узнаем его у каждого народа, имеющего что-нибудь похожее на установленную религию. Этот догмат преподавали в старейших халдейских, египетских и митраических школах. Халдейский Солнечный бог, Митра, назывался “Тройственным”, и халдейская идея тройственности была учением аккадийцев, которые сами принадлежали к расе, которая была первой, породившей метафизическую тройственность. Согласно Раулинсону, халдеи были аккадийским племенем, которое жило в Вавилонии с самого начала. По мнению других, они были туранцами и наставляли вавилонян, давая им первые понятия о религии. Но эти же самые аккадийцы — кто же они были? Те ученые, которые хотели бы приписать им туранское происхождение, делают из них изобретателей клинообразных письмен; другие называют их шумерами; еще другие называют их язык, от которого (по весьма основательным причинам) не осталось никаких следов, — то каздейским, то халдейским, то прото-халдейским, то каздо-скифским и т. п. Единственной традицией, заслуживающей доверия, является та, которая гласит, что эти аккадийцы наставляли вавилонян в мистериях и научили их жреческому языку, или языку мистерий. Но тогда эти аккадийцы были просто племенем индусских брахманов, которых теперь называют арийцами, а их родным языком — санскрит[43] Вед; и священный язык или язык мистерий — тот, который даже в нашем веке употребляется индусскими факирами и посвященными брахманами для своих магических вызываний.[44] С незапамятных времен им пользовались и ныне пользуются посвященные всех стран, и тибетские ламы заявляют, что письмена именно этого языка появляются на листьях и коре священного дерева Кумбум.

Жаколио, который приложил столько усилий, чтобы проникнуть в тайны брахманистских посвящений при переводе и комментировании “Агручада-Парикшай”, делает следующее признание:

“Утверждают также, без возможности проверить это утверждение, что магические вызывания произносились на особом языке и что под страхом смерти запрещено переводить их на простые языки. Те редкие выражения, которыми нам удалось завладеть, как, например, Л'рхом, Х'хом, ш'хрум, шо'рхим — в сущности, весьма любопытны, и как кажется, не принадлежат ни к одной из известных идиом” [378, c. 108].

Те, кто видели факиров или лам, произносящих свои мантры или заклинания, знают, что они никогда не произносят слов слышимо, когда готовятся к феномену. Их губы шевелятся, но никто никогда не услышит грозную формулу произнесенной, за исключением внутри храмов, и то только — осторожным шепотом. Вот это и был тот язык, который теперь каждый ученый по-своему, соответственно своему воображению и филологическим пристрастиям, окрещивает каздеосемитическим, скифским, протохалдейским и т. п.

Едва ли двое, даже самые ученые филологи по санскриту, придут к полному согласию по поводу правильного толкования ведийских слов. Лишь только один опубликует очерк, лекцию, трактат, перевод, словарь, как другие немедленно пустятся в споры с ним и друг с другом по поводу его согрешений, пропусков и допусков. Профессор Уитни, величайший американский востоковед, говорит, что заметки профессора Мюллера о “Ригведа Санхита” “далеки от того, чтобы обладать теми здравыми и вдумчивыми суждениями, тою умеренностью и экономностью, которые считаются наиболее ценными качествами толкователя”. Профессор Мюллер гневно возражает на его критику, что “не только отравляется радость, являющаяся естественной наградой всех добросовестных трудов, но эгоизм, злоба, да — даже лживость берет верх, и здоровый рост науки задерживается”. Он “во многом расходится с объяснениями слов Веды, данными профессором Ротом” в его “Санскритском словаре”, и профессор Уитни намыливает головы им обоим, говоря, что у обоих имеются, бесспорно, слова и фразы, “в которые впоследствии придется вносить исправления”.

В первом томе своих “Осколков” [47] профессор Мюллер клеймит все Веды, за исключением “Ригведы”, “Атхарваведу” включая — “богословским пустословием”, тогда как профессор Уитни рассматривает последнюю, “как наиболее исчерпывающую и ценную из четырех собраний вслед за “Ригведой”. Но вернемся к случаю Жаколио. Профессор Уитни заклеймил его “сапожником” и обманщиком, и, как мы уже указали выше, это является весьма-таки всеобщим приговором. Но когда появилась на свет его “La Bible dans l'Inde”, то Societй Acadйmique de Saint Quentin просило м-ра Текстора де Рависи, ученого индолога, десять лет прослужившего губернатором Карикала в Индии, дать свой отзыв о ней. Он был ярый католик и непримиримый возражатель против тех заключений Жаколио, которые дискредитируют Моисеево и католическое откровения, все же он был вынужден сказать:

“Написанный добросовестно, в легком, решительном и страстном стиле, с легко понятной и разносторонней аргументацией, труд м-ра Жаколио читается с неослабным интересом... труд ученый по известным фактам со знакомыми аргументами”.

Довольно. Пусть Жаколио будет оправдан за недостаточностью улик, когда такие внушительные авторитеты из кожи вон лезут, чтобы выставить друг друга некомпетентными и проходимцами в литературе. Мы вполне согласны с профессором Уитни, что “трюизм, что [для европейских критиков?] гораздо легче разрушить что-либо вдребезги, чем построить, нигде не звучит с такой справедливостью, как в случаях, касающихся археологии и истории Индии” [425].

Так случилось, что Вавилония оказалась расположенной на пути великого потока самой ранней индусской эмиграции, и вавилоняне стали первым народом, извлекшим из этого пользу.[45] Эти халды были поклонниками Лунного бога, Deus Lunus; из этого факта мы можем сделать вывод, что аккадийцы — если таково должно быть их название — принадлежали к роду Лунных Царей, которые, согласно традиции, царствовали в Пруяй — нынешнем Аллахабаде. У них троичность Deus Lunus была проявлена в трех лунных фазах, завершая четверку четвертой фазой, и в ее постепенной ущербности и окончательном исчезновении олицетворяя умирание Лунного бога. Эта смерть аллегоризировалась ими и приписывалась восторжествованию гения зла над свет дающим божеством; так же как позднейшие народы аллегоризировали смерть своих Солнечных богов, Озириса и Аполлона, от руки Тифона и великого Дракона Пифона, когда солнце входило в зимнее солнцестояние. Бабел, Арах и Аккад — это имена солнца. “Оракулы Зороастра” полны исчерпывающего материала по теме божественной Триады.

“Триада божества светит по всему миру, возглавляемая Монадой”, — признает досточтимый д-р Морис.

“Ибо из этой Триады все управляется в сущности своей”, — говорит халдейский оракул.

Фос, Пур и Флокс Санхуниафона [90] суть Свет, Огонь и Пламя, три проявления Солнца, которое едино. Бэл-Сатурн, Юпитер-Бэл и Бэл или Ваал-Хом — это халдейская троица [89, 263]. “Вавилонский Бэл рассматривался в Триедином аспекте Бэлитана, Зевса-Бэла (медиатора) и Ваал-Хома, который есть Аполлон-Хомеус. Это был Триединый аспект “Высочайшего Бога”, который является, согласно Беросу, или Элом (евреев), Бэлом, Бэлитаном. Митрой или Зерваном, и имеет имя ?бфзс, “Отец”” [94, c. 281]. Брахма, Вишну и Шива,[46] соответствующие Силе, Мудрости и Справедливости, что в свою очередь соответствует Духу, Материи, Времени и Прошлому, Настоящему и Будущему — могут быть найдены в храме Гхарипури; тысячи догматических брахманов поклоняются этим атрибутам ведического божества, тогда как суровые монахи и монахини буддийского Тибета признают только священную троицу трех главных добродетелей: Бедности, Целомудрия и Послушания, провозглашенных христианами, но применяемых на практике только буддистами и некоторыми индусами.

Персидское тройное божество состоит из трех лиц — Ормазда, Митры и Ахримана.

“Это тот принцип”, — говорит Порфирий [213], — “про который автор “Халдейской Сводки” говорит: “Они думают, что существует одно начало всего существующего и провозглашают, что оно едино и добро””.

Китайский идол Саньбао состоит из трех, одинаковых во всех отношениях [426]; а перуанцы “полагали, что их Танга-танга один в трех и трое в одном”, говорит Фабер [427]. У египтян были свои Эмефт, Ейктон и Пта; и тройного бога, сидящего на Лотосе, можно увидеть в Санкт-Петербургском музее на медали из Северной Татарии.

Среди церковных догм, которые в последнее время наиболее пострадали от рук востоковедов, догмат троичности занимает выдающееся место. Репутация каждого из этих трех персонажей антропоморфического бога в качестве подлинного откровения христианам по воле Божией сильно скомпрометирована исследованиями ее предшественниц и происхождения. Востоковеды опубликовали больше о сходстве между брахманизмом, буддизмом и христианством, чем хотелось бы Ватикану. Утверждение Дрейпера, что “Язычество было видоизменено христианством, и христианство язычеством”,[47] ежедневно получает подтверждение.

“Олимп был восстановлен, только божества пошли под другими именами”, — говорит он, трактуя о периоде Константина. — “Наиболее могущественные провинции настаивали на принятии их освященных временем концепций. Согласно египетским традициям были установлены понятия о троице. Не только было восстановлено обожание Изиды под другим именем, но даже ее изображение, стоящее на полумесяце, снова появилось. Хорошо известное изображение этой богини с младенцем Гором на руках дошло до наших дней в прекрасных художественных творениях Мадонны и младенца”.

Но девственной “Божией Матери”, Царице Небесной, может быть приписано еще более раннее происхождение, нежели египетское и халдейское. Хотя Изида тоже по праву считается Царицей Небесной и, вообще, изображается держащею в своей руке crux ansata, образованный из земного креста и Стауроса гностиков, — она намного моложе небесной девы Неит. В одной из гробниц фараонов — Рамзесов, в долине Бибан-эл-Молук в Фивах, Шампольон-младший обнаружил картину, по его мнению, самую древнюю, какая когда-либо была обнаружена. Она изображает небеса, символизированные женскою фигурою, усеянною звездами. Рождение Солнца символизировано фигурою младенца, появляющегося из лона своей “божественной матери”.

В Книге Гермеса, “Пэмандре”, в ясных и недвусмысленных выражениях сформулирована вся догма троичности, принятая христианами.

“Свет — это Я”, — говорит Пэмандр, БОЖЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ. — Я есмь ноус или разум, и Я твой бог, и Я намного древнее человеческого начала, исходящего из тени. Я есмь зародыш мысли, блистающее СЛОВО, СЫН Бога. Думай, что то, что так видит и слышит в тебе, есть Глагол Учителя, это — Мысль, которая есть Бог-Отец... Небесный Океан, ЭФИР, который течет с Востока на Запад, есть Дыхание Отца, животворящее Начало, СВЯТОЙ ДУХ!” “Ибо они неразделены, и их слияние есть ЖИЗНЬ”.

Как бы древним ни было происхождение Гермеса, затерявшееся в неизвестных временах египетской колонизации, существует еще одно значительно более старое пророчество, непосредственно относящееся, по словам брахманов, к индусскому Кришне. Мягко говоря, это очень странно, что христиане претендуют на то, что их религия обоснована на пророчестве Библии, в которой такого пророчества нигде нет. В какой же главе или стихе Иегова, “Господь Бог”, обещает Адаму и Еве послать им Искупителя, который спасет человечество?

“Я положу вражду между тобой и женщиной”, — говорит Господь Бог змию, — “и между твоим семенем и ее семенем; и оно поранит твою голову, и ты поранишь его пятку”.

В этих словах нет ни малейшего намека на Искупителя, и изощреннейший ум не в состоянии извлечь из них, как они стоят в третьей главе “Книги Бытия”, ничего похожего на то, что христиане ухитрились там найти. С другой стороны, в традициях и в “Ману” Брахма прямо обещает первой паре людей послать им Спасителя, который будет учить их пути к спасению.

“Из уст посланца Брахмы, который родится в Курукшетра, Матсья и земли Панчола, также называемой Канья-Кубья (гора Девы), все люди на земле узнают свой долг”, — гласит “Ману” [кн. II, шл. 19, 20].

Мексиканцы зовут Отца своей Троицы Изона, Сына — Бакаб, а Святого Духа — Эхвах, и “говорят, что получили это (учение) от своих предков” [428, с. 165]. Среди семитических народов мы можем проследить троицу до доисторических дней баснословного Сезостриса, которого более чем один критик отождествляет с Нимрудом, “могучим охотником”. Мането влагает в уста оракула упрек царю, когда последний задал вопрос:

“Скажи мне, ты, сильный в огне, кто до меня был в состоянии подчинить себе все вещи? И кто сможет после меня?” — И оракул ответил ему: — “Сперва Бог, затем Слово, и затем “Дух”” [429, кн. I, гл. IV].

В вышеизложенном заключается основание лютой ненависти христиан к “язычникам” и теургам. Слишком много было заимствовано; древние религии и неоплатоники преследовались ими с достаточной яростью, чтобы приводить в недоумение мир в течение нескольких тысячелетий. Если древние религии не были бы с такой быстротой изглажены из памяти людской, то невозможно было бы проповедовать христианскую религию как Новый Завет или непосредственное Откровение от Бога Отца, данное через Бога Сына под влиянием Бога Святого Духа. В качестве острой политической необходимости, отцам церкви приходилось — чтобы удовлетворять желания своих богатых новообращенных — даже учреждать празднества Пана. Они пошли так далеко, что приняли церемонии, которые до тех пор совершал языческий мир в честь Бога садов, во всей их примитивной искренности [430]. Настала пора пресечь эту связь. Или языческое поклонение и неоплатоническая теургия со всем церемониалом магии должны были быть раздавлены навсегда, или же христианам надо было стать неоплатониками.

Яростная полемика и битвы в одиночку между Иринеем и гностиками достаточно известны и поэтому не нуждаются в повторении. Они велись более двух столетий после того, как неразборчивый в средствах епископ из Лиона произнес свой последний религиозный парадокс. Цельс, неоплатоник и ученик школы Аммония Саккаса, привел христиан в замешательство и даже на время задержал прогресс прозелитизма тем, что весьма успешно доказал, что первоначальные и более чистые формы наиболее важных догм христианства следует искать только в учениях Платона. Цельс обвинил их в принятии от язычества его наихудших суеверий и в использовании отрывков из Книги Сивилл без надлежащего понимания их значения. Обвинение было настолько правдоподобно и факты настолько очевидны, что долго ни один христианский писатель не отважился ответить на вызов. Ориген, по горячей просьбе своего друга Амброзия, был первым кто взялся за защиту, так как он раньше принадлежал к той же платонической школе Аммония и считался наиболее компетентным человеком, чтобы отразить хорошо обоснованные обвинения. Но его красноречие не помогло, и единственным средством, какое только можно было найти, явилось уничтожение самих писаний Цельса.[48] Это могло быть осуществлено только в пятом веке, когда с этого труда были сняты копии, и многие прочли и изучили его. Если ни одна из этих копий не дошла до поколения нынешних ученых, то это не потому, что ни одной больше не существует в нынешнее время, но по той простой причине, что монахи одной Восточной церкви на Афонской горе и не покажут и не признаются, что у них есть один экземпляр.[49] Возможно, что вследствие их большого невежества они даже сами не знают ценности содержания своих рукописей.

Разрушение эклектической школы стало самой желанной мечтой христиан. Искали к этому пути, над этим задумывались с напряженной озабоченностью. И наконец это было достигнуто. Члены этой школы были рассеяны руками чудовищ Теофила, епископа Александрийского и его племянника Кирила — убийцы юной, ученой и невинной Ипатии![50]

После смерти замученной дочери математика Феона неоплатоникам невозможно было продолжать деятельность своей школы в Александрии. Пока была жива юная Ипатия, ее дружба и влияние на Ореста, правителя города, обеспечивало философам безопасность и защиту от их идущих на убийства врагов. С ее смертью они потеряли своего самого сильного друга. Насколько ее почитали все, знавшие ее, за ее эрудицию, благородство, добродетели и характер, — можно заключить из писем, адресованных ей Синезием, епископом Птолемеи, отрывки из которых дошли до нас.

“Мое сердце томится по присутствию вашего божественного духа”, — писал он в 413 г. н. э., — “которое более чем что-либо другое могло бы смягчить горечь моей судьбы”.

В другом месте он говорит:

“О, моя мать, моя сестра, мой учитель, мой благодетель! Моя душа очень опечалена. Воспоминания о моих детях, которых я потерял, убивают меня... Когда я слышу вести о вас и узнаю, как я надеялся, что вы более счастливы, чем я сам, тогда я, по меньшей мере, только наполовину несчастен”.

Каковы были бы чувства этого наиболее благородного и достойного из христианских епископов, который оставил семью и детей и счастье ради веры, к которой его влекло, если бы пророческое видение раскрыло ему, что его единственный друг, оставшийся у него, его “мать, сестра и благодетель” — вскоре превратится в неузнаваемое месиво мяса и крови, расколоченного, как студень, под ударами дубины Петра Чтеца — что ее юное невинное тело будет разрезано на куски, что “плоть будет соскребываться с костей” устричными раковинами, а остальное будет брошено в костер по приказу того же самого епископа Кирила, которого он так хорошо знал — Кирила, КАНОНИЗИРОВАННОГО Святого!![51]

В летописях мира никогда не было религии, которая вписала туда такие кровавые страницы, как христианство. Все остальные, включая и традиционные яростные сражения “избранного народа” со своими родственными, идолопоклоняющимися племенами Израиля, бледнеют перед кровожадным фанатизмом самозваных последователей Христа! Даже быстрое распространение магометанства перед побеждающим мечом пророка ислама является прямым следствием кровавого разгула и сражений между христианами. Междоусобная война несториан и кириловцев явилась тем, что зародило исламизм; и в монастыре Бозрах было посеяно то плодовитое семя Бахирою, несторианским монахом. Свободно обводняемое реками крови дерево Мекки разрослось так, что в нынешнем веке под его тенью ютится более двухсот миллионов людей. Недавние зверства в Болгарии ничто иное, как естественные последствия восторжествования Кирила и Марио-поклонников.

Жестокий, коварный политикан, интриган-монах, прославленный церковной историей, окруженный ореолом святого мученика. Ограбленные философы, неоплатоники и гностики, ежедневно предаваемые анафеме церковью по всему миру в течение долгих мрачных веков. Проклятие бесстрастного божества, ежечасно вызываемое церковью на магические церемонии и применение теургии, тогда как христианское духовенство само веками пользуется колдовством. Ипатия, чудесная девушка-философ, разорванная на куски беснующейся толпою христиан. И такие, как Катерина Медичи, Лукреция Борджиа, Жанна Неапольская и Испанская Изабелла, преподнесены миру, как верные дочери церкви — некоторые их них даже награждены папою орденом “Беспорочной Розы”, высочайшим символом женской чистоты и добродетели, символом посвященным Беспорочной матери Божией! Таковы примеры человеческой справедливости! Насколько менее кощунственным кажется полное отвержение Марии как беспорочной богини, чем идолопоклонное ее обожествление, сопровождаемое такими деяниями.

В следующей главе мы дадим несколько иллюстраций по колдовству, как оно практиковалось под покровительством римской церкви.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА II. ХРИСТИАНСКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

И ЯЗЫЧЕСКИЕ ДОБРОДЕТЕЛИ

 

“Они берутся в милях сосчитать

И нам про ад подробно рассказать;

.........................................................

И души грешников в дыму коптятся там,

Подобно ветчине вестфальской иль бычьим языкам;

И, в ожидании прощенья,

Псалмы поют во искупленье”.

 — Олдхэм, “Сатира на иезуитов”.

“ЙОРК — Но вы гирканских тигров даже

Безжалостнее в десять раз”.

 — Король Генрих VI, часть 3, акт I, сцена IV.

“УОР — Послушайте, о, господа, — раз девушка она,

Не пожалейте дров, пусть будет их довольно;

Смолу из бочек лейте на костер”.

 — Король Генрих VI, часть I, акт V, сцена IV.

 

 

В знаменитом труде Бодина о колдовстве [433] имеется страшный рассказ о Катерине Медичи. Автор этого труда — ученый публицист, в течение двадцати лет своей жизни собиравший подлинные документы из архивов почти всех значительных городов Франции, чтобы создать завершенный труд по колдовству, магии и силам различных “демонов”. По выражению Элифаса Леви, эта книга представляет собою весьма замечательное собрание “кровавых и уродливых фактов; актов отвратительных суеверий, арестов и казней со звериной жестокостью”. “Сжигай всех!” — Инквизиция как бы говорит — Бог сам легко отсортирует своих! Бедные глупцы, истеричные женщины и идиоты поджаривались живыми безжалостно по обвинению в “магии”. Но, “в то же самое время, сколько великих преступников избегало этого несправедливого кровожадного правосудия! Вот что Бодин дает нам полностью оценить.

Катерина, эта благочестивая христианка, — за которой в глазах церкви Христа имелась огромная заслуга за устройство зверской, незабываемой массовой резни Варфоломеевской ночи — королева Катерина держала у себя на службе якобинского священника-отступника. Будучи хорошо сведущ в “черном искусстве”, нашедшем полную поддержку у семьи Медичи, он заслужил благодарность и покровительство своей набожной хозяйки своим несравнимым умением убивать людей на расстоянии путем калечения с заклинаниями их восковых изображений. Этот процесс так часто описывался, что нам нет надобности его повторять.

Карл лежал, заболевши неизлечимой болезнью. Королева-мать, которой с его смертью пришлось бы все потерять, прибегла к некромантии и советовалась с оракулом “кровоточащей головы”. Это адское деяние требовало обезглавливания ребенка, который должен был обладать большою красотой и чистотой. Он был тайно подготовлен для его первого причастия придворным капелланом, который был поставлен в известность об этом заговоре, и в полночь назначенного дня в комнате больного и в присутствии одной только Катерины и нескольких ее союзников “чертова месса” была отслужена. Остальное повествование приводим в таком виде, как оно изложено в одном из трудов Леви:

“В этой мессе, отслуженной перед изображением демона, имея под ногами перевернутый крест, колдун освятил две облатки, одну черную и одну белую. Белую дали ребенку, которого они принесли одетым как бы для крещения, и которого умертвили тут же на ступенях алтаря сразу же после его причастия. Его голову, отделенную от туловища одним единым ударом, кровоточащую все время, положили на большую черную облатку, которая покрывала дно дискоса, затем поместили на стол, где горели какие-то таинственные лампы. Затем началось вызывание; от демона требовали, чтобы он произнес предсказание и ответил устами этой головы на тайный вопрос, который король не осмеливался произнести громко и который никому другому не был сообщен. Затем из головы маленького бедного мученика послышался слабый голос, странный голос, в котором не было ничего человеческого”.

Колдовство ничем не помогло; король умер и — Катерина осталась верной дочерью Рима!

Как странно, что де Мюссе, который так свободно пользовался материалами Бодина, чтоб построить свое грозное обвинение против спиритуалистов и других колдунов — не заметил этого интересного эпизода!

Это достоверно установленный факт, что кардинал Бено публично обвинил папу Сильвестра III, что он колдун и заклинатель. Медная “голова-оракул”, изготовленная его святейшеством, была из того же рода, как и изготовленная Альбертом Магнусом. Последнюю разбил на куски Фома Аквинский — разбил не потому, что ее изготовил или в ней обитал “демон”, но потому, что закрепленная месмерической силою внутри головы сущность говорила беспрерывно, и ее многословие мешало этому красноречивому святому заниматься своими математическими проблемами. Эти головы и другие говорящие статуи, трофеи магического искусства монахов и епископов, представляли собою факсимиле “оживленных” богов храмов древности. Обвинение против папы в то время было доказано. Также было явлено, что его постоянно сопровождают “демоны” или духи. В предыдущей главе мы упоминали Бенедикта IX, Иоанна XX и VI и VII Григория, которые всем были известны, как чародеи. Последний Папа, кроме того, был знаменитый Гильдебрант, про которого говорили, что он большой мастер по “вытряхиванию молнии из рукава”. Это — выражение, которое заставило достопочтимого спиритуалистического писателя м-ра Ховита думать, что “это послужило источником знаменитого ватиканского грома”.

Магические достижения епископа Ратисбонского и магические достижения “ангельского доктора”, Фомы Аквинского, слишком хорошо известны и не нуждаются в повторном описании; но в дальнейшем можем объяснить, как эти “иллюзии” первого были произведены. Если католический епископ был так искусен, что в холодную зимнюю ночь заставил людей поверить, что они наслаждаются радостями прекрасного летнего дня, и сделал так, что свисающие с ветвей садовых деревьев ледяные сосульки стали им казаться тропическими фруктами, то индусские маги также до нынешнего дня демонстрируют такие биологические силы и не претендуют при этом на помощь ни от бога, ни от дьявола. Такие “чудеса” все производятся той же самой человеческой энергией, которая присуща каждому человеку, лишь бы он знал как ее развивать.

Около времени Реформации изучение алхимии и магии настолько распространилось среди духовенства, что это привело к большому скандалу. Кардинал Уолси был открыто обвинен перед судом и Тайным Советом в сообщничестве с человеком по имени Вуд, колдуном, который сказал, что:

“Мой лорд кардинал имел такое кольцо, благодаря которому что бы он ни попросил от его милости Короля — он все получал”, — при этом он добавил, что: “Мастер Кромвель, когда он... был слугою в доме моего лорда кардинала... читал много книг и, в особенности, книгу Соломона... и изучал металлы и то, какими они обладают свойствами по канону Соломона”.

Этот случай вместе с другими такими же любопытными можно найти среди бумаг Кромвеля, и хранящихся в архиве Ролз Хауза.

Священник по имени Уильям Стейплтон был арестован за колдовство во время правления Генриха VIII и отчет о его похождениях все еще хранится в архивах Ролз Хауза. Сицилийский священник, которого Бенвенуто Челлини называет некромантом, прославился своими успешными заклинаниями и никогда не был преследуем. Замечательное преклонение Челлини вместе с ним в Колизее, где священник вызвал целую армию дьяволов, хорошо известно читающей публике. Последующая встреча Челлини со своей возлюбленной в точно предсказанное этим же заклинателем время, конечно, будет опять рассматриваться, как “любопытное совпадение”. Во второй половине шестнадцатого века едва ли можно было найти приход, где священники не изучали бы магию и алхимию. Применение заклинаний для изгнания бесов в “подражание Христу”, который, между прочим, никогда не пользовался заклинаниями, привело к тому, что духовенство открыто посвятило себя “священной” магии в противовес черному искусству, в каковом, как в преступлении, обвинялись все те, кто не были ни священниками, ни монахами.

Оккультные знания, собранные римской церковью с когда-то богатых полей теургии, ревниво охранялись ею для своего собственного употребления, и она посылала на костер только тех практиков, кто “браконьерствовал” на ее землях Scientia Scientiarum, а также тех, чьи грехи не могли быть сокрыты под монашеской сутаной. Доказательства к этому находятся на страницах истории.

“В течение только пятнадцати лет между 1580 и 1595 гг. и только в одной провинции Лотарингии председатель Ремигиус сжег 900 ведьм”, — говорит Томас Райт в своей “Колдовство и магия”.

Это были дни, изобилующие убийствами, совершаемыми духовенством и не превзойденной жестокостью и зверствами, когда писал Жан Бодин.

В то время как ортодоксальное духовенство вызывало целые легионы “демонов”, пользуясь магическими заклинаниями и оставаясь безнаказанным со стороны властей, лишь бы оно крепко держалось за установленные догмы и не проповедовало ереси, — с другой стороны, акты ни с чем несравнимых зверств совершались над бедными несчастными глупцами. Габриэль Малагрида, восьмидесятилетний старик, был сожжен этими евангельскими палачами в 1761 году. В Амстердамской библиотеке имеется экземпляр отчета об этом знаменитом судопроизводстве в переводе с Лисабонского издания. Он был обвинен в колдовстве и в запрещенных сношениях с Дьяволом, который “открыл ему будущее” (?) Пророчество, которое Сатана сообщил бедному визионеру иезуиту, изложено в следующих выражениях:

“Преступник признался, что демон в виде святой Девы, приказав ему написать жизнеописание Антихриста (?), сказал ему, что он, Малагрида, является вторым Иоанном, но с более ясным умом, чем у Иоанна Евангелиста; что должны появиться три антихриста и что последний из них родиться в Милане от одного монаха и монахини в 1920 году; что он женится на Прозерпине, одной из адских фурий”, и т. д.

Пророчество должно быть проверено через сорок три года с настоящего момента. Даже если бы всем детям, родившимся от монахов и монахинь, предстояло стать антихристами, если бы им позволили дожить до зрелых лет, этот факт казался бы менее заслуживающим сожаления, чем те открытия, которые были сделаны во многих монастырях, когда понадобилось по каким-то причинам, удалить фундаменты. Если утверждениям Лютера не захотят поверить из-за его ненависти к папству, тогда мы можем указать на открытия, такого же рода, недавно сделанные в Австрии и в российской Польше. Лютер говорит о рыбоводном пруде в Риме, расположенном близ женского монастыря; когда по приказу папы Григория пруд был спущен, на дне его обнаружили более шести тысяч детских черепов; те же самые показатели целомудрия и чистоты были обнаружены в женском монастыре в Нейнбурге в Австрии, когда разрыли фундамент!

“Ecclesia поп novit Sanguinem!” — кротко повторяли облаченные в алое кардиналы. И чтобы избегнуть кровопролития, которое ужасало их, они учредили Святую Инквизицию. Если, как утверждают оккультисты, и как наука наполовину подтверждает, наши, даже самые пустяковые деяния и мысли неизгладимо отпечатываются в вечном зеркале астрального эфира, то где-то в беспредельном царстве невидимой вселенной должен быть отпечаток любопытной картины. На этой картине — гордое знамя, развеваемое небесным ветром у подножия великого “белого трона” Всемогущего. На одной стороне его малиновой узорчатой ткани крест, символ “Сына Божьего, который умер за человечество”, по одну его сторону оливковая ветвь, а по другую — меч, по рукоять испачканный человеческой кровью. Надпись из “Псалмов” золотыми буквами гласит: “Exurge, Domine, et judica causam meam”. Ибо таково знамя Инквизиции на имеющейся у нас фотографии, снятое с подлинника, имевшегося в Эскуриале Мадрида.

Под этим христианским знаменем в короткий четырнадцатилетний период Томас де Торквемада, духовник королевы Изабеллы, сжег более десяти тысяч человек и приговорил к пыткам более восьмидесяти тысяч. Оробио, хорошо известный писатель, которого так долго продержали в заключении и который едва спасся от костра Инквизиции, увековечил это учреждение в своих трудах, когда очутился на свободе в Голландии. Он не нашел лучшего аргумента против Святой церкви, как принять еврейскую веру и даже подвергнулся обрезанию.

“В Сарагосском соборе”, — говорит один писатель про Инквизицию, — “находится гробница знаменитого инквизитора. Шесть колонн окружают эту гробницу; к каждой колонне прикован цепью мавр, приготавливаемый к сожжению”.

По этому поводу Сен Фойкс чистосердечно высказывается:

“Если бы когда-либо палачи какой-нибудь страны настолько разбогатели, чтобы иметь великолепную гробницу, то эта могла бы послужить прекрасной моделью!”

Однако, чтобы довести ее до полного совершенства, строителям этой гробницы не следовало забыть высечь на ней барельеф той знаменитой лошади, которая была сожжена за колдовство и чародейство. Грейнджер рассказывает нам эту историю, так как она произошла в его время. Бедное животное

“было обучено узнавать количество знаков на игральных картах, а так-же сообщать, который час на часах. Лошадь и ее владелец оба были обвинены святой инквизицией в сношениях с Дьяволом и оба с великой церемонией были сожжены на auto-da-fe, в Лиссабоне в 1601 г. как колдуны!”

Это бессмертное учреждение христианства не осталось без своего Данте, воспевшего ему хвалу.

“Мацедо, португальский иезуит”, — говорит автор “Демонологии”, — “открыл происхождение инквизиции в земном Раю и утверждает, что Бог был первым, который начал выполнять функции инквизитора над Каином и рабочими Вавилона!”

В течение средних веков духовенство нигде столько не занималось магией и колдовством, как в Испании и Португалии. Мавры глубоко проникли в оккультные науки, и в Толедо, Севилье и Саламанке когда-то существовали великие школы магии. Каббалисты Саламанки были очень искусны во всех глубоких науках; они знали свойства драгоценных камней и других минералов и извлекали из алхимии ее глубочайшие секреты.

Подлинные документы по большому судебному процессу Марешал д'Анкре во время регентства Марии де Медичи раскрывают, что эта несчастная женщина погибла по вине священников, которыми она, как истинная итальянка, окружила себя. Она была обвинена жителями Парижа в колдовстве, так как утверждали, что сразу после церемонии изгнания духов она употребила только что зарезанных белых петухов. Считая себя постоянно околдованной и будучи весьма хрупкого здоровья, Марешал публично сама прошла церемонию изгнания духов в церкви августинцев; что же касается птиц, то она пользовалась ими для прикладывания ко лбу, так как испытывала страшные головные боли, и делала это она по совету Монтало, еврея-врача королевы и итальянских священников.

В шестнадцатом веке кюре де Барджота из епархии Каллахора в Испании стал мировым чудом из-за своих магических сил. Как рассказывают, самые необычайные его деяния заключаются в том, что он мог переноситься в любую отдаленную страну, наблюдать там политические и другие события и затем, вернувшись в свою страну, предсказывать эти события. В “Хронике” сказано, что у него был знакомый демон, который верно служил ему долгие годы, но кюре стал неблагодарным и обманывал его. Будучи осведомлен этим демоном о готовящемся покушении на жизнь папы римского в связи с его интригой с некой прекрасной дамой, кюре перенесся в Рим (разумеется, — в своем двойнике) и спас там жизнь его святейшества. После этого он раскаялся в своих грехах перед галантным папою и получил от него прощение грехов.

“По возвращении, ради формы, он был отправлен в заточение у инквизиторов Лограно, но был оправдан и очень скоро выпущен на свободу”.

Брат Пьетро, доминиканский монах четырнадцатого столетия — маг, который преподнес в подарок знаменитому д-ру Эудженио Торралве, врачу принадлежавшему дому адмирала Кастилье — демона по имени Зекиэль, — приобрел свою славу и известность через последовавший судебный процесс Торралвы. Этот необычайный судебный процесс и сопровождающие его обстоятельства описаны в подлинных документах, сохранившихся в архивах Инквизиции. Кардинал Вольтерры и кардинал Санта-Круса оба видели и сообщались с Зекиэлем, который в течение всей жизни Торралвы оказался чистосердечным, добрым, элементальным духом, совершавшим много благодеяний, и оставшимся верным этому врачу до последнего часа его жизни. Даже Инквизиция оправдала Торралву по этому поводу; и хотя бессмертная известность была ему обеспечена сатирою Сервантеса, ни Торралва, ни монах Пьетро не являются вымышленными героями, но историческими персонажами, занесенными в церковные документы Рима и Куенца, в каковом городе происходил судебный процесс над врачом 29 января 1530 г.

Книга д-ра У. Г. Солдана из Штутгарта стала такой же знаменитой в Германии, какою стала книга “Демономания” Бодина во Франции. Это наиболее полный германский трактат по колдовству шестнадцатого века. Тот, кто интересуется узнать тайные пружины, скрытые за этими тысячами законных убийств, совершенных духовенством, притворяющимся, что оно верит в Дьявола, и преуспевшим заставить других поверить в него, — найдет этот секрет раскрытым в вышеупомянутом труде [434]. Истинное происхождение обвинений и смертных приговоров за колдовство в этой книге тонко прослежено до личной и политической враждебности и, прежде всего, ненависти католиков к протестантам. На каждой странице этих кровавых трагедий видна коварная работа иезуитов; и наибольшее количество ведьминых процессов приходится на Бамберг и на Вюрцбург, где эти достойные сыны Лойолы в то время были наиболее сильны. На следующей странице мы приводим любопытный список некоторых жертв, среди которых многие являются детьми в возрасте семи-восьми лет, и протестантами.

“Из множеств людей, погибших за колдовство на кострах Германии в течение первой половины семнадцатого века, было много таких, чье преступление заключалось в их приверженности к религии Лютера”, — говорит Т. Райт, — “... и мелкие князья были не против ухватиться за любую возможность пополнить свои сундуки... наиболее преследуемыми являлись лица, обладающие значительными состояниями... В Бамберге так же как и в Вюрцбурге епископ являлся суверенным князем в своих владениях. Князь-епископ, Иоанн Георг II, который правил Бамбергом... после нескольких безуспешных попыток выкорчевать Лютеранство, прославил свое правление серией кровавых ведьминых процессов, которые опозорили летописи этого города... Мы можем получить некоторое представление о деяниях его достойного агента[52] по утверждениям наиболее достоверных источников о том, что между 1625 и 1630 гг. состоялось не менее 900 процессов в двух судах Бамберга и Цейля; и в статье, опубликованной властями в Бамберге в 1659 г., сообщается, что количество лиц, которых епископ Иоанн Георг предал сожжению на костре за колдовство, достигло 600” [97, т. II, стр. 185].

Сожалея о том, что недостаток места не позволяет нам опубликовать полностью один из наиболее интересных в мире списков сожжения ведьм, мы тем не менее приведем несколько выдержек из подлинного списка, отпечатанного в Хауберовской “Bibliotheca Magica”. Одного взгляда на этот ужасающий каталог убийств во имя Христа достаточно, чтобы убедиться, что из 162 сожженных лиц половина обозначена, как чужие (т. е. протестанты) в этом гостеприимном городе; а в другой половине мы находим тридцать четырех детей, старшему из них было четырнадцать лет, а самый маленький — младенец д-ра Шютца. Чтобы этот перечень был короче, мы приведем только наиболее выделяющиеся из каждого из двадцати девяти сожжений.[53]

В первом сожжении — четыре человека.

Вдова старого Анкера.

Жена Либлера.

Жена Гутбродта.

Жена Хекера.

Во втором сожжении — четыре человека.

Две чужие женщины (имена неизвестны).

Старая жена Бевтлера.

В третьем сожжении — пять человек.

Тунгерслебер, менестрель.

Четыре жены горожан.

В четвертом сожжении — пять человек.

Чужой мужчина.

В пятом сожжении — девять человек.

Лутц, знаменитый лавочник.

Жена сенатора Баунаха.

В шестом сожжении — шесть человек.

Жена толстого портного.

Чужой мужчина.

Чужая женщина.

В седьмом сожжении — семь человек.

Двенадцатилетняя чужая девочка.

Чужой мужчина, чужая женщина.

Чужой управляющий (Шултхейсс).

Три чужие женщины.

В восьмом сожжении — семь человек.

Сенатор Баунах, самый толстый горожанин Вюрцбурга.

Чужой мужчина.

Две чужие женщины.

В девятом сожжении — пять человек.

Чужой мужчина.

Мать и дочь.

В десятом сожжении — три человека.

Штейнахер, очень богатый человек.

Чужой мужчина, чужая женщина.

В одиннадцатом сожжении — четыре человека.

Двое мужчин и две женщины.

В двенадцатом сожжении — два человека.

Две чужие женщины.

В тринадцатом сожжении — четыре человека.

Маленькая девочка лет девяти или десяти.

Девочка моложе ее — ее маленькая сестра.

В четырнадцатом сожжении — два человека.

Мать вышеупомянутых двух маленьких девочек.

Девушка двадцати четырех лет.

В пятнадцатом сожжении — два человека.

Мальчик двенадцати лет, в первом классе.

Женщина.

В шестнадцатом сожжении — шесть человек.

Мальчик лет десяти.

 

В семнадцатом сожжении — четыре человека.

Мальчик лет одиннадцати.

Мать и дочь.

В восемнадцатом сожжении — шесть человек.

Два мальчика в двенадцатилетнем возрасте.

Дочь д-ра Юнге.

Девушка лет пятнадцати.

Чужая женщина.

В девятнадцатом сожжении — шесть человек.

Десятилетний мальчик.

Еще мальчик в двенадцать лет.

В двадцатом сожжении — шесть человек.

Дитя Гебела, самая красивая девушка в Вюрцбурге.

Два мальчика, каждому по двенадцать лет.

Маленькая дочь Степпера.

В двадцать первом сожжении — шесть человек.

Мальчик четырнадцати лет.

Маленький сын сенатора Штолценбергера.

Два питомца школы.

В двадцать втором сожжении — шесть человек.

Штурман, богатый бондарь.

Чужой мальчик.

В двадцать третьем сожжении — девять человек.

Мальчик Давида Кротенса девяти лет

Два сына княжеского повара, одному четырнадцать,

другому десять лет

В двадцать четвертом сожжении — семь человек.

Два мальчика в больнице.

Богатый бондарь.

В двадцать пятом сожжении — шесть человек.

Чужой мальчик.

В двадцать шестом сожжении — семь человек.

Вейденбуш, сенатор.

Маленькая дочь Валкенбергера.

Маленький сын пристава городского совета.

В двадцать седьмом сожжении — семь человек.

Чужой мальчик.

Чужая женщина.

Еще мальчик.

В двадцать восьмом сожжении — шесть человек.

Младенец, дочь д-ра Шютца.

Слепая девушка.

В двадцать девятом сожжении — семь человек.

Толстая благородная дама (Эдельфрау).

Доктор богословия.

ИТОГО:

“Чужих” мужчин и женщин, т. е. протестантов         28

Горожан, по-видимому, состоятельных людей         100

Мальчиков, девочек и малых детей                    34

В течение девятнадцати месяцев                    162

“Среди ведьм”, — говорит Райт, — “были маленькие девочки от семи до десяти лет, и двадцать семь из них были приговорены и сожжены”, во время других brдnde, или сожжений. “Количество привлекаемых к суду с этим страшным судопроизводством было настолько велико, что судьи мало вникали в суть дела, и стало обычным явлением, что даже не давали себе труда записывать имена обвиняемых, а обозначали их, как обвиняемый № 1, 2, 3 и т. д.[54] Иезуиты исповедывали их секретно”.

Где место в таком богословии, которое требует таких всесожжений, как эти, чтобы насытить кровожадные аппетиты своих священнослужителей — где место в нем для следующих ласковых слов:

“Дозвольте малым детям приходить ко мне, не запрещайте им, ибо им принадлежит царство Небесное”. “Ибо нет на то воли вашего Отца... чтобы кто-либо из этих малых погиб”. “Но кто обидит одного из малых сих, кто верят в меня, тому лучше было бы привязать жернов на шею и быть брошенному в морские глубины”.

Мы искренне надеемся, что вышеприведенные слова не оказались пустой угрозой для этих сжигателей детей.

Разве эта резня во имя своего Молоха-бога удержала этих искателей наживы самих от применения черного искусства? Ничуть; ибо ни в одном классе населения не было такого множества советующихся со “знакомыми” духами, как в духовенстве пятнадцатого, шестнадцатого и семнадцатого веков. Правда, среди жертв инквизиции были и некоторые католические священнослужители, но, хотя они, обычно, были обвинены “в деяниях слишком страшных, чтобы их можно было описывать”, в самом деле это было не так. В выше перечисленных двадцати девяти сожжениях мы находим имена двенадцати викариев, четырех каноников и двух докторов богословия, сожженных живыми. Но стоит нам только обратиться к опубликованным в то время трудам, и мы убеждаемся, что каждый из обвиняемых папских священнослужителей был обвинен в “проклятой ереси”, т. е. в склонности к реформации, к протестантству, что считалось преступлением, намного более ужасным, чем колдовство.

Мы отсылаем тех, кто хотят узнать, как католическое духовенство объединяло исполнение обязанностей с удовольствиями в делах по изгнанию злых духов, мести и наживе в книге У. Ховитта “История сверхъестественного [118, т. II, гл. 1]. “В книге “Pneumatologia Occulta et Vera” изложены все формы заклинаний и вызываний”, говорит этот заслуженный писатель. Затем он приступает к длинному описанию излюбленных modus operandi “Догмы и ритуалы высшей магии” покойного Элифаса Леви, которую так высмеивал и поносил де Мюссе, рассказывает о таинственных церемониях и приемах только то, что практиковалось законно и с молчаливым, если и не с открытым согласием церкви священнослужителями средних веков. В полночь заклинатель-священник вступал в круг; он был одет в новый стихарь, и с шеи его свисала освященная лента с начертанными на ней священными знаками. На голове он носил высокую, остроконечную шапку, на которой спереди по-еврейски было написано святое слово, Тетраграмматон — непроизносимое имя. Оно было написано новым пером, обмакнутым в кровь белого голубя. К чему больше всего заклинатель стремился, так это к освобождению несчастных духов, которые обитают в местах, где лежат спрятанные сокровища. Заклинатель обрызгивает круг кровью черной овцы и белого голубя. Священнослужителю приходилось заклинать злых духов ада: Ахеронта, Магота, Асмодея, Вельзевула, Велиала и всех проклятых душ могущественными именами Иеговы, Адоная, Элоха и Саваофа; последний из них был богом Авраама, Исаака и Иакова, обитавшим в Урим и Туммим. Когда проклятые души кидали в лицо заклинателя обвинения, что он сам грешник и не мог получить от них сокровища, священник-колдун должен был ответить, что “все его грехи смыты кровью Христа[55] и он приказывал им удалиться как проклятым духам и обреченным духам”. Когда заклинатель, наконец, их выгнал, то бедная душа “получала утешение во имя Спасителя и поручалась заботам добрых ангелов”, которые, выходит, были не так сильны, как заклинатели — католические знаменитости, “а высвобожденные клады, конечно, передавались церкви”.

“Определенные дни”, — добавляет Ховитт, — “отводились в календаре церкви, как наиболее благоприятные для совершения изгнания; а если прогнать бесов было трудно, то рекомендовалось применить воскуривание серы, асфетиды, медвежьей желчи и руты, что, как думали, должно было выкурить зловонием даже чертей”.

Вот эта та церковь и то священство, которые в девятнадцатом веке оплачивают 5000 священников, чтобы они проповедовали народу Соединенных Штатов неверность науки и непогрешимость римского епископа!

Мы уже отметили признание одного выдающегося духовного лица, что исключение Сатаны из богословия было бы роковым для существования церкви. Но это правдиво только отчасти. Князь греха ушел бы, но сам грех выжил бы. Если бы Дьявол был уничтожен, “Догматы веры” и Библия остались бы. Короче говоря, было бы так называемое божественное откровение и существовала бы необходимость в притворно вдохновенных толкователях. Поэтому мы должны рассмотреть подлинность самой Библии. Мы должны изучать ее страницы и увидеть, действительно ли они содержат заповеди божества, или же это только компендиум древних преданий и вековых мифов. Мы должны пытаться истолковать их сами — если это возможно. Что же касается ее лицемерных толкователей, то для них мы находим единственную связь с Библией в том, что их можно приравнять к человеку, описанному мудрым царем Соломоном в своей “Книге Притчей” — к человеку, совершающему эти “шесть ... даже семь” вещей, что ненавидит Господь, а именно:

“Глаза гордые, язык лживый и руки, проливающие кровь невинную, сердце, кующее злые замыслы; ноги, быстро бегущие к злодейству; лжесвидетель, наговаривающий ложь и сеющий раздор между братьями”. [“Притчи”, VI, 16-19].

По которому из этих обвинений остался безвинным длинный ряд людей, оставивших отпечатки своих ног в Ватикане?

“Когда демоны”, — говорит Августин, — “проникают во твари, они начинают приспосабливаться к хотению каждого... Для того, чтобы привлечь людей, они начинают совращать их тем, что симулируют повиновение... Как может человек знать, если сами демоны не научили его, что им нравится или что им не нравится: какое имя их привлекает или какое имя принуждает их к повиновению, всему этому искусству, короче говоря, магии, всей этой науке магов?”[56]

К этому впечатляющему рассуждению “святого” мы добавим, что ни один маг никогда не отрицал, что он научился этому искусству от “духов”, будь это медиум, при котором они действуют независимо от него, или будь он посвященный, которого посвятили в науку “вызываний” его отцы, которые знали ее раньше его самого. Но кто же тогда научил изгонителя духов? Священника, который сам себя облекает властью не только над магами, но даже над всеми теми “духами”, которых он называет демонами и дьяволами, как только он обнаруживает, что они подчиняются кому-либо другому, кроме его самого? Должен же он был научиться где-то от кого-то овладению тою властью, какою он притворяется обладающим. Ибо,

“... как может человек знать, если сами демоны не научили его, какое имя их привлекает и какое имя принуждает их к повиновению?” — спрашивает Августин.

Бесполезно говорить, что мы знаем заранее, какой будет этот ответ:

“Откровение... божественный дар... Сын Божий; да нет! Сам Бог, через непосредственный Свой Дух, который спустился на апостолов как огонь Пятидесятницы, и который теперь, как уверяют, осеняет каждого священника, кто нашел целесообразным совершать изгнание бесов за прославление или за дар”.

Должны ли мы тогда поверить, что недавний скандал публичного изгнания бесов, совершенного около 14-го октября 1876 г. старшим священником Церкви Святого Духа в Барселоне, в Испании — тоже произошел под непосредственным руководством Святого Духа?[57] Будут твердить, что “епископ не знал о такой выходке духовного лица”; но даже если бы он знал об этом, как мог бы он протестовать против обряда, который со дней апостолов считается одной из наиболее священных прерогатив Римской церкви? В такое совсем недавнее время, как в 1852 году, всего двадцать пять лет назад, эти обряды получили публичную и торжественную санкцию Ватикана, и новый “Ритуал изгнания бесов” был опубликован в Риме, Париже и в других католических столицах. Де Мюссе, пишущий под непосредственным покровительством Отца Вентуры, генерала римских театинов, — даже оказывает нам любезность пространными выдержками из этого знаменитого ритуала и объясняет причину, почему он опять введен в действие. Это было сделано вследствие оживления магии под именем современного спиритуализма. Булла папы Инокентия VIII эксгумирована и переведена ради пользы читателей де Мюссе.

“Мы услышали”, — восклицает суеверный понтиф, — “что большое количество людей обоих полов не побоялись войти в сношения с духами ада; и что применением колдовства они... поражают бесплодием супружеское ложе, уничтожают зародыши человеческие в утробе матери, наводят на них чары и ставят препоны размножению животных... и т. д. и т. д.”;

затем следуют проклятия и анафема на это занятие.

Это верование суверенных понтифов просвещенной христианской страны есть прямое наследство от наиболее невежественных масс южноиндусской черни — “язычников”. Эти люди твердо верят в дьявольское искусство известных кангалин (ведьм) и джадугаров (колдунов). Следующее числится среди самых ужасных их сил: возбуждать по желанию любовь или ненависть; послать беса, чтобы он вселился в кого-либо и мучил его; изгнать его; причинить внезапную смерть или неизлечимую болезнь; поразить скот эпидемией, или же предохранить от нее; изготовлять зелья, которые или причиняют бесплодие, или же вызывают безудержные страсти в мужчинах и женщинах, и т. д. и т. д. Один только вид человека, про которого говорят, что он колдун, вызывает в индусе глубокий ужас.

А теперь мы процитируем в этой связи справедливое замечание одного писателя, который провел долгие годы в Индии, исследуя происхождение таких суеверий:

“Простонародная магия в Индии, как развращенная примесь, идет рука об руку с наиболее благородными верованиями сектантов питри. Это результат работы низшего духовенства, имеющей целью держать население в постоянном страхе. И так было во все века и под всеми широтами, что бок о бок с высочайшими философскими размышлениями идет религия черни” [378, c. 162].

В Индии это были результаты работы низшего духовенства; в Риме же этой работой занимаются высочайшие понтифы. Но тогда, разве в качестве авторитета для них не является их величайший святой, Августин, который заявляет, что “кто не верит в злых духов, тот отказывается верить в Священное Писание” [436].

Поэтому во второй половине девятнадцатого века мы находим, что советник Священной конгрегации ритуалов (также изгнания бесов) отец Вентура де Раулика пишет следующее в опубликованном де Мюссе письме, в 1865 году:

“Мы полностью погрузились в магию! и под фальшивыми наименованиями; Дух лжи и бесстыдства продолжает совершать свои ужасные злодеяния... Наиболее прискорбная черта в этом явлении та, что среди наиболее серьезных людей не придают того значения странным феноменам, которые его заслуживают, этим манифестациям, которые мы наблюдаем, и которые с каждым днем становятся все более зловещими, поразительными так же, как и весьма фатальными.

С этой точки зрения, я не могу достаточно восхититься и похвалить рвение и мужество, проявляемые вами в вашем труде. Собранные вами факты рассчитаны на то, что они прольют свет и убеждение в самые скептические умы: и после прочтения этого замечательного труда, написанного с такой великой ученостью и сознательностью, более не возможна слепота.

Если что-нибудь могло удивить нас, так это равнодушие, с которым к этим феноменам отнеслась ложная наука, старающаяся, как она это делала, обратить такой серьезный предмет в насмешку; эта детская простота, проявленная ею в ее желании объяснить эти факты абсурдными и противоречивыми гипотезами... [101, c. II]

[Подписано] Отец Вентура де Раулика, и т. д.”

Одобренный таким образом величайшими авторитетами Римской церкви, как древними, так и современными, этот шевалье доказывает необходимость и эффективность совершаемых священниками изгнаний бесов. Он пытается доказать — на веру, как обычно — что власть духов ада тесно связана с определенными ритуалами, словами и формальными знаками. “В дьявольском католицизме”, — говорит он, — “так же как божественном католицизме потенциальная милость связана (lies) с определенными знаками”. В то время как власть католического священника исходит из Бога, власть языческого жреца исходит из Дьявола. “Дьявол”, — говорит он, — “принужден к подчинению” перед святым служителем Бога — “он не осмеливается ЛГАТЬ” [103].

Мы просим читателя хорошенько запомнить подчеркнутое выражение, так как мы намереваемся беспристрастно проверить его правдивость. Мы готовы приводить доказательства, неотрицаемые и неотвергнутые даже папской церковью — она была вынуждена их признать — доказательства сотен случаев, относящихся к ее наиболее торжественным догмам, где “духи” лгали от начала до конца. Как насчет некоторых святых реликвий, удостоверенных видениями святой Девы и множества святых? У нас имеется под рукой трактат, написанный благочестивым католиком Жильбером де Ногеном по поводу реликвий святых. С искренним отчаянием он признает существование “великого количества поддельных реликвий так же, как поддельных легенд” и сурово порицает изобретателей этих лживых чудес. Автор “Демонологии” пишет, что “Ногена заставило взяться за перо по этой теме дело об одном из зубов нашего Спасителя, которым монахи St. Medard de Soissons якобы творили чудеса; это была претензия, настолько же фантастическая, как претензии некоторых лиц, которые верили, что они являются обладателями пупа и еще других, менее привлекательных частей тела Христа” [137].

“Один монах Св. Антония”, — говорит Стивенс [437, c. 39], — “будучи в Иерусалиме, видел несколько реликвий, в том числе кусок пальца Святого Духа, такой же, неповрежденный, целехонький, каким он был всегда; нос серафима, который явился Св. Франциску; один из ногтей херувима; одно ребро из Verbum caro factum (Слова, ставшего плотью); несколько лучей звезды, появившейся трем царям Востока; фиал с потом Св. Михаила, выступившим, когда он сражался с Сатаной, и т. д. “Все эти вещи”, — сказал монах-казначей, — “я привез домой с великим благоговением”.

Если вышеприведенное будет отбрасываться как выдумка врага-протестанта, то не будет ли нам позволено отослать читателя к истории Англии и к подлинным документам, в которых сообщается о существовании реликвии, не менее экстраординарной, чем самая лучшая из остальных? Генрих III получил от великого мастера тамплиеров фиал, содержащий в себе часть священной крови Христа, которую он пролил на кресте. Подлинность ее была засвидетельствована печатями патриарха Иерусалимского и других. Процессия перенесения священного фиала из церкви Св. Павла в Вестминстерское аббатство описана историком:

“Два монаха приняли фиал и поместили его в Аббатстве... что заставило всю Англию просиять славой, посвящая это Богу и Св. Эдуарду”.

Хорошо известна история князя Радзивиля. Неотрицаемый обман окружающих его монахов и монахинь и его собственного духовника заставили этого аристократа стать лютеранином. Сначала он был так возмущен “ересью” реформации, которая начала распространяться по Литве, что отправился в долгий путь в Рим, чтобы поклониться папе и выразить ему свое почитание. Папа преподнес ему ящичек с драгоценными реликвиями. Когда князь вернулся домой, его духовник видел святую Деву, которая спустилась из своей сияющей обители с единственной целью благословения этих реликвий и удостоверения их подлинности. Игумен соседнего монастыря и игуменья женского монастыря оба тоже видели то же самое видение, с подкреплением из нескольких святых и мучеников; они пророчествовали и “ощущали, как Святой Дух” поднимался из ящичка с реликвиями и витал над князем. Духовенство раздобыло человека, одержимого бесом, и совершило над ним полную церемонию изгнания; при этом, как только коснулись его вышеупомянутым ящичком с реликвиями, тот сразу же на том же месте выздоровел и возносил благодарность папе и Святому Духу. Когда церемония изгнания была закончена, хранитель сокровища, в котором находились реликвии, бросился к ногам князя и признался, что на обратном пути из Рима он потерял ящичек с реликвиями. Страшась гнева своего хозяина, он добыл такой же ящичек, “который он заполнил косточками собак и кошек”; но видя, как обманывают князя, он предпочел лучше сознаться, чем допустить такие кощунственные трюки. Князь ничего не сказал, но еще какое-то время продолжал испытывать не реликвии, а своего духовника и имевших видения. Их притворные экстазы заставили его окончательно раскрыть грубые обманы монахов и монахинь настолько, что он присоединился к реформистской церкви.

Это история. Бейл рассказывает, что когда Римская церковь более не в состоянии отрицать, что имелись поддельные реликвии, она прибегает к софистике и отвечает, что если фальшивые реликвии совершали чудеса, то это “вследствие добрых намерений верующих, которые таким образом получали награду от Бога за свою хорошую веру!” Этот самый Бейл показывает, множеством примеров, что каждый раз, когда было доказано, что в разных местах одновременно существует по несколько тел одного и того же святого или три его головы, три его руки (как в случае Августина), и что не могут же они все быть подлинными, — звучал хладнокровный и неизменный ответ церкви, что все они подлинны, ибо “Бог их умножил и чудодейственно воспроизвел для большей славы Своей Святой церкви!” Другими словами, они хотели бы, чтобы верующие поверили, что умерший святой, благодаря божественному чуду, приобретает физиологические своеобразия речного рака!

Мы представляем себе, что было бы трудно с достаточной наглядностью продемонстрировать, что видения католических святых в каком-либо отдельном случае были бы лучше или достовернее, чем средние видения и пророчества наших современных “медиумов”. Видения Эндрю Джексона — как бы ни высмеивали его наши критики — намного более философские и более согласующиеся с современной наукой, чем Августиновы спекуляции. Каждый раз, когда видения Сведенборга, величайшего среди современных ясновидцев, отклоняются от философии и научной истины, это бывает тогда, когда они более всего идут по линии, параллельной богословию. Также эти видения ничуть не бесполезнее для науки и человечества, чем видения великих ортодоксальных святых. В жизнеописании Св. Бернарда рассказывается, что однажды в церкви в канун Рождества он молился о том, чтобы ему открыли час рождения Христа; и когда “настал правильный и точный час, он увидел, как божественный младенец появился в своих яслях”. Какая жалость, что божественный младенец не ухватился за такой благоприятный случай, чтобы зафиксировать правильные день и год своей смерти и тем примирить противоречия у своих мнимых историков. Тишендорфы, Ларднеры и Колесоны, а также многие католические священнослужители, которые напрасно выжимали все, что могли, из исторических записей и из своих собственных мозгов в бесполезных поисках, — получили бы хоть что-нибудь, за что благодарить святого.

Фактически, нам безнадежно остается прийти к выводу, что большинство блаженных и божественных видений “Золотой легенды” и видений, встречающихся в более полных жизнеописаниях наиболее значительных “святых” так же, как большинство видений наших преследуемых провидцев и провидиц, — было произведено невежественными и малоразвитыми “духами”, страстно стремящимися разыгрывать из себя великих исторических личностей. Мы вполне готовы согласиться с шевалье де Мюссе и с другими неутомимыми преследователями магии и спиритуализма во имя церкви, что современные духи часто бывают “лживыми духами”, что они всегда под рукой чтобы приноравливаться к соответственным склонностям тех лиц, кто сообщаются с ними в “кружках”; что они обманывают их и поэтому не всегда бывают добрыми “духами”.

Но, после того как мы допускали так много, мы теперь хотим задать вопрос любому беспристрастному человеку: возможно ли поверить в то же самое время, что власть, данная священнику-экзорсисту, та высшая и божественная власть, которой он хвастается, — дана ему Богом с целью обмана людей? Что молитва, произнесенная во имя Христа, которая, принуждая демона к подчинению, заставляет его открыться, — рассчитана в то же самое время не на то, чтобы заставить беса высказать истину, но чтобы то, что соответствует интересам той церкви, к которой принадлежит священник-экзорсист, сошло за истину? А это как раз то, что неизбежно происходит. Сравните, для примера, ответы, данные демоном Лютеру, с ответами, полученными от демонов Св. Домиником. Один спорит против тайной мессы и бранит Лютера, что он поместил Деву Марию и святых выше Христа и тем бесчестит Сына Божьего [438]; тогда как демоны, изгоняемые Св. Домиником, после того как увидели святую Деву, которую святой отец тоже вызвал, чтобы она помогла ему, — заревели:

“Ох, наш враг! Ох, наш покровитель!.. Почему ты спустился с небес, чтобы нас мучить! Почему ты такая могущественная заступница за грешников! О, ты ecи самый верный путь к небесам... Ты повелеваешь, и мы принуждены сознаться, что никто не будет осужден, лишь бы он усердствовал в поклонении тебе, и т. д. и т. д.”.[58]

Лютеровский “Святой Сатана” убеждает его, что в то время, когда он верил в претворение Христова тела и крови, он, просто, поклонялся хлебу и вину; а бесы у всех католических святых обещают вечные муки каждому, кто не верит или даже только сомневается в этом догмате!

Прежде чем покончить с этой темой, давайте приведем еще один или два примера из “Хроники жития Святых”, выбранных из таких повествований, которые полностью признаны церковью. Мы могли бы заполнить многие тома доказательствами о существовании неоспоримого заговора между изгонителями и демонами. Сама их натура выдает их. Вместо того, чтобы быть независимыми, хитрыми сущностями, стремящимися к разрушению человеческих душ и духа, большинство из них являются просто элементалами каббалистов, сущностями, неимеющими собственного разума, но являющимися верными зеркалами той ВОЛИ, которая вызывает их, управляет и руководит ими. Мы не станем тратить время на обращение внимания читателя на сомнительных и малопонятных чудотворцев и изгонителей бесов, но возьмем в качестве примера одного из величайших святых католицизма и соберем букет из той же самой изобильной оранжереи благочестивого вранья — “Золотой легенды” Джеймса де Веражина.[59]

Св. Доминик, основатель знаменитого монашеского ордена того же имени, является одним из мощнейших святых в календаре. Его орден был первым, получившим торжественную папскую конфирмацию,[60] а он сам хорошо известен по истории как сообщник и советник бесчестного Симона де Монтфорда, папского генерала, которому он помогал вырезать несчастных альбигойцев в самой Тулузе и вблизи нее. В повествовании говорится, что этот святой, а также церковь после него, заявил, что он получил от Святой Девы, in propriв personв, четки, обладающие такой огромной чудодейственной силой, что совершенно затемнили чудеса апостолов и даже самого Иисуса. Один человек, говорит составитель биографии, большой грешник, осмелился сомневаться в свойствах доминиканских четок и за такое ни с чем не сравнимое кощунство тут же на месте был наказан тем, что в него сразу вселилось 15000 бесов. Видя великую муку одержимого бесами, Св. Доминик забыл о нанесенном ему оскорблении и призвал бесов к ответу.

Нижеследующее представляет собою беседу между “благословенным изгонителем” и бесами:

Вопрос. — Как вы овладели этим человеком и сколько вас?

Ответ бесов. — Мы вошли в него за то, что он непочтительно говорил о четках. Нас 15000.

Вопрос. — 15 000 — почему же так много вошло?

Ответ. — Потому что в четках, над которыми он насмехался, пятнадцать десятков и т. д.

Доминик. — Разве не все правда, что я говорил о достоинствах этих четок?

Бесы. — Да! Да! (они испускают языки пламени через ноздри одержимого). Знайте же все вы, христиане, что Доминик никогда не сказал ни одного слова по поводу четок, которое не было бы самой истиной; и знайте еще, что если вы не поверите ему, — великие несчастья выпадут на вашу долю.

Доминик. — Кто тот человек, которого Дьявол во всем мире больше всего ненавидит?

Бесы. — (Хором). Ты есть тот самый человек (за этим следуют многословные комплименты).

Доминик. — Из каких сословий христиан те, кто терпят наигоршие муки в аду?

Бесы. — У нас в аду торговцы, ростовщики, жуликоватые банкиры, бакалейщики, евреи, аптекари и т. д.

Доминик. — Имеются ли в аду священники или монахи?

Бесы. — Много священников, но никаких монахов, за исключением тех, кто преступили правила своего ордена.

Доминик. — Есть ли у вас доминиканцы?

Бесы. — Увы! Увы! Пока еще ни одного нет, но мы ожидаем большую партию их, когда их набожность немножко поостынет.

Мы не претендуем на буквально точную передачу этих вопросов и ответов, так как они занимают двадцать три страницы, но их суть здесь изложена, как в этом может убедиться каждый, кто пожелает прочесть “Золотую Легенду”. Полное описание безобразных блеяний бесов, их вынужденное прославление святого и так далее — слишком длинны для этой главы. Достаточно сказать, что когда мы читаем многочисленные вопросы, предлагаемые Домиником, и ответы бесов, мы вполне убеждаемся, что они подтверждают во всех подробностях необоснованные утверждения церкви и поддерживают ее интересы. Это повествование заставляет о многом задуматься. Легенда красочно описывает битву изгонителя бесов с легионами выходцев из бездонной пропасти. Сернистые языки пламени, которые вырываются из ноздрей, рта, глаз и ушей одержимого; внезапное появление более сотни ангелов в золотой броне; и наконец, спуск с небес самой благословенной Девы, лично, с золотым прутом в руке, которым она задает хорошую трепку одержимому, чтобы заставить бесов делать признания по поводу ее самой, что навряд ли следует нам повторять. Весь перечень богословских истин, произнесенных бесами Доминика, был воплощен в бесчисленные догматы веры его святейшеством, нынешним папою, в 1870 г. на последнем Вселенском Соборе.

Из вышеизложенного легко понять, что единственная существенная разница между нечестивыми “медиумами” и правоверными святыми заключается в относительной полезности демонов, если мы должны назвать их демонами. В то время как Дьявол честно поддерживает христианского изгонителя бесов в его ортодоксальных (?) воззрениях, современный призрак обычно оставляет своего медиума в беде, подводит его, ибо своим враньем, он действует против ее или его интересов, а не иначе, и этим слишком часто наводит грязные подозрения на подлинность медиумизма. Если бы современные “духи” были дьяволами, то очевидно, они проявили бы больше проницательности и хитрости, чем они проявляют. Они бы тогда поступили так, как поступают демоны святого, которые, будучи понуждаемы магом из духовенства и силою “имени... которое заставляет их подчиняться”, — лгут в прямом соответствии с непосредственными интересами изгонителя и его церкви. Мораль этой параллели предоставляем догадливости самого читателя.

“Обратите особое внимание”, — восклицает де Мюссе, — “что существуют демоны, которые иногда скажут правду”. “Изгонитель”, — добавляет он, приводя цитату из “Ритуала” [439, c. 475-478], — “должен приказать демону сказать ему, задержан ли он в теле одержимого путем магического искусства, или же знаками, или какими-либо предметами, которые обычно применяются для этой цели. В случае, если одержимый проглотил последние, он должен их изрыгнуть обратно; а если их в его теле нет, то демон должен указать то место, где их можно найти, а когда они найдены, их надо сжечь”.

Таким образом некоторые демоны открывают существование околдования, указывают, кто его автор, и указывают средства, чтобы разрушить пагубные чары. Но остерегитесь в таких случаях когда-либо прибегать к помощи магов, колдунов или медиумов. Вы должны обратиться за помощью только к служителю вашей церкви!

“Церковь верит в магию, как вы видите”, — добавляет он, — “так как она это так формально выражает. А те, кто не верят в магию, могут ли они еще надеяться разделить веру своей собственной церкви? А кто может их научить лучше? Кому Христос сказал: “Поэтому идите вы и учите все народы... и я всегда буду с вами, даже до конца этого мира”?” [101, c. 177]

Должны ли мы поверить, что он сказал это лишь по отношению к тем, кто носят эти черные и красные ливреи Рима? Должны ли мы в таком случае поверить, что эта власть была дана Христом Симеону Пустыннику, святому, который освятился тем, что просидел на столбе высотою шесть футов 36 лет своей жизни, ни разу не спустившись; и делал он это для того, чтобы, в числе прочих чудес, перечисленных в “Золотой Легенде”, — вылечить глаз у дракона?

“Поблизости столба Симеона находилось обиталище дракона, такого ядовитого, что зловоние от него распространялось на мили вокруг пещеры”.

С этим змеем-отшельником произошел несчастный случай — шип воткнулся в его глаз и, почти ослепший, он приполз к столбу святого и три дня, никого не трогая, прижимал к нему свой раненый глаз. Тогда благословенный святой со своего воздушного седалища, (“три фута в диаметре”), приказал положить на глаз дракона землю и воду, из которых вдруг показался шип (или кол) длиною в локоть; когда люди увидели это “чудо”, они прославляли Господа. Что же касается благодарного дракона, то он встал и, “преклонившись перед Господом в течение двух часов, возвратился в свою пещеру”,[61] — надо полагать, наполовину обращенным в христианство.

А что мы должны думать о другом повествовании, не поверить в которое значит “рисковать своим спасением”, как нам об этом сообщил один папский миссионер из ордена францисканцев? Когда Св. Франциск произносил проповедь в пустыне, то птицы слетелись к нему со всех четырех сторон света. Они пели и аплодировали каждой фразе; они спели хором святую обедню; наконец они разлетелись, разнося радостную весть (по всему свету). Кузнечик, воспользовавшийся отсутствием Святой Девы, которая обычно сопутствовала святому, целую неделю просидел, устроившись на голове “благословенного”. Будучи атакован свирепым волком, святой, не имеющий никакого другого оружия, кроме крестного знамения, которое он сделал перед собой, вместо того, чтобы бежать, начал убеждать зверя. Втолковав ему, какое благо он извлечет из святой религии, Св. Франциск не переставал говорить до тех пор, пока волк не стал кротким, как ягненок и даже пролил слезы, раскаиваясь в своих прошлых грехах. В конце концов, он “протянул лапы в руки святого и следовал за ним как собака через все города, где тот проповедовал, и стал полухристианином”.[62] Чудеса зоологии! лошадь превратилась в колдуна, а дракон и волк стали христианами!

Эти два анекдота, выбранные наудачу из сотен других, при сопоставлении остаются непревзойденными со стороны самых фантастических повествований языческих чудотворцев, магов и спиритуалистов! И все же, когда про Пифагора говорят, что он укрощал животных, даже диких зверей, одним только мощным гипнотическим влиянием, то половина католиков называет его наглым обманщиком, а остальные — колдуном, который творил чудеса в союзе с Дьяволом! Ни медведице, ни орлу, ни быку, про которых говорят, что Пифагор уговаривал их бросать едение бобов, — не приписывается, что они отвечали человеческими голосами, тогда как “черный ворон” Св. Бенедикта, которого он называл “братом”, — спорит с ним и выкаркивает ответы, точно прирожденный казуист. Когда святой предлагает ему половину буханки отравленного хлеба, ворон приходит в негодование и упрекает его по-латыни, точно он только что окончил высшее учебное заведение по пропаганде!

Если нам станут возражать, что теперь “Золотая легенда” пользуется только половинной поддержкой церкви; и что известно, что она была собрана автором из другого собрания жизнеописаний святых, подлинность, которых большею частью не была установлена, — то мы можем доказать, что — по крайней мере, в одном случае — данная биография не есть компиляция легендарного материала, но история одного человека, написанная другим человеком, который был его современником. Годы тому назад Джортин и Гибонс наглядно доказали, что отцы раннего христианства имели обыкновение отбирать повествования — чтобы ими украшать жизнеописания своих апокрифических святых — у Овидия, Гомера, Ливия и даже из неписаных популярных легенд языческих народов. Но в вышеприведенных примерах дело обстоит иначе. Св. Бернар жил в двенадцатом веке, и Св. Доминик был почти современником автора “Золотой легенды”. Де Веражин умер в 1298 г. и Доминик, чьи изгнания бесов и жизнь он так подробно описывает, учредил свой орден в первой четверти тринадцатого века. Кроме того, де Веражин сам был викар-генералом доминиканцев в середине того же века и поэтому описал чудеса, совершенные его героем и патроном всего спустя несколько лет после того, как они якобы происходили. Он писал о них в том же самом монастыре, и повествуя об этих чудесах, он, вероятно, имел под рукой полсотни человек-очевидцев образа жизни святого. И в таком случае, что мы должны думать о жизнеописателе, который серьезно описывает следующее: однажды благословенный святой был занят изучением, когда Дьявол, приняв вид блохи, начал надоедать ему. Он резвился и скакал по страницам его книги до тех пор, пока выведенный из терпения святой, хотя и не хотел быть нелюбезным даже по отношению к дьяволу, все же почувствовал себя вынужденным наказать его, припечатывая надоедливого дьявола к той же строчке, на которой он остановился, захлопывая книгу. В другой раз тот же самый дьявол появился в виде обезьяны. Он корчил такие рожи, что Доминик для того, чтобы избавиться от него, приказал дьяволу-обезьяне взять свечу и держать ее до тех пор, пока он не закончит чтение. Бедный бес так и сделал и держал свечу для Доминика, пока она не сгорела вся до кончика фитиля, и несмотря на жалобные крики и просьбы о милосердии, святой заставил его держать ее, пока его пальцы не догорели до костей!

Довольно! Одобрение, с каким эта книга была принята церковью и приписываемая ей своеобразная святость достаточны, чтобы показать, насколько ее покровители ценили правдивость. В заключение мы можем добавить, что квинтэссенция “Декамерона” Бокаччо покажется самой скромностью по сравнению с грязным реализмом “Золотой легенды”.

Мы не можем глядеть без великого удивления на стремление католической церкви обращать индусов и буддистов в христианство. До тех пор, пока “язычник” держится за веру своих отцов, у него имеется, по крайней мере, одно заслуживающее искупления качество — он не стал отступником ради только одного удовольствия обменять один набор идолов на другой. В протестантизме он может найти некоторую новизну; ибо там он, по крайней мере, выигрывает сокращением его религиозных воззрений до их простейшего выражения. Но когда буддист предпочел обменять Сапоги Дагуна на Босоножки Ватикана или восемь волосков с головы Гаутамы и зуб Будды, производящие чудеса, на пряди волос христианского святого и зуб Иисуса, производящий значительно более глупые чудеса, — то у него нет основания, чтобы хвастать своим выбором. Про сэра Т. С. Рафлза рассказывают, что в своей речи, произнесенной в Литературном Обществе Явы, он рассказал следующий характерный эпизод:

“При посещении великого храма на холмах Нангасаки английский уполномоченный был принят с большим почетом со стороны почтенного патриарха северных провинций, человека восьмидесятилетнего возраста, который роскошно его угостил. При обходе дворов храма один из присутствующих английских офицеров необдуманно с удивлением воскликнул — “Иисус Христос”! Патриарх, полуповернувшись к нему, со спокойной улыбкой многозначительно поклонился и выразительно сказал: “Мы знаем вашего Иаса Христа! Но — не навязывайте нам его в наших храмах, и мы останемся друзьями”. И так, обменявшись сердечным пожатием рук, эти две противоположности расстались” [73].

Навряд ли имеется какое-либо донесение, присланное миссионерами из Индии, Тибета или Китая, в котором не было бы жалоб на дьявольское “неприличие” языческих ритуалов, на их прискорбное бесстыдство, которые все “наводят на мысль о поклонении дьяволу”, как де Мюссе нам говорит. Навряд ли нас можно убедить, что нравственность язычников хоть сколько-нибудь улучшилась бы, если им была бы дана возможность свободно ознакомиться с жизнью, скажем, царя-псалмопевца, автора тех благозвучных “Псалмов”, которые так восторженно повторяются христианами. Разница между Давидом, исполняющим фаллический танец перед святым ковчегом — эмблемой женского начала — и индусским вишнуистом, носящим ту же эмблему на лбу, — говорит в пользу первого только в глазах тех, кто не изучили ни древней веры, ни своей собственной. Когда религия, которая вынудила Давида отрезать и предъявить двести крайних плотей своих врагов, прежде чем он мог стать царским зятем [“1 Самуила”, XVIII, 27], принята за образец христианами, то они поступили бы разумно, не бросая упреков в лицо язычникам, что их вера бесстыдная. Помня многозначительное изречение Иисуса, им следовало бы прежде вытащить бревно из собственного глаза, чем указывать на пылинку в чужом глазу. Сексуальный элемент настолько же заметен в христианстве, насколько он заметен в любой из “языческих религий”. Несомненно, нигде в Ведах невозможно найти такой грубости и нескромности в выражениях, какую теперь исследователи обнаруживают по всей Моисеевой Библии.

Мало толку задерживаться на обсуждении вопросов, которые так мастерски были освещены анонимным автором, труд которого в прошлом году наэлектризовал Англию и Германию [259]; что же касается обсуждаемой нами отдельной темы, то самое лучшее будет порекомендовать прочесть ученые труды д-ра Инмана. Хотя труд этот односторонен и во многих местах несправедлив по отношению к древним языческим и еврейской религиям, факты, рассмотренные в “Языческом и христианском символизме”, безупречны. Также мы не можем согласиться с некоторыми английскими критиками, которые обвиняют его в намерении уничтожить христианство. Если под христианством подразумеваются внешние формы религиозного поклонения, то он, несомненно, стремится к их разрушению, ибо в его глазах, так же как в глазах каждого истинно религиозного человека, изучавшего древние экзотерические верования и их символизм, — христианство есть чистое язычество, а католицизм с его идолопоклонством намного хуже и вреднее, чем индуизм в своем наиболее идолопоклонном аспекте. Но в то время, когда он осуждает экзотерические формы и разоблачает символы, автор вовсе не нападает на религию Христа, а на искусственную систему богословия. Мы позволим ему самому проиллюстрировать позицию его собственным языком, приводя цитату из его предисловия:

“Когда, благодаря проницательности какого-либо наблюдателя, обнаруживались вампиры”, он говорит, “их, как нам говорят, с позором убивали посредством кола, который забивали в тело; но опыт показал, что они обладали такою цепкостью к жизни, что вставали снова и снова, несмотря на новые применения кола, и не успокаивались окончательно до тех пор, пока их не сожгли целиком. Подобным же образом возрожденное язычество, которое господствует над последователями Иисуса из Назарета, поднималось снова и снова после того, как его прокалывали. По-прежнему лелеемое многими, оно осуждается лишь немногими. Среди других обвинителей я возвышаю свой голос против язычества, которое так сильно присутствует в церковном христианстве, и сделаю все, что смогу, чтобы разоблачить обман. В одном повествовании о вампире в “Тхалаба”, написанном Саути, оживленное существо принимает вид горячо любимой девушки, и герой обязан собственной рукой убить ее. Он это делает; но когда он наносит удар по своей возлюбленной, он чувствует уверенность, что он убивает только демона. Подобно этому, стараясь уничтожить распространенное язычество, облекшееся в одежды христианства, и я не нападаю на действительную религию.[63] Мало найдется таких, которые будут обвинять в злых намерениях работника, очищающего грязь с поверхности прекрасной статуи. Могут быть люди слишком щепетильные, чтобы касаться противных тем, но даже они порадуются, когда кто-нибудь другой удалит грязь. Нужен такой мусорщик” [424, c. XVI].

Но разве это только идолопоклонники и язычники, кого католики преследуют и о ком они, подобно Августину, вопиют Богу: “О, мой Боже! я так хочу, чтобы враги Твои были убиты(?)”. О, нет! их стремления больше проникнуты духом Моисея и Каина. Именно против своих ближайших родственников по вере, против своих братьев — раскольников — вот, против кого они теперь интригуют за теми стенами, которые укрывали любителей убивать — Борджиа. Лавры детоубийственных, отцеубийственных и братоубийственных пап оказались подходящими советниками Каинам из Кастелфидардо и Ментаны. Теперь настала очередь славянских христиан, восточных схизматиков — филистимлян греческой церкви.

Его святейшество Папа, после того, как исчерпал, в метафоре самовосхваления, все возможные приравнивания себя к великим библейским пророкам, наконец, действительно уподобился библейскому патриарху Иакову, “боровшемуся со своим Богом”. Он теперь увенчивает здание католической набожности открытыми симпатиями к туркам! Наместник Бога на Земле провозглашает свою непогрешимость тем, что в истинно-христианском духе одобряет деяния мусульманского Давида, современного башибузука, и кажется, что ничем невозможно доставить большего удовольствия его святейшеству, как преподнесением ему в подарок последним несколько тысяч болгарских или сербских “крайних плотей”. Верная своей политике быть чем угодно и для кого угодно, лишь бы в пользу своих интересов. Римская церковь, пока мы пишем эти строчки (1876 г.), благожелательно взирает на зверства в Болгарии и Сербии и, вероятно, маневрирует с Турцией против России. Лучше ислам и ненавистный до сих пор полумесяц над гробницей христианского бога, чем Греческая церковь, признанная в Константинополе и Иерусалиме государственною религиею. Подобно дряхлому и беззубому бывшему тирану в изгнании, Ватикан рад ухватиться за любой союз, который обещает если и не восстановления его власти, то хоть ослабления своего противника. Топором, которым когда-то размахивали его инквизиторы, он теперь потихоньку играет, ощупывая его лезвие, ожидая и надеясь, хотя и надеяться не на что. В свое время папская церковь ложилась со странными постельными товарищами, но никогда раньше она не падала так низко, чтобы давать свою моральную поддержку тем, кто в течение 1200 лет плевали ей в лицо, называли ее последователей “неверными собаками”, отвергали ее учения и не признавали божественности в ее Боге!

Пресса даже католической Франции в значительной степени восстала против такого унижения достоинства и открыто обвиняет ультрамонтистов католической церкви и Ватикан в том, что они в нынешней восточной борьбе стали на сторону магометан против христиан. “Когда министр иностранных дел во Французском Законодательном собрании сказал несколько сочувственных слов в пользу греческих христиан, ему аплодировали только либеральные католики; ультрамонтисты же приняли его холодно”, пишет французский корреспондент в нью-йоркской газете.

“Настолько это было заметно, что М. Лемуан, известный издатель большого либерально-католического журнала “Debats”, счел нужным сказать, что Римская церковь почувствовала большие симпатии к мусульманам, чем к схизматикам-христианам точно так же, как она предпочла неверного протестанту. “За всем этим скрывается”, говорит этот писатель, “большое сродство между Syllabus и Кораном и между двумя главами правоверных. Эти две системы одной и той же природы, и они объединены на общей основе одной и неизменяемой теории”. Подобно этому в Италии король и либеральные католики питают горячие симпатии к несчастным христианам, тогда как папа и ультрамонтанисты, как полагают, склонны к магометанам”.

Цивилизованный мир все еще может ожидать появления материализовавшейся Девы Марии среди стен Ватикана. Часто повторявшееся в средние века “чудо” явления Беспорочной Посетительницы недавно было инсценировано в Лурде, и почему бы его не повторить еще раз в качестве coup de grвce по всем еретикам, раскольникам и неверным? Чудотворную восковую свечу все еще можно видеть в Аррасе, главном городе Артуа; и при каждом новом бедствии, угрожающем ее возлюбленной церкви, “Благословенная Госпожа” появляется лично и зажигает ее своею прекрасною рукою на виду целой “биологизированной” конгрегации. Этого рода “чудо”, совершаемое римско-католической церковью, говорит Э. Уорсли, “было самым верным, и никогда никто в нем не сомневался” [442, с. 64]. Также частная переписка, которою “Святая Дева” удостаивает своих друзей, не подвергалась сомнениям. В архивах церкви имеются от нее два драгоценных послания. Первое якобы является ответом на письмо, адресованное ей Игнацием. Она подтверждает все, узнанное ее корреспондентом от “ее друга” — подразумевая апостола Иоанна. Она велит ему крепко соблюдать свои обеты и в качестве ободрения добавляет: “Я и Иоанн вместе придем навестить вас”.[64]

Об этом наглом обмане ничего не было известно до тех пор, пока письма не были опубликованы в Париже в 1495 году. Полюбопытней случайности они появились в то время, когда начались угрожающие исследования по поводу подлинности четвертого Синоптика. Но кто же мог сомневаться после получения такого подтверждения из Главного Штаба! Но кульминация бесстыдства была увенчана в 1534 году, когда было получено второе письмо от “Посредницы”, которое больше звучит как донесение агента-лоббиста собрату-политикану. Оно было написано на превосходном латинском языке и найдено в соборе Мессины вместе с изображением, о котором говорится в письме. Содержание его следующее:

“Дева Мария, Мать Спасителя Мира, шлет Епископу, Духовенству и другим верным Мессины здоровье и благословение от себя и сына.[65]

Поскольку вы проявили заботливость, установив почитание меня; то теперь я ставлю вас в известность, что поступив таким образом, вы снискали у меня большую благосклонность. Я долго и с болью раздумывала о вашем городе, подвергнутом многим опасностям из-за его близости к огню Этны и часто заговаривала об этом со своим сыном, так как он был раздосадован на вас из-за того, что вы пренебрегаете почитанием меня, и ему было безразлично мое ходатайство. Однако, теперь, когда вы образумились и, к счастью, начали почитать меня, он даровал мне право стать навечно вашей покровительницей; но в то же самое время я предупреждаю вас — позаботьтесь насчет того, что вы собираетесь делать, чтобы у меня впоследствии не было причины раскаиваться в своей любезности к вам. Молитвы и праздники, установленные в честь меня, нравятся мне чрезвычайно (vehementer), и если вы с верою будете усердствовать в этом, то, при условии, что вы изо всех сил будете противодействовать еретикам, которые ныне распространяются по всему миру, чем создают угрозу почитанию меня и других святых, как мужских, так и женских, — вы постоянно будете пользоваться моей защитой.

В знак этого соглашения посылаю вам с Небес изображение меня самой, сделанное небесными руками, и если вы будете держать его в почете, на которое оно имеет право, это будет для меня доказательством вашего послушания и вашей веры. До свидания. Датировано в Небесах, сидя у трона моего сына, в декабре 1534 года от его воплощения”.

ДЕВА МАРИЯ

Читатель должен понять, что этот документ не есть антикатолическая подделка. Автор, от которого он взят,[66] говорит, что подлинность этого послания “удостоверена самим Епископом, его викар-гекералом, секретарем, шестью канониками Мессинского Собора; все они подписали удостоверение своими именами и подтвердили это присягой.

“Как письмо так и изображение были найдены на высоком алтаре, куда они были положены ангелами с небес”.

Церковь, должно быть, достигла последней ступени деградации, когда ее духовенство могло прибегнуть к такому святотатственному трюкачеству, как бы ни принял это народ.

Нет! Подальше от такой религии — она не для человека, чувствующего в себе бессмертный дух! Никогда не было и никогда не будет истинно философского ума ни языческого, ни иудейского, ни христианского, который не пошел бы одним и тем же путем мышления. Гаутама Будда отображен в наставлениях Христа; Павел и Филон Иудей суть верные отголоски Платона; и Аммоний Саккас и Плотин приобрели бессмертную славу объединением учений всех этих великих учителей истинной философии. “Испытывай все, и крепко удерживай то, что хорошо” — должно бы быть девизом всех братьев на земле. Но не так обстоит дело с толкователями Библии. Семя Реформации было посеяно в тот день, когда вторая глава “Соборного Послания Иакова” пришла в столкновение с одиннадцатой главой “Послания Евреям” в том же самом Новом Завете. Тот, кто верит в Павла, не может верить в Иакова, Петра и Иоанна. Последователи Павла, чтобы оставаться христианами вместе со своим апостолом, должны “открыто” выступать против Петра; и если Петр “был виноват” и был неправ, тогда, значит, он не был непогрешимым. И как же тогда его наследник (?) может хвалиться непогрешимостью? Каждое царство, разделившееся против себя, приходит к разрушению; каждый дом, разделившийся против себя, должен пасть. Множество хозяев оказалось настолько же губительным в религии, насколько и в политике. То, что проповедовал Павел, проповедовали все мистические философы.

“Поэтому стойко держитесь за свободу, которую Христос нам дал, чтобы не быть опять вовлеченными в рабство!” — восклицает честный апостол-философ; и добавляет как бы в пророческом вдохновении: “Но если вы будете кусать и пожирать один другого, то берегитесь, как бы вы совсем не пожрали один другого”.

Что неоплатоников не всегда презирали и обвиняли в поклонении демонам, свидетельствует то, что Римская церковь заимствовала даже самые их обряды и теургию. Идентичные вызывания и заклинания языческих и еврейских каббалистов теперь повторяются христианскими изгонителями бесов, а теургия Ямвлиха принята слово в слово.

“Хотя платоники и христиане-последователи Павла в первых веках отличались друг от друга”, — пишет профессор А. Уайлдер, — “многие из выдающихся учителей новой веры были глубоко проникнуты философским духом. Синезий, епископ Сирены, был учеником Ипатии. Св. Антоний повторял теургию Ямвлиха. Логос или слово “Евангелия от Иоанна” было гностической персонификацией. Климент Александрийский, Ориген и другие отцы много пили из источников философии. Идея аскетизма, увлекшая церковь, была той идеей, которую осуществлял Плотин... в течение всех средних веков выделялись люди, воспринявшие внутренние доктрины, которые провозглашались прославленным учителем Академии”.[67]

Чтобы обосновать наше обвинение, что Латинская церковь, прежде чем посылать проклятия на их светлые головы, украла у каббалистов и теургов их магические ритуалы и церемонии, — мы переведем для читателя отрывки видов заклинаний, применяемых каббалистами и христианами. Идентичность во фразеологии может, возможно, раскрыть одну из причин, почему Римская церковь всегда желала держать своих верующих в незнании значения латинских молитв и ритуала. Только непосредственно заинтересованные в этом обмане имели возможность сопоставлять ритуалы церкви и ритуалы магов. Лучшим знатоком латыни вплоть до сравнительно недавнего времени являлись или церковники или люди, зависящие от церкви. Простые люди не умели читать латынь, а если и умели, то чтение книг по магии было запрещено под страхом предания анафеме и отлучения от церкви. Коварная выдумка исповедальни делала почти невозможным заглянуть, даже тайно, в то, что священники называли grimoire (сатанинскими письменами) или “Ритуал магии”. Чтобы застраховаться еще лучше, церковь начала уничтожать или скрывать все подобного рода источники, до каких только могли дотянуться ее руки.

Последующее переведено из “Каббалистического ритуала” и из ритуала, который общеизвестен под названием “Римского ритуала”. Последний был объявлен в 1851 и 1852 г. под санкцией кардинала Энгельберта, архиепископа Малине и архиепископа Парижа. Говоря о нем, демонолог де Мюссе сказал: “Это ритуал Павла V, пересмотренный наиболее ученым из современных пап, современником Вольтера, Бенедиктом XIV”.[68]

 

КАББАЛИСТИЧЕСКИЙ

(еврейский и языческий)

 

ЗАКЛИНАНИЕ СОЛИ

Жрец-маг благословляет Соль и говорит: “Тварь Соли,[69] да пребудет в тебе МУДРОСТЬ (Бога); и пусть она предохранит от всякой испорченности наши умы и тела. Через Хохмаэля (Бог мудрости) и власть Руах Хохмаэля (Дух Святого Духа) пусть Духи материи (плохие духи) перед этим отступят... Аминь”.

РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКИЙ

 

ЗАКЛИНАНИЕ СОЛИ[70]

Священник благословляет Соль и говорит: “Тварь Соли, я заклинаю тебя именем Бога Живого... стань здоровием души и тела! Куда бы тебя ни бросили, пусть нечистые духи будут обращены в бегство... Аминь”.

 

ЗАКЛИНАНИЕ ВОДЫ
(И ПЕПЛА)

 

“Тварь Воды, я заклинаю тебя... тремя именами, которые суть Нецах, Ход и Иерод (каббалистическая троица), в начале и в конце, Альфой и Омегой, которые пребывают в духе Азота (Святой Дух или “Мировая Душа”), я заклинаю тебя... Блуждающий орел, да понудит тебя Господь крыльями быка и его пламенным мечом” (Херувим, поставленный у восточных врат Эдема).

 

ЗАКЛИНАНИЕ ВОДЫ

 

“Тварь воды, именем Всемогущего Бога, Отца, Сына и Святого Духа... будь заклят... я заклинаю тебя во имя Агнца... (маг говорит — быка или вола — per alas Tauri), Агнца, попирающего василиска и аспида, и сокрушающего под своей пятой льва и дракона”.

 

ИЗГНАНИЕ

ЭЛЕМЕНТАЛЬНОГО ДУХА

 

“Змей, во имя Тетраграмматона, Господа; Он приказывает тебе ангелом и львом”.

“Ангел тьмы, повинуйся и уйди с этой святою (заклятою) водою. Орел в цепях, повинуйся этому знаку и отступи перед дыханием. Движущийся змей, ползи у моих ног или примешь мучение от этого священного огня и испаришься перед этим священным воскурением. Пусть вода вернется к воде (элементальный дух воды); пусть огонь горит и воздух циркулирует; пусть земля возвращается к земле силою пентаграммы, которая есть Звезда Утра, и во имя тетраграмматона, которое начертано в центре Креста Света. Аминь”.

 

ИЗГНАНИЕ

ДЬЯВОЛА

 

“О, Господи, пусть тот, который приносит с собою ужас, убежит, пораженный, в свою очередь, ужасом и разбитый... О, ты, кто есть Древний Змей... трепещи перед рукой того, кто, восторжествовав над муками ада (?) devictis gemitibus inferni, возвратил души к свету... Чем больше ты будешь опускаться, тем ужаснее будет твоя мука... от Него, кто царствует над живыми и мертвыми... и кто будет судить век огнем, saeculum per ignem, и т. д. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь”.[71]

 

Нет надобности еще дольше испытывать терпение читателя, хотя мы можем умножить примеры. Не следует забывать, что мы приводили цитаты из самого последнего, пересмотренного издания “Ритуала”, издания 1851-2 г. Если бы мы обратились к предыдущему изданию, мы обнаружили бы значительно более поразительное сходство, не только во фразеологии, но и в формах церемоний. Для целей сравнения мы даже не воспользовались ритуалом церемониальной магии христианских каббалистов средних веков, в котором язык, переделанный по образцу веры в божественность Христа, за исключением случайных выражений местами, идентичен с “Католическим ритуалом”.[72] Последний однако, вносит одно улучшение, за оригинальность которого вся честь принадлежит церкви. Несомненно, ни в одном ритуале магии такой фантастики не найти:

“Дай место”, — говорит он, обращаясь к “Демону”, — “дай место Иисусу Христу... ты, грязная, вонючая и дикая скотина... что — бунтовать? Слушай и трепещи, Сатана, враг веры, враг человеческого рода, проводник смерти... корень всякого зла, подстрекатель порока, дух зависти, источник жадности, причина раздора, князь человекоубийства, которого проклинает Бог; породитель кровосмешения и святотатства, изобретатель всех непристойностей, профессор самых отвратительных деяний и великий мастер еретиков (!!) (Doctor Hoereticorum!) Что!.. ты все еще стоишь? Ты осмеливаешься сопротивляться, но знаешь ли ты, что Христос, наш Господь, идет сюда?.. Дай место Иисусу Христу, дай место Святому Духу, который через Своего святого апостола Петра посрамил тебя перед публикой в лице Симона Волхва” (te manifeste stravit in Simone Mago).[73]

После такого дождя оскорблений никакой хоть сколько-нибудь уважающий себя дьявол не останется в такой компании, если только, конечно, он не итальянский либерал или сам король Виктор Эмануил, так как и тот и другой, благодаря папе Пию IX, стали анафемонепроницаемыми.

Слишком уж нехорошо кажется так сразу отнять у Рима все его символы; но надо проявить справедливость по отношению к ограбленным иерофантам. Задолго до того, как Крест был принят в качестве христианского символа, им пользовались как тайным опознавательным знаком неофиты и адепты. Леви говорит:

“Знак Креста, принятый христианами, не принадлежит исключительно им. Он также каббалистичен, и представляет собою противодействие и четверичное уравновесие элементов. По оккультному стиху из “Патера”, на который мы обратили внимание в другом труде, мы видим, что первоначально было два способа выполнения его или, по крайней мере, две, очень различные формулы для выражения его смысла: одна для жрецов и посвященных, другая, дававшаяся неофитам и профанам. Так, например, посвященный, поднося руку ко лбу говорит: Тебе; затем добавляет — принадлежит; и, неся руку к своей груди, добавлял — царство; затем к левому плечу — справедливость; и к правому плечу — милосердие. После чего он соединял обе руки, добавляя — во всех зарождающихся циклах — “Tibi sunt Malchut, et Geburah et Chassed per Aeonas”; — это есть абсолютно и высоко каббалистический знак креста; смысл которого, вследствие профанации гностицизма, был совершенно утрачен воинствующей и официальной церковью” [157, т. II, с. 88].

Как фантастично поэтому утверждение Отца Вентуры, что когда Августин был манихейцем, философом, невежественным и отказывающимся смириться перед величием “великого христианского откровения”, то он ничего не знал, не понимал ничего о Боге, человеке и вселенной, “...он оставался бедным, малым, темным, бесплодным и ничего не писал, не совершал ничего действительно великого или полезного”. Но как только он стал христианином “...сила его рассуждений и интеллект, просветившись у светила веры, возвысили его до самых тончайших высот философии и богословия”. И другое его утверждение, что Августинов гений в результате этого “развернулся во всем своем величии и изумительной плодотворности... его ум засиял с такой огромной силой, которая, отразившись в его бессмертных писаниях, никогда не переставала в течение четырнадцати веков освещать церковь и мир!”[74]

Каким был Августин в качестве манихейца — открывать это мы предоставляем Отцу Вентуре; но что его вступление в христианство принесло постоянную вражду между богословием и наукой, это вне всякого сомнения. Будучи вынужденным признаться, что “возможно, что в учениях язычников есть кое-что и божественное и истинное”, он тем не менее заявил, что за их суеверие, идолопоклонство и гордость следует их “ненавидеть, и если они не исправятся, — наказывать божественным судом”. Это дает нам ключ к пониманию всей дальнейшей политики христианской церкви — даже до нашего времени. Если язычники не хотели вступить в церковь, то все, что было божественное в их философии, должно было свестись на нет, и гнев божий должен был разразиться над их головами. К каким последствиям это привело, об этом в сжатых выражениях говорит Дрейпер:

“Никто не сделал больше, чем этот Отец для того, чтобы создать антагонизм между наукой и религией; главным образом это был он, кто отвел Библию в сторону от ее истинного назначения — быть руководством к чистоте жизни — и поставил се в опасное положение быть судьею человеческих познаний, наглым тираном над человеческим умом. Раз пример был показан — недостатка в последователях уже не было; труды греческих философов были заклеймлены как профанические; необыкновенно славные достижения Музея Александрии были упрятаны от взоров облаком невежества, мистицизма и неподдающегося пониманию жаргона, из которого очень часто вспыхивали разрушительные молнии церковной мстительности” [48, с. 62].

Августини Киприан [444, кн. VI, гл. XIIV] признают, что Гермес и Хостанес верили в одного истинного бога; первые два точно так же, как и двое язычников, утверждали, что он незрим и непостижим иначе, как только духовно. Кроме того, мы приглашаем любого разумного человека — лишь бы он не был религиозным фанатиком — чтобы он, после прочтения отрывков, на удачу избранных из трудов Гермеса и Августина, касающихся божества, — решил, который из этих двух дает более философское определение “незримого Отца”. У нас есть, по крайней мере, один известный писатель, который придерживается нашего мнения. Дрейпер называет письменные произведения Августина “напыщенной беседой” с Богом; “бессвязным сном” [48, с. 37].

Отец Вентура показывает этого святого представляющим изумленному миру “самые тончайшие высоты философии”. Но тут опять выступает тот же самый беспристрастный критик, который высказывает по отношению упомянутого колосса философии отцов церкви следующие замечания:

“Неужели ради этой нелепой системы, этого продукта невежества и наглости, надо было отказаться от трудов греческих философов? Не было преждевременности в том, что великие критики, появившиеся во время Реформации, путем сравнения трудов этих писателей поставили их на надлежащее место и научили нас взирать на них с презрением” [48, с. 37].

Обвинять таких людей как Плотин, Порфирий, Ямвлих, Аполлоний и даже Симон Волхв в том, что они заключили договор с Дьяволом, существует ли этот персонаж или нет, — настолько абсурдно, что почти не требует опровержения. Если Симон Волхв — наиболее проблематичный изо всех в историческом смысле — когда-либо существовал иначе, как только в разгоряченной фантазии Петра и других апостолов, то он, очевидно, был ничуть не хуже любого из своих противников. Расхождения в религиозных воззрениях, как бы велики они ни были, недостаточны per se, чтобы из-за них одного человека отправить в небеса, а другого — в ад. Такие немилосердные и безапелляционные доктрины можно было преподавать в средние века, но теперь уже слишком поздно, даже для церкви, выдвигать вперед это традиционное пугало. Исследования начинают выявлять такое, что если оно подтвердится, то навлечет вечный позор на церковь апостола Петра, чье самое навязывание себя этому ученику должно рассматриваться как наиболее недоказанное и недоказуемое утверждение католического духовенства.

Анонимный автор “Сверхъестественной религии” упорно старался доказать, что под именем Симона Волхва мы должны подразумевать апостола Павла, чьи Послания были тайно, также как и открыто, оклеветаны Петром, который осуждал их, как содержащих “слаборазумную ученость”. Апостол неевреев был смелый, откровенный, искренний и очень ученый; апостол Обрезания же был трусливый, осторожный, неискренний и очень невежественный. Что Павел частично, если и не полностью, был посвящен в теургические мистерии, — почти нет сомнений. Его язык, фразеология, настолько своеобразная и присущая греческим философам, некоторые выражения, употребляемые только посвященными — все это является верными отличительными признаками, ведущими к такому заключению. Наше подозрение было подкреплено талантливой статьей в одном из нью-йоркских периодических изданий, озаглавленной “Павел и Платон”,[75] в которой автор выдвигает одно замечательное и для нас весьма ценное наблюдение. Он показывает, как изобилуют “Послания к Коринфянам” Павла выражениями, навеянными сабазийскими и элевсинскими посвящениями, и лекциями (греческих) философов. Он (Павел) характеризует себя как idiotes, т. е. как человека, неискусного в Слове, но не в гнозисе, или философской учености. “Мудрость же мы проповедуем между совершенными”, — пишет он, — “но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, но проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую ... никто из властей века сего не познал”. [1 Коринф., II, 6-8]

Что же другое мог этот апостол подразумевать под этими недвусмысленными словами, как не то, что он сам, как принадлежащий к мистам (посвященным), говорил о вещах, показываемых и объясняемых только в мистериях? “Премудрость Божия, которую никто из властей века сего не познал”, очевидно, имеет какое-то непосредственное отношение к Базилею элевсинского посвящения, который знал. Этот Базилей принадлежал к окружению великого иерофанта и был одним из архонов Афин; в качестве такового он был одним из главных мистов и принадлежал ко внутренним мистериям, к которым только очень избранное и малое количество получало доступ.[76] Должностные лица, заведовавшие элевсиниями, назывались архонами.

Другим доказательством, что Павел принадлежал к кругу “посвященных”, является следующий факт. У апостола голова была острижена в Сенхрее (где был посвящен Луций, Апулей), так как “он дал обет”. Назары — или отделенные — как мы читаем в иудейских Писаниях, должны были остричь свои волосы, которые они носили длинными и, которых “бритва не должна была касаться” во всякое другое время, и приносить их в жертву на алтарь посвящения. А назары представляли собою класс халдейских теургов. Мы в дальнейшем докажем, что Иисус принадлежал к этому классу.

Павел заявляет, что:

“Я, По данной мне от Бога благодати, ака мудрый [мастер-]
строитель,
положил основание” [1 Коринф., III, 10].

Это выражение, мастер-строитель, употребленное только один раз во всей Библии и, употребленное Павлом, может рассматриваться, как целое откровение. В мистериях третья часть священных обрядов называлась “эпоптейя”, или откровение, допуск к тайнам. В сущности это означает высшую стадию божественного ясновидения, когда все, относящееся к этой земле, исчезает и земное зрение парализовано, и душа, чистая и свободная, соединяется со своим Духом или Богом. Но действительное значение этого слова будет “надсмотр”, от ?рфпмбй — Я вижу сам. В санскрите слово эвапто имеет то же самое значение, так же и обретать.[77] Слово эпоптейя есть составное слово от εрЯ — на, и ?рфпмбй — смотреть, или надзиратель, надсмотрщик, — также употребляющееся, как мастер-строитель. Титул мастера-каменщика в франкмасонстве произошел от этого слова в том смысле, как оно употреблялось в мистериях. Поэтому, когда Павел титулует себя “мастером-строителем”, то он употребляет слово преимущественно каббалистическое, теургическое и масонское, которое не употреблял ни один другой апостол. Таким образом он объявляет себя адептом, имеющим право посвящать других.

Если мы продолжим поиски в этом направлении с такими верными путеводителями как греческие мистерии и “Каббала” перед нами, то будет легко раскрыть тайную причину, почему Петр, Иоанн и Иаков так ненавидели и преследовали Павла. Автор “Откровения” был еврейским каббалистом pur sang, со всею ненавистью, унаследованною им от своих праотцов, по отношению к мистериям.[78] Его зависть в течение земной жизни Иисуса простиралась даже на Петра; и только после смерти их общего учителя мы видим, как эти два апостола — из которых первый носил митру и Петалун еврейского раввина — яростно стали проповедовать обряд обрезания. В глазах Петра Павел, который унизил его, и который, как он чувствовал, намного превосходил его по части “греческой учености” и философии, естественно должен был показаться магом, человеком, осквернившимся “Гнозисом”, “мудростью” греческих мистерий — отсюда, возможно, и “Симон[79] Волхв”.

Что касается Петра, критика Библии показала, что, по всей вероятности, он не имел никакого другого отношения к основанию латинской церкви в Риме, как только то, что он дал этой церкви предлог, за который так охотно ухватился коварный Ириней — предлог наделения этой церкви новым именем для этого апостола — Петра или Киффа — именем, которое путем легкой игры словами могло удачно быть связано с “Петрома”. Петрома — это была пара каменных скрижалей, употребляемых иерофантами при посвящениях во время завершающейся мистерии. В этом кроется секрет претендования Ватикана на трон Петра.

Как профессор Уайлдер удачно выразил:

“В восточных странах название Петер (на финикийском и халдейском языках — истолкователь), очевидно, было титулом этого персонажа (иерофанта)... В этих фактах что-то напоминает о своеобразных обстоятельствах Моисеева Закона... а также о притязаниях папы быть наследником Петера, иерофантом или истолкователем христианской религии”.[80]

Как за таковым, мы должны признать за ним до некоторой степени право быть таким толкователем. Латинская церковь преданно сохранила в своих символах, обрядах, церемониях, архитектуре и даже в самих одеяниях своего духовенства традицию языческого культа — публичных или экзотерических церемоний, мы должны добавить; ибо иначе ее догмы имели бы в себе больше смысла и содержали бы меньше кощунства против величия верховного и незримого Бога.

Надпись, обнаруженная на гробе царицы Ментухепты, одиннадцатой династии (2250 г. до Р. X.), списанная, как теперь оказалось, с семнадцатой главы “Книги Мертвых” (датированной не позднее 4500 г. до Р. Х.), более чем многозначительна. Этот монументальный текст содержит в себе группу иероглифов, которые в переводе читаются так:

  PTR.    RF.     SU.

   Peter.     ref.       su.

Барон Бунзен показывает эту священную формулу, перемешанную с целым рядом примечаний и различных толкований, на памятнике сорокавековой давности.

“Это равносильно высказыванию, что эта запись (правильное толкование) в то время уже перестала быть понятной... Мы просим наших читателей понять”, — добавляет он, — “что священный текст, гимн, содержащий слова ушедшего духа, существовал в таком виде около 4000 лет тому назад... и был полностью непонятным для царских писцов” [74, т. V, с. 90].

Что он был непонятным для непосвященных, так же доказывается окружающими его путанными и противоречивыми толкованиями, как и тем, что он представлял собою “тайное” слово, известное иерофантам храмов и, кроме того, это было слово, избранное Иисусом для обозначения должности, на которую он назначил одного из своих апостолов. Это слово, ПТР, было частично истолковано, благодаря другому слову, подобным же образом написанному в другой группе иероглифов на стелле; грифом ему служило изображение открытого глаза.[81] Бунзен упоминает другое истолкование ПТР — “показывать”.

“Мне кажется”, — говорит он, — “что наш ПТР есть буквально старый арамейский и еврейский “Патар”, который встречается в повествовании Иосифа в качестве специального слова для понятия истолкование, откуда и слово питрум представляет термин для означения истолкования какого-либо текста, сна” [74], т. V, с. 90].

В одной рукописи первого века, комбинации демотического и греческого текстов,[82] которая, по всей вероятности, является одною из тех немногих, которым чудом удалось спастись от христианского вандализма второго и третьего веков, когда все такие драгоценные рукописи сжигались, как магические, в нескольких местах мы встречаем фразу, которая, возможно, может пролить некоторый свет на этот вопрос. Одного из главных героев этой рукописи, на которого постоянно ссылаются как на “иудейского просветителя” или посвященного, ?елейщфЮт, заставляют сообщаться только со своим Патар; последнее написано халдейскими буквами. Один раз последнее слово соединено с именем Шимеон. Несколько раз этот “Просветитель”, который редко нарушает свое созерцательное одиночество, показан обитающим в ?сэрфз (пещере), и учащим множества устремленных ученых, стоящих вне, не устно, но через своего Патар. Последний воспринимает слова мудрости, прикладывая свое ухо к круглому отверстию в перегородке, которая скрывает учителя от своих слушателей, и затем передает их вместе с объяснениями и примечаниями толпе. Это был метод преподавания, которым, с небольшим изменением, пользовался Пифагор, который, поскольку нам известно, никогда не позволял своим неофитам видеть его в течение лет испытательного периода, но наставлял их из-за занавеси в своей пещере.

Но, независимо от того, идентичен ли “Просветитель” греко-демотической рукописи с Иисусом или нет, остается факт, что мы находим его выбравшим “таинственное” обозначение для кого-то, которого католическая церковь впоследствии заставляет выступать в качестве привратника Царствия Небесного и истолкователя воли Христовой. Слово Патар или Петер ставит и учителя и ученика в круг посвящения и соединяет их с тайной доктриной. Великий иерофант древних мистерий никогда не позволял кандидатам видеть или слышать его лично. Он был deus ex machina, руководящее, но невидимое божество, изрекающее свою волю и наставления через вторых лиц; и спустя 2000 лет, мы открываем, что Далай-ламы Тибета веками придерживались той же традиционной программы в течение наиболее значительных религиозных мистерий ламаизма. Если Иисус знал тайное значение титула, данного им Симону, то он должен был быть посвященным; иначе он не узнал бы этого; и если он был посвященным пифагорейских ессеев, халдейских магов, или египетских жрецов, то преподаваемое им учение было лишь частью тайной доктрины, преподаваемой языческими иерофантами немногим избранным адептам, допущенным в священное святилище.

Но этот вопрос мы будем обсуждать в дальнейшем. Пока что мы постараемся коротко указать на чрезвычайное сходство — или скорее, идентичность, мы сказали бы — обрядов и церемониальных одеяний христианского духовенства и одеяний священнослужителей древних вавилонян, ассирийцев, финикиян, египтян и других язычников седой древности.

Если бы мы захотели отыскать модель папской тиары, то нам следует искать ее в летописях древнеассирийских табличек. Мы приглашаем читателя обратить внимание на иллюстрированный труд д-ра Инмана “Языческий и христианский символизм”. На шестьдесят четвертой странице он легко в головном уборе наследника Св. Петра опознает прическу, носимую богами и ангелами в древней Ассирии,

“где она появляется увенчанной эмблемой мужской троицы” (христианским Крестом). “Мы можем упомянуть мимоходом”, — добавляет д-р Инман, — “что как представители Римской церкви взяли себе митру и тиару от “проклятых потомков Хама”, также они взяли епископский посох от авгуров Этрурии и художественную форму, в которую они облекают своих ангелов, — от живописцев и делателей урн Magna Grecia и Центральной Италии”.

Будем ли мы продолжать наши исследования дальше, чтобы отыскать такого же рода подтверждения в отношении нимбов и тонзур католических священников и монахов?[83] Мы найдем неопровержимые доказательства, что они являются солнечными эмблемами. Найт в своем “Old England Pictorially Illustrated” приводит рисунок Св. Августина, изображающий древнего христианского епископа в одеянии, вероятно, носимом самим этим великим “святым”. Pallium или древняя епитрахиль епископа, является женским знаком, когда его носит жрец во время богослужения. На картине Св. Августина эта епитрахиль украшена буддийскими крестами и всею своею внешностью она представляет египетское Т (тау), слегка принявшее вид буквы Y.

“Ее нижний конец является знаком мужской триады”, — говорит Инман, — “указательный палец правой руки (фигуры) протянут подобно ассирийскому жрецу, воздающему почести роще... Когда мужчина носит pallium во время богослужения, он становится представителем троичности в единстве, арба или мистическими четырьмя”.[84]

“Беспорочна наша Владычица Изида”, — гласит надпись вокруг выгравированных Сераписа и Изиды, описанная Кингом в книге “Гностики и то, что от них осталось”, “H KYPIA ICIC AГNH”... — те же самые выражения, впоследствии приложенные к тому персонажу (к Деве Марии), которая унаследовала от нее форму, титулы, символы, ритуалы и церемонии... Таким образом ее последователи перенесли в новое духовенство прежние знаки своей профессии, обязательство соблюдения целомудрия, тонзуру, стихарь, упустив при этом к сожалению, частые омовения, предписанные древним верованием”. ““Черные Девы”, пользующиеся таким почитанием в некоторых французских соборах... оказались, когда их, наконец, критически обследовали, базальтовыми статуями Изиды!” [410, c. 71]

Перед местом поклонения Юпитеру Аммону были подвешены звенящие колокольчики, по звуку которых жрецы составляли предсказания; “золотой колокольчик и гранат... кругом по кайме одеяния”, — нашло свое выражение у евреев Моисея. Но в буддийской системе, во время религиозных служении, богов из Дэва-Локи всегда вызывают и приглашают спуститься на алтари посредством звона колоколов, подвешенных в пагодах. Колокол священной скрижали Шивы в Кухаме описан в Кайласе, и каждая буддийская вихара и монастырь имеют свои колокола.

Таким образом мы видим, что употребляемые христианами колокола пришли к ним непосредственно от буддистов Тибета и Китая. Бусы и четки имеют то же самое происхождение; буддийские монахи пользуются ими уже больше 2300 лет. В определенные дни Лингамы в индусских храмах украшаются большими ягодами с дерева, посвященного Махадеве, которые нанизываются, как четки. Титул “монахиня” [“num”] является египетским словом того же значения; христиане даже не потрудились перевести слово Nonna. Ореол святых изображался допотопными художниками Вавилона каждый раз, когда они хотели почтить или обожествить голову смертного. На одной знаменитой картине в “Индусском пантеоне” Мура, под названием “Дэваки нянчит младенца — Кришну”, индусская Дева изображена сидящей на диване с младенцем Кришной. Ее волосы зачесаны назад; длинная вуаль и золотистый ореол вокруг головы Девы, также как вокруг головы Индусского Спасителя — поразительны. Никакой католик, как бы он ни был сведущ в тайном символизме иконологии — ни на мгновение не поколебался бы почтить в этой святыне Деву Марию, матерь его Бога![85] В Индур Суба, южном входе пещер Эллоры, до сегодняшнего дня можно видеть фигуру жены Индры, Индрани, сидящую со своим сыном-богом — она указывает пальцем на небо таким же точно жестом, как итальянская Мадонна с младенцем. В книге “Языческий и христианский символизм” автор поместил фигуру средневековой деревянной резьбы — подобную тем, какие мы видели дюжинами в старых псалтырях — в которых Дева Мария со своим младенцем изображена как Царица Небесная, на лунном серпе, эмблеме девственности. “Находясь перед солнцем, она почти затмевает его свет. Ничто более этого не может полнее отождествить христианскую матерь с ребенком с Изидой и Гором, Иштар, Венерой, Юноной и целой армией других языческих богинь, которых называли “царицами небесными”, “царицами вселенной”, “божьими матерями”, “супругами бога”, “небесными девами”, “небесными миротворцами” и т. д.”.[86]

Такие картины не являются чисто астрономическими. Они представляют мужского бога и женскую богиню, как солнце и луну в соединении, “соединение триады с единицей”. Рога коровы на голове Изиды имеют то же самое значение.

И так выше, ниже, во вне и внутри христианской церкви, в одеяниях священнослужителей и в религиозных обрядах мы узнаем отпечаток экзотерического язычества. Ни по какому другому предмету, находящемуся в пределах широкого круга человеческих познаний, мир не бывал настолько ослеплен или обманываем упорными лжетолкованиями, как по вопросу древности. Ее седое прошлое и религиозные верования были ложно истолкованы и попраны ее наследниками. Ее иерофанты и пророки, мисты и эпопты[87] когда-то сокровенных святилищ храма, выставлены как одержимые бесами и как поклонники дьявола. Нарядившись в одеяния, взятые у жертвы, христианский священнослужитель теперь предает ее анафеме, пользуясь при этом ритуалами и церемониями, которым он научился от этих самых теургов. Моисеева Библия употребляется в качестве оружия против того народа, который ее дал. Языческого философа проклинают под тою же самою крышею, которая была свидетельницей его посвящения; и “обезьяна Бога” (т. е. дьявол Тертуллиана), “породитель и основатель магической теургии, науки иллюзий и лжи, чей отец и породитель есть демон”, изгоняется при помощи освященной воды рукою, которая держит настоящий lituus,[88] которым древний авгур после торжественной молитвы намечал области неба и именем ВЫСОЧАЙШЕГО бога вызывал меньшего бога (теперь называемого Дьяволом), который раскрывал перед его взором будущее и делал его способным пророчествовать! Со стороны христиан и духовенства это есть ничто другое как позорное невежество, предубеждение и презрительная гордость, так смело разоблачаемая одним из их же уважаемых священнослужителей Т. Гроссом [121], который с бранью выступает против всяких исследований “как бесполезного и преступного труда, когда следует опасаться, что они могут иметь своим результатом подрыв установившихся систем верований”. Со стороны ученых действуют те же самые опасения о возможном возникновении необходимости изменить некоторые ошибочно ими установленные научные теории.

“Ничто, кроме таких прискорбных предубеждений”, — говорит Гросс, — “не могло так извратить богословие язычества и исказить — даже превратить в карикатуру — его формы религиозного поклонения. Настало время, когда потомству следует возвысить свой голос для реабилитации попранной истины, и нынешний век должен научиться немного тому здравому смыслу, которым он хвастается с таким самодовольством, точно прерогатива разума по праву рождения принадлежит только нашим современникам”.

Все это дает нам верный ключ к действительной причине ненависти, испытываемой ранними и средневековыми христианами по отношению к своим языческим братьям и опасным соперникам. Мы ненавидим то, чего мы боимся. Христианский чудотворец, порвавший все связи с мистериями храмов и с “теми школами, которые так прославились своей магией”, описанной Св. Иларионом [448, т. II, с. 283], — не имел почти никакой надежды, чтобы состязаться с языческими чудотворцами. Ни один апостол, может быть, за исключением лечения месмерической силой, — никогда не мог сравняться с Аполлонием Тианским; и скандал, произведенный среди апостолов творящим чудеса Симоном Волхвом, слишком хорошо известен, чтобы повторять его здесь снова.

“Почему это так”, — спрашивает Юстин Мученик с явным унынием, — “почему это так, что талисманы Аполлония (?елеумбфб) обладают властью в некоторых частях творения, ибо они предохраняют, как мы видим, от ярости волн, от буйства ветров и от нападения диких зверей; и в то время как чудеса нашего Господа сохранились только в преданиях, чудеса Аполлония весьма многочисленны и действительно проявляются в нынешних фактах, чем сбивают с пути всех видевших?” [449, XXIV]

Этот поставленный в тупик мученик очень правильно разрешает эту проблему, приписав эффективность и могущество применяемых Аполлонием чар его глубокому знанию симпатий и антипатий (или несовместимостей) природы.

Не будучи в состоянии отрицать очевидное превосходство сил своих врагов, отцы прибегли к старому, но всегда успешному способу — к клевете. Они почтили теургов той же самой грязной клеветой, к которой прибегали фарисеи по отношению к Иисусу. “У тебя есть демон”, — сказали Иисусу старшие еврейские синагоги. “У тебя есть Дьявол”, — повторили коварные отцы, с одинаковой правдивостью обращаясь к языческому чудотворцу; и это широко распространяемое обвинение, впоследствии возведенное в догмат веры, одержало победу.

Но современные наследники этих фальсификаторов из духовенства, которые обвиняют магию, спиритуализм и даже магнетизм в том, что, их производит демон, — забыли, или может быть, никогда не читали классиков. Никто из наших фанатиков веры не взирал с большим презрением на злоупотребления магией, чем истинный посвященный древности. Никакой современный, ни даже средневековый закон не мог быть более суровым, чем закон иерофанта. Правда, он был более разборчивым, милосердным и справедливым, нежели христианское духовенство; ибо изгоняя “несознательного” колдуна, человека, осаждаемого демоном, из священных пределов святилища, жрецы, вместо безжалостного сжигания его, заботились об несчастном “одержимом”. Имея по соседству от храма лечебницы, специально с этой целью построенные, жрецы помещали “медиума” древности, если он был одержим, туда и восстанавливали его здоровье. Но с человеком, который путем сознательного колдовства приобрел силы, делающие его опасным для остальных людей, жрецы древности были суровы, как сама справедливость.

“Всякий человек, непредумышленно совершивший убийство или любое преступление, или обвиненный в колдовстве — исключался из элевсинских мистерий”.[89]

И также изо всех других. Этот закон, упоминаемый всеми, кто писал о древних посвящениях, говорит сам за себя. Заявление Августина, что все объяснения, даваемые неоплатониками, придуманы ими самими, является абсурдом. Ибо каждая церемония в ее истинном и последовательном совершении была дана самим Платоном в более или менее прикрытом виде. Мистерии стары как мир, и человек, хорошо разбирающийся в эзотерической мифологии различных народов может проследить их назад до дней доведического периода в Индии. В Индии от Ватоу или кандидата, перед тем как он может стать посвященным, требуется соблюдение условия строжайшей добродетели и чистоты, независимо от того, хочет ли он стать простым факиром, пурохитом (публичным жрецом) или санньяси, святым второй степени посвящения, наиболее святым и наиболее уважаемым из них всех. После того как санньяси прошел все ужасные испытания, предшествующие допущению его во внутренний храм в подземных тайниках его пагоды, — он проводит остаток своей жизни в храме, выполняя восемьдесят четыре правила и десять добродетелей, предписанных йогу.

“Никто, кто не выполнял в течение целой своей жизни десяти добродетелей, которые божественный Ману вменил в обязанность, — не может быть посвящен в мистерии света”, —

говорят индусские книги посвящения.

Этими добродетелями являются:

“Смирение; воздаяние добром за зло; умеренность; честность; чистота; целомудрие; обуздывание физических чувств; знание священных писаний; знание Высшей души (духа); поклонение истине; воздержание от гнева”.

Только эти добродетели должны направлять жизнь истинного йога.

“Недостойный адепт не должен осквернять ряды святых посвященных своим присутствием двадцать четыре часа”.

Адепт становится виновным после нарушения любого из этих обетов. Несомненно, применение таких добродетелей несовместимо с идеями поклонения дьяволу и похотливостью!

А теперь мы попытаемся дать ясное представление об одной из главных целей настоящего труда. Что мы хотим доказать, так это то, что в основании всех древних народных религий находилось одно и то же древнее учение мудрости, единое и тождественное, исповедуемое и применяемое посвященными всех стран, которые одни только были осведомлены о его существовании и значительности. Установить его происхождение и время возникновения и окончательного сформирования — это теперь уже вне человеческих возможностей. Однако, единого взгляда достаточно, чтобы убедиться, что оно не могло достичь чудесного совершенства, в каком мы находим его в остатках различных эзотерических систем, иначе как в течение непрерывного ряда веков. Такая глубокая философия, такой возвышенный кодекс нравственности и практические результаты, столь убедительно и единообразно доказуемые, не являются достижением одного поколения или даже отдельной эпохи. Факт должен был укладываться на факт, вывод на вывод, наука порождала науку, и мириады яснейших человеческих умов размышляли над законами природы, прежде чем это древнее учение приняло конкретную форму. Доказательства этой тождественности основного учения в древних религиях можно найти в распространенности системы посвящений, в существовании тайных каст священнослужителей, которые являлись хранителями мистических слов силы, и в публичных демонстрациях феноменальной власти над силами природы, указывающей на общение со сверхчеловеческими существами. Каждый подход к мистериям всех этих народов охранялся с тою же самою ревностною заботою, и во всех смертной казни предавали посвященного любой степени, если он выдал доверенные ему тайны. Мы видели, что так было в элевсинских и вакхических мистериях, среди халдейских магов и у египетских иерофантов; тогда как у индусов, от которых все они произошли, это же самое правило существовало с незапамятных времен. В этом у нас нет никаких сомнений, ибо в “Агручада Парикшай” ясно сказано:

“Каждый посвященный, к какой бы степени он ни принадлежал, если он раскроет великую священную формулу, должен быть предан смерти”.

Вполне естественно, что эта самая высшая мера наказания была предписана во всех многочисленных сектах и братствах, которые в различное время возникали из древнего корня. Мы находим ее у ранних ессеев, гностиков, теурго-неоплатоников и средневековых философов; и в наши дни даже масоны увековечивают память о старых обязательствах в наказаниях перерезанием горла, расчленением и выпусканием внутренностей, чем угрожают кандидатам. Как масонское “слово мастера” передается только “чуть дыша”, такая же самая предосторожность предписана в халдейской “Книге Чисел” и в еврейской “Меркабе”. При посвящении древний уводил неофита в уединенное место и там шептал ему в ухо великую тайну [256]. Масон клянется под угрозой страшных наказаний, что он не сообщит секретов какой-либо степени “брату низшей степени”, и “Агручада Парикшай” говорит:

“Любой посвященный третьей степени, который прежде времени раскроет посвященным второй степени истины, должен быть предан смерти”.

И опять, масонский подмастерье соглашается, чтобы “его язык был вырван с корнем”, если он что-нибудь разгласит профану; и в индусских книгах посвящения, в той же самой “Агручада Парикшай” мы находим, что у любого посвященного первой степени (самой низкой), если он выдаст тайны своего посвящения членам других каст, для которых эта наука должна оставаться запечатанною книгою, “будет вырезан язык”, и он будет подвергнут другим изуродованиям.

В дальнейшем мы укажем на доказательства этой тождественности обетов, формул, ритуалов и доктрин среди древних вероисповеданий. Мы также докажем, что не только память о них все еще сохранилась в Индии, но также и Тайное Общество все еще живо и так же деятельно, как и всегда. После прочтения всего того, что мы собираемся сказать, можно только прийти к выводу, что главный понтиф и иерофант, Брахматма все еще доступен для тех, “кто знают”, хотя, возможно, под другим названием: и что разветвления его влияния распространяются по всему миру. Но мы теперь снова вернемся к периоду раннего христианства.

Как будто он не был осведомлен, что в экзотерических символах имеется эзотерическое значение, и что сами мистерии состояли из двух частей — меньшие в Агре, высшие в Элевсине — Климент Александрийский со злобным фанатизмом, какой можно было бы ожидать от неоплатонического отступника, но что поразительно со стороны этого, в общем, ученого и честного Отца, обозвал мистерии непристойными и дьявольскими. Каковы бы ни были ритуалы, совершаемые среди неофитов до того, как они переходили к высшим формам наставления; как бы неправильно ни были поняты испытания Katharsis или очищения, в течение которых кандидаты подвергались различного рода испытаниям; и как бы сильно духовный или физический аспект ни предрасполагал к клеветническим измышлениям, — только злобные предрассудки могли заставить человека сказать, что под этим внешним значением не было значительно более глубокого и духовного значения.

Определенно абсурдно судить древних с нашей нынешней точки зрения на пристойность и достоинство. И вне всякого сомнения, что не та церковь — которая теперь стоит обвиненная всеми современными исследователями символов в присвоении в точности тех же самых эмблем в их грубейшем аспекте и которая чувствует себя бессильной опровергнуть эти обвинения — может бросить камень в тех, которые послужили ей образцами. Когда такие люди как Пифагор, Платон и Ямвлих, прославившиеся своею нравственностью, чистотою, участвовали в мистериях и говорили о них с почтительностью, то не пристало нашим современным критикам судить о них по одному только внешнему виду. Ямвлих дает объяснения самому худшему; и его объяснение должно бы внушить полное доверие умам, свободным от предвзятых мнений.

“Показы такого рода”, — говорит он, — “в мистериях были представлены с целью освобождения нас от безнравственных страстей путем доставления удовольствия зрению и в то же время подавляя все нехорошие мысли благоговейной святостью, какая окружала эти обряды” [214]. “Мудрейшие и лучшие люди языческого мира”, — добавляет д-р Уорбертэн, — “все единодушно сходятся на том, что мистерии были учреждены безупречными и преследовали благороднейшие цели, применяя достойнейшие средства”.[90]

В этих знаменитых ритуалах, несмотря на то, что туда допускались лица обоих полов и всех классов общества, и участие в них даже было обязательным, в действительности лишь немногие достигали высшего и окончательного посвящения. Градации мистерий даны Проклом в четвертой книге его “Теологии Платона”.

“Обряд совершенствования ?елефз предшествует по порядку посвящению — Muesis, и посвящению — Эпоптейе, или заключительному апокалипсису (откровению)”.

Феон из Смирны в “Математике” также делит мистические обряды на пять частей:

“Первой из которых является предварительное очищение; ибо также не все допускаются к мистериям, кто их желает... имеются некоторые лица, люди, предупреждаемые голосом глашатая (?зсхе) ... так как необходимо, чтобы те, которые не исключены из мистерий, сперва были утончены некоторыми очищениями, за которыми следует восприятие священных обрядов. Третья часть, носит название эпоптейа или принятие. А четвертая, являющаяся завершением и целью откровения, представляет собою повязывание головы и возложение венцов...[91] станет ли он (посвященная личность) ... иерофантом или будет выполнять какую-либо другую функцию священного служения. Но пятая часть, которая является результатом всех предыдущих, есть дружба и внутреннее общение с Богом”.

И это была самая последняя и самая благоговейная изо всех мистерий.

Имеются писатели, которые часто задумывались над значением этой выраженной претензии на “дружбу и внутреннее общение с Богом”. Христианские авторы отвергали притязания “язычников” на такое “общение”, утверждая, что только христианские святые были способны и теперь способны на это; материалистические скептики, вообще, надсмехались над этой идеей обоих. После долгих веков религиозного материализма и духовного застоя весьма определенно стало трудно если и не совсем невозможно обосновать притязания обеих партий. Древних греков, которые когда-то толпились вокруг Агоры Афин с ее алтарем “Неизвестному Богу”, — больше нет; и их потомки крепко верят, что они нашли этого “Неизвестного” в еврейском Иегове. Божественные экстазы ранних христиан уступили место видениям более современного характера в полном согласии с прогрессом и цивилизацией. “Сын Человеческий”, являющийся восхищенному взору древнего христианина грядущим из седьмых небес в облаке славы и окруженным ангелами и крылатыми серафимами, уступил место более прозаичному, но в то же время и более деловитому Иисусу. Последнего теперь показывают делающим утренние визиты Марии и Марте в Вифании и садящимся “на диван” с младшей сестрой, любительницей “этики”, тогда как Марта отправляется на кухню готовить. Недавно разгоряченная фантазия кощунственного бруклинского проповедника и шута, достопочтимого д-ра Толмеджа нарисовала ее бегущей назад “со вспотевшим лбом и с кувшином в одной руке и со щипцами в другой... она подбегает к Христу” и бранит его, что он не обращает внимания, что сестра предоставила “ей одной обслужить их”.[92]

Со времени рождения торжественной и величественной концепции о непроявленном божестве адептов древности до таких карикатурных описаний того, кто умер на Кресте за свою филантропическую преданность человечеству, — прошли долгие века, и их тяжелая поступь, кажется, почти полностью изгладила всякое чувство духовной религии в сердцах называющих себя его последователями. Поэтому неудивительно, что выражение Прокла больше непонятно христианам, и отвергается, как “причуда”, материалистами, которые в своем отрицании менее кощунственны и атеистичны, чем многие из достопочтенных и членов церквей. Но, хотя греческой эпоптейи больше нет, у нас есть в нашем нынешнем веке народ, гораздо более древний, нежели самые древние эллины, который пользуется “сверхъестественными” способностями до такой же самой степени, как пользовались их предки в дни гораздо более далекие, чем троянские. Именно на этот народ мы обращаем внимание психолога и философа.

Нет надобности углубляться в труды востоковедов, чтобы прийти к убеждению, что в большинстве случаев они даже не подозревают, что в сокровенной философии Индии имеются глубины, которых они не прощупали и не могут прощупать, так как они проходят дальше, не заметив их. В обращении с индусской метафизикой преобладает тон сознания превосходства, оттенок презрительности, как будто только европейский ум достаточно просвещен, чтобы полировать неотшлифованный алмаз древнесанскритских писателей и отделять, что хорошо и что плохо, ради блага своих потомков. Мы видим, как они спорят по поводу внешних форм выражения, без представления о тех великих жизненных истинах, которые те скрывают от взоров профана.

“Как правило, брахманы”, — говорит Жаколио, — “редко поднимаются выше класса грихастха [жрецы низших каст] и пурохита (заклинатели, предсказатели, пророки и вызыватели духов]. И все же, как мы увидим... раз уж мы заговорили об этом вопросе и изучаем проявления и феномены, что эти посвященные первой степени (самой низшей) приписывают себе и, по-видимому, в самом деле, обладают способностями, развитыми до такой степени, какая никогда не была достигнута в Европе. Что же касается посвященных второй, а в особенности третьей степени, то они претендуют на власть, позволяющую им игнорировать пространство и время, распоряжаться жизнью и смертью” [378, с. 68].

Таких посвященных, как эти, Жаколио не встречал, ибо, как он сам сказал, они появляются только в самых торжественных случаях, и когда требуется утвердить веру в широких массах путем феноменов более высокого порядка.

“Их никогда не видно ни по соседству с храмами, ни даже в самих храмах, за исключением великого пятилетнего праздника огня. По этому случаю они появляются около полуночи на платформе, воздвигнутой в середине священного озера, подобно призракам, и своими заклинаниями освещают пространство. Огненный столб света поднимается около них и стремительно несется от земли к небу. Странные звуки слышатся в воздухе, и пятьсот или шестьсот тысяч индусов, собравшихся со всех концов Индии, чтобы лицезреть этих полубогов, бросаются наземь, погружая лицо в пыль и призывая души своих предков” [378, с. 78, 79].

Пусть любой беспристрастный человек прочтет “Spiritisme dans le Monde”, и он не поверит, что этот “непримиримый рационалист”, как Жаколио любит себя называть, — сказал хоть одним словом больше того, что он в самом деле видел. Его сообщения находят поддержку и подтверждаются сообщениями других скептиков. Как правило, миссионеры, даже прожившие полжизни в стране “поклонения дьяволу”, как они называют Индию, или неискренне отрицают огульно все то, чего они не могут знать как правду, или же смешно приписывают все феномены этой силе Дьявола, которая превосходит “чудеса” века апостолов. И что же, как мы видим, этот французский писатель, несмотря на весь свой неисправимый рационализм, вынужден признать после повествования величайших чудес? Как бы он ни наблюдал за факирами, он вынужден ясно засвидетельствовать их совершенную честность в отношении их чудесных феноменов.

“Никогда”, — говорит он, — “нам не удавалось ни одного из них уличить в обмане”.

Один факт следует отметить всем, кто, не побывавши в Индии, все еще воображают, что они достаточно умны, чтобы разоблачить обман притворных магов. Этот ловкий и хладнокровный наблюдатель, этот несомненный материалист после своего долгого пребывания в Индии подтверждает:

“Мы, не колеблясь, открыто признаем, что мы не встречали ни в Индии, ни в Цейлоне ни единого европейца, даже среди самых давнишних постоянных жителей, который был бы в состоянии указать средства, какими пользуются эти чудотворцы при производстве своих феноменов!”

А как бы они узнали? Разве этот рьяный востоковед не признается, что даже он, имея под рукой все имеющиеся средства чтобы изучать многие их ритуалы и доктрины из первых рук, — потерпел неудачу в своих попытках уговорить брахманов раскрыть свои секреты.

“Все, что наши наиболее усердные расспросы могли вытянуть у этих пурохитов по поводу деятельности их глав (невидимых посвященных храмов), — почти ничего не дало”.

И опять, говоря об одной из книг, он признается, что, претендуя на раскрытие всего, что желательно знать, она “вдруг прибегает к таинственным формулам, к комбинациям из магических и оккультных букв, в секретное значение которых мы проникнуть не могли”, и т. д.

Факиры, хотя они никогда не могут подняться выше первой степени посвящения, являются, тем не менее, единственными посредниками между живым миром и “молчаливыми братьями” или теми посвященными, которые никогда не преступают порога своих священных обиталищ. Фукара-йоги принадлежат храмам, и кто знает, не имеют ли эти иноки святилищ значительно больше отношения к психологическим феноменам, которые сопровождают факиров и которые так красочно описаны Жаколио, чем сами питри? Кто может сказать, не есть ли флюидический призрак древнего брахмана, которого видел Жаколио, — Scinlecca, духовный двойник одного из этих таинственных санньяси?

Хотя это повествование было переведено и прокомментировано профессором Перти из Женевы, все же мы отважимся изложить его собственными словами Жаколио:

“Спустя мгновение после того как исчезли руки, и факир серьезнее чем когда-либо продолжал свои вызывания (мантры), облако, похожее на первое, но более опаловое и более светонепроницаемое начало формироваться в воздухе около небольшой жаровни, в которую, по просьбе индуса, я все время подбрасывал горящие угли. Мало-помалу облако приняло совсем человеческую форму, и я различил в этом призраке — ибо иначе я его не могу назвать — старого брахмана — жертвоприносителя, падающего на колени около этой жаровни.

На лбу у него были знаки, посвященные Вишну, а вокруг тела — тройной шнур, знак посвященных жреческой касты. Он соединил руки над своей головой, как при жертвованиях, и губы его шевелились как бы произнося молитву. В какой-то миг он взял щепоточку пахучего порошка и бросил ее на уголья; должно быть, это был какой-то сильный состав, ибо мгновенно поднялся густой дым и заполнил обе комнаты.

Когда дым рассеялся, я увидел призрака стоящим в двух шагах от меня — он протягивал мне свою бесплотную руку; я взял ее в свою руку, приветствуя, и был удивлен, найдя ее хотя и костлявой и жесткой, но теплой и живой.

Действительно ли ты являешься древним обитателем земли” — сказал я в этот момент громким голосом.

Я еще не закончил вопроса, как слово “да” вспыхнуло огненными буквами и исчезло на груди старого брахмана, оставив впечатление, точно его написали фосфорной палочкой в темноте.

“Не оставите ли вы мне что-нибудь на память в знак вашего посещения?” — продолжал я.

Дух разорвал свой тройной шнур, скрученный из трех прядей хлопка, которым были опоясаны его бедра, дал его мне и исчез у моих ног” [380].

“О, Брахма! что это за тайна, которая совершается каждую ночь?.. Когда лежишь с закрытыми глазами на подстилке, то тело не видишь, и душа улетает, чтобы вступить в беседу с питри... Охрани ее, о, Брахма, когда, покинув покоящееся тело, она уходит, чтобы носиться над водами, бродить по огромным просторам неба и проникать в темные и таинственные уголки долин и великих лесов Химавата!” [“Агручада Парикшай”].

Факиры, когда они принадлежат к какому-либо отдельному храму никогда не действуют иначе, как только по приказу. Ни один из них, если только он не достиг степени чрезвычайной святости, не освобождается от влияния и руководства своего гуру, учителя, который первый посвятил его и научил тайнам оккультных наук. Подобно “субъекту” европейского месмеризатора, обычный средний факир никогда не может целиком избавиться от психологического влияния, оказываемого на него его гуру. Проведя два или три часа в тишине и уединении внутреннего храма в молитве и медитации, факир, когда снова появляется оттуда, месмерически подготовлен и окрепший: он творит гораздо более разнообразные и мощные чудеса, чем до того, как туда вошел. “Учитель” возложил на него руки, и факир чувствует себя сильным.

Можно доказать на основании многих брахманистских и буддийских священных книг, что всегда существовала большая разница между адептами высшего порядка и чисто психологическими субъектами — подобно многим из этих факиров, которые являются медиумами в определенном значении этого слова. Правда, факир всегда говорит о питри, и это естественно, ибо они являются покровительствующими ему божествами. Но являются ли питри развоплощенными человеческими существами нашей расы? Это вопрос, и мы его сейчас же будем обсуждать.

Мы говорим, что факир может рассматриваться в какой-то степени, как медиум, ибо он — что не всем известно — находится под непосредственным месмерическим влиянием живого адепта, своего санньяси или гуру. Когда последний умирает, то сила первого, если он не получил последней передачи духовных сил, угасает и часто даже исчезает. Если бы это было иначе, зачем же тогда факирам не дают права на посвящение второй и третьей степени? Жизни многих из них являют пример такой степени самопожертвования и святости, которые незнакомы и совершенно непостижимы европейцам, содрогающимся при одной мысли о таких самоистязаниях. Но как бы они ни были защищены от власти грубых, привязанных к земле духов, как широка бы ни была бездна между совращающими влияниями и их полными самообладания душами; и как бы хорошо ни защищал их семиузловый магический бамбуковый посох, который он получает от гуру, — все же факир живет во внешнем мире греха и материи, и возможно, что его душа будет запятнана магнетическими эманациями мирских предметов личностей и тем откроет доступ чужим духам и богам. Допустить человека в таком положении, человека, за самообладание которого при любых и всяких обстоятельствах нет полной уверенности, к познанию страшных тайн и бесценных секретов посвящения было бы неразумным. Это поставило бы под угрозу не только то, что должно любою ценою охраняться от профанации, но и было бы согласием допустить за занавес существо, чья медиумистическая безответственность могла бы в любой момент причинить ему смерть через невольное неблагоразумие. Тот же самый закон, который существовал в элевсинских мистериях до нашей эры, имеет силу ныне в Индии.

Адепт должен уметь управлять не только самим собою, но и управлять низшими ступенями духовных существ, духами природы и привязанными к земле душами, короче говоря, теми самими, от которых факир способен пострадать.

Если возражатель скажет, что адепты-брахманы и сами факиры признаются, что сами по себе они бессильны и могут действовать только с помощью развоплощенных человеческих духов, то это равносильно утверждению, что эти индусы незнакомы с законами своих священных книг и даже со значением слова питри. “Законы Ману”, “Атхарваведа” и другие книги доказывают то, что мы теперь говорим.

“Все, что существует”, — говорит “Атхарваведа”, — “находится во власти богов. Боги находятся под властью магических заклинаний. Магические заклинания находятся во власти брахманов. Следовательно, боги находятся во власти брахманов”.

Это логично, хотя кажется парадоксальным, и это факт. И этот факт объяснит тем, у кого до сих пор не было ключа к разгадке того (среди них должен числиться и Жаколио, что видно при чтении его трудов), почему факиры должны быть ограждены первой, самой низкой степенью того курса посвящений, чьи высочайшие адепты или иерофанты являются санньясинами или членами древнего Верховного Совета Семидесяти.

Кроме того, в Книге I индусской “Книги Бытия”, или “Книге творения Ману”, питри названы лунными предками человеческого племени. Они принадлежат к расе существ, отличающихся от нас и, по существу, не могут быть названы “человеческими духами” в том смысле, в каком спиритуалисты пользуются этим термином. Вот что о них сказано:

“Затем они (боги) сотворили якшей, ракшасов, пишач,[93] гандхарвов,[94] апсар, асуров, нагов, сарп, супарн[95] и питри — лунных предков человеческой расы” (См. “Законы Ману”, кн. I, шлока 37, где питри названы “прародителями человечества”).

Питри являются отдельным племенем духов, принадлежащих к мифологической иерархии или скорее к каббалистической номенклатуре и должны быть зачислены в добрые гении, в демоны греков или в низшие боги незримого мира; и когда факир приписывает свои феномены питри, он подразумевает только то, что древние философы и теурги подразумевали, когда они утверждали, что все “чудеса” производились через посредничество богов, или добрых и злых демонов, которые управляют силами природы, элементалов, которые подчиняются тому, “кто знает”. Привидение и человеческого призрака факир назвал бы палит или чутна, а женского человеческого духа — пичхалпай, но не питри. Правда, питара означает отцы, предки; а питра-и — родственник. Но эти слова применяются совсем в другом смысле, чем питри, призываемые в мантрах.

Утверждать перед благочестивым брахманом или факиром, что любой человек может беседовать с духами умерших людей, значило бы потрясти тем, что показалось бы ему кощунством. Разве заключительный стих “Бхагаваты” не говорит, что это великое счастье отведено на долю только святых санньяси, гуру и йогов?

“Задолго до того, как они окончательно избавляются от своих смертных оболочек, души тех, кто творили только добро, например, санньяси и ванапраст, приобретают способность беседовать с душами, которые раньше их ушли в сваргу”.

В этом случае питри, вместо гениев, являются духами или, скорее, душами умерших. Но они будут свободно сообщаться лишь с теми, чья атмосфера такая же чистая, как их собственная, и на чьи молитвенные каласа (вызывания) они могут ответить без риска осквернить свою небесную чистоту. Когда душа вызывателя достигла Сайадьям или полной тождественности сущности со Вселенской Душой, когда материя окончательно побеждена, тогда адепт может свободно каждый день и каждый час вступать в сношения с теми, которые, хотя и освобождены от бремени своих телесных форм, все же сами продвигаются через бесконечный ряд преображений, входящих в постепенное приближение к Параматме или великой Вселенской Душе.

Не забывая о том, что христианские отцы для себя и своих святых всегда претендовали на название “друзей Бога”, и зная, что этот термин они взяли, вместе со многими другими, из специальной терминологии языческих храмов, — вполне естественно ожидать, что они будут злобствовать каждый раз, когда намекается на эти ритуалы. Так как отцы, как правило, были невежественны и имели жизнеописателей таких же невежественных, как они сами, то мы и не могли ожидать, что найдем в описаниях их блаженных видений ту же изобразительную красоту, какую мы находим у языческих классиков. Независимо от того, следует ли отказать в доверии или же принимать, как факты, видения и объективные феномены как отцов-отшельников так и иерофантов святилищ, — великолепная образность, примененная Проклом и Апулеем в описании малой части конечного посвящения, которую они осмелились раскрыть, совершенно затмевает плагиаторские повествования христианских аскетов, хотя они были предназначены быть верными копиями. Повествование об искушении Св. Антония в пустыне женским демоном является пародией на предварительные испытания неофита в течение Микра или меньших мистерий в Агре — это те ритуалы, при мысли о которых Климент так возмущался, и в которых была представлена лишившаяся дочери Деметра в поисках ее, и ее добродушная хозяйка Баубо.[96]

Не вдаваясь опять в доказательства, что в христианских, а в особенности в Ирландских римско-католических церквях[97] те же самые явно непристойные обряды, как вышеуказанный, просуществовали до конца прошлого столетия, — мы обратимся к незнающим устали трудам того честного и храброго защитника древней веры, Томаса Тэйлора. Как бы много ни находила догматическая греческая ученость чего возразить против его “ошибочных толкований”, — память о нем должна быть дорога каждому истинному почитателю Платона, который больше стремится к постижению внутренней мысли великого философа, чем обращает внимание на чисто внешний механизм его писаний. Более классический переводчик мог бы передать нам в более правильной фразеологии слова Платона, но Тэйлор показывает нам смысл Платона, и это больше того, что можно сказать о Зеллере, Джовете и их предшественниках. И еще, как пишет профессор А. Уайлдер:

“Труды Тэйлора получили одобрение со стороны людей, способных к углубленному в труднопонимаемые темы мышлению; и надо признать, что он был наделен высшим даром — даром интуитивного восприятия внутреннего смысла рассматриваемых им предметов. Другие могли больше знать греческий язык, но он больше знал Платона”.[98]

Тэйлор посвятил всю свою полезную жизнь поискам таких старинных рукописей, которые дали бы ему возможность выработать свои собственные взгляды, касающиеся нескольких неясных ритуалов в мистериях, подтвержденных со стороны писателей, которые сами прошли посвящения. С полным доверием к утверждениям различных классических писателей мы говорим, что как бы смешным, и может быть, распущенным ни казался в некоторых случаях древний культ современным критикам, — он не должен казаться таким христианам. В течение средних веков и даже позднее они ввели у себя почти то же самое без понимания тайного смысла этих ритуалов и вполне удовлетворились неясными и скорее фантастическими истолкованиями своего духовенства, которое приняло внешнюю форму и исказило внутреннее значение. Мы готовы вполне справедливо допустить, что прошли века с тех пор, как большинство христианского духовенства, которому не разрешается ни любопытствовать по поводу Божьих тайн, ни искать объяснений тому, что церковь однажды приняла и установила — имело самое смутное представление о своем символизме, как в его экзотерическом, так и эзотерическом значении. Но не так обстоит дело с главою церкви и ее высшими сановниками. И если мы полностью согласны с Инманом, что “трудно поверить, что духовенство, которое санкционировало опубликование таких печатных изданий[99] могло быть таким же невежественным, как современные выполнители ритуалов”, то мы совсем не собираемся поверить вместе с этим автором, “что последние, если бы они знали действительное значение символов всеобще применяемых римской церковью, они бы не приняли их”.

Устранение того, что прямо взято из древнеязыческого поклонения полу и природе, было бы равносильно разрушению всего римско-католического поклонения изображениям — элемента Мадонны — и реформации веры до Протестантизма. Навязывание недавнего догмата о Беспорочном Зачатии было продиктовано этой самой секретной причиной. Наука символогии делала слишком быстрые успехи. Слепая вера в папскую непогрешимость и в беспорочную натуру Св. Девы и ее женской линии происхождения на несколько поколений одна только могла спасти церковь от нескромных открытий науки. Это был ловкий ход со стороны наместника Бога. Какое имеет значение, если “возлагая на нее такую честь”, как дон Паскале де Францискис наивно это выражает, он сделал из Девы Марии богиню, олимпийское божество, которое, в силу самой своей натуры, поставленное вне возможности совершить грех, не может претендовать ни на добродетель, ни на личную заслугу за свою чистоту, то есть не может претендовать как раз на то, за что именно она, как нас учили в дни нашей молодости, была избрана среди всех других женщин. Если его святейшество лишило ее этого, то, с другой стороны, он думает, что наделил ее, по меньшей мере, одним физическим атрибутом, которого не имеет ни одна другая девственница-богиня. Но даже этот новый догмат, который, вместе с новой претензией на непогрешимость, якобы революционизировал христианский мир, — не появился первоначально в Римской церкви. Это ничто иное как возвращение к едва припоминаемой ереси первых веков христианства, ереси коллиридийцев, так названных из-за жертвенных хлебцев Деве Марии, которую они считали родившейся от девственницы.[100] Новая фраза, “О, Дева, зачатая беспорочно”, является просто запоздалым принятием того, что сперва считалось “кощунственной ересью” правоверными отцами церкви.

Думать хотя бы одно мгновение, что какой-либо из этих пап, кардиналов и других высоких сановников “не был осведомлен” с начала до конца о внешнем значении своих символов значило бы не воздать должного их большой учености и их духу Макиавелизма. Это значило бы забыть, что эмиссары Рима никогда не остановятся перед каким угодно затруднением, которое можно обойти применением иезуитской хитрости. Политика услужливого приспособления никогда не была проведена в такой степени, как это сделали миссионеры в Цейлоне, которые, по словам аббата Дюбуа — несомненно, ученого и компетентного авторитета, — “возили изображения Девы и Спасителя на триумфальных колесницах, подделанных под оргии Джагарнатха, и ввели в церковный церемониал танцовщиц от брахманистских ритуалов”.[101] Давайте, по крайней мере, поблагодарим политиканов в черных ризах за их последовательность в применении колесницы Джагарнатха, на которой “нечестивые язычники” возят лингам Шивы. Использование этой колесницы, чтобы, в свою очередь, возить в ней римскую представительницу женского начала в природе, показывает понимание и основательное знание старейших мифологических концепций. Они слили два божества и таким образом в христианской религиозной процессии представили “языческого” Брахму или Нара (отца), Нари (мать) и Вираджа (сына).

Ману говорит:

“Верховный Владыка, который существует через себя, делит свое тело на две половины, мужскую и женскую, и из союза этих двух начал рождается Вирадж, Сын”.[102]

Среди христианских Отцов не было таких, которые могли бы не знать этих символов в их физическом значении, так как в этом последнем значении они были предоставлены невежественной черни. Кроме того, у всех них было достаточно причин, чтобы подозревать оккультный символизм, содержащийся в этих изображениях; хотя, так как ни один из них — за исключением Павла, вероятно — не был посвящен, они не могли что-либо знать о сущности заключительных ритуалов. Любой человек, открывший другим эти тайны, предавался смерти, не взирая ни на пол, ни на национальность, ни на верование. И христианский отец не был бы более защищенным против несчастного случая, нежели языческий Миста или ?эуфзт.

Если в течение Аппорреты или предварительных испытаний имелись некоторые сцены, которые могли бы шокировать скромность христианского обращенца — хотя мы сомневаемся в искренности таких заявлений — то их мистический символизм был достаточен, чтобы снять с этих представлений всякое обвинение в безнравственности. Даже эпизод с матроной Баубо — чей довольно чудаковатый способ утешения был обессмертен в меньших мистериях — объясняется беспристрастными мистагогами вполне естественно. Церера-Деметра и ее земные скитания в поисках своей дочери являются эвгемеризованными описаниями одной из наиболее метафизико-психологических проблем, какими когда-либо занимался человеческий ум. Это маска для трансцендентального повествования посвященных провидцев; небесное видение свободной души посвященного о последнем часе, описывающее процесс, посредством которого душа, которая еще не была воплощена, впервые спускается в материю;

“Благословен тот, кто видел общую суету подземелья; он знает как конец жизни, так и ее божественное происхождение от Юпитера”, — говорит Пиндар. Тэйлор доказывает, основываясь на утверждениях не только одного посвященного, что: “драматические представления меньших мистерий были предназначены их основателями для того, чтобы указать оккультно на состояние неочищенной души, снабженной земным телом, окутанной в материальную и физическую природу... и что эта душа, действительно, пока не очищена философией, испытывает смерть через свои союз с телом”.

Тело есть гробница, темница души, и многие христианские Отцы считали вместе с Платоном, что душа несет наказание через свой союз с телом. Таково основное учение буддистов и также многих брахманов. Когда Плотин говорит, что

“когда душа спускается в зарождение (из своего полубожественного состояния), она принимает участие во зле, и ее относит далеко в состояние, противоположное ее первичной чистоте и целостности; окончательно погрузиться в это равносильно падению в темную трясину”,[103]

— он только повторяет учения Гаутамы Будды. Если мы вообще верим древним посвященным, то мы должны принять их толкование своих символов. И если, кроме того, мы найдем, что они совершенно совпадают с учениями величайших философов, и те, которые мы знаем, имеют то же самое значение в современных мистериях Востока, то мы должны верить, что они правильны.

Если Деметра рассматривалась, как интеллектуальная душа или, скорее, как астральная душа, наполовину эманация от духа и наполовину окрашенная материей вследствие ряда последовательных духовных эволюции, то мы легко можем понять, что подразумевалось под личиной матроны Баубо, Очаровательницы, которая до того, как ей удается примирить душу — Деметру с ее новым положением, считает себя обязанной принять сексуальные формы младенца. Баубо есть материя, физическое тело; и интеллектуальную и все еще чистую астральную душу можно заманить в ее новую земную темницу только путем показа невинного младенчества. До тех пор, обреченная на свою участь, Деметра или Magna-Mater, Душа, скитается, колеблется и страдает; но однажды отведав магического напитка, приготовленного Баубо, она забывает свои печали; на некоторое время она расстается с тем сознанием высшего интеллекта, которым она владела до того, как вошла в тело младенца. Начиная с этого времени она должна стремиться вновь соединиться с ним; и когда для ребенка настанет возраст разума, то борьба — забытая в течение нескольких лет младенчества — начинается опять. Астральная душа помещена между материей (телом) и высшим разумом (ее бессмертным духом или ноусом). Который из этих двух победит? Результат этой жизненной битвы решается в этой триаде. Это вопрос нескольких лет физических наслаждений на земле и — если они породили злоупотребления — разложения земного тела, после чего следует смерть астрального тела, которое таким образом лишается возможности соединиться с высшим духом триады, который один только дарует нам индивидуальное бессмертие; или, с другой стороны, человек может стать бессмертным миста, посвященным до смерти тела, в божественные истины потусторонней жизни. Полубоги внизу, и БОГИ вверху.

Такова была главная цель мистерий, которые изображаются теологией, как дьявольские, и высмеиваются современными символогами. Не верить, что в человеке существуют некие сокровенные силы, которые путем изучения психологии он может развить в себе до высшей степени, стать иерофантом, и затем передавать другим при тех же условиях дисциплины земной жизни, — значит бросить обвинения в обмане и сумасшествии на ряд самых лучших, самых чистых и наиболее ученых людей древности и средних веков. Что было иерофанту позволено увидеть в последний час, на это они едва лишь намекают. И все же Пифагор, Платон, Плотин, Ямвлих, Прокл и многие другие знали и подтверждали их реальность.

Во “внутреннем храме” или через изучение теургии, осуществляемое частным образом, или единым напряжением целой жизни духовного труда, они все получили практические доказательства таких божественных возможностей для человека, ведущего свою битву с жизнью на земле, чтобы завоевать жизнь в вечности. Что представляла собою последняя эпоптейя, — на это Платон намекает в “Федре” (64):

“...будучи посвященными в эти мистерии, которые с полным правом можно назвать самыми благословенными изо всех мистерий... мы были освобождены от приставания зол, которые в противном случае подстерегают нас в каком-то будущем периоде времени. Также вследствие этого божественного посвящения мы стали зрителями цельных, простых, стойких и благословенных видений, пребывающих в чистом свете”.

Это высказывание показывает, что они видели видения, богов, духов. Как правильно заметил Тэйлор, со всех таких отрывков из трудов посвященных можно прийти к выводу, “что наиболее возвышенная часть эпоптейи... заключалась в лицезрении самих богов, облеченных в сияющий свет”, или высших планетарных духов. Высказывание Прокла по этому поводу недвусмысленно:

“Во всех посвящениях и мистериях боги проявляют многие свои формы и появляются в различных видах; а иногда, действительно, от них видим бесформенный свет; иногда этот свет соответствует человеческой форме, а иногда он проявляется в другом виде”.[104]

Чтобы ни было на земле, все есть подобие и ТЕНЬ чего-то, пребывающего в сфере, пока это сияющее явление (прототип души-духа) остается в неизменном состоянии, то же самое происходит с его тенью. Но когда этот сияющий отдаляется далеко от своей тени, жизнь удаляется от последней на некоторое расстояние. И все же тот же самый свет представляет собою тень чего-то еще более сияющего, чем он сам”. Так говорит “Десатир”, персидская “Книга Шет” [Стихи, 33-41], тем показывая тождественность своих эзотерических доктрин с доктринами греческих философов.

Второе сообщение Платона подтверждает нашу веру в то, что мистерии древних были тождественны с посвящениями в том виде, как они теперь практикуются среди буддистов и индусских адептов. Высшие видения, наиболее правдивые, осуществляются не через прирожденных экстатиков или “медиумов”, как это иногда ошибочно утверждают, но путем регулярной дисциплины постепенных посвящений и развития психических сил. Мисты приводились в тесное единение с теми, кого Прокл называет “мистическими сущностями”, “сияющими богами”, потому что, как говорит Платон, “мы сами были чистыми и беспорочными, будучи освобождены от этого облекающего нас одеяния, которое мы называем телом и к которому мы теперь прикреплены, как устрица к ее раковине” [31, с. 64].

Таким образом, доктрина о планетарных и земных питри целиком раскрывалась в древней Индии, так же как и теперь, только в самый последний момент посвящения, и адептам высших степеней. Много факиров, которые, хотя и чисты, честны и преданы, все же никогда иначе не видели астрального образа чисто человеческого питара (предка, или отца), как только в торжественный момент своего первого и последнего посвящения. В присутствии своего наставника, гуру, и как раз перед тем, как ватоу-факир будет отправлен в мир живых людей вместе со своим семиузловым бамбуковым жезлом для всякого рода защиты, — его внезапно ставят лицом к лицу с неизвестным ПРИСУТСТВИЕМ. Он видит его и падает, распростершись у ног быстроисчезающей формы, но ему не доверяют великого секрета, как ее вызвать, ибо это составляет высшую тайну священного слога. АУМ содержит вызывание ведической триады, Тримурти — Брахма, Вишну, Шива, — говорят востоковеды;[105] он содержит вызывание чего-то более реального и объективного, чем эта триединая абстракция, — говорим мы, почтительно возражая выдающимся ученым. Это троица самого человека, на его пути к бессмертию через торжественное слияние своего внутреннего триединого Я — наружное грубоматериальное тело, шелуха, даже совсем не принимается во внимание в этой человеческой троице.[106] Именно, когда эта троица, в предвидении конечного ликующего воссоединения за вратами телесной смерти, становится на несколько секунд ЕДИНИЦЕЙ, тогда кандидату в момент посвящения позволяется взглянуть на свое будущее я. Так мы читаем в персидском “Десатире” о “Сияющем”, у греческих философов-посвященных об Аугоэйде — самосветящемся, “благословенном видении, пребывающем в чистом свете”; у Порфирия — что Плотин в течение своей жизни шесть раз соединялся со своим “богом”, и так далее.

“В древней Индии тайна триады, известная только посвященным, под страхом смерти не могла быть открыта непосвященным”, — говорит Врихаспати.

Также не могла она быть открыта в древних греческих и самофракийских мистериях. Также не может она быть открыта и теперь. Она в руках адептов и должна оставаться тайной для мира до тех пор, пока материалистический ученый будет считать ее недоказанным заблуждением, нездоровой галлюцинацией, а догматические богословы — сатанинской ловушкой.

Субъективное общение с человеческими, богоподобными духами тех. кто прежде нас ушли в молчаливую страну блаженства, в Индии делится на три категории. Под духовным руководством гуру или санньяси ватоу (ученик или неофит) начинает чувствовать их. Если бы он не находился под непосредственным руководством адепта, он попал бы во власть невидимых существ и целиком зависел бы от их милости, так как среди этих субъективных влияний он не в состоянии отличить хорошего от плохого. Счастлив тот сенситив, который уверен в чистоте своей духовной атмосферы!

К этой субъективной сознательности, которая представляет первую степень, после некоторого времени добавляется яснослышание. Это вторая степень или стадия развития. Сенситив, когда он не выработался естественно посредством психологической тренировки — теперь слышит внятно, но все еще не в состоянии распознавать; он не в состоянии проверить свои впечатления, и такого беззащитного хитрые силы воздуха очень часто вводят в заблуждение сходством голосов и речи. Но влияние гуру приходит на помощь; это самый крепкий щит против вторжений бхутна в атмосферу ватоу, посвятившего себя чистым, человеческим и небесным питри.

Третьей степенью является та, на которой факир или какой-нибудь другой кандидат и чувствует и слышит и видит, и когда он может по собственному желанию воспроизводить отражения питри в зеркале астрального света. Все зависит от его психологических и месмерических сил, которые всегда пропорциональны интенсивности его воли. Но факир никогда не будет управлять Акашей, духовным жизнепринципом, всемогущим посредником каждого феномена, в такой же степени, как адепт третьего и высшего посвящения. А феномены, производимые волею последнего, обычно не совершаются на базарах для удовлетворения исследователей с раскрытыми ртами.

Единство Бога, бессмертие духа, вера в спасение только через наши труды, заслуга и наказание, — таковы основные пункты веры религии мудрости, и основы ведантизма, буддизма, парсизма; и мы находим, что таковыми были даже основы древнего Озиризма, когда мы, предоставив популярного солнечного бога материализму черни, сосредоточиваем наше внимание на Книгах Гермеса Трижды Великого.

“МЫСЛЬ сокрыта, мир пока еще в молчании и тьме... Тогда Господь, который существует через Самого Себя и который не должен быть раскрыт внешним чувствам человека; рассеял тьму и проявил воспринимаемый мир”.

“Он, кто может быть ощутим только духом, который неуловим органами чувств, кто не имеет зримых частей, вечен, душа всех существ, которого никто не может постичь, — проявил Свое собственное великолепие” [“Законы Ману”, кн. I, шл. 6-7].

Таково идеальное представление о Высочайшем в уме каждого индусского философа.

“Изо всех обязанностей самая главная — приобрести познание верховной души (духа); это первая изо всех наук, ибо только она одна дает человеку бессмертие” [“Законы Ману”, кн. XII, шл. 85].

А наши ученые говорят о нирване Будды и мокше Брахмы как о полном уничтожении! Именно так нижеследующий стих истолковывается некоторыми материалистами:

“Человек, который осознает Верховную Душу в своей собственной душе, так же как и в душах всех тварей, и который равно справедлив ко всем (будь то люди или животные), получает самую счастливую изо всех судеб, а именно — быть окончательно абсорбированным в лоно Брахмы” [“Законы Ману”, кн. XII, шл. 125].

Доктрины о мокше и нирване, в таком виде, как их понимает школа Макса Мюллера, никогда не могут быть сопоставлены с многочисленными текстами, которые можно найти, если потребуется, в качестве окончательного опровержения. Во многих пагодах существуют скульптуры, которые явно противоречат такому обвинению. Попросите брахмана объяснить мокшу, обратитесь к образованному буддисту и попросите его, чтобы он определил вам значение нирваны. Оба ответят вам, что в каждой из этих религий нирвана представляет догмат бессмертия духа. Что достигнуть нирваны означает абсорбцию в великую мировую душу, причем последняя представляет собою состояние, а не индивидуальное существо или антропоморфического бога, как некоторые понимают это великое существование. Что дух, достигший этого состояния, становится частью цельного всего, но несмотря на это, никогда не теряет своей индивидуальности. С этого времени дух живет духовно, не боясь дальнейших изменений формы, ибо форма принадлежит материи, а состояние нирваны подразумевает полное очищение или окончательное избавление даже от самой возвышенной частицы материи.

Это слово, абсорбирован, после того как доказано, что индусы и буддисты верят в бессмертие духа, обязательно должно иметь значение тесного соединения, а не уничтожения. Пусть христиане называют их идолопоклонниками, если они еще осмеливаются это делать перед лицом науки и последних переводов священных санскритских книг; они не имеют никакого права представлять умозрительную философию древних мудрецов, как несостоятельность, и самих философов, как лишенных логики глупцов. С гораздо большим основанием мы можем обвинить древних евреев в крайнем нигилизме. В книгах Моисея — а также пророков — нет ни одного слова, если взять его в буквальном значении, которое говорило бы о бессмертии духа. Все же любой набожный еврей также надеется, что он будет “вобран в лоно А-Брахама”.

Иерофантов и некоторых брахманов обвиняют в том, что они дают своим эпоптам крепкие напитки и наркотики, чтобы вызвать видения, которые принимаются последними за реальность. Они, действительно, употребляли и употребляют священные напитки, которые, подобно напитку Сома, обладают способностью освобождать астральную форму от пут материи; но в тех видениях столько же мало можно приписать галлюцинациям, сколько в том, что видит ученый с помощью микроскопа в микромире. Человек не может ни ощутить, ни прикасаться, ни беседовать с чистым духом с помощью какого-либо из телесных чувств. Только дух один может разговаривать с духом и видеть духа; и даже наша астральная душа, Doppelganger, слишком груба, еще слишком запятнана земной материей, чтобы всецело доверять ее восприятиям и нашептываниям.

Насколько опасным часто может стать необученный медиумизм, и как хорошо это понимали древние мудрецы, которые принимали против него меры, — прекрасный пример дает нам случай с Сократом. Старый греческий философ был “медиум”, вследствие чего никогда не был посвящен в мистериях, ибо таков был суровый закон. Но у него был свой “знакомый дух”, его daimonion, как его тогда называли; и этот невидимый советник стал причиною его смерти. Общепринято думать, что если он не был посвящен в мистерии, то это потому, что сам не стремился к этому. Но “Сокровенные Летописи” указывают нам, что это было потому, что его не могли допустить к священным ритуалам, и именно, как и мы утверждаем, по причине его медиумизма. Существовал закон, недопускающий к мистериям не только тех, кто были осуждены за умышленное колдовство,[107] но даже тех, про кого было известно, что у них есть “знакомый дух”. Закон был справедлив и логичен, так как настоящий медиум более или менее безответственен; и этим в некоторой степени объясняются эксцентричности Сократа. Медиум должен быть пассивен, и если он крепко верит своему “духу-руководителю”, — он позволит управлять собой последнему, но не правилам святилища. Медиум древности, подобно современному “медиуму”, мог быть погружен в транс по воле и желанию той “силы”, которая управляла им; поэтому ему нельзя было доверить страшные тайны окончательного посвящения, “которые нельзя было раскрывать под угрозой смертной казни”. Старый мудрец в беззащитные моменты “духовного вдохновения” раскрыл то, чему он сам никогда не учился, и поэтому был казнен как атеист.

Имея такой пример, как Сократа, как быть в отношении видений и духовных чудес эпоптов Внутреннего Храма — может ли кто-нибудь утверждать, что эти провидцы, теурги и тауматурги все были “духовными медиумами”? Ни Пифагор, ни Платон и никто из позднейших более значительных неоплатоников; ни Ямвлих, ни Лонгин, ни Прокл, ни Аполлоний Тианский не были медиумами; ибо в противном случае их совсем не допустили бы к мистериям. Как доказывает Тэйлор: “Это утверждение о божественных видениях в мистериях ясно подтверждено Плотином. И короче говоря, что магические вызывания составляли часть священнического служения в них и что в это всеобще верила вся древность задолго до времен позднейших платоников”, это доказывает, что кроме естественного “медиумизма”, с начала времен существовала таинственная наука, обсуждаемая многими, но известная немногим.

Полезное применение ее есть стремление к нашему единственно истинному и родному дому — к послежизни, и желание более тесного сближения с нашим духом-породителем; злоупотребление ею есть колдовство, черная магия. Между этими двумя находится природный “медиумизм”, это душа, облаченная в несовершенную материю, готовый посредник как для одного, так и для другого и полностью зависящий от своего жизненного окружения, наследственности — физической так же, как и ментальной — и также от природы тех “духов”, которых он привлекает в свое окружение. Благословение или проклятие, как решит судьба, если этот медиум не очистится от земного шлака.

Причина, по которой во всех веках так мало было известно о тайнах посвящения — двойная. Первая уже неоднократно была объяснена несколькими авторами и заключалась в ужасном наказании, навлекаемом каждым проговорившимся. Вторая заключалась в сверхчеловеческих трудностях и даже опасностях, с которыми отважный кандидат в старину должен был встретиться и или их победить или умереть, если, что еще хуже, он не сходил с ума. Для человека, чей ум был полностью одухотворен и поэтому подготовлен для любого страшного зрелища, — никакой реальной опасности не было. Тому, кто полностью осознал силу своего бессмертного духа и ни на мгновение не сомневался в его всемогущей защите, бояться было нечего. Но горе тому кандидату, в котором малейший физический страх — больное дитя материи — затмевал зрение и лишал веры в свою собственную неуязвимость. Тот, кто не был вполне уверен в своей моральной пригодности принять бремя этих потрясающих тайн, — был обречен.

В “Талмуде” дано повествование о четырех танаимах, которым позволили, в аллегорических выражениях, войти в сад наслаждений, т. е. быть посвященными в оккультную и окончательную науку.

“Согласно учению наших святых учителей, имена тех четырех, которые вошли в сад наслаждений суть: Бен Асаи, Бен Зома, Ахер и раввин Акиба...

Бен Асаи посмотрел и — ослеп.

Бен Зома посмотрел и — сошел с ума.

Ахер ограбил наслаждения (все спутал и потерпел неудачу). Но Акиба, который вошел с миром, также с миром и вышел, ибо святой, будь благословенно его имя, сказал: “Этот старик достоин того, чтобы служить нам со славою””.

“Ученые комментаторы “Талмуда”, раввины синагоги, объясняют, что сад наслаждений, куда эти четыре персонажа вошли, есть не что иное как та таинственная наука, наиболее страшная для слабых умов, которых она прямо приводит к сумасшествию”, — говорит А. Франк в своей “Каббале”.

Не тот должен бояться, кто сердцем чист и учится лишь с целью самоусовершенствования и более легкого приобретения обещанного бессмертия; но скорее тот, кто делает из этой науки наук грешный предлог для мирских целей. Последний никогда не выдержит каббалистических вызываний высшего посвящения.

Безнравственные представления тысячи и одной секты раннего христианства могут также быть раскритикованы пристрастными комментаторами, как и древние элевсинские и другие ритуалы. Но почему они должны навлекать на себя упреки богословов, когда их собственные “мистерии” “божественного воплощения у Иосифа и Марии и ангела” в одной священной трилогии инсценировались не только в одной стране и были весьма знамениты в одно время в Испании и Южной Франции? Впоследствии, подобно многим когда-то тайным обрядам они целиком перешли в руки населения. Еще лишь несколько лет тому назад в течение каждой Рождественской недели в Польше и Южной России устраивались представления “вертепов”, в которых показывались вышеназванные персонажи, причем младенца Иисуса показывали в яслях. Это называлось “колядовки”; правильное этимологическое происхождение этого слова мы не в состоянии дать, если только оно не произошло от глагола “колядовать”, это слово мы охотно предоставляем филологам. В детстве мы видели эти представления. Нам запомнились три царя-волхва, представленные тремя куклами в напудренных париках и цветных трико; и из-за воспоминания глубокого чувства почтительности и уважения на набожных лицах присутствующей публики нам еще легче оценить честное и справедливое замечание, сделанное издателем во введении к “Элевсинским мистериям”; он говорит:

“Невежество — вот что приводит к профанации. Люди высмеивают то, чего они по-настоящему не поняли... Подводное течение этого мира направлено к единой цели; и внутри человеческого легковерия — назовите это человеческой слабостью, если вам это угодно — существует сила, почти бесконечная, святая вера, способная вместить величайшие истины всего существования”.

Если бы то абстрактное чувство, называемое христианским милосердием, преобладало бы в церкви, мы с удовольствием оставили бы все это невысказанным. Мы не ссоримся с христианами, чья вера искренна и поступки которых совпадают с их верованием. Но с высокомерным, догматическим и бесчестным духовенством нам нечего другого делать, как позаботиться, чтобы древняя философия, на которую так нападает современное богословие в форме ее тщедушного отростка — спиритуализма, была защищена и оправдана настолько, сколько это в наших силах — чтобы ее величие и красота могли быть полностью показаны. Мы боремся не только за одну эзотерическую философию или за какую-либо современную систему нравственной философии, но и за неотъемлемое право иметь собственное суждение, и особенно за благородную идею будущей жизни, деятельности и ответственности.

Мы горячо приветствуем таких комментаторов как Годфри Хиггинс, Инман, Пэйн Найт, Кинг, Данлэп и д-р Ньютон, как бы они ни расходились с нашими собственными мистическими взглядами, так как их усердие постоянно награждается новыми открытиями языческого отцовства христианских символов. Но в других отношениях все их ученые труды бесполезны. Их поиски простираются только до половины. Не имея правильного ключа к толкованию, они видят эти символы только в физическом аспекте. Они не знают пароля, чтобы заставить врата тайны распахнуться, и древняя духовная философия для них есть книга за семью печатями. Несмотря на то, что их представления о символах диаметрально противоположны мнению духовенства, в отношении их истолкования для ищущей публики они делают лишь немногим больше своих оппонентов. Их труды имеют тенденцию усиливать материализм настолько же, насколько труды духовенства, и в особенности римского духовенства культивируют верование в дьяволизм.

Если бы изучение герметической философии не давало бы никакой другой надежды на награду, то было бы более чем достаточно знать, что посредством ее мы можем узнать, с какой совершенной справедливостью этот мир управляется. Каждая страница истории по этому поводу произносит нам проповедь. Среди всех их нет более поучительной, с более глубокой моралью, чем дело Римской церкви. Божественный закон воздаяния никогда не был так поразительно выявлен, как в том факте, что своим собственным деянием она лишила себя единственного, доступного ей ключа к ее собственным религиозным тайнам. Предположение Годфри Хиггинса, что Римская церковь владеет двумя учениями: одним — для масс, и другим — эзотерическим — для “совершенных” или посвященных, как в древних мистериях, кажется нам необоснованным и довольно фантастичным. Она утеряла ключ, — мы повторяем; иначе никакая земная власть не могла бы ее опрокинуть; и за исключением поверхностного знания способов творить “чудеса”, ее духовенство никоим образом не может сравняться по мудрости с иерофантами старины.

Сжиганием письменных трудов теургов; преследованием тех, кто любили исследования их; заклеймением всей магии клеймом демонолатрии — Рим оставил свое экзотерическое богослужение и Библию беспомощно открытыми для насмешек каждого свободномыслящего, и свои половые эмблемы отождествленными с грубостью; и невольно содействовал тому, что его священнослужители обратились в магов и даже в колдунов в их изгнании бесов, что есть ничто иное, как некромантические вызывания.

Таким образом возмездие, путем изысканного применения божественного закона, настигло это построение жестокости, несправедливости и ханжества через его собственные самоубийственные деяния.

Истинная философия и божественная истина — термины обратимые. Религия, которая боится света, не может быть религией, обоснованной на истине или на философии, следовательно — она должна быть ложной. Древние мистерии были тайными только для профанов, которых иерофант никогда не искал и не принял бы в качестве прозелитов; посвященным же мистерии объяснялись, как только последняя завеса была удалена. Никакой ум, подобный уму Пифагора или Платона, не удовлетворился бы такой необъяснимой и непостижимой тайной, как христианский догмат. Может существовать только одна истина, ибо две малые истины по одному и тому же предмету могут образовать только одну великую ошибку. Среди тысяч экзотерических или популярных, противоречащих религий, которые размножились с тех дней, когда первые люди стали способными к обмену идеями, не было ни одной нации, ни одного народа, ни самого жалкого племени, который не верил бы по-своему в незримого Бога, первопричину неошибающихся и ненарушимых законов, и в бессмертие нашего духа. Никакое вероучение, никакая ложная философия, никакие религиозные преувеличения никогда не могли вытравить этого чувствования. Следовательно, оно должно быть обосновано на абсолютной истине. С другой стороны, каждая из этих бесчисленных религий и религиозных сект рассматривает божество по-своему; и, приписывая этому неизвестному свои собственные домыслы, она навязывает эти чисто человеческие продукты разгоряченного воображения невежественным массам и называет их “откровениями”. Так как догматы каждой религии и секты часто в корне расходятся, они не могут быть истинными. А если они не истинны, то что они такое?

“Величайшим проклятием для народа”, — говорит д-р Инман, — “является не плохая религия, но форма верования, которая не допускает мужественного исследования. Я не знаю ни одной, находящейся под властью жрецов нации древности, которая не пала бы под мечами тех, кому не было дела до иерархов... Величайшая опасность, которой следует опасаться, происходит от тех духовных лиц, которые подмигивают на порок и поощряют его в качестве средства, которым они могут приобрести власть над своими почитателями. До тех пор, пока каждый человек будет относиться к другим людям так, как он хотел бы, чтобы другие люди относились к нему, и никому не позволит вмешиваться между ним и его Творцом, — все будет хорошо в этом мире” [424, предисловие, с. 34].

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА III. СЕКТЫ РАННИХ ХРИСТИАН

 “КОРОЛЬ. — Давайте разберем все по порядку”.

 — “Конец — делу венец”, акт V, сцена 3.

 

“Он тот Единый, сам-себя-создавший, Создатель сущего всего.

Во всем Он Сам Себя являет; нет смертного, кто ВИДЕЛ БЫ ЕГО,

Тогда как САМ ОН видит все!”

 — “Орфический гимн”.

“Владычица Афин, великая богиня!

Внемли, Афина! и на разум мой

Излей пречистый свет без меры твой,

Что излучает вечно лик твой ясный,

О, всемогущая Царица, свет прекрасный,

Что в странствиях земных меня переполняет

Священным жизненным огнем одушевляет!”

 — Прокл; Тэйлор, “Минерва”.

 

Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом... Верою Раав блудница, с миром приняв соглядатаев (и проводив их другим путем), не погибла с неверными”.

 — Евреям, XI, 1, 31.

 

“Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? Может ли эта вера спасти его?.. Подобно и Раав блудница не делами ли оправдалась, приняв соглядатаев и отпустив их другим путем?”

 — Послание Иакова, II, 14, 25.

 

 

Климент описывает Василида Гностика как “философа, преданного размышлениям о божественном”. Это очень уместное определение приложимо ко многим основателям более значительных сект, которые все впоследствии были поглощены той огромной смесью неясных догматов, насильно введенных Иринеем, Тертуллианом и другими, которую теперь называют христианством. Если эти секты должны называться ересями, то и раннее христианство само должно быть включено в их число. Василид и Валентин предшествовали Иринею и Тертуллиану, и у последних двух отцов было меньше фактов, чем у предшествовавших двух гностиков, чтобы доказать, что их ересь более правдоподобна. Ни божественное право, ни истина не привели к торжеству их христианства; только судьба была благоприятна. Мы с полной обоснованностью можем утверждать, что нет ни одной из этих сект — каббализма, иудаизма, включая и нынешнее христианство, — которая не возникла бы из двух главных ответвлений того единого материнского ствола, однажды существовавшей всемирной религии, которая предшествовала эпохе Вед, — мы говорим о доисторическом буддхизме, который впоследствии вылился в брахманизм.

Религия, которую первоначальное учение ранних малочисленных апостолов наиболее напоминало — религия, проповедуемая самим Иисусом — была старшей из этих двух, это был буддхизм. Последний в таком виде, в каком он преподавался в своей первичной чистоте, и доведенный до совершенства последним Буддой — Гаутамой, основывал свое этическое учение на трех основных принципах. Он утверждал, что 1) все существующее существует вследствие естественных причин; 2) что добродетель приносит себе свою награду, а порок — свое наказание; и 3) что состояние человека в этом мире есть состояние находящегося на испытании. Мы могли бы добавить, что на этих трех принципах покоилась всеобщая основа каждой религиозной веры; Бог и индивидуальное бессмертие для каждого человека — если только он его завоюет. Как бы ни были головоломны последующие теологические доктрины; как бы ни казались непостижимыми метафизические абстракции, вызывавшие конвульсии в теологии каждой из великих религий человечества, как только она обретала почву под ногами, — вышеприведенное оказывалось сущностью каждой религиозной философии, за исключением позднейшего христианства. Это было так у Зороастра, Пифагора, Платона, Иисуса и даже Моисея, хотя в учения этого еврейского законодателя было внесено так много благочестивых искажений.

Мы хотим посвятить настоящую главу главным образом краткому обзору многочисленных сект, признававших себя христианами; то есть, тех, кто верили в Christos или ПОМАЗАННИКА. Мы также постараемся объяснить последний термин с каббалистической точки зрения и показать, что он появляется во всех религиозных системах. В то же самое время было бы полезно разобраться, насколько ранние апостолы — Павел и Петр — согласовались в своем проповедовании Нового Завета. Мы начнем с Петра.

Мы должны еще раз вернуться к этому величайшему из всех мошенничеств отцов церкви, тому, которое неоспоримо привело римско-католическую церковь к ее незаслуженному владычеству, а именно — к бесстыдному утверждению вопреки свидетельству истории, что Петр принял мученическую смерть в Риме. Вполне естественно, что латинское духовенство будет цепляться за это утверждение, так как с разоблачением жульнической сущности этого предлога, догмат апостолической преемственности должен разрушиться.

В опровержение этой абсурдной претензии в последнее время появилось много талантливых трудов. Среди других мы отметим труд Д. Рибера “Христос Павла”, который опровергает эту претензию совсем просто. Автор доказывает: 1) что до царствования Антонина Пия никакой церкви в Риме учреждено не было; 2) что так как Евсевий и Ириней оба сходятся на том, что Линий был вторым епископом Рима, в чьи руки “благословенные апостолы” Петр и Павел передали церковь после ее постройки, то это не могло быть ни в какое другое время, как только между 64 и 68 гг. н. э.; 3) что этот промежуток лет приходится на царствование Нерона, так как Евсевий констатирует, что Линий состоял на своей должности двенадцать лет (“Ecclesiastic History”, кн. III, гл. 13), поступив на нее в 69 г. н. э., год спустя после смерти Нерона, и умерев в 81 г. После этого автор утверждает, имея на это твердое основание, что Петр не мог быть в Риме в 64 г. н. э., так как он тогда был в Вавилоне, откуда он написал свое первое Послание, дата которого установлена д-ром Ларднером и другими критиками точно в этом году. Но мы думаем, что самым лучшим аргументом является доказательство, что трусливый Петр не обладал таким характером, который позволил бы ему рискнуть поселиться так близко к Нерону, который в то время “кормил диких зверей в Амфитеатре плотью и костями христиан” [417, с. 123].

Возможно, что Римская церковь проявила, именно, последовательность, выбрав себе в качестве титулованного основателя того апостола, который трижды отказался от своего Учителя в момент опасности; кроме того, это был единственный апостол, за исключением Иуды, который спровоцировал Христа на Обращение “Враг”. “Отойди от меня, САТАНА!” — восклицает Иисус, упрекая насмехающегося апостола [Евангелие от Марка, VIII, 33].

В Греческой церкви хранится предание, которое никогда не встречало одобрения Ватикана. Первая прослеживает происхождение этого предания к одному из вождей гностиков — к Василиду, возможно, жившему во время правления Траяна и Адриана в конце первого и в начале второго века. В отношении этого предания можно сказать, что если этим гностиком был Василид, то он должен быть признан достаточным авторитетом, так как Василида считают учеником апостола Матфея, а также учеником Глаука, ученика самого Св. Петра. Если принадлежность этого повествования была бы удостоверена, то Лондонскому Комитету по пересмотру Библии пришлось бы добавить новый стих к евангелиям Матфея, Марка и Иоанна, в которых рассказывается о троекратном отречении Петра от Христа.

Это предание, о котором мы говорим, подтверждает, что в то время, когда этот апостол, испугавшись обвинения слуги первосвященника, три раза отрекся от своего Учителя, и петух уже пропел, Иисус, который в это время в сопровождении солдат проходил по передней, повернулся и, глядя на Петра, сказал:

“Истинно, говорю тебе, Петр, ты будешь отрекаться от меня во все грядущие века и не перестанешь до тех пор, пока не состаришься и не протянешь свои руки, и другой подпояшет тебя и понесет тебя туда, куда ты сам не захочешь”.

Последняя часть этого предложения, говорят греки, относится к Римской церкви и предсказывает ее постоянное отступничество от Христа, под маской фальшивой религии. Позднее это было внесено в двадцать первую главу “Евангелия от Иоанна”, но вся эта глава была объявлена подделкой еще до того, как было обнаружено, что апостол Иоанн никогда этого “Евангелия” не писал.

Анонимный автор “Сверхъестественной религии”, труда, который в течение двух лет переиздавался несколько раз и, как говорят, был написан выдающимся богословом, — неопровержимо доказывает поддельность четырех евангелий или, по меньшей мере, полную их переделку в руках слишком усердного Иринея и его приспешников. Четвертое евангелие полностью опровергнуто этим талантливым автором; чрезвычайные подделки отцов церкви первых веков ясно доказаны, и относительная ценность евангелий разобрана с беспрецедентной силой логики. Каждая строчка этого труда убеждает. Из него мы приведем следующее:

“Мы бесконечно больше выигрываем, чем проигрываем, отбросив веру в реальность божественного откровения. Пока мы сохраняем чистым и ненарушенным сокровище христианской нравственности, мы ничего не теряем, кроме унижающих нас элементов, добавленных к ней человеческим суеверием. Мы больше не обязаны верить богословию, которое оскорбляет разум и нравственное чувство. Мы освободились от грубых антропоморфических представлений о Боге и Его правлении над вселенной, и от еврейской мифологии мы поднимаемся к более высоким концепциям о бесконечно мудром и благодетельном Существе, правда, скрытом от наших конечных умов в непроницаемой славе божественности, но чьи законы чудесной всеобъемлимости и совершенства мы всегда осознаем действующими вокруг нас... Аргумент которым так часто пользуются богословы, что божественное откровение необходимо человеку и что некоторые взгляды, содержащиеся в таком откровении, требуются для нашей нравственной сознательности, — есть только плод воображения и извлечен из того самого откровения, которое он стремится отстоять. Единственное, что абсолютно необходимо человеку, — это ИСТИНА, и только к ней, к ней одной наша нравственная сознательность должна приспосабливаться” [259, т. II, с. 489].

В дальнейшем мы обсудим, в каком свете божественное откровение еврейской Библии рассматривалось гностиками, которые все же верили в Христа по-своему, и притом лучше и менее кощунственно, чем римские католики. Отцы насильственно навязали верящим в Христа Библию, предписанные в которой законы Христос нарушил первым; учение которой он полностью отвергал, за что, в конечном счете, был распят. Чем бы еще ни гордился христианский мир, он едва ли может претендовать на логику и последовательность в качестве своих главных добродетелей.

Уже один только тот факт, что Петр до конца оставался “апостолом обрезания”, говорит сам за себя. Кто бы ни построил церковь в Риме — это не был Петр. Если бы это был Петр, то преемникам этого апостола также пришлось бы подчиниться обрезанию — хотя бы ради последовательности, и чтобы показать, что притязания пап не совсем лишены основания. Д-р Инман утверждает, что указано, что “в наши христианские времена папы должны быть персонально совершенны” [424, c. 28], но мы не знаем, простирается ли это совершенство до выполнения еврейского закона, относящегося к левитам. Первые пятнадцать христианских епископов Иерусалима, начиная с Якова и кончая Иудой, все были обрезанные евреи.[108]

В “Сефер Толдос Йешу”,[109] еврейской рукописи далекой древности версия о Петре изложена по-другому. Симон Петр, говорится в этой рукописи, был один из их братии, хотя как-то отклонился от законов; и еврейская ненависть к этому апостолу и преследование его, кажется, существовали только в плодовитом воображении отцов. Автор говорит о нем с большой почтительностью и доброжелательством, называя его “верным слугою Бога живого”, который проводил жизнь в аскетизме и медитации, “живя в Вавилоне наверху одной башни”, сочиняя гимны и проповедуя милосердие. Он добавляет, что Петр всегда советовал христианам не досаждать евреям, но как только он умер, другой проповедник пошел в Рим и заявил, что Симон Петр переделал учения своего учителя. Он выдумал горящий ад и всем угрожал этим адом; обещал чудеса, но не совершил ни одного.

Сколько правды и сколько выдумки в вышеприведенном — пусть решают другие; но на нем больше отпечатка искренности и факта, чем на баснях, состряпанных отцами так, чтобы они отвечали их целям.

Мы тем более можем верить в эту дружбу между Петром и его единоверцами, так как у Теодорета находим следующее утверждение:

“Назареи суть евреи, почитающие ПОМАЗАННИКА (Иисуса) как праведного человека, и пользующиеся “Евангелием” от Петра” [452, кн. II, 11].

По “Талмуду” Петр был назареем. Он принадлежал к секте позднейших назареев, которые откололись от последователей Иоанна Крестителя и стали соперничающей сектой; и которая, как гласит предание, была основана самим Иисусом.

По истории, первыми христианскими сектами были или назареи, подобно Иоанну Крестителю; или эбиониты, среди которых было много родственников Иисуса; или же ессеи (Iessaens) — терапевты, целители, ответвлением которых были назареи. Все эти секты, которые только в дни Иринея начали считаться еретическими, были более или менее каббалистическими. Они верили в изгнание демонов посредством магических заклинаний и применяли этот метод на практике; Джервис называет набатеян и другие такие секты “бродячими еврейскими заклинателями” [453, c. 324]; арабское слово Набэ означает скитаться, а еврейское наба — пророчествовать. “Талмуд” всех христиан без разбору называет нозарами.[110] Все гностические секты одинаково верили в магию. Ириней, описывая последователей Василида, говорит:

“Они пользуются идолами, вызываниями, заклинаниями и другими вещами, относящимися к магии”.

Данлэп, опираясь на авторитет Лайтфута, доказывает, что Иисуса называли Назарайос, указывая этим на его скромное и невысокое общественное положение, “так как Назарайос означало отделение, отчуждение от других людей” [142, c. X].

Действительное значение слова назар означает обет или посвящение себя служению Богу. В качестве имени существительного оно означает диадему или эмблему такого посвящения — голову освященную.[111] Иосифа величали назаром. “На голове Иосифа и на темени избранного между братьями” [Бытие, XLIX, 26]. Самсон и Самуил (Семес-он и Семваэл) также упоминаются как назары. Порфирий, говоря о Пифагоре, сообщает, что тот был очищен и посвящен в Вавилоне Зар-адасом, главой священного училища. Разве отсюда нельзя догадаться, что Зоро-Астер был назаром Иштар, Зар-адас или На-Зар-Ад,[112] оставаясь тем же при изменении идиом? Ездра, или, был жрец и писец, иерофант; и первый еврейский колонизатор Иудеи был Зеру-Бабел или Зоро или назар Вавилона.

Еврейские Священные Писания указывают на два различных культа и религии среди израильтян: одно — поклонение Вакху под маской Иеговы, другое — религия халдейских посвященных, к которым принадлежали некоторые из назаров, теурги и несколько пророков. Главные центры их всегда были в Вавилоне и в Халдее, где отчетливо различаются две состязающиеся школы магов. Те, кто сомневаются в этом, пусть в таком случае объяснят расхождение между историей и Платоном, который в свое время был, несомненно, одним из лучше всех осведомленных людей? Говоря о магах, он указывает на них, как на преподающих персидским царям о Зороастре, как сыне или жреце Ормазда; и все же Дарий в надписи в Бихистуне хвастает, что он восстановил культ Ормазда и отменил ритуалы магов! Очевидно, существовали две отличающиеся друг от друга и антагонистические школы магов, при этом старейшая и наиболее эзотерическая из этих двух была та, которая, довольствуясь своим неуязвимым знанием и тайною властью, удовлетворилась видимостью отказа от своей экзотерической популярности, и передала свое главенство в руки реформатора Дария. Позднейшие гностики придерживались той же самой благоразумной политики, приспособляясь в каждой стране к преобладающим религиозным формам, и в то же время тайно сохраняя свои собственные главные доктрины.

Еще возможна другая гипотеза, которая заключается в том, что Зеро-Иштар был верховным жрецом халдейского культа, т. е. иерофантом магов. Когда арийцы Персии под предводительством Дария Гистаспа свергли магианских Гоматов и восстановили маздеанское поклонение, последовала амальгамация, вследствие которой Зоро-астар магов стал Зара-тушрой “Вендидада”. Это не было приемлемо для других арийцев, которые примкнули к ведийской религии, отличающейся от религии “Авесты”. Но это только гипотеза.

И кем бы ни считали теперь Моисея, мы хотим доказать, что он был посвященный. Религия Моисея, в лучшем случае, была поклонением солнцу и змею, возможно, слегка разведенная монотеистическими понятиями до того, как Ездра насильно втиснул все это в так называемые “боговдохновенные Писания” в то время, когда ему приписывается переписка заново Моисеевых Книг. Во всяком случае, “Книга Чисел” есть книга более поздняя, и в ней ясно можно проследить поклонение солнцу и змею, как в любом языческом изложении. Сказание об огненных змеях является аллегорией более чем в одном значении. Этими “змеями” являлись левиты или офиты, которые были телохранителями Моисея [Исход, XXXII, 26]; и веление “Господа” Моисею повесить головы людей “перед Господом против солнца”, которое есть эмблема этого Господа, — недвусмысленно.

Назары или пророки, так же как и назареи, были антивакхической кастой постольку, поскольку совместно со всеми посвященными пророками они придерживались духа символических религий и проявляли яркое сопротивление идолопоклонным и экзотерическим обрядам служения мертвой букве. Отсюда возникали частые забрасывания камнями пророков населением под водительством тех жрецов, которые создавали себе доходную жизнь из народного суеверия. Отфрид Мюллер показывает, насколько орфические мистерии отличались от популярных вакхических обрядов [92, c. 230-240], хотя известно, что орфики следовали культу Вакха. Система чистейшей нравственности и сурового аскетизма, провозглашенных в учениях Орфея, которых так строго придерживались его приверженцы, несовместима со сладострастием и грубой безнравственностью популярных обрядов. Сказание об Аристее, преследовавшем Евридику и загнавшем ее в лес, где змей причиняет ей смерть, очень простая аллегория, которая частично была объяснена в древнейшие времена. Аристей — это грубая сила, преследующая Евридику, эзотерическую доктрину, загоняя ее в лес, где змей (эмблема каждого солнечного бога, которому в его грубейшем аспекте поклонялись даже евреи) убивает ее, т. е. принуждает истину стать еще более эзотерической и искать убежища в Подземном мире, который не есть ад наших богословов. Кроме того, судьба Орфея, разорванного на куски вакханками, есть другая аллегория, показывающая, что грубые и популярные обряды всегда более по душе людям, чем божественная, но простая истина, и доказывающая большое расхождение, которое должно было существовать между эзотерическими и популярными верованиями. Так как гимны и Орфея и Musaeus считаются утерянными со времени самых ранних веков, так что ни Платон, ни Аристотель не могли обнаружить ничего достоверного в песнопениях, существующих в их время, то трудно в точности сказать, что входило в их своеобразные обряды. Все же у нас остаются устные предания и возможность делать из них выводы: и эти традиции указывают на Орфея как на принесшего свои доктрины из Индии, как на того, чья религия была той же, что и у древнейших магов, следовательно — той, к которой принадлежали посвященные всех стран, начиная с Моисея, “сыновей пророков”, и аскетических назаров (которых не следует смешивать с теми, кого громит Осия и другие пророки), до ессеев. Эта последняя секта была пифагорейской сектой до того, как они в какой-то степени скорее дегенерировали, чем усовершенствовались в своей системе от влияния буддийских миссионеров, которые, по словам Плиния, обосновались на берегах Мертвого моря задолго до его времени, “per saeculorum millia”. Но если, с одной стороны, эти буддийские монахи были первыми учредителями монастырских общин и прививателями строгого соблюдения монастырского устава, то, с другой стороны, они также были первыми насаждателями и популяризаторами суровых добродетелей, пример которых был подан Шакьямуни и которые до этого обнаруживались только в отдельных случаях известных философов и их последователей, добродетелей, которые два или три столетия спустя проповедовал Иисус и которые осуществлялись несколькими христианскими аскетами, а затем были постепенно оставлены и даже совершенно забыты христианской церковью.

Посвященные назары всегда придерживались этого устава, которому до них следовали адепты всех веков: и ученики Иоанна были только отколовшейся ветвью ессеев. Поэтому мы не должны смешивать их со всеми теми назарами, о которых говорится в Ветхом Завете и которых Осия обвиняет, как отделившихся или предавшихся Бошет (см. еврейский текст), что означало величайшую возможную мерзость. Делать вывод, как это делают некоторые критики и теологи, что это означает посвятить себя целомудрию или воздержанию, — значит или умышленно искажать истинное значение, или же быть полным невежою в еврейском языке. Одиннадцатый стих первой главы Михея наполовину истолковывает это слово в его замаскированном переводе: “Исчезни ты, обитатель Сафира”, и т. д., а в оригинале этим словом является Бошет. Несомненно, ни Ваал, ни Иахох Кадош со своими кадешимами, не был богом аскетических добродетелей, хотя “Септуагинта” называет их так же, как и галлов — совершенными священнослужителями — ?ефелеумЭнпхт, посвященными и освященными[113] Великий Сод кадешимов, что переведено в “Псалтыре” [LXXXVIII, 6], как “собрание святых”, был ничто другое, как только мистерия “освященных” в том смысле, какой придал этому слову Вебстер.

Назаретская секта существовала задолго до появления Моисеевых законов и зародилась среди людей, наиболее враждебных к “избранным” Израиля, а именно среди людей Галилеи, древней olla-podrida идолопоклонствующих народностей, где была построена Назара, нынешний Назарет. Именно в Назаре древние назории или назириаты проводили свои “Мистерии Жизни” или “собрания”, как теперь переводят это слово [257, II, 305], которые были ничто иное как тайные мистерии посвящения,[114] совсем другие по форме, нежели популярные мистерии, проводимые в Библе в честь Адониса. В то время как истинные посвященные из отверженных галилеян поклонялись истинному Богу и имели трансцендентные видения, — чем в это время занимались “избранные”? Иезекиил рассказывает нам об этом (гл. VIII), когда описывая, что он видел, говорит, что форма руки взяла его за локон на голове и перенесла его из Халдеи в Иерусалим.

“И стояли там семьдесят человек сенаторов дома Израилева... “Сын человеческий, видел ли ты, что эти древние... делают в темноте?” — спрашивает “Господь”. “У дверей дома Господа... смотри, сидят женщины и оплакивают Таммуза” (Адониса).

В действительности, мы не можем предполагать, что язычники когда-либо превосходили “избранный” народ в неких позорных мерзостях, в которых их собственные пророки так щедро их обвиняют. Чтобы поверить этой истине, совсем нет надобности быть еврейским ученым; достаточно почитать Библию на английском языке и поразмыслить над речами “святых” пророков.

Этим объясняется ненависть позднейших назареев к ортодоксальным евреям — последователям экзотерического Моисеева Закона — которых они всегда высмеивали как поклоняющихся Иурбо-Адунаю или Господу Вакху. Проходя под маской Адони-Иахох (подлинный текст “Исайи”, LXI, 1), Иахох и Господа Саваофа. Ваал-Адонис или Вакх, которому поклонялись в рощах и в публичных содах, или мистериях, наконец превратился, в отшлифовывающих руках Ездры, в Адоная Мазоры — в единого и верховного Бога христиан!

“Ты не должен поклоняться Солнцу, которое называется Адунай”, — гласит “Кодекс назареев”, — “чье имя есть также Кадуш[115] и Эл-Эл. Этот Адунай выберет для себя народ и соберет его в толпы (т. е. поклонение ему будет экзотерическим)... Иерусалим станет убежищем и городом недоносков, которые будут совершенствовать себя (обрезать) мечом... и будут обожать Адуная” [257, I, 47].

Старейшие назареи, потомки назаров Священного Писания, чьим последним выдающимся водителем был Иоанн Креститель, хотя и не считались очень правоверными у писцов и фарисеев Иерусалима, все же уважались и никто им не досаждал. Даже Ирод “боялся масс”, так как те считали Иоанна пророком [Матфей, XIV, 5]. Но последователи Иисуса, очевидно, принадлежали к секте, которая стала еще более причиняющим боль шипом у них в боку. Это выглядело, как одна ересь внутри другой, ибо в то время как назары старины, “Сыны Пророков”, были халдейскими каббалистами, адепты новой, держащейся особо секты с самого начала показали себя реформаторами и новаторами. Большое сходство, найденное некоторыми критиками между ритуалами и обычаями ранних христиан и ессеев может быть объяснено без малейшего затруднения. Ессеи, как мы только что отметили, были новообращенные буддийских миссионеров, которые со времен царя Ашоки, усердного пропагандиста, исходили Египет, Грецию и даже Иудею в одно время; и хотя очевидно, что ессеям принадлежит честь иметь назаретского реформатора Иисуса в качестве своего ученика, все же последний, как оказалось, разошелся со своими прежними учителями по нескольким вопросам формального ритуала. Его нельзя по-настоящему назвать ессеем по причинам, которые мы укажем в дальнейшем; также он не был назаром или назаритом старшей секты. Кем был Иисус, можно узнать в “Кодексе назареев”, в несправедливых обвинениях бардезанских гностиков. “Йешу есть Нэбу, ложный Мессия, разрушитель старой правоверной религии”, — гласит “Кодекс”.[116]

Он основатель секты новых назаров и, по значению самих слов, — последователь буддийской доктрины. В еврейском языке слово наба значит говорить по вдохновению; а есть нэбо, бог мудрости. Но Нэбо есть также Меркурий, а Меркурий есть Буддха в индусской монограмме планет. Кроме того, мы узнаем, что талмудисты считают, что Иисус был вдохновляем гением Меркурия [455, II, 2].

Назаретский реформатор, несомненно, принадлежал к одной из этих сект, хотя было бы почти невозможно установить, к которой. Но что само по себе очевидно, так это то, что он проповедовал философию Будды Шакьямуни. Осужденные позднейшими пророками, проклинаемые Синедрионом, назары — их смешали с теми другими назарами, “которые отделились от этого позора” (см. [Осия, IX, 10]) — тайно, если не явно, преследовались ортодоксальной синагогой. Становится ясным, почему с Иисусом сначала обращались так пренебрежительно, и неодобрительно называли его “галилеянином”. Нафаниил спрашивает: “Из Назарета может ли быть что доброе?” [Иоанн, I, 46] в самом начале его карьеры; и это только потому, что он знал, что Иисус — назар. Разве здесь нет ясного намека? на то, что даже старшие назары в действительности не были еврейскими единоверцами, но скорее представляли собою класс халдейских теургов? Кроме того, так как Новый Завет выделяется своими неправильными переводами и явными фальсификациями текстов, мы справедливо можем подозревать, что слово назария или нозар было подменено словом Назарет. Что в оригинале значилось: “Может ли что-либо хорошее прийти от нозара (или назарея)?”, то есть, от последователя Иоанна Крестителя, с которым мы его видим связанным с самого начала его появления на сцене действия после того, как почти на двадцать лет потеряли его из виду. Грубые ошибки Ветхого Завета ничто по сравнению с ошибками “Евангелий”. Ничто так хорошо не раскрывает систему благочестивых подделок, на который покоится надстройка мессианства, как эти самоочевидные противоречия. “Он есть Илия, которому должно прийти”, — говорит Матфей о Иоанне Крестителе, насильно затаскивая древнюю каббалистическую традицию в подстроенное доказательство [XI, 14]. Но при обращении к самому Крестителю, когда его спрашивают [Иоанн, I, 21]: “Ты Илия? Он сказал: нет”! Кто знал лучше: Иоанн или его жизнеописатель? И что здесь божественное откровение?

Мотив Иисуса, очевидно, был тот же, что и у Гаутамы Будды — облагодетельствовать человечество в целом путем проведения религиозной реформы, которая дала бы ему религию чисто нравственную; истинное познание Бога и природы до тех пор оставалось исключительно в руках эзотерических сект и их адептов. Так как Иисус употреблял масло, а ессеи никогда не употребляли ничего другого, кроме чистой воды,[117] то его нельзя назвать строгим ессеем. С другой стороны, ессеи также были “отделенными”; они были целителями (ассайя) и обитали в пустыне, как все аскеты.

Но хотя он не отказался от вина, он все же мог остаться назареем. Так как в шестой главе “Книги Чисел” мы читаем, что после того как священнослужитель завил часть волос назорита для приношения Господу, “после сего назорей может пить вино” [VI, 20]. Самое горькое обвинение людей, которых ничем нельзя удовлетворить, реформатор выразил в следующем восклицании:

“Иоанн пришел, не ел, не пил, а они говорили: “У него дьявол есть”... Сын Человеческий пришел, ел и пил, и они говорят: “Вот человек — обжора и винолюб””.

И все же он был ессеем и назареем, ибо мы находим его не только посылающим послание Ироду, чтобы сказать, что он один из тех, кто выгоняют демонов и совершают исцеления, но и действительно называющим себя пророком и объявляющим себя равным другим пророкам [Лука, XIII, 32].

Автор “Сода” показывает, как Матфей старается связать в одно название “назарей” с пророчеством,[118] и спрашивает:

“Почему же тогда Матфей сообщает, что пророк сказал, чтобы его звали назарием?” Просто “потому, что он принадлежал к этой секте, и пророчество подтвердило бы его претензии на Мессианство... Но нигде не видно; чтобы пророки где-либо объявили, что Мессию будут называть назареем” [142].

Уже один тот факт, что в последнем стихе второй главы Матфей пытается подкрепить свое заявление, что Иисус обитал в Назарете лишь только для того, чтобы выполнить пророчество, более чем ослабляет аргумент, он опровергает его совершенно, так как первые две главы, как было достаточно доказано, оказались позднейшими подделками.

Крещение является одним из древнейших ритуалов и практиковалось всеми народами в своих мистериях в виде священных обливаний. Данлэп, кажется, производит название назары от назах — брызгание; Бахак-Зиво, говорят назареи, является тем гением, который вызвал мир к бытию [257, т. II, с. 233] из “темных вод”; и Ричардсон в книге “Персидский, арабский и английский лексикон” утверждает, что слово Бахак означает “дождь”. Но Бахак-Зиво назареев нельзя так легко проследить до Вакха, который “был богом дождя”, так как назары были величайшими противниками поклонения Вакху. “Вакх был воспитан хиадами, нимфами дождя”, говорит Преллер [456, т. I. с. 415], который в дальнейшем доказывает, что в заключение религиозных мистерий жрецы крестили (обмывали) свои монументы и помазывали их маслом [456, т. 1, с. 490]. Все это только весьма косвенные доказательства. Иорданское крещение не нужно выставлять как замену экзотерических ритуалов Вакха и возлияний в честь Адониса или Адони, к которому назареи питали отвращение, — чтобы доказать, что это была секта, возникшая из “мистерий” тайной доктрины; и их ритуалы ни в коем случае нельзя смешивать с ритуалами языческого населения, которое попросту погрузилось в идолопоклонство и в нерассуждающую веру всех плебейских масс. Иоанн был пророком этих назареев, и в Галилее его называли “Спасителем”, но он не был основателем этой секты, которая получила свои традиции из отдаленнейшей халдео-аккадийской теургии.

Ранние плебеи-израильтяне — это ханааниты и финикияне с тем же самым поклонением фаллическим богам — Вакху, Ваалу или Адону, Якху — Иао или Иегове; но даже среди них всегда имелся класс посвященных адептов. Позднее характер этих плебеев изменился вследствие завоевания ассирийцами; и, наконец, персидские колонизаторы наслоили фарисейские и восточные идеи и обычаи, от которых произошли Ветхий Завет и Моисеевы установления. Асмонеанские жрецы-цари провозгласили канон Ветхого Завета в противопоставление “апокрифам”, или тайным книгам, александрийских евреев-каббалистов.[119] До Иоанна Гиркана они назывались ассидеанами (хасидим) и фарисеями (парсы), но затем они стали саддукеями или задокитами, блюстителями жреческих уставов в отличие от раввинистических. Фарисеи были снисходительны и рассудительны, саддукеи же — фанатичны и жестоки.

Сказано в “Кодексе”:

“Иоанн, сын Аба Саба-Захария, зачатый его матерью Анасабет в ее сотом году отроду, крестил уже в течение сорока двух лет,[120] когда Иисус Мессия пришел на Иордан, чтобы быть крещенным крещением Иоанна... Но он исказит учение Иоанна, изменив крещение Иордана и исказив изречения справедливости”.[121]

Крещение было изменено от крещения водою на крещение Святым Духом, несомненно, вследствие всегда преобладавшей у отцов идеи провести реформу, и сделать христиан отличными от назареев Св. Иоанна, набатеян и эбионитов, чтобы очистить место для новых догм. Не только в Синоптиках говорится, что Иисус крестил так же, как и Иоанн, но собственные Иоанновы ученики жаловались на это, хотя, наверно, Иисуса нельзя обвинять, что он придерживался чисто вакхического ритуала. Вводное предложение в стихе 2, гл. IV, “Иоанна”, “...хотя Сам Иисус не крестил”, настолько неуклюже, что сразу видно, что это позднейшая вставка. Матфей заставляет Иоанна сказать, что тот, кто придет после него, не будет их крестить водой, “но Святым Духом и Огнем”. Марк, Лука и Иоанн подтверждают эти слова. Вода, огонь и дух или Святой Дух ведут свое начало из Индии, как мы это покажем.

Но в отношении этого изречения имеется одна странность. Оно категорически отрицается в “Деяниях Апостолов”, XIX, 2-5. Аполлос, александрийский еврей, принадлежал к секте учеников Св. Иоанна Крестителя; он был крещен и наставлял других по учениям Крестителя. И все же, когда Павел, разумно используя свое отсутствие в Коринфе, встречается с некими учениками Аполлоса в Эфессе и задает им вопрос, восприняли ли они Святого Духа, — последовал наивный ответ:

“Мы даже и не слыхали, есть ли Дух Святый!” “Во что же вы крестились?” — вопрощает он далее. — “Во Иоанново крещение”, — отвечают они.

Затем Павла заставляют повторить слова, приписанные Синоптиками Иоанну; и эти люди “крестились во имя Господа Иисуса” и сразу проявили обычный дар говорения на многих языках, которым сопровождается снисхождение Святого Духа.

Что же это такое? Св. Иоанн Креститель, которого называют “предтечей” во “исполнение пророчества”, великий пророк и мученик, чьим словам должно придаваться такое огромное значение его учениками, провозглашает “Святого Духа” своим слушателям, вызывает стечение толп людей на берегах Иордана, где при великой церемонии крещения Христа обещанный “Святой Дух” появляется среди раскрывающихся небес, и толпа слышит голос, и тут вдруг находятся ученики Св. Иоанна, которые “даже и не слыхали, что существует какой-то Святой Дух!”

Истинно, те ученики, которые написали “Кодекс назареев”, были правы. Только это был не сам Иисус, но те, кто пришли после него, и кто состряпали Библию так, чтобы она подошла им, которые “исказили учение Иоанна, изменили крещение в Иордане и исказили изречения справедливости”.

Бесполезно возражать, что нынешний “Кодекс” был написан спустя века после того, как проповедовали непосредственные ученики Иоанна. Точно так же были написаны наши Евангелия. Когда эта поразительная беседа Павла с “крещенцами” имела место, бардезанцы между ними еще не появились, и эта секта не считалась “ересью”. Кроме того, мы в состоянии судить, как мало Иоанново обещание “Святого Духа” и появление самого “Духа” оказало влияния на его учеников, по тому неудовольствию, какое они проявили в отношении учеников Иисуса и чем-то вроде конкуренции, проявленной с самого начала. Мало того, у самого Иоанна настолько мало уверенности в тождественности Иисуса с ожидаемым Мессией, что после знаменитой сцены крещения в Иордане и устного уверения Самого Святого Духа, что “сей есть Сын Мой возлюбленный” [Матфей, III, 17], — мы вдруг находим, что “Предтеча” [“Матфей”, XI] посылает из тюрьмы двух учеников, чтобы осведомиться у Христа: “Ты ли Тот, Который должен придти, или ожидать нам другого”!!

Уже это одно вопиющее противоречие давно уже должно было убедить разумные сознания в мнимости боговдохновенности Нового Завета. Но мы можем задать другой вопрос: если крещение является знаком возрождения и таинством, установленным Христом, то почему теперь христиане не крестят так, как это приписывается Иисусу — “Святым Духом и огнем”, вместо следования обычаю назареев? Делая эти осязаемые вставки, какие цели мог преследовать Ириней, за исключением того, чтобы заставить людей поверить, что название назарей, которое Иисус носил, произошло только оттого, что отец его проживал в Назарете, а вовсе не от его связи с сектой назариа — целителей?

Эта уловка Иринея была весьма неудачна, так как с незапамятных времен пророки старины выступали против крещения огнем, как оно практиковалось их соседями, которое сообщало “дух пророчества или Святой Дух”. Но положение было отчаянное; христиан повсюду называли назареями или иессеями (согласно Епифанию), и Христа считали просто еврейским пророком и целителем — каким он себя называл, каким он был принят своими учениками и каким его рассматривали последователи. При таком положении вещей тут не было места ни для новой иерархии, ни для нового божества; а так как Ириней взялся за это дело, чтобы создать и то и другое, то ему пришлось пользоваться тем материалом, какой был под рукой, и заполнить пробелы своими плодоносными выдумками.

Для того, чтобы убедиться, что Иисус был истинным назареем — хотя и с идеями о новой реформе — мы не должны искать доказательств в переведенных Евангелиях, а в таких подлинных версиях, какие доступны. Тишендорф в своем переводе “Евангелия от Луки” с греческого языка в главе IV, 34 переводит “Йешоу назарей”; и на сирийском мы читаем “Йешоуа, ты назар”. Так что, если мы учтем все то, что запутано и непонятно в четырех Евангелиях, пересмотренных и исправленных в таком виде, какой они теперь имеют, то мы сами легко поймем, что истинное, первоначальное христианство, такое, как проповедовал Иисус, следует искать только в так называемых сирийских ересях. Только из них мы можем извлечь какие-либо ясные понятия о том, чем было первоначальное христианство. Такова была вера Павла, кого Тертулл, оратор, обвинил апостола перед правителем Феликсом. Он жаловался, что они обнаружили “найдя сего человека язвою общества ... и представителем Назорейской ереси” [Деяния, XXIV, 5]; и в то время, как Павел отрицает все остальные обвинения, он признается, что “по учению, которое они называют ересью, я действительно служу Богу отцов моих” [Деяния, XXIV, 14]. Это признание является целым откровением. Оно доказывает: 1) что Павел признал свою принадлежность к секте назареев; 2) что он поклонялся Богу своих отцов, но не тройственному христианскому Богу, о котором он ничего не знает, и который не был выдуман до его смерти; 3) что это несчастное признание удовлетворительно объясняет, почему трактаты “Деяния Апостолов”, вместе с “Откровением Иоанна”, которое в одно время совершенно отвергалось, так долго не включались в канон Нового Завета.

В Библосе неофиты, так же как и иерофанты, были обязаны после мистерий поститься и пребывать некоторое время в одиночестве. Были строгие посты и приготовления как до, так и после вакхических, адонийских и элевсинских оргий, и Геродот с боязнью и почтительностью намекает на озеро Вакха, в котором “они (жрецы) по ночам совершали представления о его жизни и страданиях” [356, II, с. 170]. В жертвоприношениях Митре во время посвящения неофитом отображалась предварительная сцена умирания, предшествующая сцене “его нового рождения посредством обряда крещения”. Часть этой церемонии до сих пор исполняется масонами, когда неофит, подобно великому мастеру Хираму Абифу, лежит мертвый и пробуждается от сильного пожатия львиной лапы.

Жрецы были обрезаны. Неофит не мог быть посвящен без того, чтобы не присутствовать на торжественных мистериях озера. Назареев крестили в Иордане; они не могли креститься в другом месте; их также обрезали и им приходилось поститься как до, так и после очищения крещением. Сказано, что Иисус постился сорок дней в пустыне немедленно после крещения. До нынешнего дня при каждом храме в Индии имеется озеро, проточная вода или резервуар, полный освященной водою, в котором брахманы и набожные индусы купаются ежедневно. Такие хранилища освященной воды необходимы каждому храму. Празднества купания или крещенские обряды происходят дважды в году — в октябре и в апреле. Каждое такое празднество длится десять дней, и так же, как в древнем Египте и Греции, статуи их богов, богинь и идолов погружаются жрецами в воду; цель этой церемонии заключается в том, чтобы смыть с них все грехи, принятые ими на себя от им поклоняющихся, которые оскверняют их, пока не смыты святой водой. В течение Аратти, церемонии обмывания, главного бога каждого храма несут с торжественной церемонией, чтобы крестить в море. За брахманами-жрецами, несущими священные образы, обычно следует Махараджа — босой и почти голый. Три раза жрецы заходят в море; в третий раз они несут с собой все образы. Держа их поднятыми, с молитвами, повторяемыми всем братством, Главный Жрец трижды окунает статуи богов в воду во имя мистической троицы, после чего они очищены.[122] Орфический гимн называет воду величайшим очистителем людей и богов.

Согласно Плинию и Иосифу Флавию, известно, что наша секта назареев существовала приблизительно за 150 лет до Христа и проживала по берегам Иордана и на восточном берегу Мертвого моря [151, XIII, 9; XV, 10]. Но в “Гностиках” Кинга мы находим цитату из другого сообщения Иосифа, из стиха 13-го, в котором говорится, что ессеи поселились на берегах Мертвого моря “за тысячи веков” до времени Плиния.[123]

Согласно Мунку, термин “галилеянин” почти является синонимом “назарея”; в дальнейшем он показывает, что связи первых с неевреями были весьма тесными. Вероятно, население, в результате постоянных взаимосношений; постепенно усвоило некоторые обряды и обычаи культа язычников; и презрение, с которым правоверные евреи взирали на галилеян, приписывается им по этой же причине. Их дружеские отношения, несомненно, привели их, в более поздний период, к принятию “Адонии” или священных обрядов над телом оплакиваемого Адониса, так как мы находим Иеронима справедливо горюющим над этим обстоятельством.

“Над Вифлеемом”, — говорит он, — “роща Таммуза, т. е. Адониса, отбрасывала свою тень! И в этой ПЕЩЕРЕ, где прежде плакал младенец Иисус, оплакивали любовника Венеры”.[124]

После восстания Бар Кохба римский император учредил мистерии Адониса в священной пещере Вифлеема, и кто знает, не это ли есть та петра или пещерный храм, на котором церковь была построена? Вепрь Адониса был помещен над теми воротами Иерусалима, которые выходили в сторону Вифлеема.

Мунк говорит, что “Назиреат был институтом, учрежденным до появления законов Мусы” [457, c. 169]. Это очевидно, так как мы находим, что эта секта не только упоминается, но и подробно описывается в “Числах” (гл. VI). В заповедях, данных в этой главе Моисею “Господом”, легко узнать обряды и законы жрецов Адониса.[125] Воздержание и чистота, строго предписанные в обеих сектах, идентичны. Обе секты предоставляли волосам отрастать во всю длину [151, IV, 4], как это и доныне делают отшельники и факиры в Индии, тогда как другие касты бреют головы и в определенные дни воздерживаются от вина. Пророк Илия, один из назареев, описан во “Второй книге Царей”, а также Иосифом, как “волосатый человек, опоясанный шкурой”.[126] И Иоанн Креститель и Иисус оба представлены, как носящие длинные волосы.[127] Иоанн “одет в верблюжью шерсть” и опоясан шкурой, а Иисус носит длинное одеяние “без единого шва”... “и очень белое, как снег”, говорит Марк; и это то же самое одеяние, какое носили жрецы назареев, пифагорейские и буддийские ессеи, как описано Иосифом.

Если мы тщательно проследим термины назар и назарет по наиболее известным трудам писателей древности, мы встретим их в связи как с “языческими”, так и с еврейскими адептами. Так, например, Александр Полигистор говорит о Пифагоре, что он был учеником ассирийского Назарета, которого некоторые считают Иезекиилем. Диоген Лаэртский весьма решительно утверждает, что Пифагор после того, как его посвятили во все греческие и варварские мистерии, “отправился в Египет и впоследствии посетил халдеев и магов”; а Апулей утверждает, что Пифагора учил Зороастр.

Если бы мы высказали мысль, что еврейские назары, упрекающие пророки “Господни”, были посвящены в так называемые языческие мистерии и принадлежали (по крайней мере большинство их) к той же Ложе или тому же кругу адептов, что и те, кого считают идолопоклонниками; что их “круг пророков” был только побочной ветвью тайного общества, которое мы вполне могли бы назвать “интернациональным”, — какие взрывы христианского гнева посыпались бы на нас! И все же это дело выглядит весьма подозрительным.

Давайте сперва припомним то, что Аммиан Марцеллин и другие историки рассказывают о Дарии Гистаспе. Последний, проникнув в Верхнюю Индию (Бактриану), научился у брахманов чистым обрядам, звездным и космическим наукам, и передал это магам. Но история также говорит, что Гистасп раздавил магов и ввел — или, вернее, навязал им силою — чистую религию Зороастра — религию Ормазда. Но чем объяснить тогда, что на гробнице Дария была найдена надпись, сообщающая, что он был “учитель и иерофант магии и магианизма”? Очевидно, имеется какая-то ошибка в истории, и история ее признает. В этой путанице имен Зороастр, учитель и наставник Пифагора, не может быть ни Зороастром, на Заратуштрой, которые установили поклонение солнцу среди парсов; не мог он быть и тем, кто появился при дворе Гуштаспа (Гистаспа), признаваемого якобы отцом Дария; и не мог он также быть тем Зороастром, кто поставил своих магов выше самих царей. Старейшее священное писание зороастрийцев, “Авеста”, не выдает ни малейших следов, что этот реформатор когда-либо был знаком с какой-либо из тех наций, которые впоследствии приняли его образ поклонения. Он кажется ничего незнающим о соседях Западного Ирана, медийцах, ассирийцах, персах и других. Если бы у нас не было никаких других свидетельств о великой древности зороастрийской религии, как только открытие большой ошибки, совершенной в нашем веке некоторыми учеными, которые отождествили царя Виштаспа (Гуштаспа) с отцом Дария, тогда как персидская традиция прямо указывает на Виштаспа, как на последнего принца по Кайанитской линии, который правил Бактрианой, — это должно бы быть достаточно, так как завоевание Бактрианы ассирийцами произошло за 1200 лет до Р. X.[128]

Поэтому будет вполне естественно, если мы это обращение Зороастр будем считать не именем отдельного человека, а общим термином класса, разбор смысла которого должен быть оставлен филологам. Гуру по-санскритски означает духовный учитель; и так как Зуруастара на том же языке означает того, кто поклоняется солнцу, то почему невозможно, что по ходу естественных изменений языка, вследствие большого количества различных народностей, обращенных к поклонению солнцу, — название гуру-астара, духовный учитель поклонения солнцу, столь напоминающее имя основателя этой религии, постепенно изменило свою первоначальную форму и превратилось в Зуруастара или Зороастра? Мнение каббалистов таково, что существовал только один Заратуштра, но было много гуру-астаров, или духовных учителей, и что один из таких гуру или, скорее, хуру-астеров, как его называют в старинных рукописях, был наставником Пифагора. Насколько верно это объяснение — пусть решает филология и читатели сами. Лично мы верим этому, так как по этому предмету мы больше доверяем каббалистической традиции, нежели объяснениям ученых, так как у них по сей день по этому поводу не было двух одинаковых мнений.

Аристотель утверждает, что Зороастр жил за 6000 лет до Христа; Гермипп из Александрии, который, говорят, читал подлинные книги зороастрийцев, хотя Александра Великого обвиняют в их уничтожении, — показывает, что Зороастр был учеником Азонака (Азон-ах или Азон-Бог) и жил за 5000 лет до падения Трои. Эр или Эрос, чье видение рассказано Платоном в “Государстве”, по мнению Климента, был Зордустх. В то время как маг, свергнувший с трона камбизов, был медянином, и Дарий объявил об отмене ритуалов магов с тем, чтобы установить ритуалы Ормазда, Ксант из Лидии заявляет, что Зороастр был главою магов!

Кто из них не прав? Или же они все правы, и только современные толкователи не могут объяснить разницу между Реформатором и его апостолами и последователями? Эта ошибочность наших комментаторов напоминает нам ошибочность Светония, принявшего христиан за некоего Христоса или Крестоса, как он пишет это слово, и уверявшего своих читателей, что Клавдий выслал его из страны за волнения, которые он поднял среди евреев.

Наконец, возвращаясь опять к назарам, Заратус упоминается Плинием следующими словами: “Он был Зороастр и Назарет”. Так как Зороастр называется princeps магов, и назар означает отделенного или освященного, то не есть ли это — еврейское обозначение мага? Волней думает, что это так. Персидское слово На-заруан означает миллионы лет и относится к халдейскому “Ветхому Днями”. Отсюда произошло название назаров или назареев, которые были освящены для служения единому высочайшему Богу, каббалистическому Эйн-Софу или Ветхому Днями, “Старейшему из Старейших”.

Но слово назар также можно встретить в Индии. На индустани назар есть зрение, внутреннее или сверхъестественное видение: назар банд-и означает чарование, месмерические или магические чары; и назаран есть слово для осмотра достопримечательностей или видения.

Профессор Уайлдер думает, что так как слова Зеруана в “Авесте” нигде нет, и оно встречается только в более поздних парсийских книгах, то оно ведет свое происхождение от магов, которые составляли персидскую касту жрецов в период сасанидов, но по своему происхождению были ассирийцами.

“Я считаю”, — говорит он, — “что Туран поэтов есть Атурия или Ассирия; и что Зохак (Аж-дахака, Дэйокес или Астиагес), Царь-Змий, был Ассирийским, Медийским и Вавилонским, когда эти страны были объединены”.

Это мнение, однако, нисколько не нарушает нашего утверждения, что тайные доктрины магов, до-ведийских буддхистов, иерофантов египетского Тота или Гермеса, и адептов какого-то бы ни было века и национальности, включая и халдейских каббалистов и еврейских Назаров, — были тождественны с самого начала. Когда мы употребляем слово буддхисты, мы не подразумеваем под ним ни экзотерический буддизм, установленный последователями Гаутамы Будды, ни современную буддийскую религию, но подразумеваем сокровенную философию Шакьямуни, которая в своей сущности несомненно была идентична с древней религией мудрости святилищ, с до-ведийским брахманизмом, “Схизма” Зороастра, как ее называют, является прямым доказательством этому. Ибо, строго говоря, это совсем не была схизма, а только частичное раскрытие публике строго монотеистических религиозных истин, до тех пор преподаваемых лишь во святилищах, и которые он узнал у брахманов. Зороастр, первичный учредитель почитания солнца не может быть назван основателем дуалистической системы; также он не был первым, кто учил единству Бога, ибо он обучал тому, что сам узнал у брахманов. И что Заратустра и его последователи, зороастрийцы, “селились в Индии до того, как эмигрировали в Персию”, также доказано Максом Мюллером.

“Что зороастрийцы и их предки вышли из Индии”, — говорит он, — “в течение ведийского периода, может быть доказано так же ясно, как и то, что обитатели Массалии вышли из Греции... Многие из богов зороастрийцев оказались... лишь только отражениями и отклонениями первичных подлинных богов Вед” [458, 83].

И если мы теперь сможем доказать — а мы можем это сделать, пользуясь свидетельствами “Каббалы” и старейших традиций религии мудрости, философии древних святилищ, — что все эти боги, будь то зороастрийские или боги Вед, являются только олицетворениями оккультных сил природы, верными слугами адептов сокровенной мудрости — магии, — то мы стоим на незыблемой почве.

Таким образом, скажем ли мы, что каббализм и гностицизм произошел от маздаизма или зороастризма, — это будет одно и то же, если только мы не имели в виду экзотерического поклонения, чего мы не имели в виду. Точно так же и в этом же смысле мы можем вторить Кингу, автору “Гностиков”, и некоторым другим археологам, и утверждать, что оба первые произошли от буддхизма, представляющего наиболее простую и наиболее удовлетворяющую из философий, в результате которой возникла одна из чистейших религий мира. Дело только за хронологией, чтобы определить, которая из этих религий, отличающихся только по внешней форме, является старейшей и, следовательно, менее фальсифицированной. Но даже это очень косвенно, если вообще касается обсуждаемого нами предмета. Уже за какое-то время до нашей эры адепты, за исключением Индии, перестали объединяться в большие общины; но будь то ессеи или неоплатоники, или же какая-нибудь из бесчисленных борющихся сект, родившихся лишь для того, чтобы исчезнуть, — мы у них встречаем те же самые доктрины, идентичные по сущности и духу, если и не всегда по форме. Под буддхизмом, поэтому, мы подразумеваем ту религию, которая буквально означает доктрину мудрости и которая появилась на много веков раньше метафизической философии Сиддхартха Шакьямуни.

После девятнадцати веков принудительного удаления из канонических книг каждой фразы, которая могла бы направить исследователя на правильный путь, — стало очень трудно доказать, так, чтобы удовлетворить точную науку, что “языческие” почитатели Адониса, их соседи, назареи, и пифагорейские ессеи, целители-терапевты [459], эбиониты и другие секты — все были, лишь с небольшими расхождениями, последователями древних теургических мистерий. И все же, по аналогии и при тщательном изучении сокровенного смысла их ритуалов и обычаев, мы можем обнаружить следы их родства.

Современнику Иисуса было суждено стать тем лицом, которое посредством истолкования древнейшей литературы Израиля указало потомству, как глубоко каббалистическая философия согласуется своим эзотеризмом с эзотеризмом величайших греческих мыслителей. Этим современником был устремленный ученик Платона и Аристотеля, Филон Иудея. Объясняя Книги Моисея чисто каббалистическими методами, он сделался тем знаменитым еврейским писателем, которого Кингсли называет отцом неоплатонизма.

Очевидно, что терапевты Филона являются ответвлением ессеев. На это указывает их название — ‘ЕуубАпй, Асайа, врач. Отсюда эти противоречия, подделки и другие отчаянные уловки, чтобы приладить пророчества еврейского канона к рождению и божественности Галилеянина.

Лука, который был врачом, в сирийских текстах назван Асайа, т. е. ессаин или ессей. Иосиф Флавий и Филон Иудей достаточно описали эту секту, чтобы не оставить в наших умах никаких сомнений, что назарейский реформатор, после того как получил образование в их обителях в пустыне и был надлежащим образом посвящен в мистерии, предпочел свободную и независимую жизнь кочующего назария; и таким образом отделился или отназарился от них, становясь путешествующим терапевтом, назариа, целителем. Каждому терапевту, до того как покинуть общину, приходилось проделать то же самое. И Иисус и Св. Иоанн Креститель проповедовали конец Века;[129] что доказывает их знание сокровенных вычислений жрецов и каббалистов, которые, так же как и главы общин ессеев, единственные знали тайну длительности циклов. Последние были каббалистами и теургами; по словам Мунка: — “у них были свои мистические книги, и они предсказывали будущее” [457, с. 525 и далее].

Данлэп, чьи личные исследования, кажется, были вполне успешны в этом направлении, — установил, что ессеи, назареи, доситеяне и некоторые другие секты, все существовали до Христа:

“Они отвергали удовольствия, презирали богатство, любили один другого и более чем другие секты пренебрегали браком, считая победу над страстями добродетелью”, — говорит он [142, II, предисловие, с. XI].

Все эти добродетели проповедовались Иисусом; и если мы должны считать Евангелия содержащими истину, то Христос был верующим в метемпсихоз или перевоплощение — опять как эти же ессеи, которые, как мы видим, были пифагорейцами по всем своим доктринам и привычкам. Ямвлих утверждает, что Самосский философ провел некоторое время на горе Кармил с ними [75].[130] В своих беседах и проповедях Иисус всегда пользовался притчами и метафорами. Это опять-таки была привычка ессеев и назареев; галилеяне, жившие в городах и деревнях, поскольку известно, никогда не прибегали к таким аллегорическим выражениям. Действительно, некоторые из его учеников, будучи галилеянами, как и он сам, даже удивлялись, обнаружив, что он в беседах с людьми прибегает к такой форме выражения.

“Для чего притчами говоришь им?” — часто спрашивали они [Матфей, XIII, 10]. “Для того, что вам дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано”, — был ответ, и это был ответ посвященного. — “Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют”.

Кроме того, мы находим Иисуса выражающим свои мысли еще яснее — и притом в чисто пифагорейских выражениях — когда произнося Нагорную проповедь, он говорит:

        “Не давайте святыни псам

        И не бросайте жемчуга вашего перед свиньями,

        Чтобы они не попрали его ногами своими

        И, обратившись, не растерзали вас”.

Профессор Уайлдер, редактор “Элевсинских мистерий” Тэйлора, отмечает

“склонность Иисуса и Павла классифицировать свои доктрины на эзотерические и экзотерические, на Тайны Царствия Небесного “для апостолов” и “притчи” для толпы. “Мы говорим мудрость”, — говорит Павел, — “среди тех, кто совершенен” (или посвящен)” [4, с. 15].

В элевсинских и в других мистериях участники всегда делились на два класса: на неофитов и совершенных. Первых иногда допускали к предварительному посвящению: к драматическому представлению цереры или души, спускающейся в Гадес.[131] Но только “совершенным” было дано наслаждаться и узнать мистерии божественного Элизиума, небесного обиталища благословенных; этот Элизиум, бесспорно, был то же, что и “Царство Небесное”. Возражать или отрицать вышесказанное было бы просто закрыванием глаз на истину.

Повествование апостола Павла в его 2 Посл. к Коринф. [XII, 3, 4] поразило нескольких ученых, хорошо ознакомившихся с описаниями мистических обрядов посвящения, данными некоторыми классиками, как несомненно указывающее на конечную Эпоптейю [4, с. 49, примечание].

“И знаю о таком человеке (только не знаю — в теле ли или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в Рай и слышал неизреченные слова ?ссзфб сзмбфб, которые человеку нельзя пересказать”.

Поскольку нам известно, только изредка комментаторы усматривали в этих словах намек на полные блаженства видения “посвященного” провидца. Но фразеология тут недвусмысленна. На эти слова, “которые человеку нельзя пересказать”, намекали теми же словами и объясняли это той же причиной Платон, Прокл, Ямвлих, Геродот и другие классики. “Мы оглашаем мудрость только среди тех, кто совершенен”, — говорит Павел: ясный и неотрицаемый перевод этих слов будет: “Более глубокие (или конечные) эзотерические доктрины мистерий (которые обозначены словом мудрость) мы излагаем только среди тех, кто посвящены”.[132] Также в отношении “человека” который был взят в Рай” — и который, очевидно, был сам Павел.[133] — христианское слово Рай заменило слово Элизиум. Чтобы завершить доказательство, мы можем напомнить слова Платона, сказанные в другом месте, в которых указано, что прежде чем посвященный смог увидеть богов в их чистейшем свете, ему приходилось освобождаться от своего тела, т. е. выделить из него свою астральную душу [31, 64]. Подобным же образом Апулей описывает свое посвящение в мистерии:

“Я приблизился к границам смерти и, перешагнув порог Прозерпины, вернулся, будучи пронесенным через все элементы. В глухую полночь я видел сияющее ярким светом солнце вместе с подземными и небесными богами, и приближаясь к этим божествам, я платил свою дань преданного восхищения” [274, XI].

Таким образом, подобно Пифагору и другим иерофантам-реформаторам, Иисус делил свои учения на экзотерические и эзотерические. Преданно следуя пифагоро-ессейским установлениям, он никогда не садился за стол без молитвы перед едой. “Жрец молится перед едой”, — говорит Иосиф, описывая ессеев. Иисус также делил своих последователей на “неофитов”, “братию” и “совершенных”, если мы можем судить по тому, как он их различал. Но его карьера, по крайней мере, в качестве общественного раввина, была слишком кратковременной, чтобы позволить ему учредить свою собственную регулярную школу; и за исключением, может быть, только Иоанна, кажется, что он не посвятил ни одного другого апостола. Гностические амулеты и талисманы большею частью представляют собой символы апокалиптических аллегорий. “Семь гласных” имеют тесную связь с “семью печатями”; и мистическое имя Абраксас настолько же участвует в составе Шем Хамфирош, “священного слова” или несказуемого имени, насколько и имя, названное Словом Божиим, которое “никто не знал, кроме Его Самого” [Апокалипсис, XIX, 12], по выражению Иоанна.

Трудно было бы уйти от хорошо представленных доказательств, что “Апокалипсис” является произведением посвященного каббалиста, когда это “Откровение” преподносит нам целые параграфы, взятые из “Книги Еноха” и “Даниила”, из которых последняя сама представляет сокращенную имитацию первой; и когда, далее, мы убеждаемся, что офиты-гностики. которые целиком отвергали Ветхий Завет, как “исходящий из ниже стоящего существа (Иеговы)”, признавали наиболее древних пророков, таких как Енох, и извлекали из этой книги самую сильную поддержку своим вероучениям, — тогда доказательство становится очевидным. В дальнейшем мы покажем, как тесно связаны все эти доктрины. Кроме того, имеется история преследования Домицианом магов и философов, которая служит таким же доказательством, как и другие, что Иоанна, вообще, считали каббалистом. Так как этот апостол был включен в их число и, кроме того, выделялся среди других, то императорским эдиктом он был изгнан не только из Рима, но даже из континента. Император преследовал не христиан, как хотели бы изобразить это некоторые историки, смешивающие христиан и евреев, — а астрологов и каббалистов.[134]

Против Иисуса было выдвинуто много обвинений в том, что он применяет магию египтян: одно время они были обычны в городах, где его знали. Как сказано в Библии фарисеи были первыми, бросившими ему в лицо это обвинение, хотя раввин Визе считает самого Иисуса фарисеем. “Талмуд” определенно указывает на Якова Праведного, как на одного из этой секты.[135] Но последователи этой секты также известны тем, что всегда забрасывали камнями каждого пророка, который обличал их в греховных повадках, и не на этом факте мы обосновываем наше утверждение. Они обвиняли его в колдовстве и в том, что он выгоняет бесов с помощью их же князя Вельзевула, с такой же справедливостью, с какой впоследствии католическая церковь обвиняла в том же не одного только невинного мученика. Но Юстин Мученик, основываясь на более достоверных данных, сообщает, что люди того времени, которые не были евреями, утверждали, что чудеса Иисуса были совершены посредством магии — ?бгйкЮ цбнфбуЯб — “это было то же самое выражение, которым пользовались скептики, чтобы обозначить феномены творения чудес, совершаемые в языческих храмах. “Они даже отважились называть его магом и обманщиком людей”, жалуется этот мученик [466, с. 69]. В “Евангелии от Никодима” (Ada Pilate) евреи выставляют то же обвинение перед Пилатом. “Разве мы не говорили тебе, что он маг”?[136] Цельс говорит о том же обвинении и, как неоплатоник, верит в него [309, 11]. Талмудистская литература полна мельчайшими подробностями, и самым великим их обвинением является то, что “Иисус мог с такой же легкостью летать по воздуху, как другие ходить по земле” [472, 51]. Св. Августин утверждал, что вообще верили, что он был посвящен в Египте и что он написал книги о магии, которые он передал Иоанну [309, 11]. Существовал труд под названием “Magia Jesu Christi”, который приписывался самому Иисусу.[137] В “Увещеваниях” Климента против Иисуса выдвинуто обвинение, что он не совершал своих чудес как еврейский пророк, но как маг, т. е. посвященный “языческих” храмов [474, “Recog.”, I, 58 cf., с. 40].

В то время было обычным, так же как это и теперь обычно среди нетерпимого духовенства враждующих религий и низших классов общества, а также среди тех патрициев, которые по различным причинам не были допущены в мистерии, — обвинять иногда высших иерофантов и адептов в колдовстве и в черной магии. Так Апулей, посвященный, был подобным же образом обвинен в колдовстве и в том, что он носит при себе фигурку скелета — мощное средство, как уверяли, в деяниях черного искусства. Но одно из лучших и наиболее неоспоримых доказательств нашего утверждения может быть найдено в так называемом “Museo Gregoriano”. На саркофаге, покрытом барельефами, изображающими чудеса Христа,[138] видна во весь рост фигура Христа, который, в сцене воскрешения Лазаря, явлен безбородым “и снабжен жезлом, в общепринятом облике некроманта (?), тогда как труп Лазаря укутан и забинтован в точности как египетская мумия”.

Если бы потомство имело возможность обладать несколькими такими изображениями, выполненными в течение первого века, когда фигура, одеяние и каждодневные привычки Реформатора были еще свежи в памяти его современников, возможно, что тогда христианский мир был бы более христоподобным; дюжины противоречивых, необоснованных и совершенно бессмысленных спекуляций о “Сыне Человеческом” были бы невозможны, и у человечества была бы теперь единая религия и единый Бог. Именно это отсутствие всяких доказательств, недостаток какого-либо положительного следа в отношении того, кого христианство обожествило, — вызвало нынешнее состояние недоумения. Никакие изображения Христа не могли быть созданы раньше, как только после дней Константина, когда еврейский элемент был почти изъят среди последователей новой религии. Евреи, апостолы и ученики, которым зороастрийцы и парсы привили святой ужас перед какими-либо формами человеческих изображений, — посчитали бы святотатственным кощунством всякую попытку изобразить каким бы то ни было образом их Учителя. Единственным разрешенным изображением Иисуса, даже в дни Тертуллиана, было аллегорическое изображение “Пастыря Доброго”,[139] которое не было портретом, но представляло собою фигуру человека с головою шакала, как у Анубиса.[140] На этой гемме, как она представлена в коллекции гностических амулетов, Добрый Пастырь несет на плечах потерявшуюся овцу. Кажется, что у него на шее человеческая голова: но как Кинг правильно замечает, “так только кажется непосвященному глазу”. При более тщательном рассматривании он становится двуголовым Анубисом, имеющим одну человеческую голову, а другую — шакалью, тогда как его опояска принимает форму змея, поднимающего свою украшенную гребнем голову.

“Эта фигура”, — добавляет автор “Гностиков”, — “имела два значения — одно, очевидное всем непосвященным; другое — мистическое и понятное только посвященным. Возможно, что это была печать какого-то верховного учителя или апостола”.[141]

Это дает нам новое доказательство, что гностики и ранние ортодоксальные (?) христиане не так уж сильно различались по своей тайной доктрине, По одной цитате из Епифания Кинг делает вывод, что даже в 400 г. н. э. считалось отвратительным грехом пытаться изобразить телесную внешность Христа. Епифаний [475, XXVXI] преподносит это, как обвинение в идолопоклонстве против карпократийцев, что

“у них были писаные портреты и даже золотые и серебряные изображения, а также из других материалов, которые они выдавали за портреты Иисуса, якобы сделанные Пилатом по подобию Христа... Они держат их в тайне совместно с изображениями Пифагора, Платона и Аристотеля, и поставив их всех вместе, поклоняются им и приносят им жертвы по нееврейскому образу”.

Что бы сказал благочестивый Епифаний, если бы он ныне ожил и зашел бы в собор Святого Петра в Риме! Кажется, Амвросий также приходит в отчаяние при мысли, что некоторые люди полностью поверили сообщению Лампридия, что Александр Север имел в своей частной часовне изображение Христа среди других великих философов.

“Что язычники могли сохранить облик Христа”, — восклицает он, — “но его ученики этого не сделали — это вещь, которую ум отказывается принять и еще менее — поверить”.

Все это неоспоримо указывает на тот факт, что за исключением горсточки самозваных христиан, которые впоследствии одержали победу, вся цивилизованная часть язычников, которая знала о Иисусе, почитала его как философа, адепта, которого они ставили на ту же высоту, что и Пифагора и Аполлония. Откуда это почитание с их стороны к человеку, если бы он был просто, как изображают его Синоптики, бедным, неизвестным еврейским плотником из Назарета? Как о воплощенном Боге, о нем нет на земле ни единой записи, которая могла бы выдержать критическое исследование науки; но в качестве одного из величайших реформаторов, в качестве неумолимого врага всякого теологического догматизма, преследователя слепого фанатизма, учителя одного из наиболее возвышенных кодексов этики, Иисус представляет собою одну из величайших и наиболее ясно очерченных фигур в панораме истории человечества. Его эпоха может с каждым днем все дальше и дальше отступать в мрак и густую мглу прошлого; и его богословие, опирающееся на человеческие выдумки и поддерживаемое нелепыми догмами, может — нет, должно с каждым днем все больше терять свой незаслуженный престиж; и только великая фигура философа и нравственного реформатора, вместо того, чтобы становиться бледнее, с каждым новым веком станет более выпуклой и яснее очерченной. И она будет царствовать, как верховная и всемирная, только в тот день, когда все человечество будет признавать только одного отца — НЕПОЗНАВАЕМОГО вверху — и одного брата — все человечество внизу.

В предполагаемом письме Лентула, сенатора и известного историка, римскому сенату, имеется описание внешности Иисуса. Само письмо, написанное на ужасной латыни, провозглашено явной наглой подделкой; но в нем мы находим одно выражение, которое наводит на многие мысли. Хотя оно — подделка, но видно, что составитель его, кто бы он ни был, тем не менее старался держаться как можно ближе к преданию. Волосы Иисуса описаны, как “волнистые и вьющиеся... спадающие на плечи” и “разделены пробором посредине, как принято у назареев”. Это последнее предложение показывает: 1. Что существовало такое предание, основанное на библейском описании Иоанна Крестителя, назария, и на обычае этой секты. 2. Что если бы Лентул был автором этого письма, то трудно поверить, что Павел никогда бы не слышал о нем; а если бы он знал содержание этого письма, он никогда не стал бы объявлять позорным ношение длинных волос для людей [1 Коринф., XI, 14], таким образом позоря своего Господа и Христа-Бога. 3. Если Иисус в самом деле носил длинные волосы, “разделенные посредине пробором, как принято у назареев” (так же, как Иоанн, единственный апостол, который следовал этому), то это дает нам еще одно основание утверждать, что Иисус должен был принадлежать к секте назареев и должен был называться назарием по этой причине, а вовсе не потому, что он обитатель Назарета, ибо те не носили длинных волос. Для назарий, который отделился для служения Господу, “бритва не должна касаться головы его”. “Свят он: должен растить волосы на голове своей”, сказано в “Книге Чисел” [VI, 5]. Самсон был назарит, т. е. давший обет служения Богу, и в его волосах была его сила. “Бритва не коснется головы его, потому что от самого чрева младенец сей будет назорей Божий” [Судей, XIII, 5].

Но конечное и наиболее разумное заключение, какое можно из этого вывести, заключается в том, что Иисус, будучи весьма опозиционно настроенным против всех ортодоксальных еврейских обычаев, не стал бы отращивать своих волос, если бы не принадлежал к этой секте, которая в дни Иоанна Крестителя уже стала ересью в глазах Синедриона. “Талмуд”, говоря о назариях или назареях (которые ушли из мира подобно индусским йогам или отшельникам), называет их сектою врачей, скитающихся заклинателей; так же поступает Джервис. “Они ходили по стране, живя на подаяния и совершая исцеления”.[142] Епифаний говорит, что по своей ереси они ближе всего были к коринфянам, “существовали ли они раньше или позднее, но независимо от этого — одновременно”, и затем добавляет, что “всех христиан в то время одинаково называли назареями” [477, т. I, c. 117]!

В самом первом замечании, сделанном Иисусом по поводу Иоанна Крестителя, мы находим его утверждающим, что он есть “Илия, который должен был прийти раньше”. Это утверждение, если оно не является более поздней вставкой, сделанной для того, чтобы иметь исполнившееся пророчество, — опять означает, что Иисус был каббалист, если, действительно, нам не принять доктрину французских спиритистов и не заподозрить, что он верил в реинкарнацию. За исключением каббалистических сект ессеев, назареев, учеников Симеона Бен Иохаи и Хиллела, ни ортодоксальное еврейство, ни галилеяне не верили и не знали ничего о доктрине пермутации, А саддукеи даже не верили в доктрину воскресения из мертвых.

“Но породителем этого restitutionis был Моса, наш учитель, да будет мир ему! Который был revolutio (трансмиграцией) Сета и Эбеля, чтобы он мог покрыть обнаженность своего Отца Адама — Primus”, — говорит “Каббала”.[143]

Таким образом Иисус, намекающий на то, что Иоанн был revolutio или трансмиграцией Илии, тем самым, кажется, несомненно доказывает, к какой школе он принадлежит.

До нынешнего дня непосвященные каббалисты и масоны думают, что пермутация есть синоним трансмиграции и метемпсихоза. Но они настолько же ошибаются в отношении доктрины истинных каббалистов, насколько они ошибаются в отношении доктрины буддистов. Правда, в “Зогаре” в одном месте сказано:

“Все души подчинены трансмиграции... Люди не знают путей Святого, да будет Он благословенен; они не знают, что они предстают перед судом, как перед тем, как войти в этот мир, так и после того, как покидают его”, — и фарисеи также придерживались этого учения, как показывает Иосиф [151, XVIII, 13].

Также доктрина Гилгула придерживалась странной теории “вращения Души”, которая учила, что тела евреев, похороненные далеко от Святой Земли, все еще сохраняют частицу души, которая не может ни почить в покое, ни покинуть их до тех пор, пока не достигнет “Обетованной Земли”. Считалось, что этот процесс “вращения” осуществлялся душою тем, что она переносилась обратно через непосредственную эволюцию видов, начиная трансмиграцию с мельчайшего насекомого, и кончая крупнейшими животными. Но это была экзотерическая доктрина. Мы отсылаем читателя к “Обнаженной Каббале” Генри Кунрата; его язык, хотя и затемненный, может пролить некоторый свет на этот предмет.

Но эта доктрина пермутации, или revolutio, не должна быть понята как вера в реинкарнацию. Что Моисея считали трансмиграцией Авеля и Сета, это еще не значит, что каббалисты — по крайней мере те, кто были посвящены — верили, что идентичный дух того или другого сына Адамова снова появился в телесной форме Моисея. Это только показывает, к какого рода форме выражения они прибегали, чтобы намекнуть на одну из глубочайших тайн Восточного гнозиса, на один из наиболее величественных догматов веры тайной мудрости. Этот догмат был умышленно затемнен так, чтобы наполовину скрыть и наполовину раскрыть истину. Это означало, что Моисея считали, подобно некоторым другим богоподобным людям, достигшим высочайшего изо всех состояний на земле: — произошло редчайшее изо всех психологических явлений, полное слияние бессмертного духа с земной дуадой. Троица была завершена. Бог был воплощен. Но как редки такие воплощения!

Выражение — “Вы есть боги” — которое для наших исследователей Библии является только абстракцией, имеет для каббалистов весьма существенное значение. Каждый бессмертный дух, который излучает свое сияние на человеческое существо, есть бог — Микрокосмос Макрокосмоса, неотъемлемая часть непознаваемого Бога, Первопричины, непосредственной эманацией которой он является. Он обладает всеми свойствами породившего его источника. Среди этих свойств имеются и всезнание и всемогущество. Наделенный ими, но еще не в состоянии их полностью проявлять, находясь в теле, когда они затемнены, прикрыты и ограничены способностями физической природы, человек, ставший таким обиталищем божественности, высоко может возвыситься над другими людьми, может проявлять богоподобную мудрость и выявить божественные силы, потому что в то время как остальные смертные вокруг него только осеняются их божественным Я, со всеми возможностями стать бессмертными в будущем, но без какой-либо другой гарантии в этом, как только возможность личными усилиями завоевать царство небесное, — этот избранник стал уже бессмертен, находясь еще на земле. Его награда обеспечена. Отныне он будет жить навсегда в жизни вечной. У него может быть не только “власть” [Псалтырь, VIII] над всеми созданиями творения путем применения “превосходства” ИМЕНИ (несказуемого имени), но он может быть в этой жизни выше ангелов, а не “немного ниже их”, как заставляют сказать Павла.[144]

Древним никогда не приходило в голову святотатственная мысль, что такие совершенные существа являются воплощениями Единого Верховного и навеки незримого Бога. Не вмещалась в их концепции такая профанация благоговейного Величия. Моисей и подобные ему были для них только совершенными людьми, богами на земле, так как их боги (божественные духи) уже вошли в уготовленные святилища, в очищенные физические тела. Древние называли богами развоплощенных духов героев и мудрецов. Отсюда возникло обвинение их во многобожии и в идолопоклонстве со стороны тех. кто сами первыми антропоморфизировали святейшие и чистейшие абстракции своих предков.

Действительное и сокрытое значение этой доктрины было известно всем посвященным. Танаимы сообщали его своим избранным, изаримам, в торжественном уединении криптов и пустынных мест. Значение это было одним из наиболее эзотерических и ревностно охраняемых, так как человеческая натура тогда была та же самая, что и теперь, и жреческая каста была так же уверена в превосходстве своего знания и так же стремилась к верховенству над более слабыми массами, с тою только разницею, возможно, что ее иерофанты могли доказать законность своих притязаний и правдоподобие своих доктрин, тогда как в настоящее время верующие должны довольствоваться слепою верою.

В то время как каббалисты называли это таинственное и редкое явление соединения духа с его смертным подопечным лицом, доверенным его заботе — “сошествием ангела Гавриила” (последний является чем-то вроде видового имени для обозначения этого), Вестника Жизни и ангела Метатрона; и в то время как назареи давали ему же название Абел-Зиво [257, I, 23], Delegatus, посланный Господом Gelsitude, — оно было вообще известно, как “Дух Помазанный”.

И именно принятие этой доктрины заставило гностиков утверждать, что Иисус был человеком, осеняемым Христом или Вестником Жизни, и что его крик отчаяние на кресте — “Элои, Элои, Лама Сабахтхани” — вырвался у него в то мгновение, когда он почувствовал, что это вдохновляющее Присутствие наконец покинуло его, ибо — как некоторые утверждали — его вера тоже покинула его на кресте.

Ранние назареи, которые должны быть причислены к гностическим сектам, считая, что Иисус был пророк, тем не менее поддерживали в его отношении ту же доктрину божественного “осенения” некоторых “людей Бога”, посланных на спасение народов, чтобы возвратить их на тропу праведности.

“Божественный разум вечен”, — гласит “Кодекс назареев”,[145] — “и он есть чистый свет, льющийся через великолепное и необъятное пространство (плерома). Он — породитель эонов. Но один из них пошел в материю (хаос), возбуждая бурные (turbulentos) движения; и с помощью некоей части небесного света придал ей форму, организовал ее надлежаще для использования и появления, однако — она же и начало всякого зла. Демиург (материи) требовал себе божественного почитания.[146] Поэтому Христос (“помазанник”), князь эонов (сил) был послан (expeditus); он принял личность весьма благочестивого еврея Йешу и должен был победить его; и который, оставив его (тело), вознесся в высоту”.

Полное значение имени Христос и его мистическое значение мы объясним в дальнейшем.

А теперь для того, чтобы сделать такие отрывки, как вышеприведенный, более понятными, мы постараемся изложить как можно короче догмы, в которые, с пустяковыми отклонениями, верили почти все секты гностиков. Эфесс был тем местом, где в те дни процветало величайшее училище, в котором трудные для понимания умозрения Востока и платоновская философия преподавались сообща. Это было сосредоточие всемирных “тайных” доктрин, таинственная лаборатория, откуда, наряженная в изящную греческую фразеологию, вышла квинтэссенция буддийской, зороастрийской и халдейской философии. Артемис, гигантский конкретный символ теософически-пантеистических абстракций, великая мать Мультимамма, андрогин и покровительница “Эфесских писаний”, была разрушена Павлом; но хотя ревностные новообращенные апостолов претендовали на то, что они сожгли все книги по “любопытным искусствам”, ?б ресйесгб, их осталось достаточно для них, чтобы изучать, когда первый пыл поостыл. Именно из Эфесса распространился почти весь тот гнозис, который так яро сопротивлялся догматам Иринея; и это все еще был Эфесс со всеми своими многочисленными родственными ответвлениями большого училища ессеев, который оказался рассадником всех каббалистических умозрений, принесенных танаимами из пленения.

“В Эфессе”, — говорит Маттер, — “идеи еврейско-египетской школы и полуперсидские умозрения каббалистов незадолго перед этим усилились обширным слиянием греческих и азиатских доктрин, так что неудивительно, что там должны были появиться учителя, стремящиеся объединить новую, проповедуемую апостолами религию с давно там установившимися идеями”.

Если бы христиане не обременили себя “Откровениями” маленького народа и не приняли бы Иегову Моисея, — гностические идеи никогда не назвали бы ересями, будучи избавлен от своих догматических преувеличений, мир имел бы религиозную систему, основанную на чисто платонской философии, и, наверняка, что-то от этого выиграл бы.

А теперь давайте посмотрим, каковы величайшие ереси гностиков. Мы изберем Василида в качестве стандартного образца для наших сопоставлений, так как все основатели других гностических сект группируются вокруг него, подобно созвездиям, занимающим свет у солнца.

Василид утверждал, что он получил все свои доктрины от апостола Матфея и от Петра через Глаука, ученика последнего [13, VII, 7, § 106]. Согласно Евсевию [479, IV, 7], он опубликовал двадцать четыре тома “Толкований Евангелий”,[147] которые все были сожжены — факт, который заставляет нас думать, что в них содержалось больше правдивого материала, чем школа Иринея могла бы опротестовать. Он утверждал, что непознаваемый, вечный и несотворенный Отец сперва породил Nous или Ум, а последний эманировал из себя Логоса. Логос (Слово у Иоанна), в свою очередь, эманировал Phronesis или Разумы (Божественно-человеческие духи). Из Phronesis возникла Sophia или женская мудрость и Dynamis — сила. Это были олицетворенные атрибуты таинственной божественности, гностическая пятеричность, олицетворяющая пять духовных, но интеллигибельных субстанций, персональных сил или существ, внешних по отношению к непознаваемой божественности. Это, преимущественно, каббалистическая идея. Еще больше — буддхийская. Самая ранняя система буддхийской философии — существовавшая задолго до появления Гаутамы Будды — основана на несотворенной субстанции “Непознаваемого”, на А'ди Будде.[148] Эта вечная, бесконечная Монада обладает, как свойственными ее сущности, пятью деяниями мудрости. Из них она, посредством пяти отдельных деяний Дхианы, излучила пять дхиани-будд; эти, подобно А'ди Будде, неподвижны в своей системе (пассивны). Ни А'ди, ни кто-либо из пяти дхиани-будд никогда не были воплощены, но семеро из их эманаций стали аватарами, т. е. воплотились на этой земле.

Описывая систему Василида, Ириней, цитируя гностиков, заявляет следующее:

“Когда несотворенный, неимеющий имени Отец увидев нравственное разложение человечества, он послал своего первородного Nous в мир в виде Христа для искупления всех, кто верят в него, из власти тех, кто строили мир (Демиурга и его шести сыновей, планетарных гениев). Он появился среди людей как человек Иисус и творил чудеса. Этот Христос лично не умер, но вместо его страдал Симон Кирийский, которому он одолжил свою телесную форму; так как божественная сила, Nous Вечного Отца не телесен и не может умереть. Поэтому, кто бы ни утверждал, что Христос умер, — тот все еще находится в плену невежества, а кто отрицает это, тот свободен и понял цель Отца”.[149]

До сих пор, и рассматривая сказанное в его абстрактном смысле, мы не видим ничего кощунственного в этой системе. Она может быть ересью по отношению к богословию Иринея и Тертуллиана,[150] но в ней определенно нет ничего святотатственного против самой религиозной идеи, и она каждому беспристрастному мыслителю покажется намного больше проникнутой уважением к божеству, чем антропоморфизм существующего христианства. Ортодоксальные христиане называли гностиков докетами или иллюзионистами за то, что последние верили, что Христос не подвергался и не мог подвергнуться смерти в действительности — в физическом теле. Позднейшие брахманистские книги точно так же содержат много такого, что противно полному почтительности чувству и идеи божественности; и так же как гностики, брахманы объясняют такие легенды, какие могут шокировать божественное достоинство Духовных существ, называемых богами, приписывая их Майе или иллюзии.

Народ, выросший и воспитанный в течение бесчисленных веков среди всех тех психологических феноменов, о которых цивилизованные (!) народы читают, но которые отвергаются как невероятные и нестоящие, — не может рассчитывать на то, что его религиозная система будет понята, не говоря уже о том, чтобы она была по достоинству оценена. Глубочайшие и наиболее трансцендентальные умозаключения древних метафизиков Индии и других стран все обоснованы на том великом буддхийском и брахманистском принципе, на котором покоится вся их религиозная метафизика — на иллюзорности чувств. Все то, что конечно, есть иллюзия; все то, что вечно и бесконечно, есть реальность. Форма, цвет, то, что мы слышим и чувствуем или видим нашими смертными глазами, существует только постольку, поскольку это может передаваться каждому из нас через наши чувства. Для человека, родившегося слепым, вселенная не существует ни в формах, ни красках, но она существует в своей privation (в аристотелевом смысле) и является реальностью для духовных чувств слепого человека. Мы все живем под мощной властью воображения. Только высочайшие и невидимые оригиналы, эманированные из мысли Непознаваемого, являются реальными и перманентными существами, формами и идеями; на земле мы видим только их отражения, более или менее правильные и всегда зависящие от физической и ментальной структуры лица, которое их видит.

За бессчетные века до нашей эры индусский мистик Капила, которого многие нынешние ученые считают скептиком, ибо они судят о нем с обычной им поверхностью, — великолепно выразил эту идею в следующих выражениях:

“Человек (физический человек) так мало имеет значения, что едва ли что-либо может продемонстрировать ему его истинное существование и истинное существование природы. Возможно, что то, что мы рассматриваем как вселенную и как различные существа, которые, как нам кажется, составляют ее, — не имеют в себе ничего реального и являются только продуктами продолжающейся иллюзии — майи — наших чувств”.

И современный Шопенгауэр, повторяя эту философскую идею 10000-летней давности говорит:

“Природа несуществующа per se... Природа — это бесконечная иллюзия наших чувств”.

Кант, Шеллинг и другие метафизики сказали то же самое, и их школы утверждают эту идею. Объекты чувств, всегда будучи обманчивыми и изменчивыми, не могут быть реальностью. Только дух не изменяется, следовательно, он один только не есть иллюзия. Это чистая доктрина буддизма. Религия гнозиса (знания), несомненная боковая ветвь буддизма, целиком основана на этом метафизическом учении. Христос страдал за нас духовно и притом намного острее, чем страдал иллюзорный Иисус, когда его тело мучили на кресте.

В представлениях христиан Христос — это только второе имя Иисуса. Философия гностиков, посвященных и иерофантов понимала это по-другому. Слово Христос, ?сйуфпт, подобно всем греческим словам, необходимо отыскать в его филологическом источнике — санскрите. В этом языке Крис означает “священный”,[151] и от того индусское божество было названо Крис-на (чистый или священный). С другой стороны, в греческом языке Христос имеет несколько значений, как например, помазанный (чистое масло — хрисм) и другие. Во всех языках, хотя синоним этого слова означает чистую и священную сущность, оно означает первую эманацию невидимой божественности, проявляющуюся ощутимо в духе. Греческое Логос, еврейское Мессия, латинское Verbum, индусское Вирадж (сын) — одно и то же; они представляют идею о коллективных существах — пламенах, отделившихся от единого вечного центра света.

“Человек, совершающий благочестивые, но заинтересованные деяния (с целью только собственного спасения), может достигнуть степени дэв (святых);[152] но совершающий те же благочестивые деяния без личной заинтересованности, тот очутится освобожденным навсегда от пяти элементов” (материи). “Осознавая Верховную Душу во всех существах и все существа в Верховной Душе, предлагая свою собственную душу в жертву, он отождествляет себя с Существом, которое сияет в своем собственном великолепии” [“Законы Ману”, кн. XII, шл. 90, 91].

Таким образом, Христос как единство есть только абстракция: общее представление о коллективной совокупности бесчисленных духовных существ, являющихся непосредственными эманациями бесконечной, незримой, непостижимой ПЕРВОПРИЧИНЫ — это индивидуальные духи людей, которых ошибочно называют душами. Они суть божественные сыновья Бога, из которых некоторые только осеняют смертных людей — но таких большинство, — некоторые навсегда остаются планетарными духами, а еще некоторые — малое и редкое меньшинство — соединяются в течение жизни с некоторыми людьми. Такие богоподобные существа как Гаутама Будда, Иисус, Тиссу, Кришна и некоторые другие соединились со своими духами навсегда — поэтому они стали богами на земле. Другие, например, Моисей, Пифагор, Аполлоний, Плотин, Конфуций, Платон, Ямвлих и некоторые христианские святые объединялись с ними временами, и заняли в истории степени полубогов и вождей человечества. Когда они сбрасывают с себя свои земные обиталища, их освободившиеся души, отныне навсегда соединившиеся со своими духами, снова присоединяются к сияющему сонму, который держится вместе единым духовным единением мыслей и деяний, и носит название “помазанные”. Отсюда возникла идея гностиков, которые, говоря, что “Христос” духовно страдал за человечество, имели в виду, что главным образом страдал его божественный дух.

Таковы и еще намного возвышеннее были идеи Маркиона, великого “ересиарха” второго века, как называют его противники. Согласно Тертуллиану, Иринею, Клименту и большинству его нынешних комментаторов, а именно Бунзену, Тишендорфу. Уэсткотту и многим другим, он появился в Риме в 139-142 гг. н. э. Креднер и Шлейермахер[153] оба согласны по поводу его благородного и безупречного характера, его чистосердечных религиозных устремлений и возвышенных взглядов. Должно быть, велико было его влияние, так как Епифаний, писавший более чем два века спустя, свидетельствует, что последователей Маркиона можно было найти по всему миру [475, XLII, с. 1].

Опасность, должно быть, действительно была велика и требовала срочных мер, если рассуждать, что она должна быть пропорциональной оскорбительным эпитетам и брани, нагроможденным на Маркиона “Великим Африканцем”, этим цербером отцов церкви, которого мы всегда находим лающим у двери догматов Иринея [483, II, 5; cf. 9]. Нам следует только открыть его знаменитое опровержение Маркионовых “Антитезисов”, чтобы мы могли ознакомиться с fine-fleur собачьего лая христианской школы; ругань эта неотступно проводилась через средние века, чтобы снова возобновиться в наши дни — в Ватикане.

“Так вот, вам, собакам, тявкающим на Бога Истины, вам, кого апостолы выбросили со всеми вашими вопросами. Они — кости раздора, которые вы грызете” [483, т. 11. с. 5], и т. д. “Скудность аргументов Великого Африканца идет в ногу с его бранью”, — замечает автор “Сверхъестественной религии” [483, с. 105]. — “Их (отцов) религиозная полемика изобилует ложными утверждениями и мутна от благочестивых оскорблений. Тертуллиан был мастер в своем роде, и свирепая брань, с которой он начинает и которою часто уснащает свой труд, направленный против “нечестивого и святотатственного Маркиона”, дает все что угодно, только не честную и справедливую критику”.

Насколько твердо эти два отца, Тертуллиан и Епифаний, стояли на своей богословской почве, — можно заключить из того любопытного факта, что они безудержно яростно упрекают “эту скотину” (Маркиона) за то, что “он выскоблил абзацы из “Евангелия от Луки”, которых на самом деле там никогда не было” [483, с. 100].

“Легкость и неточность”, — добавляет критик, — “которые Тертуллиан проявляет, лучше всего иллюстрируется тем фактом, что он не только ложно обвиняет Маркиона, но еще и определяет мотивы, по которым тот вычеркнул абзац, который никогда не существовал; в той же самой главе он подобным же образом обвиняет Маркиона в выскоблении (из Луки) известных слов, что Христос не пришел, чтобы нарушить законы и пророков, но для того, чтобы выполнить их, и он повторяет это обвинение в двух других случаях [483, IV, 9, 36]. Епифаний также совершает ошибку, упрекая Маркиона в том, что тот пропустил в “Евангелии от Луки” то, что можно найти только у Матфея”.[154]

Продемонстрировав до сих пор, насколько можно доверять литературе отцов церкви, и поскольку значительное большинство критиков Библии единодушно пришло к заключению, что то, за что сражались отцы церкви, не было истиной, но было их собственным толкованием и голословным утверждением,[155] — мы теперь приступим к изложению, каковы были воззрения Маркиона, которого Тертуллиан желал уничтожить, как наиболее опасного еретика его времени. Если мы должны поверить Хилгенфельду, одному из величайших германских критиков Библии, то “с критической точки зрения... нужно рассматривать утверждения отцов церкви только как выражение их субъективных воззрений, которые нуждаются в доказательствах” [467, c. 446, sup. B.].

Мы не можем сделать ничего лучшего, а также не можем дать более правильного изложения фактов, касающихся Маркиона, как приводить цитаты, насколько место позволяет, из книги “Сверхъестественная религия”, автор которой обосновывает свои утверждения на свидетельствах величайших критиков, так же как на своих собственных исследованиях. Он показывает, что в дни Маркиона “в начальной церкви существовали две большие партии” — одна видела в христианстве “только продолжение закона и стремилась свести его в институт израильтян, в узкую секту иудаизма”; другая же рассматривала это откровение “как введение новой системы, применимой для всех, и заменяющей Моисеев завет закона всеобщим заветом Милосердия”. “Эти две партии”, — добавляет он, — “были открыто представлены в ранней церкви двумя апостолами — Петром и Павлом, и антагонизм между ними слегка раскрыт в “Послании к Галатам”.[156]

Маркион, который не признавал никаких других Евангелий, как только несколько Посланий Павла, который полностью отвергал антропоморфизм Ветхого Завета и провел отчетливую разграничительную линию между старым иудаизмом и христианством, — рассматривал Иисуса не как Царя, Мессию евреев, и не как сына Давида, имеющего какое-либо отношение к закону или к пророкам, “но как божественное существо, посланное, чтобы открыть людям духовную религию, совершенно новую, и Бога доброты и милосердия, доселе неизвестного”. “Господь Бог” евреев в его глазах, Творец (Демиург), был совсем другой и отличался от того божества, которое послало Иисуса раскрыть божественную истину и проповедовать радостную весть, приносить мир и спасение всем. Согласно Маркиону, миссия Иисуса заключалась в том, чтобы аннулировать еврейского “Господа”, который “был противопоставлен Богу и Отцу Иисуса Христа, как материя противостоит духу, нечистое — чистому”.

Так ли был неправ Маркион? Было ли это кощунство или же это была интуиция, божественное вдохновение, заставляющее его выразить то, что каждое честное сердце, стремящееся к истине, более или менее чувствует и признает? Если в своем искреннем желании учредить чисто духовную религию, всеобъемлющую веру, основанную на неискаженной истине, он счел необходимым сделать из христианства совершенно новую и отдельную от иудаизма систему, то разве Маркион не обосновывался на самих словах Христа?

“Никто не кладет заплату из новой материи на старое одеяние... ибо прорехи станут еще заметнее... И никто не наливает новое вино в старые сосуды, так как они разрываются, вино вытекает, и сосуды пропадают; но новое вино наливают в новые сосуды, и тогда и то и другое сохраняется”.

В какой детали ревнивый, гневный, мстительный Бог Израиля напоминает непознаваемое божество, Бога милосердия, проповедуемого Иисусом; — его Отца, который в Небесах и является Отцом всего человечества? Только этот Отец есть Бог духа и чистоты, и ошибочно сопоставлять Его с подчиненным и капризным божеством Синая. Разве Иисус когда-либо произносил имя Иеговы? Разве он когда-либо сопоставлял своего Отца с этим суровым и жестоким Судьей; своего Бога милосердия, любви и справедливости с еврейским гением возмездия? Никогда! С того памятного дня” когда он произнес Нагорную Проповедь, неизмеримая пропасть раскрылась между его Богом и тем другим божеством, которое выступило со своими заповедями с другой горы — с Синая. Язык Иисуса недвусмысленен; он знаменует не только восстание, но и вызов Моисеевому “Господу Богу”.

“Вы слышали”, — говорит он нам, — “что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам, не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую... Вы слышали, что сказано [тем же “Господом Богом” на Синае]: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас” [Матфей, V].

А теперь откройте “Законы Ману” и читайте:

“Смирение, воздаяние добром за зло, умеренность, честность, чистота, обуздание чувств, знание Шастр (священных книг), знание верховной души, правдивость и воздержание от гнева — таковы десять добродетелей, из которых состоит долг... Те, кто усвоят эти десять заповедей долга, и, усвоив их, будут их соблюдать в жизни, достигнут высочайшего состояния” [“Законы Ману”, кн. VI, шл. 92].

Если Ману не начертал этих слов за многие тысячелетия до эры христианства, то, по меньшей мере, не найдется во всем свете голоса, который осмелился бы утверждать, что древность их менее нескольких сотен лет до Христа. То же самое относится к заповедям буддизма.

Если мы обратимся к “Пратимокша Сутре” и к другим религиозным трактатам буддистов, мы прочтем там десять следующих заповедей:

1. Ты не должен убивать никакого живого существа.

2. Ты не должен красть.

3. Ты не должен нарушать свой обет целомудрия.

4. Ты не должен лгать.

5. Ты не должен предавать секреты других.

6. Ты не должен желать смерти своих врагов.

7. Ты не должен желать богатства других.

8. Ты не должен произносить оскорбительных и бранных слов.

9. Ты не должен предаваться роскоши (спать на мягких постелях или быть ленивым).

10. Ты не должен принимать золото или серебро.[157]

“Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?” — спрашивает один человек Иисуса. — “Соблюди заповеди”. — “Какие?” — “Не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй”, — гласил ответ [Матфей, XIX, 16-18].

“Что должен я делать, чтобы получить обладание Бодхи? (знание вечной истины)”, — спрашивает ученик своего буддистского учителя. — “Каков путь, чтобы стать упасака?” — “Соблюдай эти заповеди”. — “Каковы они?” — “Ты должен всю жизнь воздерживаться от убийства, воровства, прелюбодеяния и лжи”, — отвечает учитель.[158]

Идентичные предписания, не правда ли? Божественные предписания; живя по ним, человечество очистилось и возвысилось бы. Но становятся ли они более божественными оттого, что их произнесли те или другие уста? Если воздавать добром за зло — богоподобно, то придает ли большую силу этому предписанию провозглашение его назареем, чем провозглашение его индусским или тибетским философом? Мы видим, что это Золотое Правило началось не с Иисуса; что местом его рождения была Индия. Что бы мы ни делали, мы не можем приписать Шакьямуни Будде меньшую древность, как несколько веков до рождения Христа. Отчего же Иисус в поисках модели для своей системы этики направился скорее к подножью Гималаев, а не к подножью Синая, если не по той причине, что доктрины Ману и Гаутамы гармонировали с его собственной философией, тогда как доктрины Иеговы были ему противны и ужасали его? Индусы учили воздавать добром за зло, тогда как приказ Иеговы гласил: “Око за око” и “зуб за зуб”.

Станут ли христиане все еще утверждать, что “Отец” Иисуса и Иегова одно и то же, если с достаточной ясностью можно доказать, что “Господь Бог” был ничем иным, как языческим Вакхом. Дионисом? Но тождественность Иеговы Синайской горы с Вакхом едва ли оспорима. Имя есть Иава или Иао, согласно Теодорету, что представляет собою тайное имя финикийского бога мистерий;[159] и оно в действительности, было взято от халдеев, у которых оно также было тайным именем творца. Где бы ни поклонялись Вакху, фигурировало предание о Ниссе и пещере, где его воспитали. Такое название носил Бет-Сан или Скифополь в Палестине; такое же название носило одно место на горе Парнас. Но Диодор заявляет, что Ниса находилась между Финикией и Египтом; Еврипид сообщает, что Дионис пришел в Грецию из Индии, и Диодор добавляет свое свидетельство: “Озирис воспитывался в Нисе, в Счастливой Аравии; он был сыном Зевса и был назван по отцу (именительный — Зевс, родительный — Диос) и по месту воспитания — Дио-Нисос” — Зевс или Иове из Нисы. Эта тождественность имени или титула весьма значительна. В Греции Дионис считался первым после Зевса, и Пиндар говорит: “Так правит Отец Зевс всем, и также он правит Вакхом”.

Но за пределами Греции Вакх является всемогущим “Загреем, высочайшим из богов”. Кажется, Моисей поклонялся ему лично и с населением у горы Синай, если мы не допустим, что он был посвященный жрец, адепт, который знал, как поднять завесу, которая висит за всеми такими экзотерическими культами, но сохранял тайну. “И построил Моисей алтарь и назвал его именем Иегова-Нисси!” или Иао-Ниси, Какое же еще лучшее доказательство требуется, чтобы доказать, что бог Синая был без различия Вакхом, Озирисом и Иеговой? М-р Шарп также добавляет свое свидетельство, что место, где родился Озирис, “была гора Синай, которую египтяне называли горой Нисса”. Медный Змий был нис, а месяц еврейской Пасхи — нисан.

Если Моисеев “Господь Бог” является единственным Богом Живым и Иисус является Его единственным сыном, то как объяснить мятежный язык последнего? Без колебаний и разбора от отметает еврейский lex talionis и заменяет его законом милосердия и самоотверженности. Если Ветхий Завет является божественным откровением, то как может им быть Новый Завет? Требуется ли от нас, чтобы мы верили и поклонялись божеству, которое противоречит самому себе через каждые несколько сотен лет? Был ли Моисей боговдохновенным или же Иисус не был сыном Бога? Вот эта дилемма, которую богословы обязаны нам разрешить. Именно от этой дилеммы гностики пытались избавить разрастающееся христианство.

В течение девятнадцати веков справедливость ждала умных комментаторов, которые оценили бы это расхождение между Тертуллианом и гностиком Маркионом. Грубое насилие, нечестность и фанатизм “великого Африканца” отталкивают всех, кто принимает его христианство. “Как может Бог”, спрашивает Маркион, “нарушать свои собственные заповеди? Как мог он запрещать идолопоклонство и поклонение изображениям и все же заставлять Моисея воздвигнуть Медного Змия? Как можно давать заповедь: “Не кради”, и затем приказывать израильтянам грабить у египтян их золото и серебро?” Предвидя результаты современной критики, Mapкион отрицает применимость к Иисусу так называемых мессианских пророчеств. Автор “Сверхъестественной религии” пишет [259, т. II, с. 106]:

“Эммануил Исаии не есть Христос; “Дева”, его мать, есть просто “молодая женщина”, одна из альм храма; и страдания слуги Божьего [“Исаия”, III, 13 — LIII, 3] не являются предсказанием смерти Иисуса”.[160]

 

ГЛАВА IV. ВОСТОЧНЫЕ КОСМОГОНИИ

И ЗАПИСИ БИБЛИИ

  “Нет ничего лучше тех МИСТЕРИЙ, с помощью которых нас от грубой и яростной жизни очищают и приводят к доброте (человечности, кротости) и умягчению”.

 — Цицерон, “De Legibus”, II, 14.

 

“Спустись, о Сома, с тем потоком, которым ты зажигаешь Солнце... Сома, Океан Жизни, пронизывающий Все, ты творяще лучами наполняешь Солнце”.

 — “Ригведа”, II, 143.

 

“...прекрасная Дева восходит, с длинными волосами, и она держит два колоса в руке; она садится на сиденье и кормит мальчика, еще дитя; она дает грудь ему и кормит его”.

 — Авенариус.

 

Утверждают, что Пятикнижие написано Моисеем, и все же оно содержит отчет о его собственной смерти [Второзаконие, XXXIV, 6]; и в “Бытии” [XIV, 14] именем Дан назван город, про который в “Судьях” [XVIII, 29] сказано, что он получил это имя только в их время, а раньше был известен под именем Лаиш. Иосия вполне мог бы разорвать на себе одежды, если бы услышал слова “Книги Закона”, ибо в ней осталось от Моисея не больше, чем в “Евангелии от Иоанна” осталось от Иисуса.

У нас имеется одна прекрасная альтернатива, которая предлагается нашим богословам, позволяя им выбрать самим, и обещая уважать их решение. Только им придется признать одно из двух: либо Моисей был обманщик, либо его книги являются подделками, написанными в различное время и различными людьми, или же, что они полны жульническими вставками. В любом случае этот труд теряет все права на то, чтобы считаться божественным Откровением. Вот проблема, которую мы приводим из Библии — слово Бога Истины:

“Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с именем “Бог Всемогущий”, а с именем Моим Иегова [“Господь”] не открылся им” [Исход, VI, 3], — говорил Бог Моисею.

Это сообщение становится весьма поразительным, когда, еще не дочитавши до “Исхода”, читаешь в “Бытии” [XXII, 14], что “Авраам назвал то место” — где патриарх приготовился перерезать горло своему единородному сыну — “Иегова-ире”! (Иегова видит). Который из текстов боговдохновенный? — оба не могут быть — который подделка?

Теперь, если бы Авраам и Моисей не принадлежали к одной и той же святой группе, мы, возможно, помогли бы богословам, подсказав им подходящие меры, как избегнуть этой дилеммы. Им следовало бы призвать на помощь почтенных иезуитских отцов — в особенности тех, кто были миссионерами в Индии. Последние ничуть не смутились бы. Они бы хладнокровно сказали нам, что вне всякого сомнения Авраам слышал имя Иегова и заимствовал его от Моисея. Разве они не утверждают, что именно они изобрели санскрит, редактировали “Ману” и составили большую часть Вед?

Маркион вместе с другими гностиками указывал на ошибочность идеи воплощенного Бога и поэтому отрицал телесную реальность живого тела Христа. Его сущность была только иллюзией; она не была сделана из человеческой плоти и крови, также она не была рождена человеческой матерью, ибо его божественная природа не могла быть осквернена каким-либо контактом с грешной плотью [483, III, 8 ff]. Он считал Павла единственным апостолом, проповедовавшим чистое Евангелие истины, и обвинял других учеников в “искажении чистой формы евангельских учений, переданных им Иисусом, и в смешивании вопросов Закона со словами Спасителя”.[161]

Наконец, мы можем добавить, что современная библейская критика, которая, к сожалению, стала действительно активной и серьезной только к концу прошлого века, — теперь, вообще, признает, что Маркионовский текст единственного Евангелия, о котором он что-нибудь знал — “Евангелия от Луки”, значительно превосходит нынешние синоптические Евангелия и значительно вернее их. В “Сверхъестественной религии” мы находим следующее поразительное (для каждого христианина) выражение:

“Поэтому мы в долгу перед Маркионом за правильную версию даже “Отче наш”” [259, т. II, с. 126].

Если, оставив на время выдающихся основателей христианских сект, мы обратимся к секте офитов, которая приняла определенную форму приблизительно во времена Маркиона и Василида, то мы можем найти в ней причину ересей всех других. Подобно всем другим гностикам они отвергали Моисееву Библию целиком. Тем не менее, их философия, за исключением нескольких новых выводов со стороны нескольких наиболее значительных основателей различных ответвлений гностицизма, — не была новой. Пройдя через халдейскую каббалистическую традицию, она черпала свои материалы из герметических книг, и прослеживая ее полет еще дальше назад по их метафизическим умозрениям, мы находим ее барахтающейся среди учений Ману и раннего индусского до-жреческого генезиса. Многие из наших выдающихся исследователей прослеживают гностические философии назад прямо к буддизму, что ничуть не приносит вреда ни их, ни нашим аргументам. Мы еще раз повторяем, что буддхизм есть первоисточник брахманизма. И не против первичных Вед протестует Гаутама. Он протестует против жреческой и официальной государственной религии своей страны, и против брахманов, которые для того, чтобы дать место кастам и облечь их властью, в более поздний период наполнили древние рукописи вставленными шлоками, имеющими целью доказать, что касты были предопределены Творцом, при помощи того факта, что каждый класс людей был излучен из более или менее благородной конечности Брахмы. Философию Гаутамы Будды преподавали испокон веков в непроницаемой тайне внутренних святилищ пагод. Поэтому нам не следует удивляться, вновь обнаруживая во всех основных догмах гностицизма метафизические учения как брахманизма, так и буддизма. Они считали, что Ветхий Завет является откровением более низкого существа, божества, находящегося в подчинении, и что в нем нет ни единой строчки от их Софии, божественной мудрости.

Что же касается Нового Завета, то он утерял свою чистоту, когда его собиратели стали виновными в самовольных вставках. Откровение божественной истины было принесено ими в жертву, чтобы осуществлять эгоистические цели и поддерживать ссоры. Это обвинение не кажется так уж маловероятным тому, кто хорошо осведомлен о постоянных раздорах между последователями обрезания и “Закона”, и теми апостолами, которые отвернулись от иудаизма.

Гностики офиты учили доктрине Эманаций, столь ненавистной защитникам единства в троичности, и наоборот. Непознаваемое божество не имело имени у них; но его первую, женскую эманацию называли Битос или Глубь.[162] Она соответствовала Шехине каббалистов, “Завесе”, которая скрывает “мудрость”, в черепе высочайшей из трех голов. В качестве пифагорейской Монады эта безымянная мудрость была Источником Света, а Эннойя или Ум есть сам Свет. Последний также назывался “первичным человеком” подобно Адаму Кадмону или древнему Адаму “Каббалы”. Действительно, если человек был создан по образу и подобию Бога, то этот Бог был подобен своему творению по форме и фигуре — следовательно, он и есть “первичный человек”. Первый Ману, появившийся из Сваямбхувы, “который существует непроявленный в своей собственной славе”, — также в одном смысле является первичным человеком у индусов.

Таким образом “безымянный и непроявленный”, Битос — его женское отражение, и Эннойя, проявленный Разум, происшедший от обоих, или их Сын, являются двойниками халдейской первой триады, так же как и триады брахманистской Тримурти. Мы сопоставим: во всех этих трех системах мы видим

 

ВЕЛИКУЮ ПЕРВОПРИЧИНУ как ЕДИНОГО, изначальный зародыш, непроявленное и великое ВСЕ, самосущее. В

 

ИНДИЙСКОМ ПАНТЕОНЕ

Брахма-Зьяус.

ХАЛДЕЙСКОМ

Илу, каббалистический Эйн-Соф.

ОФИТСКОМ

Безымянный, или
Тайное Имя.

 

Каждый раз, когда Вечный просыпается от своей дремоты и желает проявить себя, он разделяется на мужское и женское. И тогда он становится в каждой системе

ДВУПОЛЫМ БОЖЕСТВОМ. Вселенским Отцом и Матерью.

 

В ИНДИИ

Брахма.
Нара (мужской),
Нари (женский).

В ХАЛДЕЕ

Эйкон или Эйн-Соф.
Ану (мужской),
Аната (женский).

В СИСТЕМЕ ОФИТОВ

Безымянный дух.
Абрасакс (мужской),
Битос (женский).

 

От соединения этих двух эманирует третий, или творящий Принцип — СЫН, или проявленный Логос, продукт божественного разума.

 

В ИНДИИ

Вирадж, Сын.

В ХАЛДЕЕ

Бэл, Сын.

В СИСТЕМЕ ОФИТОВ

Офит (другое имя для Эннойи). Сын.

 

Кроме того, каждая из этих систем имеет тройную мужскую троицу, которая каждая изошла сама отдельно из одного женского божества. Так например:

В ИНДИИ

Троица — Брахма, Вишну, Шива слиты в ЕДИНОГО, которым является Брахма (среднего рода), творящий и творимый через Деву Нари (матерь вечной плодородности).

В ХАЛДЕЕ

Троица — Ану, Бэл, Хоа (или Син, Самас, Бин) слиты в ЕДИНОГО, которым является Ану (двуполый) через Деву Милитту.

В СИСТЕМЕ ОФИТОВ

Троица состояла из Тайны, именовавшейся Сиге, Битос, Эннойя. Они становятся ЕДИНЫМ, который есть Абрасакс, от Девы Софии (или Пневма), которая сама есть эманация Битос и сокровенного Бога, и эманирует через них Христоса.

 

Выражая это еще яснее; вавилонская система признает, первым делом, ЕДИНОГО (Ад, или Ад-ад), который никогда не называется по имени, но только признается в мыслях, как индусский Сваямбхува. Из этого он становится проявленным как Ану или Ана — тот, кто выше всех — Монас. Затем идет Демиург, называемый Бэл или Элу, который является действующей силою божества. Третьим является принцип Мудрости, Хэа или Хоа, который также правит морями и подземным царством. Каждый из них имеет свою божественную супругу — Аната, Белта и Давкина. Они, однако, только подобны Шакти, и особо теологами не отмечаются. Но женское начало обозначено Милиттой, Великой Матерью, также называемой Иштар. Таким образом, три мужских бога составляют Триаду, или Тримурти, и вместе с добавленной Милиттой-Арба, или Четыре (Тетрактис Пифагора), которое совершенствует и потенциализирует все. Отсюда возникли вышеприведенные способы выражения. Нижеприведенная халдейская диаграмма может служить иллюстрацией для всех других:

 

Триада

Ану,
Бэл,
Хоа,

Милитта — Арба-ил
или
Четверичный Бог.

становится у христиан

Троица

Бог Отец,
Бог Сын,
Бог Святой Дух,

Мария, или матерь этих трех Богов,
так как они — одно,
или христианский Небесный Тетрактис.

 

    Поэтому Хеброн, город кабиров, назывался Кирджат-Арба, город Четырех. Кабирами были Аксиерос — благородный Эрос, Аксиокерсос, достойный рогатый, Аксиокерса, Деметр и Кадмиэль, Хоа.

    Пифагорейское десять обозначало Арба-Ил или божественное Четыре, символизированное индусским Лингамом: Ану, 1; Бэл, 2; Хоа, 3, что составляет 6. Триада и Милитта, как 4, составляют десять.

 

    Хотя его называют “первичным человеком”, Эннойя, который подобен египетскому Пэмандру, “силе божественной мысли”, первому доступному пониманию, проявлению божественного духа в материальной форме, он аналогичен “единородному” Сыну “Непознаваемого Отца” всех других народов. Он есть символ первого появления божественного Присутствия в своих собственных трудах творения, осязаемых и видимых, и поэтому постижимых. Сокровенный Бог, или вечно непроявленное божество, оплодотворяет через Свою волю Битос, неизмеримую и беспредельную глубь, которая пребывает в молчании (Sige) и тьме (для нашего разума) и которая представляет абстрактную идею всей природы, вечно производящего Космоса. Так как ни мужское, ни женское начало, слитые в идее двуполого божества в концепциях древних, не могли бы быть поняты заурядным человеческим рассудком, — теологии каждого народа пришлось создавать для своей религии Логоса, или проявленное Слово, в той или иной форме. У офитов и других гностиков, взявших свои модели непосредственно с более древних оригиналов, непроявленная Битос и ее мужской двойник производят Эннойю, а эти три в свою очередь производят Софию,[163] завершая этим Тетрактис, который будет эманировать Христоса, самую сущность Духа-Отца. В качестве Непроявленного, или сокровенного Логоса в своем латентном состоянии, он существовал извечно в Арба-Ил, в метафизической абстракции; поэтому он ЕДИН со всеми другими, как единство, последнее (включающее все) без различия называли Эннойя, Сиге (молчание), Битос и т. д. Как проявленный, он Андрогин, Христос и София (божественная мудрость), которые спускаются в человека Иисуса. Как показал Ириней, и Отец и Сын любили красоту (formam) первичной женщины,[164] которая есть Битос — Глубь — так же как София; они объединенно произвели Офита и Софию (опять двуполое единство), мужскую и женскую мудрость; причем одна рассматривалась как непроявленный Святой Дух, или старшая София — Пневма — разумная “Мать всего”; другой — как проявленный, или Офит, представляющий божественную мудрость, павшую в материю, или Бого-человека — Иисуса, которого гностики-офиты представляли в виде змия (Офита).

Оплодотворенная божественным светом Отца и Сына, высочайшего духа и Эннойи, София производит, в свою очередь, две другие эманации — совершенного Христоса, и вторую — несовершенную Софию Ахамот,[165] от ахамот (простая мудрость), которая становится посредником между интеллектуальным и материальным мирами.

Христос был посредник и водитель между Богом (Высочайшим) и всем, что есть духовного в человеке; Ахамот — младшая София — выполняла ту же самую обязанность между “первичным человеком”, Энноей, и материей. То, что тайно подразумевалось под общим наименованием Христос, мы только что объяснили.

Мы находим, что достопочтимый д-р Престон из Нью-Йорка во время произносимой им проповеди о “Месяце Марии” выразил христианскую идею о женском начале троицы лучше и яснее, чем могли бы мы, и притом весьма существенно в духе древнего “языческого” философа. Он сказал, что

“план искупления требовал, чтобы была найдена мать, и Мария предстает в качестве единственного примера, когда для осуществления Божьего замысла было необходимо существо”.

Мы попросим разрешения возразить достопочтимому джентльмену. Как было доказано выше, за тысячи лет до нашей эры все “языческие” теогонии нашли необходимым найти женское начало, “матерь” для триединого мужского начала. Поэтому христианство не представляет того “единственного примера” такого завершения Божьего замысла, хотя — как показывает настоящий труд, там было больше философии и меньше материализма или, вернее, антропоморфизма. Но здесь достопочтимый доктор выражает “языческую” мысль в христианских идеях.

“Он” (Бог), — говорит он, — “подготавливал ее (Марии) девственную и небесную чистоту, так как матерь оскверненная не могла стать матерью Высочайшего. Святая Дева даже в своем детстве была более прелестна, чем все херувимы и серафимы, и с младенчества до зрелого девичества и женственности она становилась все чище и чище. Самой своей святостью она царствовала над сердцем Бога. Когда настал нас, всех придворных царства небесного заставили замолчать, и троица слушала ответ Марии, ибо без ее согласия мир не мог быть спасен”.

Не кажется ли вам, что мы как будто читаем Иринея, объясняющего гностическую “Ересь, которая учила, что Отец и Сын любили красоту (formam) небесной Девы”, или египетскую систему об Изиде, которая была Озирису-Гору и женою, и сестрою, и матерью? По гностической философии было только два, но христиане улучшили и усовершенствовали эту систему, сделав ее совершенно “языческой”, так как это есть халдейские Ану-Бэл-Хоа, сливающиеся в Милитте.

“Затем, так как этот месяц (Марии)”, — добавляет д-р Престон, — “начинается в пасхальный период — месяц, когда природа украшает себя плодами и цветами, предвестниками прекрасного урожая, — давайте и мы тоже заложим начало золотого урожая. В этом месяце мертвые выходят из земли, символизируя воскресение, поэтому, когда мы будем преклонять колени перед алтарем святой и беспорочной Марии, тогда вспомним, что из нас должен исходить росток обещания, цветок надежды и нерушимый плод святости”.

Это точный субстрат языческой мысли, которая, между прочими значениями, символизировала своими обрядами воскресения Озириса, Адониса, Вакха и других умерщвленных солнечных богов, воскресение всей природы весной, прорастание семян, которые были мертвы и спали в течение зимы, хранясь, выражаясь аллегорически, в подземном царстве (Гадесе). Это выражено тремя днями, проведенными в аду перед воскресением из мертвых Геркулесом, Христом и другими.

Это производное или, скорее, ересь, как его называют в христианстве, есть просто брахманистская доктрина во всей своей архаической чистоте. Вишну, второе лицо в индусской троице, является также Логосом, так как впоследствии его заставляют воплотиться в Кришне. И Лакми (или Лакшми), которая, так же как в случаях Озириса и Изиды, Эйн-Софа и Сефиры, Битоса и Эннойи, является и его женой, и сестрой, и дочерью в течение этой бесконечной корреляции мужских и женских творящих сил в малопонятной метафизике древних философий, — есть София Ахамот. Кришна является посредником, обещанным Брахмою человечеству, и выражает ту же самую идею, что и гностический Христос. И Лакми, духовная половина Вишну, есть символ физической природы, всемирная мать всех материальных и проявленных форм, посредница и защитница природы, подобно Софии-Ахамот, которая превращена гностиками в посредницу между Великой Причиной и Материей, как Христос является посредником между нею и духовным человечеством.

Это брахмано-гностическое учение более логично и более соответствует аллегории в “Книге Бытия” и грехопадению человека. Когда Бог проклинает первую пару, Он вынужден также проклинать землю и все, что на ней. Новый Завет дает нам Искупителя за первый грех человечества, которое было наказано за то, что согрешило; но не сказано ни одного слова о Спасителе, который снял бы незаслуженное проклятие с земли и животных, которые совеем не грешили. Поэтому гностическая аллегория выявляет больше чувства как справедливости, так и логики, чем христианская.

В системе офитов София, андрогинная мудрость, является также женским духом или индусской женской Нари (Нараяна), витающей над водами — хаосом или будущей материей. Она оживляет его издали, но не касаясь бездны тьмы. Она не в состоянии это сделать, так как мудрость чисто интеллектуальна и не может непосредственно воздействовать на материю. Поэтому София вынуждена обратиться к своему Высшему Родителю; но хотя жизнь первоначально происходит из Невидимой Причины и ее Эннойи, ни тот, ни другой, не может больше, чем она сама как-либо воздействовать на низший хаос, в котором материя приобретает свою определенную форму. Поэтому Софии приходится использовать для выполнения своей задачи свою несовершенную эманацию, Софию-Ахамот, так как последняя смешанной природы: наполовину духовна, наполовину материальна.

Единственная разница между космогонией офитов и назареев Св. Иоанна заключается в изменении имен. Ровно такую же систему мы находим в “Каббале”, в “Книге Тайн” (“Liber Mysterii”).[166] Все три системы, в особенности система каббалистов и назареев, которые послужили образцами для офитской космогонии, — принадлежат к чистому восточному гностицизму. “Кодекс назареев” начинается так: “Верховный Царь Света, Мано, Великий Первый” [257, ч. I, с. 9] и т. д., причем последний является эманацией из Ферхо — неизвестной, бесформенной ЖИЗНИ. Он является главою эонов, из которых исходят (или вырастают) пять сверкающих лучей божественного света. Мано есть Rex Lucis, Битос-Эннойя офитов.

“Unus est Rex Lucis in suo rcgno, nec ullus qui eo altior, nullus qui ejus similitudinem rotulerit, nullus qui sublatis oculis, viderit Coronam quae in ejus capite est”.

Он есть Проявленный Свет вокруг высочайшей из трех каббалистических голов, сокровенная мудрость; из него эманируют три Жизни. Эбел Зиво есть проявленный Логос, Христос “Апостол Гавриил” и первый Легат или посланец Света. Если Битос и Эннойя являются Мано назареев, то обладающая двумя естествами, полудуховная, полуматериальная Ахамот должна быть Фетахилом, если ее рассматривать в ее духовном аспекте; если же ее рассматривать в ее более грубой натуре, то она является Spiritus назареев.

Фетахил,[167] который есть отражение своего отца, Владыки Абатура, третьей жизни — как старшая София также является третьей эманацией — есть “новейший человек”. Чувствуя бесплодность его попыток создать совершенный материальный мир, Spiritus взывает к одному из своего потомства, Карабтаносу — Ильда-Баофу — у которого нет ни чувств, ни рассудка (“слепая материя”), чтобы он соединился с нею, чтобы создать что-то определенное из этой бурной (turbulentos) материи; каковая задача удается ей только после того, как из этого соединения с Карабтаносом возникают семь звездных. Подобно шести сынам или гениям гностического Ильда-Баофа, они строят материальный мир. Тот же рассказ повторяется опять в Софии Ахамот. Посланная своим чисто духовным родителем, старшей Софией, для того чтобы создавать мир видимых форм, она спустилась в хаос и, пересиленная эманациями материи, потеряла направление. Все еще стремясь сотворить свой собственный материальный мир, она носилась вперед и назад по пропасти мрака и наделяла жизнью и движением инертные элементы до тех пор, пока столь безнадежно не запуталась в материи, что ее, подобно Фетахилу, представляют сидящей в грязи, неспособной самостоятельно выпутаться оттуда; до тех пор, пока посредством контакта с самой материей, она не производит на свет Творца материального мира. Он есть Демиург, называемый офитами Ильда-Баофом, и как мы сейчас покажем, родитель еврейского Бога, по мнению некоторых сект, а по мнению других — Сам “Господь Бог”. Вот именно с этой точки каббалистически-гностической космогонии начинается Моисеева Библия. Не удивительно, что, приняв еврейский Ветхий Завет в качестве своего руководящего образца, христиане были вынуждены в силу своего исключительного положения, в какое они попали вследствие собственного невежества, как-то изворачиваться.

Первые группы христиан, численность которых, по данным Ренана, не превышала от семи до двенадцати человек на каждую церковь, бесспорно принадлежали к беднейшим и наиболее невежественным классам. У них не было и не могло быть каких-либо понятий о высоко философских доктринах платоников и гностиков и, очевидно, так же мало они знали о своей собственной только что созданной религии. Для них, кто, если евреи, были раздавлены под тиранической властью “закона” в том виде, как он был навязан старейшинами синагог, и, если язычники, то всегда исключались, как до нынешнего времени это происходит с низшими классами в Индии, из религиозных мистерий, — Бог евреев и “Отец”, проповедуемый Иисусом, были одним и тем же. Распря, которая воцарилась в первые годы вслед за смертью Иисуса между двумя партиями — Павловой и Петровой — была прискорбна. Что один воздвигал, другой считал священным долгом разрушить. Если “Homilies” считаются апокрифическими и не могут быть полностью приняты в качестве непогрешимого мерила, которым можно измерить враждебность, бушевавшую между этими двумя апостолами, то в нашем распоряжении имеется Библия, и доказательств, доставляемых ею — множество.

Ириней кажется настолько безнадежно запутавшимся в своих бесплодных попытках описать, по меньшей мере, хотя бы с внешней стороны истинные учения многих гностических сект, о которых он трактует и преподнести их в то же самое время, как отвратительные “ереси”, что, или умышленно, или по невежеству, перепутывает их до того, что мало найдется метафизиков, способных распутать их без помощи “Каббалы” и “Кодекса” в качестве истинных ключей. Так, например, он даже не может показать разницу между сетианитами и офитами, и говорит, что “Бога Всего” они называют “Hominem”, ЧЕЛОВЕКОМ, а его разум — ВТОРЫМ человеком или “Сыном человеческим”. То же самое делает Теодорет, который жил более чем за два столетия спустя после Иринея и создал невыразимую путаницу в хронологическом порядке, в котором различные секты сменяли одна другую.[168] Ни сетианиты (ответвление еврейских назареев), ни офиты, чисто греческая секта, никогда ни во что подобное не веровали. Ириней противоречит своим собственным словам, описывая в другом месте доктрины Керинта, непосредственного ученика Симона Волхва. Он говорит, что Керинт учил, что мир не был создан ПЕРВЫМ БОГОМ, но некоей властью (virtus), или силой, эоном, столь отдаленным от Первопричины, что даже не знает о ТОМ, кто выше всего. Этот эон подчинил себе Иисуса; он зачал его физически через Иосифа от женщины, которая не была девственницей, а была просто женой Иосифа, и Иисус был рожден подобно всем другим людям. С точки зрения этого физического аспекта его природы Иисуса называли “сыном человеческим”. И только после его крещения, Христос, помазанник, спустился со своей царственной высоты в виде голубя, и тогда провозгласил НЕПОЗНАВАЕМОГО Отца через Иисуса [162, кн. I, XXV].

Поэтому, если Иисуса физически считали сыном человека, а духовно Христосом, который осенял его, как же тогда “БОГ ВСЕГО”, “Непознаваемый Отец” мог называться гностиками Homo, ЧЕЛОВЕКОМ, а его разум, Эннойя, ВТОРЫМ человеком или Сыном человеческим? Ни в восточной “Каббале”, ни в гностицизме “Бог Всего” никогда не был антропоморфизирован. Только первые или, вернее, вторые эманации — так как Шехина, Сефира, Глубь и другие первопроявленные женские силы также являются эманациями — называются “первичными человеками” Таким образом Адам Кадмон, Эннойя (или Сиге), короче говоря — логосы, являются “единородными”, но не сыновьями человеческими, каковое имя, собственно, принадлежит Христосу, сыну Софии (старшей) и первичного человека, который производит его посредством своего собственного оживляющего света, который эманирует из источника или причины всего — следовательно, причины его света также — “Непознаваемого Отца”. В гностической метафизике существует большая разница между первым, непроявленным Логосом, и “помазанником”, который есть Христос. Эннойю можно называть, как понимает это Филон, Вторым Богом, но только он является “Первичным и Первым человеком” и ни в коем случае вторым человеком, как излагают Теодорет и Ириней. Именно, вкоренившееся у первого желание во что бы то ни стало увязать Иисуса, даже в “Ересях”, с понятием Высочайшего Бога, вводит его в столь многие фальсификации.

Такое отождествление с Непознаваемым Богом даже Христоса, помазанника — Эона, осенившего его — не говоря уже о человеке Иисусе, никогда не приходило в голову гностикам и даже непосредственным апостолам и Павлу, какие бы более поздние фальсификации ни добавлялись.

Как смелы и отчаянны были многие такие умышленные фальсификации, выявилось при первых попытках сравнения подлинных рукописей с более поздними. При издании епископом Хорсли трудов сэра Исаака Ньютона несколько рукописей на богословские темы осторожности ради не были опубликованы. Догмат, известный как “Сошествие Христа в Ад”, который можно найти в позднейшем апостольском символе веры, невозможно найти в рукописях ни четвертого, ни шестого века. Это была явная вставка, скопированная из сказаний о Вакхе и Геркулесе и навязанная христианству, как догмат веры. В отношении этой вставки автор предисловия к “Каталогу рукописей Королевской библиотеки” (предисловие, с. XXI) говорит:

“Я хотел бы, чтобы введение догмата о “Сошествии Христа в Ад” в апостольский символ веры объяснялось так же, как введение упомянутого стиха”.[169]

А упомянутый стих гласит [1 Послание Иоанна, V, 7]:

“Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть одно”.

Теперь известно, что этот стих, который “указано было читать в церквях” — подделка. Его нет ни в одной греческой рукописи, кроме одной в Берлине, которая была переписана с какой-то вставленной парафразы между строк. В первом и во втором издании Эразма, напечатанных в 1516 и 1519 гг., этот намек на эти три небесных свидетеля пропущен; и этого текста нет ни в одной греческой рукописи, написанной раньше пятнадцатого века.[170] Этот стих не упоминается ни греческими духовными писателями, ни ранними латинскими отцами, так яро стремившимися заполучить какое-либо доказательство в пользу своей троицы, и он был пропущен Лютером в его германской версии. Эдуард Гиббон одним из первых указал на его сомнительный характер. Архиепископ Ньюком отверг его, а епископ Линкольнский выразил убеждение, что он — подделка [492, примечание, т. II, с. 90]. Имеется двадцать восемь греческих авторов, в том числе Ириней, Климент и Афанасий, которые ни цитируют, ни упоминают о нем; и семнадцать латинских писателей, в том числе Августин, Иероним, Амвросий, Киприан и папа Евсевий, которые, кажется, ничего не знают о нем.

“Очевидно, что если текст о небесных свидетелях был бы известен с самого начала христианства, то древние авторы с жаром ухватились бы за него, ввели бы в свои символы веры и не раз цитировали бы против еретиков, и избрали бы его в качестве самого яркого украшения для каждой книги, которую они написали по вопросу Троицы” [493, 8, с. 402].

Так валится на землю сильнейшая опора тройственности. Другая не менее явная подделка приводится со слов сэра Исаака Ньютона издателем “Апокрифического Нового Завета”. Ньютон замечает “что то, что латины сделали с этим текстом [1 Послание Иоанна, V], греки сделали с текстом Св. Павла” [Тимофею, III, 16]. Ибо путем замены ?У на ?У сокращение от ?епт (Бог), в александрийской рукописи, с которой впоследствии были сделаны их копии, они теперь читают — “Велика тайна божественного, БОГ проявился во плоти”, тогда как все церкви во время первых четырех или пяти столетий, и авторы всех древних версий, Иероним, так же как и остальные, читали — “Велика тайна божественного, КОТОРОЕ БЫЛО проявлено во плоти”. Ньютон добавляет, что теперь, когда споры над этой фальсификацией утихли, те, кто читают, что БОГ проявился во плоти, вместо божественное, которое было проявлено во плоти, считают этот отрывок “одним из наиболее очевидных и подходящих текстов для этого дела”.

А теперь мы снова зададим вопрос: кто были первые христиане? Это были люди, которые легко были обращены красноречивой простотой Павла, который именем Иисуса обещал им свободу от тесных пут церковности. Они поняли только одно — что они “дети обетования” [Галатам, IV, 28]. “Аллегория” Моисеевой Библии была для них разоблачена; завет “горы Синайской, рождающий в рабство” был Агарью [там же, 24], старой еврейской синагогой, и она была “в рабстве вместе со своими детьми” у Иерусалима, нового и свободного, “матери нас всех”. С одной стороны синагога и закон, преследовавший каждого, кто осмеливался переступить узкую тропу фанатизма и догматизма; с другой стороны, язычество[171] с его величественными философскими истинами, скрытыми от взоров, — раскрывающимися только для немногих, и оставляющими широкие массы в безнадежных поисках знания, кто же бог среди переполненного пантеона божеств и помощников божеств. Другим же, апостол обрезания, поддержанный всеми своими последователями, обещал, если они будут соблюдать “закон”, жизнь после смерти и воскресение, о котором они не имели ни малейшего представления. В то же самое время он никогда не упускал случая противоречить Павлу, не называя его имени, но указывая на него так ясно, что почти невозможно сомневаться, кого Петр имел в виду. Хотя он может быть и обратил некоторых людей, которые, верили ли они в Моисеево воскресение, обещаемое фарисеями, или увлекались нигилистическими доктринами саддукеев, или принадлежали к многобожному язычеству языческой черни, не имели никакого будущего после смерти, ничего, кроме тусклой пустоты, — мы не думаем, что труд по взаимоопровержениям, так систематично проводившийся обоими апостолами, мог много способствовать их работе по прозелитизму. У образованных мыслящих классов, как ясно показывает история церкви, они имели мало успеха. Где была истина; где было вдохновенное слово Бога? С одной стороны, как мы видели, они слышали апостола Павла, объясняющего, что из двух заветов, “которые являются аллегориями”, старый завет с горы Синая, “который порождает рабство”, есть Агарь, рабыня; и сама гора Синай соответствует “Иерусалиму”, который теперь “в рабстве” вместе со своими обрезанными детьми; и что новый завет означает Иисуса Христа — “Иерусалим, который вверху и свободен”; и с другой стороны — Петра, который противоречил ему и даже оскорблял его. Павел с жаром восклицает:

“Изгони рабу и сына ее” (т. е. старый закон и синагогу). “Сын рабы не будет наследником вместе с сыном свободной”. “Стойте в свободе, которую даровал нам Христос; и не подвергайтесь опять игу рабства. Вот, я, Павел, говорю вам: если вы обрезываетесь, не будет вам никакой пользы от Христа!” [Галатам, V, 1-2].

Что же пишет Петр? Кого он подразумевает, говоря:

“Те, кто произносят напыщенные тщеславные слова... В то время как они обещают им свободу, они сами являются слугами разложения, ибо чем человек обуян, тем самым он и порабощен... Ибо если они избегли скверны мира через познание Господа и Спасителя, то они опять попали в путы и обуяны... было бы лучше для них не узнавать пути праведности. чем после того, как узнали, отвернуться от святых заповедей, данных им” (“2 Послание Петра”).

Вне сомнения, Петр не мог иметь в виду гностиков, так как те никогда не видели “святых заповедей, данных им”; Павел же видел. Они никогда никому не обещали “свободы” от пут, но Павел обещал это неоднократно. Кроме того, последний отвергает “старый завет”, рабыню Агарь, а Петр крепко за него держится. Павел предостерегает людей против сил и властей (низших ангелов каббалистов), а Петр, как будет видно из дальнейшего, уважает их и поносит тех, кто не уважает. Петр проповедует обрезание, Павел запрещает его.

Позднее, когда все эти чрезвычайно грубые ошибки, противоречия, расхождения и выдумки были насильно втиснуты в систему, тщательно выработанную кастой епископов новой религии, и названы христианством; когда сама эта хаотическая картина была коварно сохранена от слишком близкого с нею знакомства целым строем грозных церковных епитимий и анафем, которыми любопытные удерживались на почтительном расстоянии под фальшивым предлогом недопущения святотатственной профанации божественных тайн; и миллионы людей были умерщвлены во имя Бога милосердия, — тогда пришла Реформация. Она, несомненно, заслуживает свое название в полнейшем парадоксальном значении. Она оставила Петра и утверждала, что выбрала Павла своим единственным вождем. И апостол, который метал громы и молнии против старого закона рабства, который предоставил полную свободу христианам соблюдать субботу или не соблюдать, который отверг все, что предшествовало Иоанну Крестителю, — является теперь провозглашенным знаменосцем Протестантизма, который придерживается старого закона больше, чем евреи, бросает в тюрьму тех, кто рассматривает субботу так, как рассматривали это Иисус и Павел, и превосходит синагогу первого века по догматической веронетерпимости!

Но кто же тогда были первые христиане, можно все-таки спросить? Несомненно — эбиониты! и в этом мы следуем утверждениям лучших критиков.

“Почти нет сомнений, что автор книги “Clementine Homilies” был представителем эбионитского гностицизма, который когда-то представлял чистейшую форму примитивного христианства...” [259, т. II, с. 5]

Но кто же были эбиониты? Ученики и последователи ранних назареев, каббалистических гностиков. В предисловии к “Кодексу назареев” переводчик говорит:

“Что также назареи не отвергали эонов — это естественно. Ибо они были наставниками эбионитов, которые признавали их (эонов)”.[172]

Кроме того, Епифаний, этот христианский Гомер “Ересей”, говорит, что

“у Эбиона взгляды назареев, форма керинтян (которые воображают, что мир был построен ангелами), и название христиан” [476].

Это название, несомненно, с большим правом было применено к ним, нежели к ортодоксальным (так называемым) христианам школы Иринея и позднее — Ватикана. Ренан показывает, что среди секты эбионитов числились все, оставшиеся в живых родственники Иисуса. Иоанн Креститель, его двоюродный брат и предтеча, был принятым Спасителем назареев и их пророком. Его ученики обитали по ту сторону Иордана, и автором книги “Сод, сын человеческий” ясно и вне сомнения доказано, что то место, где происходила сцена крещения, было местом поклонения Адонису.[173]

“По ту сторону Иордана и за озером обитали назареи, секта, про которую говорили, что она существовала уже в то время, когда родился Иисус, и он принадлежал к ней. Они, должно быть, были распространены по восточной части Иордана и на юго-восток среди арабов [Галатам, I, 17, 21; II, 11] и сабеян по направлению к Босре; и также они, должно быть, проникли далеко на север через Ливан до Антиохии, и также на северо-восток до поселения назареев в Берое, где их нашел Св. Иероним. В пустыне все еще могли преобладать мистерии Адониса; на горах все еще кричали — Айай Адонай” [142, с. 7, Предисловие].

Так как они были соединены (conjunctus) с назареями, каждый (эбионит) заражал других своей нечестивостью, и они решили, что Христос был порождением человеческого семени”, — пишет Епифаний.

Но если они так решили, то мы должны думать, что они знали больше о своем современном пророке, чем знал Епифаний 400 лет спустя. Теодорет, как будет показано в другом месте, описывает назареев как евреев, которые “чтут Помазанника, как праведного человека” и пользуются евангелием, называемым “Евангелие от Петра”. Иероним нашел достоверное и подлинное Евангелие, написанное по-еврейски Матфеем Мытарем; он нашел его в библиотеке, собранной в Кесарее мучеником Памфилием.

“Я получил разрешение от назареев, которые в Берое, в Сирии, пользуются этим (евангелием), на его перевод”, — пишет Иероним к концу четвертого века.[174] — “В евангелии, которое назареи и эбиониты употребляют”, — говорит он, — “которое недавно я переводил с еврейского на греческий и которое многими людьми называется подлинным “Евангелием от Матфея”, и т. д.[175]

Что апостолы получали “сокровенное учение” от Иисуса и что он сам преподавал таковое, очевидно из дальнейших слов Иеронима, который признался в этом в момент неосторожности. В письмах к епископам Хроматию и Хелиодору он жалуется, что ему

“достался тяжелый труд с тех пор, как ваши преподобия приказали мне (перевести) то, что Св. Матфей сам, апостол и евангелист, не захотел открыто писать. Ибо, если бы оно не было сокровенным, он (Матфей) добавил бы к этому евангелию, что то, что он выдал, было его; но он составил эту книгу запечатанной в еврейские буквы, которые он расположил даже таким образом, чтобы этою книгою, написанной еврейскими буквами и рукою его самого, могли бы владеть наиболее религиозные люди, каковые также, с течением времени, получили ее от тех, кто предшествовали им. Но самую эту книгу они никогда не давали кому-либо переписывать, а ее текст они передавали одни по-одному, другие — по-другому”.[176] И далее он на этой же странице добавляет: “И случилось, что эта книга, будучи опубликованной одним последователем Манихея, по имени Селевк, который также фальшиво написал “Деяния Апостолов”, выявила материал не для назидания, но для разрушения; и что эта книга была одобрена на синоде, к которому уши церкви правильно отказались прислушиваться”.[177]

Иероним сам допускает, что книга, подлинность которой он свидетельствует, как написанной “рукою Матфея”, тем не менее была книгой, которая, несмотря на тот факт, что он переводил ее дважды, была почти непонятна для него, ибо она была сокровенной или — тайной. Тем не менее Иероним хладнокровно относит все комментарии на нее, кроме своих собственных, к еретическим. Более того, Иероним знал, что это подлинное “Евангелие от Матфея” было излагателем единственного истинного учения Христа, и что это был труд евангелиста, который был другом и товарищем Иисуса. Он знал, что если из этих двух евангелий — еврейского, о котором идет речь и греческого, вошедшего в наше нынешнее священное писание, — одно было поддельным и, следовательно, еретическим, то это было не евангелие назареев; и все же, зная все это, Иероним становится более ярым, чем когда-либо в своем преследовании “еретиков”. Почему? Потому что принятие его было равносильно прочтению смертного приговора установленной церкви. Уж слишком хорошо было известно, что “Евангелие от евреев” было единственным евангелием, признаваемым в течение четырех веков еврейскими христианами, назареями и эбионитами. И никто из последних не признавал божественности Христа.

Если комментарии Иеронима к книгам пророков, его знаменитая “Вульгата” и многочисленные полемические трактаты все так же достоверны, как эта версия “Евангелия от Матфея”, тогда перед нами, действительно, божественное откровение.

Почему удивляться непостижимым тайнам христианской религии, раз она совершенно человеческая? Разве мы не имеем письма, написанного одним из наиболее уважаемых отцов церкви этому самому Иерониму, которое лучше многих томов раскрывает их традиционную политику? Вот, что святой Григорий из Назианзена писал своему другу и доверенному лицу святому Иерониму:

“Ничто не производит на людей такого сильного впечатления как многословие, чем меньше они понимают, тем больше они восхищаются. Наши отцы и доктора часто говорили не то, что они думали, но то, что обстоятельства и необходимость принуждали их говорить”.

Но вернемся к нашей Софии Ахамот и к вере подлинных первоначальных христиан.

После произведения на свет Ильда-Баофа, Ильда от ребенок, и Баоф от, яйцо, или, Баоф, пустошь, опустошение, София Ахамот так сильно страдала от соприкосновения с материей, что после чрезвычайной борьбы она наконец убегает из грязного хаоса. Хотя и неознакомленная с плеромой, областью ее матери, она добралась до среднего пространства и ей удалось состряхнуть материальные частицы, которые прилипли к ее духовной природе; после этого она сразу построила крепкую стену между миром разумов (духов) и миром материи. Ильда-Баоф таким образом является “сыном мрака”, творцом нашего грешного мира (его физической части). Он следует примеру Битоса и производит из себя шесть звездных духов (сыновей). Все они созданы по образу его самого и являются отражениями один другого, которые становятся все темнее по мере того, как последовательно отдаляются от своего отца. Вместе с последним они обитают в семи областях, расположенных лестницей, начинающейся под средним пространством, областью их матери, Софии Ахамот, и кончающейся нашей землей — седьмой областью. Таким образом, они являются гениями семи планетных сфер, из которых самой низшей является область нашей земли (сфера, окружающая ее, наш эфир). Вот, соответственные имена этих гениев сфер: Иове (Иегова), Саваоф, Адонай, Элои, Оурайос, Астафайос.[178] Первые четыре, как всем известно, являются мистическими именами еврейского “Господа Бога”,[179] который, таким образом, по выражению К. У. Кинга, “снизводится офитами до уровня обозначений духов, подчиненных Творца; последние два имени являются именами гениев огня и воды”.

Ильда-Баоф, которого некоторые секты рассматривали как Моисеева Бога, не был чистым духом; он был честолюбив и горд и, отвергнув духовный свет среднего пространства, предложенный ему его матерью Софией-Ахамот, он принялся творить свой собственный мир. С помощью своих сыновей, шести планетных гениев, он создал человека, но это творение оказалось неудачным. Это было чудовище, бездушное, невежественное и ползающее на четвереньках по земле, как животное. Ильда-Баоф был вынужден обратиться за помощью к своей духовной матери. Она послала ему луч своего божественного света и таким образом оживотворила человека и наделила его душой. И теперь у Ильда-Баофа возникла враждебность по отношению к своему собственному творению. Следуя импульсу божественного света, человек все выше и выше поднимался в своих устремлениях; очень скоро он начал представлять собою не Подобие своего Творца Ильда-Баофа, но скорее подобие Верховного Существа, “Первичного человека”, Эннойи. Тогда Демиург наполнился гневом и завистью; и, устремив свой ревнивый глаз в бездну материи, его взоры, отравленные страстью, вдруг отразились в ней, как в зеркале; это отражение ожило, и поднялся из бездны Сатана, змий, Офиоморфос — “воплощение зависти и коварства. Он есть соединение всего, что только есть самое низкое в материи, с ненавистью, завистью и хитростью духовного разума” [410].

После этого, постоянно назло человеческому совершенствованию Ильда-Баоф создал три царства природы — минеральное, растительное и животное со всеми злыми инстинктами и свойствами. Не будучи в состоянии уничтожить Древо Познания, которое растет в его сфере, как и в каждой планетарной области, но стремясь отделить “человека” от его духовной покровительницы, Ильда-Баоф запретил ему есть его плоды, так как боялся, что плоды эти раскроют человечеству тайны высшего мира. Но София-Ахамот, которая любила и защищала человека, которого она оживотворила, послала своего собственного гения Офита в виде змия, чтобы побудить человека нарушить этот эгоистический и несправедливый запрет. И “человек” вдруг стал способен постигать тайны творения.

Ильда-Баоф отомстил наказанием первой пары, так как человек посредством своего знания уже снабдил себя другом из своей духовной и материальной половины. Он заключил мужчину и женщину в тюрьму материи, в тело столь недостойное его природы, в котором он до сих пор находится. Но Ахамот все еще продолжала покровительствовать ему. Она установила между своим небесным царством и “человеком” ток божественного света и постоянно снабжала его этим духовным озарением.

Затем следуют аллегории, воплощающие идею дуализма или борьбы между добром и злом, духом и материей, которая находима в каждой космогонии и источник которой опять-таки следует искать в Индии. Типы и антитипы представляют героев гностического пантеона, взятых из наиболее древних, породивших мифы, веков. Но в этих персонажах, в Офите и Офиоморфосе, в Софии и Софии-Ахамот, в Адаме-Кадмоне и Адаме, в планетарных гениях и в божественных эонах мы также очень легко можем узнать прообразы наших библейских копий — евгемеризованных патриархов. Архангелов, ангелов, силы и власти — всех их можно найти под другими именами в Ведах и в буддийской системе. Авестийское Верховное Существо, Зеро-ана, или “Беспредельное Время”, является прототипом всех этих гностических и каббалистических “Глубей”, “Венцов” и даже халдейского Эйн-Софа. Шесть Амешаспентов, созданных “Словом” Ормазда, “Перворожденного”, отражены в Битосе и его эманациях, и антитип Ормазда — Ахриман и его дэвы также соответствуют Ильда-Баофу и его шести материальным, хотя и не целиком злым планетарным гениям.

Ахамот, огорченная злом, которое выпало на долю человеческую несмотря на ее покровительство, просит свою небесную мать Софию — свой антитип — чтобы та убедила непознаваемую ГЛУБЬ послать на землю Христоса (сына и эманацию “Небесной Девы”) в помощь гибнущему человечеству. Ильда-Баоф и его шестеро сыновей от материи не допускают божественный свет к человечеству. Человечество должно быть спасено. Ильда-Баоф уже послал своего собственного агента, Иоанна Крестителя из племени Сета, кому он покровительствует, — в качестве пророка к своему народу; но только малая часть прислушивается к нему — назареи, противники евреев, вследствие их почитания Иурбо-Адуная.[180] Ахамот уверила своего сына, Ильда-Баофа, что царствование Христоса будет только временным, и таким образом побудила его послать предвестника или предтечу. Кроме того, она заставила его вызвать рождение человека Иисуса от Девы Марии, собственной ее представительницы на земле,

“так как сотворение материального персонажа могло быть осуществлено только путем работы Демиурга и не входило в круг деяний высшей силы. Как только Иисус родился, Христос, совершенный, соединившись с Софией (мудростью и духовностью), спустился через семь планетных областей, принимая в каждой из них аналогичную форму, скрывая истинную свою сущность от их гениев, и в то же время он привлекал к себе искры божественного света, который они удерживали в своей сущности. Так Христос вошел в человека Иисуса в момент его крещения в Иордане. С этого времени Иисус начал творить чудеса; до этого он ничего не знал о своей миссии” [410, с. 31].

Ильда-Баоф, обнаружив, что Христос готовит конец его царству материи, возмутил против него евреев, и Иисус был казнен.[181] Когда он находился на Кресте, Христос и София оставили Его тело и вернулись в свою сферу. Материальное тело человека Иисуса было предано земле, но ему дали другое тело, сотканное из эфира (астральная душа). “С тех пор он состоял только из души и духа, что послужило причиной, почему ученики не узнали его сразу после воскресения. В этом духовном состоянии подобия [simulacrum] Иисус оставался на земле в течение восемнадцати месяцев после того, как воскрес. В течение этой последней стадии пребывания “он получил от Софии то совершенное знание, тот истинный Гнозис, который он сообщил той малой части апостолов, которые были способны воспринять это”.

“Отсюда, поднявшись в среднее пространство, сидит он по правую руку от Ильда-Баофа, но последний его присутствия не осознает, и собирает около себя все души, которые очистились знанием Христа. Когда им будет собран весь духовный свет, какой существует в материи, из царства Ильда-Баофа, тогда спасение будет завершено, и мир будет уничтожен. Таково значение обратного поглощения всего духовного света в плерому или в полноту, откуда он в начале спустился”.

Вышеизложенное взято из описания, данного Теодоретом и использованного Кингом в его “Гностиках” вместе с добавлениями от Епифания и Иринея. Но первый дает очень несовершенную версию, составленную частично из описаний Иринея, и частично по своему собственному знанию позднейших офитов, которые к концу третьего века уже слились с некоторыми другими сектами. Ириней также часто их путает, и действительной теогонии офитов никто из них правильно не изложил. За исключением изменений в именах, вышеприведенная теогония является общей для всех гностиков и также для назареев. Офит есть ни что иное, как преемник египетского Кнуфиса, Добрый Змий со львиной лучистой головой, и со дней отдаленнейшей древности считался эмблемой мудрости или, Тота [Thauth], наставника и Спасителя человечества, “Сына Бога”.

“О, люди, живите рассудительно... заслуживайте себе бессмертие!” — восклицает Гермес, трижды великий Трисмегист. — “Наставник и водитель человечества, я поведу вас к спасению”.

Таким образом, древнейшие сектанты рассматривали Офита, агафодемона, как тождественного Христосу, — змий является эмблемой небесной мудрости и вечности, и в данном случае антитипом египетского Кнуфиса-змия. Эти гностики, самые ранние в нашей христианской эре, считали:

“Что верховный эон эманировал из себя других эонов; один из них, женского пола, Прунникос (похотливость, страстное желание) спустилась в хаос, откуда выбраться уже не могла; она повисла в среднем пространстве, так как была слишком зелеплена материей, чтобы вернуться выше; она также не могла упасть ниже, ибо там не было ничего родственного ее натуре. Тогда она родила своего сына Ильда-Баофа, Бога евреев, который, в свою очередь, произвел семь эонов или ангелов,[182] которые создали семь небес”.

В это множество небес христиане верили с самого начала, так как мы находим, что Павел учит о их существовании и говорит о человеке, “восхищенном до третьего неба” [2 Коринф., XIII]. “От этих семи ангелов Ильда-Баоф закрыл все, что было выше его, чтобы они не узнали о чем-то выше, чем он сам.[183] Они затем создали человека по образу своего Отца,[184] но лежащего ничком и ползающего по земле, как червь. Но небесная матерь, Прунникос, желая лишить Ильда-Баофа силы, которой она неумышленно наделила его, вдохнула в человека небесную искру — дух. Немедленно человек встал на ноги, вознесся умственно за пределы семи сфер и прославлял Верховного Отца, Того, который выше Ильда-Баофа. Вследствие этого последний, полный зависти, обратил свои взоры на самый низший слой материи и зачал силу в форме змеи, которую они (офиты) называют его сыном. Ева, послушавшись его, как сына Бога, была уговорена вкусить от плода Древа Познания.[185]

Это самоочевидный факт, что змий “Книги Бытия”, который появляется вдруг и безо всякого предварительного введения, должен быть анти-типом арх-дэва, чья голова есть Аш-Мог, “двуногий змий лжи”. Если бы библейский змий был лишен своих конечностей до того, как он искушал женщину, вводя ее в грех, то зачем было Богу накладывать на него такое наказание, как “ползать на своем брюхе”? Никто же не станет думать, что он до этого ходил на кончике хвоста.

Этот спор о верховенстве Иеговы между пресвитерами и отцами с одной стороны и гностиками, назареями и всеми сектами, объявленными еретическими, как последнее средство, с другой стороны, — длился до дней Константина и еще дальше. Что те своеобразные идеи гностиков о генеалогии Иеговы или о надлежащем месте, какое следует отвести Богу евреев в христианско-гностическом пантеоне, сначала не считались ни кощунственными, ни еретическими, видно из того расхождения во мнениях, каких придерживались по этому вопросу, например, Климент Александрийский и Тертуллиан. Первый, кто, как кажется, знал о Василиде больше, чем кто-либо другой, не усмотрел ничего еретического или порицаемого в мистических и трансцедентальных взглядах нового Реформатора.

“В его взглядах”, — говорит автор “Гностиков”, имея в виду Климента, — “Василид не был еретиком, т. е. новатором в отношении доктрин христианской церкви, а только теософским философом, который стремился выразить древние истины, в новых формах и, возможно, соединить их с новой верой, истинность которой он мог допустить без нужды отказа от старой, в точности так, как теперь обстоит дело у ученых индусов в наши дни” [410, с. 78].

Не так было у Иринея и Тертуллиана.[186] Главные труды последнего против еретиков были написаны после его отделения от католической церкви, когда он встал в ряды ярых последователей Монтана, и эти труды кишат нечестивостью и фанатичными предрассудками.[187] Он преувеличивал каждое гностическое мнение, доводя его до чудовищной нелепости, и его аргументы не обоснованы на принудительном рассуждении, а только на слепом упрямстве фанатика-приверженца. Обсуждая Василида, “благочестивого, богоподобного теософского философа”, каким его считал Климент Александрийский, Тертуллиан восклицает:

“После этого Василид, этот еретик, сорвался с цепи.[188] Он утверждал, что существует Верховный Бог по имени Абраксас, которым был создан Разум, называемый греками Ноус. Из нее эманировало Слово; из Слова — Провидение; из Провидения — Сила и Мудрость; из этих двух опять — Силы, Господства[189] и Власти произошли; отсюда бесконечные творения и эмиссии ангелов. Среди самых низших ангелов, действительно, и тех, кто строили этот мир, он помещает последним из всех бога евреев, в котором он не признает самого Бога, утверждая, что это только один из ангелов” [484].

Равно бесполезно было бы ссылаться на непосредственных апостолов Христа и указывать, что в своих спорах они утверждали, что Иисус никогда не делал никакого различия между своим “Отцом” и “Господом Богом” Моисея. Ибо “Clementine Homilies”, в которых встречаются величайшие аргументы по этому поводу, приведенные в спорах, якобы состоявшихся между апостолом Петром и Симоном Волхвом, — так же, как теперь доказано, ошибочно приписаны Клименту-римлянину. Этот труд, если он написан каким-то эбионитом — как об этом вместе с другими комментаторами[190] заявляет автор “Сверхъестественной религии” — должно быть, написан или значительно позднее Павлова периода, к которому его обычно относят, или же этот спор о тождественности Иеговы с Богом, “Отцом Иисуса”, был искажен более поздними вставками. Этот диспут в самой своей сущности антагонистичен ранним доктринам эбионитов. Последние, как показано Епифанием и Теодоретом, были прямыми последователями секты назареев[191] (сабеян), “учениками Иоанна”. Он недвусмысленно говорит, что эбиониты верили в эонов (эманации), что назареи были их наставниками, и “каждый заражал других своей нечестивостью”. Поэтому, придерживаясь тех же верований, что и назареи, эбиониты не стали бы предоставлять даже столько шансов доктрине, поддерживаемой Петром в “Homilies”. Старые назареи, так же как и более поздние, чьи взгляды отражены в “Кодексе назареев”, никогда не называли Иегову иначе, как Адонай, Иурбо, бог недоносков[192] (ортодоксальных евреев). Они держали свои верования и религиозные учения в такой тайне, что даже Епифаний, писавший в столь раннее время, как конец четвертого века,[193] сознается в своем незнании их действительного учения.

“Отбросив имя Иисуса”, — говорит Епископ Саламиса, — “они не называют себя иессенами, не продолжают признавать название евреев, не называют себя христианами, но назареями... Они признают воскресение из мертвых... но что касается Христа, я не могу сказать, считают ли они его только человеком, или же, как по истине, признают, что он родился от Святого Пневма через Деву” [477, I, 122, 123].

В то время как Симон Волхв аргументирует в “Homilies” с точки зрения всех гностиков (включая назареев и эбионитов), Петр, как истинный апостол обрезания, придерживается старого Закона и, само собой разумеется, старается слить свою веру в божественность Христа со своей старой Верой в “Господа Бога”, бывшего покровителя “избранного народа”. Так как автор “Сверхъестественной религии” показывает, что Эпитома[194] “есть смесь двух других частей и, вероятно, предназначена для очистки их от еретических доктрин” [259, т. II, с. 2]; и вместе с преобладающим большинством критиков приписывает “Homilies” дату написания не ранее конца третьего века, — то мы можем заключить, что они должны весьма отличаться от своего оригинала, если таковой когда-либо существовал. Симон Волхв на протяжении всего этого сочинения доказывает, что Демиург, Архитектор этого Мира, не является высочайшим божеством; и он обосновывает свои утверждения на словах самого Иисуса, который неоднократно заявляет, что “ни один человек на знает Отца”. В “Homilies” Петра заставляют с большим возмущением отвергать утверждение, что патриархи не были сочтены достойными знать Отца, на что Симон опять возражает, приводя слова Иисуса, который благодарит “Владыку Неба и земли за то, что сокрытое от мудрых”, он “открывал детям”, весьма логично доказывая, что, согласно этим же словам, патриархи не могли знать “Отца”. Затем Петр в свою очередь аргументирует, что выражение “сокрытое от мудрых” и т. д., относилось к сокровенным тайнам творения [474, “Homilies”, XVIII, 1-15].

Эта аргументация Петра, поэтому, даже если бы она исходила из самого апостола, а не являлась бы “религиозной выдумкой”, как ее называет автор “Сверхъестественной религии”, ничего не может доказать в пользу тождественности Бога евреев с “Отцом” Иисуса. В лучшем случае она только продемонстрировала бы, что Петр остался с начала до конца “апостолом обрезания”, евреем, верным своему старому закону, и защитником Ветхого Завета. Эта беседа, кроме того, доказывает слабость того положения, которое он защищает, так как в этом апостоле мы видим человека, который, несмотря на то, что находился в наиболее близких отношениях с Иисусом, не может нам дать ничего, что послужило бы прямым доказательством, что он когда-либо думал учить, что этот всемудрый и бесконечно добрый Отец, о котором он проповедовал, является мрачным мстителем-громовержцем горы Синай. Но что эти “Homilies”, в самом деле, доказывают, так это опять-таки наше утверждение, что существовала тайная доктрина, которую Иисус давал тем немногим, которые считались достойными стать ее восприемниками и хранителями.

“И сказал Петр: “Мы помним, как наш Господь и Учитель сказал нам, как бы приказывая, сохранять тайны для меня и сыновей моего дома. Затем он также объяснил своим ученикам, секретно, тайны царствия небесного”.[195]

Если мы теперь припомним тот факт, что часть мистерий “язычников” состояла из ?рпссЮфб, апорреты, или тайных бесед; что тайные Logia, или беседы Иисуса, содержавшиеся в подлинном “Евангелии от Матфея”, значение и истолкование которого Св. Иероним признал “тяжелой задачей” для себя, было того же рода; и если далее мы еще припомним, что к некоторым внутренним или конечным мистериям допускалось только очень небольшое число избранных; и что, в конце концов, именно из этого небольшого числа выбирались священнослужители святых “языческих” ритуалов, — то мы ясно поймем приведенное Петром выражение Иисуса: “Сохраните Тайны для меня и сыновей моего дома”, т. е. моей доктрины. И, если мы правильно понимаем, мы не можем избегнуть мысли, что эта “Тайная” доктрина Иисуса, даже особая терминология, которая является ничем иным как дубликатом гностической и неоплатонической мистической фразеологии — что эта доктрина, мы говорим, была основана на той же самой трансцендентальной философии Восточного гнозиса, как и остальные религии тех и еще более ранних времен. Что ни одна из позднейших христианских сект, несмотря на их хвастовство, не унаследовала этой Тайной доктрины, видно из тех противоречий, грубых ошибок и неуклюжего перелатывания ошибок каждого предшествующего века открытиями последующего. Эти ошибки в ряде рукописей, претендующих на подлинность, иногда настолько смешны, что сразу видно, что они — благочестивые фальсификации. Так, например, полное незнание некоторыми приверженцами отцов церкви тех самых Евангелий, защитниками которых они выступают. Мы уже упоминали обвинение, выдвинутое Тертуллианом и Епифанием против Маркиона в том, что тот исказил Евангелие, приписываемое Луке, удалением из него того, чего, как теперь доказано, в этом Евангелии никогда и не было. Наконец, метод говорить притчами, применяемый Иисусом, в чем он только следовал примеру своей секты, приписан в “Homilies” пророчеству Исаии! В уста Петра вложено замечание:

“Ибо Исаия сказал: “Я раскрою свой рот притчами и скажу то, что держалось в тайне с основания мира””.

Это ошибочное приписывание Исаие высказывания, которое дано в “Псалтыри”, [LXXVIII, 2], обнаружено не только в апокрифических “Homilies”, но также и в Синайском “Кодексе”. Комментируя этот факт в “Сверхъестественной религии”, автор констатирует, что

“Порфирий, в третьем веке, насмехался над христианами по поводу этого ошибочного приписывания их вдохновенным евангелистом Исайе отрывка из “Псалтыря”, и поставил отцов в весьма затруднительное положение” [259, т. II, с. 11].

Евсевий и Иероним пытались выбраться из этого затруднения, приписывая ошибку “невежественному переписчику”; а Иероним пошел даже дальше, утверждая, что имя Исайи никогда не стояло после вышеприведенного предложения в каком-либо из старых кодексов, но что на его месте находилось имя Асаф, только “невежественные люди удалили его”.[196] На это автор опять замечает, что

“фактом является то, что имя “Асаф” нигде в ныне существующих рукописях не стоит вместо “Исаия”: и хотя “Исаия” исчез почти со всех, за исключением немногих неясных кодексов, нельзя отрицать, что в более отдаленной древности это имя находилось в тексте. В Синайском “Кодексе”, который, вероятно, является древнейшей сохранившейся рукописью... и которая относится к четвертому веку”, — добавляет он, — “пророк Исаия стоит в тексте, написанном первой рукой, но выскоблен второю” [259, т. II, с. 11].

Весьма многозначителен тот факт, что в так называемых священных “писаниях” нет ни одного слова, которое указывало бы на то, что ученики Иисуса действительно рассматривали его как Бога. Ни перед, ни после его смерти они не воздавали ему божественных почестей. Их отношение к нему было просто отношением учеников к “учителю”, как они его называли, подобно тому, как до них последователи Пифагора и Платона называли своих учителей. Какие бы слова ни вкладывались в уста Иисуса, Петра, Иоанна, Павла и других, ни разу не отмечено ни одного деяния с их стороны, носящего характер обожествления, и также сам Иисус никогда не заявлял о своей тождественности со своим Отцом. Он обвинял фарисеев в забросывании камнями своих пророков, но не богов. Он называл себя сыном Бога, но неоднократно повторял, что все они являются детьми Бога, который является Небесным Отцом всех. Проповедуя это, он только повторял доктрину, века до него преподанную Гермесом, Платоном и другими философами. Странное противоречие! Иисус, которому нас побуждают поклоняться как единому живому Богу, немедленно после своего Воскресения говорит Марии Магдалине:

“Я еще не восшел к Отцу Моему, а иди к братьям Моим и скажи им: я восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу моему и Богу вашему” [Иоанн, XX, 17].

Разве это похоже на отождествление себя со своим Отцом? “Мой Отец и ваш Отец, мой Бог и ваш Бог”, — подразумевают, с его стороны, желание, чтобы его считали совершенно наравне с его братьями — и ничего больше. Теодорет пишет:

“Еретики согласны с нами в отношении начала всех вещей... Но они говорят, что нет единого Христа (Бога), но один вверху, и другой внизу. И этот последний прежде обитал во многих; но Иисус, говорят они один раз, — от Бога, а другой раз они называют его ДУХОМ” [452, II, VII].

Этот дух есть Христос, вестник жизни, которого иногда называют ангелом Гавриилом (по-еврейски — мощный от Бога), и который занял у гностиков место Логоса, тогда как Святой Дух считался Жизнью.[197] Однако, у секты назареев Spiritus, или Святой Дух, был в меньшем почете. В то время как почти все секты гностиков считали его Женскою Силою, называлась ли она Бина, , София, божественный разум, — у секты назареев это был Женский Spiritus, астральный свет, породитель всего материального, хаос в своем аспекте зла, завихренный Демиургом. При сотворении человека

“это был свет со стороны ОТЦА, и это был свет (материальный свет) со стороны МАТЕРИ. И это есть “двойственный человек”” [499, c. 12], — говорит “Зогар”. — “В тот день (последний) погибнет семеро ко злу расположенных звездных, а также сыны человеческие, которые поклонялись Spirilus, Мессиям (ложным), Deus, и МАТЕРИ SPIRITUS, погибнут” [257, т. II, с. 149].

Иисус усиливал и иллюстрировал свои доктрины знаками и чудесами; и если мы отбросим в сторону претензии тех, кто его обожествляют, — он делал лишь то, что делали другие каббалисты, и только они, в ту эпоху, когда в течение двух веков источники пророчеств полностью высохли, и от этого застоя публично совершаемых “чудес” возник скептицизм неверующей секты саддукеев. Описывая “ереси” тех дней, Теодорет, который не имел представления о сокровенном значении слова Христос, помазанник-посланец, — жалуется, что они (гностики) утверждают, что этот Посланец, или Delegatus, меняет свое тело время от времени,

“и входит в другие тела, и каждый раз проявляется по-иному. И эти (осененные пророки) пользуются заклинаниями и вызываниями различных демонов и крещениями при изложении своих принципов... Они применяют астрологию и магию и математические заблуждения”, (?) — говорит он [452, II, VII].

Эти “математические заблуждения”, о которых набожный писатель жалуется, привели впоследствии снова к открытию гелиоцентрической системы, ошибочной, по-видимому, и по сей день, и забытой со времени другого “мага”, который ее преподавал — Пифагора. Таким образом, чудеса исцеления и другие тауматургические деяния Иисуса, которые он передавал своим последователям, показывают, что они учились у него теории и практике новой этики день за днем в семейном общении интимной дружбы. Их вера все более росла, как у всех неофитов, одновременно с ростом познаний. Мы не должны забывать, что Иосиф, который, несомненно, должен был быть хорошо осведомленным по этому предмету, называет “наукой” умение изгнать демонов. Это нарастание веры ясно показано в случае с Петром, который из неимевшего достаточной веры, чтобы поддержать себя на поверхности воды, когда он пошел из лодки к своему Учителю, под конец стал таким знатоком в тауматургии, что, как рассказывают, Симон Волхв предлагал ему деньги, чтобы тот научил его тайне исцеления и другим чудесам. Также Филипп представлен, как овладевший искусством поднятия на воздух не хуже Абариса, о котором помнят пифагорейцы, но он был менее искусен, чем Симон Волхв.

Ни в “Homilies”, ни в каком-либо другом раннем труде апостолов нет ничего, что указывало бы, что его друзья и последователи считали Иисуса чем-то более пророка. Эта идея ясно выражена в “Clementines”. За исключением того, что там слишком много места отведено Петру, старающемуся доказать тождественность Моисеева Бога с Отцом Иисуса, — весь этот труд посвящен монотеизму. Его автор кажется с одинаковой резкостью выступающим как против политеизма, так и против обожествления Христа.[198] Кажется, что он ничего не знает о Логосе, и его размышления ограничиваются Софией, гностической мудростью. В них нет и следа ипостатической троицы, но то же самое осенение гностической “мудростью (Христос и София) приписывается Иисусу, как оно приписывалось Адаму, Еноху, Ною, Аврааму, Исааку, Иакову и Моисею [474, “Homilies”, III, 20 ff; II, 16-18, и далее]. Эти персонажи все помещены на одном уровне и называются “истинными пророками” и семью столпами мира”. Более того, Петр яростно отрицает грехопадение Адама, и у него доктрина искупления в таком виде, как ее преподает христианское богословие, совершенно отпадает, ибо он борется против нее, как против кощунства [474, “Homilies”, III, 20 ff]. Теория Петра о грехе, это теория еврейских каббалистов и даже, в некотором смысле, платоническая. Адам не только никогда не согрешил, но, “как истинный пророк, преисполненный Духом Божиим — тем духом, который впоследствии был в Иисусе — не мог согрешить”.[199] Короче говоря, весь этот труд выявляет веру автора в каббалистическую доктрину пермутации. “Каббала” учит доктрине трансмиграции духа.[200]

“Моса есть revolutio Сета и Авеля”.[201]

“Скажи мне, кто является тем, кто осуществляет новое рождение (revolutio)?” — спрашивают мудрого Гермеса. — “Сын Божий, единственный человек, волею Бога”, — таков ответ “язычника” [501, X, IV, 21-23].

“Сын Божий” — это бессмертный дух, данный каждому человеческому существу. Именно это божественное существо является “единственным человеком”, так как оболочка, в которой содержится наша душа, и душа сама — это только полусущества, и без осенения духом тело и астральная душа представляют собою только животную дуаду. Требуется тройственность, чтобы образовать завершенного “человека” и дать ему возможность оставаться бессмертным при каждом “новом рождении”, или revolutio, во всех, следующих одна за другою и восходящих сферах, из которых каждая приближает его к сияющему царству вечного и абсолютного света.

“Божий ПЕРВОРОДНЫЙ, который есть “священная Завеса”, “Свет Света” — вот кто посылает revolutio Посланца, ибо он есть Первая Сила”, — говорит каббалист.[202]

“Пневма (дух) и dunamis (сила), которая от Бога — вот что будет правильно считать Логосом, который также (?) является Первородным для Бога”, — спорит христианин [468, т. II, с. 74].

“Ангелы и силы находятся в небесах!” — говорит Юстин, выдвигая таким образом чисто каббалистическую доктрину. Христиане взяли это из “Зогара” и от еретических сект, и если Иисус упоминает их, то это не потому, что узнал эту теорию в официальных синагогах; он узнал ее непосредственно из каббалистических учений. В Книгах Моисея ангелы очень мало упоминаются, и Моисей, который поддерживает непосредственное общение с “Господом Богом”, — мало о них беспокоится. Эта доктрина была тайной доктриной, и ортодоксальные синагоги считали ее еретической. Иосиф называет ессеев еретиками, говоря:

“Те, кого ессеи допускают в свою секту, должны поклясться, что они никому не передадут этих доктрин в другом виде, как только в том, в каком они сами получили, и равно сохранить книги, принадлежащие их секте, и имена ангелов” [153, II, гл. VIII, 7].

Саддукеи не верили в ангелов; также не верили непосвященные неевреи, которые ограничивали население своих Олимпов богами и полубогами или “духами”. Только каббалисты и теурги верили в эту доктрину с незапамятных времен и, следовательно, также Платон, за ним Филон Иудей, за которым последовали сперва гностики, а затем христиане.

Итак, если Иосиф никогда не писал знаменитой вставки, подделанной Евсевием, в отношении Иисуса, то, с другой стороны, он описал все главные характерные черты ессеев, которые так заметны в этом назарее. Для молитвы они искали уединения.[203]

“когда молишься, войди в комнату свою... помолись Отцу твоему, Который в тайне” [Матфей, VI, 6]. “Все, сказанное ими (ессеями), крепче клятвы. Они избегают клятв” (Иосиф, II, VIII, 6). “А Я говорю вам: не клянитесь вовсе... да будет слово ваше: да, да; нет, нет” [Матфей, V, 34-37].

Назареи, также как ессеи и терапевты, больше верили в собственные толкования “сокровенного смысла” более древних священных писаний, чем в более поздние Моисеевы Законы. Иисус, как мы уже раньше показали, питал мало уважения к заповедям своего предшественника, с которым Ириней так усердно стремится его связать.

Ессеи “входят в дома тех” кого они до этого никогда не видели, как если бы они были их очень близкие друзья” (Иосиф, II, VIII, 4). Таков же, бесспорно, был обычай Иисуса и его учеников.

Епифаний, который помещает эбионитскую “ересь” на одном уровне с “ересью” назареев, также указывает, что назареи очень близки керинтянам [477, I, c. 117], на которых с такой бранью обрушился Ириней.[204]

Мунк в своем труде “Палестина” подтверждает, что в пустыне жило 4000 ессеев; что у них были свои мистические книги и что они предсказывали будущее.[205] Набатеяне, с очень небольшим, в действительности, расхождением, придерживались тех же самых верований, что и назареи и сабеяне, и все они больше почитали Иоанна Крестителя, чем его преемника Иисуса. Персидские иезиды говорят, что первоначально они пришли в Сирию из Басры. Они применяют крещение и верят в семь архангелов, хотя и в то же время оказывают почести Сатане. Их пророк Иезед, живший задолго до Магомета [502, с. 229], учил, что Бог пошлет посланца и что последний откроет ему книгу, которая уже написана в небесах с начала веков.[206] Набатеяне обитали в Ливане, где их потомки живут и доныне, и их религия по своему происхождению чисто каббалистическая. Маймонид говорит о них как бы отождествляя их с сабеянами.

“Я приведу тебе писания... относящиеся к верованию и учреждениям сабеян”, — говорит он. — “Самой знаменитой является книга “Земледелие Набатеян”, которую перевел Ибн Вахшиджа. Эта книга полна языческих нелепостей... В ней говорится об изготовлении талисманов, о привлечении сил духов, о магии, демонах и вампирах, обитающих в пустыне”.[207]

Имеются предания у племен, живущих рассеянно за Иорданом, также как имеется много таковых среди потомков самаритян в Дамаске, Газе и в Наплозе (древней Шехем). Многие из этих племен, несмотря на преследования в течение восемнадцати веков, сохранили веру своих отцов в первоначальной простоте. Именно туда мы должны пойти в поисках преданий, основанных на исторических истинах, как бы они ни были искажены преувеличениями и неточностью, и сопоставлять их с религиозными легендами отцов, которые они называют откровением. Евсевий сообщает, что до осады Иерусалима небольшая христианская община — состоящая из членов, из которых многие, если и не все, знали Иисуса и его апостолов лично — нашла убежище в небольшом городке Пелла на противоположном берегу Иордана. Наверняка эти простые люди, веками жившие отдельно от остального мира, должны были сохранить свои предания в более свежем виде, чем какие-либо другие народы! Именно в Палестине нам следует искать чистейшие воды христианства, не трогая его источника. Первые христиане после смерти Иисуса все объединились на некоторое время, независимо от того, были ли они эбионитами, назареями, гностиками или еще другими. В те дни у них не было христианских догматов и их христианство состояло из веры в то, что Иисус был пророк, с тем только различием, что некоторые видели в нем просто “праведного человека”,[208] а другие — святого вдохновенного пророка — сосуд, использованный Христосом и Софией, чтобы через него проявиться. Они объединились в оппозицию против синагоги и тиранических обрядов фарисеев — до тех пор, пока первоначальная группа не раздвоилась на две отдельные ветви, которые мы можем правильно назвать: христианскими каббалистами еврейской танаимской школы и христианскими каббалистами платонического Гнозиса.[209] Первые были представлены партией последователей Петра и Иоанна, автора “Апокалипсиса”; вторые же входили в ряды христианства Павла, которое в конце второго века слилось с платонической философией и поглотило еще позднее гностические секты, чьи символы и неправильно понятый мистицизм наводнили Римскую церковь.

Среди этой кучи противоречий какой христианин может быть уверенным, что он действительно христианин? В старом сирийском “Евангелии от Луки” [III, 22] сказано, что Святой Дух спустился в виде голубя. “Йешуа, полный священного Духа, вернулся с Иордана, и Дух повел его в пустыню” (древнесирийский Лука, IV, 1, — Tremellius).

“Затруднение заключалось в том”, — говорит Данлэп, — “что Евангелии объявили, что Иоанн Креститель видел, что Дух (Сила Божия) спустился на Иисуса после того, как он достиг совершеннолетия, и если Дух этот тогда впервые спустился на него, то, действительно, у эбионитов и назареев имелись некоторые основания отрицать его предшествующее существование и не признавать в нем атрибутов ЛОГОСА. Гностики, с другой стороны, возражали против плоти, но признавали Логоса” [142].

“Апокалипсис” Иоанна и объяснения искренних христианских епископов, таких как Синезий, который до конца придерживался доктрины Платона, заставляют нас думать, что самый разумный и безопасный путь заключается в том, чтобы придерживаться той чистосердечной первоначальной веры, которая, кажется, стимулировала вышеупомянутого епископа. Этот лучший, чистосердечнейший и наиболее несчастный из христиан, обращаясь к “Непознаваемому”, восклицает:

“О, Отец Миров... Отец эонов... Создатель Богов — да будет священно имя Твое!”

Но наставницей Синезия была Ипатия, и вот почему мы находим его признающимся со всею искренностью в своих убеждениях и в своей вере.

“Толпы ничего другого не желают, как быть обманутыми... Что же касается меня, то я всегда с самим собою буду философом, но для людей я должен быть священнослужителем”.

“Свят Бог-Отец всего бытия; свят Бог, чья мудрость приводится в исполнение Его собственными Силами!.. Свят Ты, чрез Слово сотворивший все! Поэтому я верю в Тебя и свидетельствую и иду в ЖИЗНЬ и СВЕТ” [501, c. 86, 87, 90].

Так говорит Гермес Трисмегист, языческий богослов. Какой христианский епископ мог бы сказать лучше!

Очевидные расхождения в четырех Евангелиях в целом не исключают того, что все повествования Нового Завета, как бы они ни были искажены, имеют основу истины. К ней хитро приделаны подробности — такие, которые соответствовали более поздним необходимостям церкви. Таким образом, попираемые частично косвенными свидетельствами, но еще более слепой верой, они со временем стали догматами веры. Даже вымышленное массовое избиение младенцев царем Иродом имеет некоторое основание в аллегорическом значении. Помимо теперь раскрытого факта, что все это повествование о таком избиении младенцев целиком взято из индийской “Бхагавадгиты” и брахманистских преданий, — эта легенда, кроме того, аллегорически указывает на исторический факт. Царь Ирод — типичный представитель Кансы, тирана Мадуры, дяди Кришны по материнской линии, которому астрологи предсказали, что сын его племянницы Деваки лишит его трона. Поэтому он отдал приказ убить родившегося у Деваки мальчика; но Кришна избег его гнева благодаря покровительству Махадэвы (великого Бога), который устроил так, что ребенок был унесен в другой город вне досягаемости Кансы. После этого, чтобы быть уверенным в уничтожении нужного мальчика, на которого ему не удалось наложить свои руки убийцы, Канса приказал убить всех новорожденных мальчиков по всему царству. Кришне поклонялись также гопи (овечьи пастухи) страны.

Хотя эта древняя легенда очень подозрительно напоминает более современный библейский эпизод, Гаффариль и другие приписывают происхождение его преследованиям в течение царствования Ирода каббалистов и мудрецов, не оставшихся строго правоверными. Последних, а также пророков, вследствие их святой жизни прозвали “невинными” и “младенцами”. Как и в случае некоторых степеней современного масонства, адепты обозначали степень своего посвящения символическим возрастом. Так, например, Саул, который, когда его избрали царем, “был отборный и крупный мужчина”, и “его плечи возвышались над всеми людьми”, описан в католических версиях, как “однолетнее дитя, когда он начал свое царствование”, что в буквальном значении есть явная нелепость. Но в 1 Самуила, X, описано посвящение и помазание Саула Самуилом; и в стихе 6 Самуил пользуется такими многозначительными словами:

“...Дух Господень снизойдет на тебя, и ты будешь пророчествовать им, и превратишься в другого человека”.

Таким образом, вышеприведенная фраза становится ясной — он получил одну степень посвящения и был символически описан как “однолетнее дитя”. Католическая Библия, из которой взята вышеприведенная цитата, с чарующей прямотой в подстрочнике добавляет: “Это чрезвычайно трудно объяснить” (подразумевая, что Саул был однолетним младенцем). Но ничуть не смущаясь трудностью, редактор, все же, берется это объяснить и добавляет: “Однолетний младенец. Это значит, что он был добр и напоминал собою невинное дитя”. Истолкование настолько просто, насколько и благочестиво; и если оно бестолково, то, во всяком случае, безвредно.[210]

Если истолкование каббалистов отвергается, то весь этот вопрос окончательно запутывается, еще хуже — ибо это превращается в непосредственный плагиат из индусской легенды. Все комментаторы пришли к соглашению, что буквальное избиение младенцев нигде в истории не упомянуто; и что, кроме того, подобное событие должно было бы стать такой кровавой страницей в летописях Рима, что описание его сохранил бы для нас каждый писатель тех дней. Сам Ирод был подчинен римскому закону, и, несомненно, за такое чудовищное преступление поплатился бы собственной жизнью. Но если, с одной стороны, в истории нет ни малейшего следа этой басни, то, с другой стороны, в официальных жалобах синагоги мы находим обилие доказательств о преследовании посвященных. “Талмуд” также это подтверждает.

Еврейская версия рождения Иисуса изложена в “Сефер-Толдос Йешу” в следующих словах:

“Мария стала матерью Сына по имени Йешуа, и когда сын подрос, она поручила его заботам раввина Эланана, и ребенок делал успехи в познаниях, так как был одарен духом и пониманием.

Раввин Йешуа, сын Парахии, продолжал образование Йешуа (Иисуса) после Эланана, и посвятил его в сокровенное знание;

но так как Царь, Ианней, приказал истребить всех посвященных, Йешуа Бен Парахиа бежал в Александрию в Египте, взяв юношу с собой.

Далее в повествовании рассказывается, что в Александрии они были приняты в дом богатой и ученой дамы (олицетворение Египта). Молодой Иисус нашел ее прекрасной, несмотря на “недостаток в ее глазах” и объявил об этом своему учителю. Выслушав его, последний настолько рассердился за то, что его ученик нашел что-то хорошее в этой стране рабства, что “проклял и прогнал от себя молодого человека”. Затем следует ряд приключений, рассказанных аллегорическим языком, которые показывают, что Иисус дополнил свое посвящение в еврейскую “Каббалу” дополнительными познаниями сокровенной мудрости Египта. Когда преследования прекратились, они оба вернулись в Иудею.[211]

Действительные причины недовольства Иисусом изложены ученым автором “Tela Ignea Satanae” (Огненные стрелы Сатаны) в количестве двух: 1-ое — что, будучи посвященным в Египте, он раскрыл великие мистерии их Храма; и 2-ое — что он профанировал их тем, что раскрыл их простому народу, который неправильно их понял и исказил. Вот что они говорят:[212]

“В святилище Бога Живого есть кубический камень, на котором высечены священные начертания, комбинация которых дает объяснение атрибутов и сил несказуемого имени. Это объяснение является ключом ко всем оккультным наукам и силам природы. Это есть то, что евреи называют Шам хамфораш. Этот камень охраняется двумя львами из золота, которые ревут, как только кто-нибудь приближается.[213] Ворота храма всегда охранялись и дверь святилища открывалась только один раз в году, чтобы впускать туда только Первосвященника. Но Иисус, узнавший в Египте при посвящении “великие тайны”, сковал себе невидимые ключи и таким образом обрел возможность проникнуть в святилище назамеченным... Он скопировал начертания на кубическом камне и спрятал их в своем бедре;[214] после этого, выбравшись из храма, он отправился в чужие страны, где начал удивлять людей своими чудесами. Мертвые по его велению воскресали, прокаженные и одержимые исцелялись. Он заставил камни, веками пролежавшие на дне моря, подниматься на поверхность воды и складываться в гору, с вершины которой он проповедовал”.

Далее “Сефер Толдос” сообщает, что не будучи в состоянии сдвинуть кубический камень святилища, Иисус изготовил такой же камень из глины, который потом показывал народам, выдавая его за настоящий кубический камень Израиля.[215]

Эта аллегория, как и остальные в таких книгах, написана “изнутри и снаружи”, т. е. она имеет сокровенный смысл и должна читаться двояко. Каббалистические книги объясняют ее мистическое значение. Далее тот же талмудист говорит, в основном, следующее: Иисус был брошен в тюрьму, и там его держали сорок дней; затем его пороли как мятежного бунтаря; потом бросали в него камнями, как в кощунствующего, на месте, называемом Луд, и наконец, предоставили ему медленно умирать на кресте.

“Все это потому”, — объясняет Леви, — “что он раскрыл людям истины, которые они (фарисеи) хотели сохранить только для своего собственного пользования. Он овладел оккультной теологией Израиля, сопоставил ее с мудростью Египта и нашел тем причину для всеобщего религиозного синтеза” [158, с. 37].

Как бы ни осторожным следует быть в принятии чего-либо об Иисусе из еврейских источников, надо признать, что в некоторых вещах они кажутся более правдивыми в своем изложении (когда это не касается их прямой заинтересованности в освещении фактов), чем наши добрые, но слишком рьяные отцы. Одно несомненно, Яков, “Брат Господень”, сохраняет молчание по поводу воскресения. Он нигде не называет Иисуса “Сыном Божиим” или даже Христом-Богом. Только один раз, говоря о Иисусе, он называет его “Господом Славы”, но так поступают и назареи, когда пишут о своем пророке Иоанане бар Захарии или о Иоанне, сыне Захарии (Св. Иоанне Крестителе). Их излюбленными выражениями в отношении своего пророка являются те же самые, которые употребляет Яков, говоря о Иисусе. Человек “от человеческого семени”, “Посланец Жизни и Света”, “мой Господь-Апостол”, “Царь, возникший из Света” и т. д.

“Разве не вера в нашего Господа ИИСУСА Христа, Господа Славы”, и т. д., — говорит Яков в своем послании (II, 1), по-видимому, имея в виду Христа как БОГА. “Мир тебе, мой Господь, ИОАНН Або Сабо, Господь Славы!” — говорит “Кодекс назареев” [II, 19], обращаясь только к пророку. “Вы осудили и убили Праведника”, — говорит Яков [V, 6]. “Иоанан (Иоанн) — праведник, он идет путем справедливости”, — говорит Матфей (XXI, 32, сирийский текст).

Яков даже не называет Иисуса Мессией в том смысле, какой придают этому титулу христиане, а намекает на каббалистического “Царя Мессию”, который есть Господь Саваоф [478, т. 3, с. 61], (V, 4) и повторяет несколько раз, что “Господь” придет, но нигде не отождествляет последнего с Иисусом.

“Будьте терпеливы, поэтому, братья, до пришествия Господа... будьте терпеливы, ибо пришествие Господа приближается” (V, 7, 8). И добавляет: “Берите, братья, пророка (Иисуса), который говорил от имени Господа, в качестве примера страдания, огорчения и терпения”.

Хотя в нынешней версии слово “пророк” стоит во множественном числе, все же это умышленная фальсификация оригинала, цель которой слишком очевидна. Яков, немедленно после того как приводил “пророков”, в качестве примера, добавляет: “Внимайте... вы слышали о терпении Иова и видели конец Господа”, — объединяя примеры этих двух, вызывающих восхищение характеров и ставя их на одном уровне. Но у нас есть еще что-то в поддержку нашего аргумента. Разве Иисус сам не прославляет пророка Иордана?

“Кого пошли вы смотреть? Пророка? Да, я говорю вам, и больше, чем пророка... Истинно говорю вам, среди тех, кто родились от женщины, не было большего, чем Иоанн Креститель”.

И от кого родился тот, кто так говорит? Это только римские католики сделали из Марии, матери Иисуса, богиню. В глазах всех других христиан она была женщиной, независимо от того, было ли его собственное рождение беспорочным или нет. По строгой логике, Иисус тогда признал, что Иоанн превосходит его самого. Заметьте, как этот вопрос полностью разрешается теми словами, какие произносит ангел Гавриил, когда он обращается к Марии: “Благословенна ты среди женщин”. Эти слова недвусмысленны. Он не преклоняется перед нею как перед Матерью Бога и не называет ее богиней, он даже не употребляет при обращении слова “Дева”, но называет ее женщиной и лишь отличает ее от других женщин тем, что она через свою чистоту удостоилась лучшей судьбы.

Назареи были известны как крещенцы, сабеяне и Иоанновы христиане. Они верили, что Мессия не Сын Божий, но просто пророк, который последует за Иоанном.

“Иоанан, Сын Або Сабо Захарии, скажет сам себе: “Кто бы ни поверил в мою справедливость и в мое КРЕЩЕНИЕ, будет приобщен к моей общине; он разделит со мною то место, которое есть обитель жизни, верховного Мано, и живого огня” [257, II, с. 115]. Ориген замечает: “Есть некоторые, говорящие о Иоанне (Крестителе), что он был помазанник (Христос) [309, т. II, с. 150]. Ангел Расиил каббалистов есть ангел Гавриил назареев, и последний является тем, кого из всей небесной иерархии христиане выбрали в качестве вестника “благовещения”. Гений, посланный “Господом Celsitude” есть Эбел Зиво, которого также называют Посланец ГАВРИИЛ” [257, т. I, с. 23].

Должно быть Павел имел в виду секту назареев, когда он сказал: “А после всех [Иисус] явился и мне, как некоему извергу [родившемуся до срока]” [1 Коринф., XV, 8], напоминая, таким образом своим слушателям о высказывании, обычном для назареев, которые называли евреев “недоносками или родившимися до срока”. Павел гордится тем, что принадлежит к ереси.[216]

Когда метафизические концепции гностиков, которые видели в Иисусе Логоса и помазанника, начали получать признание, то ранние христиане отделились от назареев, которые обвиняли Иисуса в извращении доктрин Иоанна и изменении крещения в Иордане [257, т. II. с. 109].

“Как только”, — говорит Милман, — “оно (Евангелие) перешло границы Палестины, и имя “Христа” приобрело святость и почитание в восточных городах, он стал чем-то вроде метафизического олицетворения, тогда как религия теряла свой чисто нравственный склад и приняла характер спекулятивной теогонии” [422, с. 200].

Единственным наполовину подлинным документом, дошедшим с первоначальных апостолических дней до наших времен, является “Logia” Матфея. Действительная, подлинная доктрина осталась в руках назареев, в этом “Евангелии от Матфея”, содержащем тайную доктрину, “Афоризмы Иисуса”, упомянутые Папиасом. Эти афоризмы, несомненно, были того же рода, что и небольшие рукописи, выдаваемые на руки неофитам, которые являлись кандидатами на посвящение в мистериях, и в которых содержалась “Апоррета”, раскрытие каких-либо важных ритуалов и символов. Ибо зачем было Матфею прибегать к таким предосторожностям, чтобы сделать их “тайными”, если было бы иначе?

Первоначальное христианство имело свои особые рукопожатия, пароли и степени посвящения. Бесчисленные гностические геммы и амулеты являются вескими доказательствами этому Это есть целая наука символики. Каббалисты были первыми, украшавшими вселенского Логоса[217] такими названиями как “Свет Света”, Посланец ЖИЗНИ и СВЕТА,[218] и мы находим, что христиане in toto приняли эти выражения и вдобавок почти все гностические термины, например, плерома (полнота), архоны, эоны и т. д. Что же касается “Первородного”, Первого и “Единородного”, то они так же стары, как мир. Ориген показывает, что слово “Логос” существовало у брахманов.

“Брахманы говорят, что Бог есть Свет, не такой, какой мы видим, так же и не такой, как солнце и огонь, но у них есть Бог ЛОГОС, непроизносимый, Логос Гнозиса, через которого мудрые видят высочайшие ТАЙНЫ Гнозиса” [310, XXIV].

“Деяния” и четвертое Евангелие кишат гностическими выражениями. Каббалистическое: “Первородный Бога эманировал из Высочайшего”, вместе с тем, что есть “Дух помазания”, и опять “они назвали его помазанником Высочайшего”,[219] — воспроизводится и по духу и но сути автором “Евангелия от Иоанна”. “То был истинный свет”, и “свет светил во тьме”. “И СЛОВО стало плотью”. “И от полноты [плеромы] его все мы приняли”, и т. д. [“Иоанн”, I, 16 и далее].

Так, “Христос” и “Логос” существовали за века до христианства; Восточный Гнозис изучался задолго до дней Моисея, и начало их нам следует искать в архаических периодах первичной азиатской философии. “Второе Послание Петра” и отрывок “Послания Иуды”, сохранившийся в Новом Завете, своей фразеологией показывают, что они принадлежат к каббалистическому восточному Гнозису, так как они употребляют те же самые выражения что и христианские гностики, которые построили часть своей системы по Восточной “Каббале”. “[Они (офиты)] презирают начальство, дерзки, своевольны и не страшатся злословить ВЫСШИХ”, — говорит Петр [2 Посл. Петра, II, 10], — образец для более поздних ругателей, Тертуллиана и Иринея.[220] “Точно так же (как в Содоме и Гоморре) эти грязные мечтатели оскверняют плоть, презирают ЦАРСТВО и дурно говорят о ВЛАСТЯХ”, — говорит Иуда, повторяя те же слова Петра, то есть выражения, освященные в “Каббале”. Царство есть “Империя”, десятый из каббалистических сефиротов.[221] Силы и Власти суть гении, подчиненные архангелам и ангелам “Зогара”.[222] Эти эманации являются самой жизнью и душою “Каббалы” и Зороастризма; и сам “Талмуд” в его нынешнем состоянии весь заимствован из “Зенд-Авесты”. Поэтому, вследствие принятия взглядов Петра, Иуды и других еврейских апостолов христиане стали только раскольничьей сектой персов, ибо они даже не расшифровывают смысл всех этих Сил, как это делают истинные каббалисты. Предостережение Павла своим последователям против поклонения ангелам показывает, как хорошо он понял уже в то время опасность, заключавшуюся в заимствовании метафизической доктрины, философию которой могли правильно истолковать только ее ученые приверженцы, маги и еврейские танаимы. “Никто да не обольщает вас самовольным смиренномудрием и служением Ангелов, вторгаясь в то, чего не видел, безрассудно надмеваясь плотским свои умом” [Колоссянам, II, 18], — это высказывание, прямо направленное в адрес Петра и его последователей. В “Талмуде” Михаил является Князем Воды; он имеет семь подчиненных ему низших духов. Он покровитель и ангел-хранитель евреев, как об этом сообщает нам “Даниил” [V, 21], и греческие офиты, которые отождествляли его со своим Офиоморфосом, олицетворенным сотворением зависти и злобы Ильда-Баофа, Демиурга (Творца материального мира), и пытались доказать, что он также был Самаэль, еврейский князь злых духов или персидских дэвов, — естественно считались евреями кощунниками. Но разве Иисус когда-либо одобрял эту веру в ангелов, за исключением только намеков, что они являются посланцами и подчиненными Бога? И здесь происхождение позднейших расколов между христианскими верованиями можно непосредственно проследить до этих двух ранних противоположных взглядов.

Павел, верящий во все такие оккультные силы мира “невидимого”, но всегда “присутствующего”, говорит: “Вы ходили в согласии с ЭОНОМ мира сего, в согласии с Архоном (Ильда-Баофом, Демиургом), который властвует в воздухе”, и “мы не боремся против плоти и крови, но против властей, сил; властителей тьмы, вредоносных духов в верхних областях”. Эта фраза: “Вы были мертвы в грехе и заблуждении”, ибо “вы ходили в согласии в Архоном”, или Ильда-Баофом, Богом и творцом материи офитов, — недвусмысленно показывает, что 1-ое, Павел, несмотря на некоторые расхождения по самым важным доктринам гностиков, более или менее разделял их космогонические взгляды на эманации; и 2-ое, что он был полностью осведомлен, что этот Демиург, чье еврейское имя было Иегова, не был тем Богом, которого проповедовал Иисус. А теперь, если мы сопоставим доктрину Павла с религиозными воззрениями Петра и Иуды, то найдем, что они не только поклонялись архангелу Михаилу, но что они также почитали САТАНУ, так как последний перед своим падением также был ангелом! Это они делают совсем открыто и бранят гностиков[223] за то, что те “дурно” говорят о нем. Никто не может отрицать следующего: Петр, браня тех, кто не боятся дурно говорить о “высших”, немедленно добавляет:

“Тогда как и Ангелы, превосходя их крепостью и силою, не произносят на них [на власти] пред Господом укоризненного суда” [2 Посл. Петра, II, 11].

Кто эти власти? Иуда в своем главном послании делает значение этого слова таким ясным, как день. Эти власти — ДЬЯВОЛЫ!! Жалуясь на непочтительность, выказанную гностиками по отношению к силам и властям, Иуда аргументирует теми же словами Петра:

“И даже Михаил, архангел, когда состязаясь с дьяволом, спросил о теле Моисея, не смел произнести укоризненного суда ему, но сказал: да запретит тебе Господь”. (1, 9).

Достаточно ли это ясно? Если нет, у нас есть “Каббала”, чтобы доказать, кто эти власти.

Принимая во внимание, что “Второзаконие” говорит нам, что “Господь” сам похоронил Моисея в земле Моавитской [XXXIV, 6], и что “никто не знает места погребения его даже до сего дня”, — эта библейская lapsus linguae Иуды придает сильную окраску утверждениям некоторых гностиков. Они заявляли только то, чему тайно учили сами еврейские каббалисты, то есть: что высочайший верховный Бог непознаваем и незрим; “Царь Света есть закрытый глаз”; что Ильда-Баоф, еврейский второй Адам, был действительным Демиургом, и что Иао, Адонай, Саваоф и Элои были четвертой эманацией, которая образовала единство Бога евреев — Иегову. Кроме того, последнего они также называли Михаилом и Самаэлем и рассматривали лишь как ангела на несколько этапов ниже Бога. Придерживаясь такого верования, гностики сочувственно относились к учениям величайшего из еврейских докторов, Хиллела, и других вавилонских теологов. Иосиф являет большое уважение официальной Синагоги в Иерусалиме к мудрости школ Центральной Азии. Училища в Соре, Пумбидите и Нахайдее считались главными центрами эзотерической и теологической учености всеми школами Палестины. Халдейская версия Пятикнижия, собранная известным вавилонским теологом Онкелосом, считалась наиболее достоверной изо всех; и именно благодаря этому ученому раввину Хиллел и другие танаимы после него верили, что Существо, которое показалось Моисею в неопалимой купине на горе Синай и, под конец, похоронило его, было ангелом Господа, Мемро, а не самим Господом; и что тот, кого евреи Ветхого Завета ошибочно приняли за Иахо, был только посланец Его, один из Его сыновей или эманаций. Все это приводит к одному логическому заключению, а именно, что гностики намного превосходили учеников в области образования и общей осведомленности, даже в знании религиозных учений самих евреев. В то время как они в совершенстве владели халдейской мудростью, — полные добрых намерений, благочестивые, но фанатичные настолько же, насколько невежественные, ученики не будучи в состоянии полностью понять и охватить религиозный дух своей собственной системы, во время диспутов прибегали к такой убедительной логике, как употребление “скоты”, “свиньи”, “собаки” и других эпитетов так щедро расточаемых Петром.

С того времени эта эпидемия в иерархии священства достигла кульминации. С того дня, когда основатель христианства произнес предостережение, что тот, кто скажет своему брату — “ты дурак — тому угрожает адское пламя”, — все те, кто стали вождями христианства, начиная с одетого в лохмотья галилейского рыбака и кончая усеянными драгоценностями понтифами, кажется, только и старались превзойти один другого в изобретении оскорбительных эпитетов для своих противников. Так мы находим Лютера, произносящим окончательный приговор католикам и восклицающим: “Паписты все ослы, в каком бы виде они ни были; вареные ли, жареные ли, со снятой ли кожей, тушеные ли — они всегда останутся теми же ослами”. Кальвин обзывал жертв, которых он преследовал и иногда сжигал “злобными лающими собаками, полными скотства и наглости, подлыми исказителями священного писания”, и т. д. Д-р Ворбартен называет папскую религию “нечестивым фарсом”, а мосье Дюпело утверждает, что протестантская субботняя служба представляет “Дьяволову мессу”, а все духовенство — “воры и служители Дьявола”.

Тот же самый дух неполного исследования и невежества привел христианскую церковь к тому, что она наделила своих наиболее святых апостолов титулами, перенятыми от их наиболее отчаянных противников, “еретиков” и гностиков. Так, например, Павел назван сосудом избранным Vas Electionis; этот титул, избранный Манесом,[224] величайшим еретиком в глазах церкви в те дни; Манес на вавилонском языке значит избранный сосуд или вместилище.[225]

То же самое с Девой Марией. У них было так мало самобытности, что они скопировали с египетской и индусской религий их несколько обращений к своим соответствующим Девам-Матерям. Сопоставление нескольких примеров прояснит это.

 

ИНДУССКИЕ

ЕГИПЕТСКИЕ

РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКИЕ

Литания нашей Владычицы Нари: Девы. (Также Деванаки.)

Литания нашей Владычицы Изиды: Девы.

Литания нашей Владычицы Лорентской: Девы.

1. Святая Нари-Мари-ама. Матерь вечного плодородия.

1. Святая Изида, всемирная Матерь — Мут.

1. Святая Мария, матерь божественного ми-лосердия.

2. Мать воплощенного Бога-Вишну (Деванаки).

2. Матерь богов — Атхир.

2. Богоматерь.

3. Мать Кришны.

3. Мать Гора.

3. Мать Христа.

4. Вечная Девственность — Каньябава.

4. Virgo generatrix — Неит.

4. Девственница из девственниц.

5. Матерь — Чистая Сущность — Акаша.

5. Матерь-душа вселенной — Аноуке.

5. Матерь божественного милосердия.

6. Дева пречистая — Канья.

6. Дева священная земля — Изида.

6. Дева пречистая.

7. Матерь Тауматра пяти добродетелей или элементов.

7. Матерь всех добродетелей — Тхмей, с теми же свойствами.

7. Мать пречистая. Мать неоскверненная. Мать нерушимая. Мать прелюбезная. Мать превосходная.

8. Дева Тригана (трех элементов, силы или плодородия, любви и милосердия

8. Преславная Изида. Всесильная, милосердная, справедливая. (“Книга Мертвых”)

8. Дева всесильная Дева премилосердная. Дева пречестная.

9. Зеркало Верховного Сознания — Аханкара.

9. Зеркало Справедливости и Истины — Тхмей.

9. Зеркало Справедливости.

10. Мудрая Мать — Сарасвати.

10. Таинственная Матерь Мира — Буто (со-кровенная мудрость).

10. Обиталище Мудрости.

11. Дева белого Лотоса, Падма или Камала.

11. Священный Лотос.

11. Мистическая Роза.

12. Утроба из Золота Хиранья.

12. Систрум из Золота.

12. Золотой дом.

13. Небесный Свет — Лакшми.

13. Астарта (сирийская), Астарот (еврейская).

13. Звезда Утренняя.

14. То же.

14. Лунный серп.

14. Ковчег Завета.

15. Царица Небесная и Царица вселенной — Шакти.

15. Царица Небесная и царица вселенной — Сати.

15. Царица Небесная.

16. Материнская душа всех существ — Параматма.

16. Образец всех матерей — Атхор.

16. Матерь Скорбящая.

17. Деванаки зачата безгрешно и сама беспорочна (по представлениям брахманов).

17. Изида — Девственная Матерь.

17. Мария зачата безгрешно. (В соответствии с последними указаниями.)

 

Христианское богословие, получившее доктрины об архангелах и ангелах непосредственно из “Каббалы” Востока, по отношению к которой Моисеева Библия является только аллегорическим экраном, должно бы, по меньшей мере, запомнить иерархию, изобретенную “Каббалой” для этих олицетворенных эманаций. Сонмы херувимов и серафимов, которые мы обычно видим окружающими католических Мадонн на картинках, принадлежат, вместе с элохимами и бени элохимами евреев, к третьему каббалистическому миру, Иецире. Этот мир только на одну ступень выше Асии, четвертого и самого низкого мира, в котором обитают самые грубые и самые материальные существа — клиппоты, которые находят удовольствие во зле и смуте, и чей глава — Велиал!

Объясняя, разумеется, по-своему, различные “ереси” первых двух веков, Ириней говорит: “Наши еретики верят... что ПРОПАТОР ведом лишь единородному сыну, т. е. уму” (ноус). Это были валентианцы, последователи “глубочайшего знатока Гнозиса”, Валентина, которые верили, что “был некий совершенный АИОН”, существовавший до Битоса или Бутона (Глуби), называвшийся Пропатором. Это опять каббалистика, так как в “Зогаре” Симона Бен Иохай мы читаем следующее:

“Senior occultatus est et absconditus; Microprosopus manifesfus est et non manifestus” [505], IV, I].

В религиозной метафизике евреев Высочайший представляет абстракцию; он “без формы или существа”, и “ни на что другое не похож” [256, с. 126]. И даже Филон называет Творца, Логоса, который близко к Богу, “BTOPЫM Богом”. “Второй Бог, который есть его МУДРОСТЬ” [460]. Бог есть НИЧТО, он безымянен, и поэтому его называют Эйн-Соф — слово Эйн означает ничто.[226] Но если, согласно более старым евреям, Богом является Иегова, и Он Сам является несколько раз Моисею и пророкам, и христианская церковь предавала анафеме гностиков, отрицавших этот факт, — то как же мы тогда читаем в четвертом Евангелии, что “Ни один человек НИКОГДА не видел Бога, кроме единородного Сына... свидетельствовавшего о нем”? Это те же самые слова гностиков, и по духу и по содержанию. Эта сентенция Св. Иоанна — или, вернее, того, кто написал Евангелие, ныне носящее это имя — опрокидывает безапелляционно все аргументы Петра против Симона Волхва. Эти слова повторяются и подчеркиваются в главе VI: Не было того, “чтобы кто видел Отца, кроме Того, Кто есть от Бога, Он [Иисус] видел Отца” (46) — то самое возражение, которое выдвинуто в “Homilies” Симоном. Эти слова доказывают, что или автор четвертого Евангелия не имел никакого представления о существовании “Homilies”, или же он не был Иоанн, друг и сотоварищ Петра, которому он противоречит резко и решительно этим категорическим утверждением. Как бы то ни было, эта сентенция, подобно многим другим, которые можно бы с пользой процитировать, совершенно сливает христианство с восточным гнозисом, и следовательно, с КАББАЛОЙ.

В то время как доктрины, этический кодекс и обрядность христианской религии были заимствованы и присвоены из брахманизма и буддизма, его церемониалы, облачения, пышность и великолепие были целиком взяты из ламаизма. Римские мужские и женские монастыри являются почти раболепными копиями подобных же религиозных учреждений в Тибете и Монголии, и заинтересованные исследователи буддийских стран, когда им приходилось упоминать этот нелицеприятный факт, не видели перед собой иного выхода, как только повторять анахронизм, непревзойденный по своей опрометчивости, а именно возведении обвинения в плагиате на ту религиозную систему, которую их собственная родная церковь ограбила. Эта замена не без успеха сослужила свою службу. Наконец настало время, когда эта страница истории должна быть переписана.

 

 

ГЛАВА V. ТАЙНЫ КАББАЛЫ

 “Познавая все, сам оставайся непознанным”.

 — Гностический афоризм.

 

“Есть над богами всеми единый Бог, божественнее смертных,

Чья форма не похожа на человеческую, как не похожа и его природа;

Но смертные напрасно возомнили, что боги им подобно рождены,

С человеческими чувствами, и голосом, и членами телесными”.

 — Ксенофан [Клемент Александрийский, “Строматы”, V, 14, § 110].

 

“ТИХИАД. — Не можешь ли ты, Филокл, указать мне причину, почему большинство людей так любят лгать и не только радуются, когда лгут сами, но и очень прислушиваются ко лжи других?

“ФИЛОКЛ. — Много может быть причин, Тихиад, которые заставляют некоторых лгать, ибо они видят, что это выгодно”.

 — Диалог Лукиана.

 

“СПАРТАНЕЦ. — Перед кем мне следует исповедоваться — перед тобою или перед Богом?

“ЖРЕЦ. — Перед Богом.

“СПАРТАНЕЦ. — Тогда, человек, отступи!”

 — Плутарх, “Замечательные поговорки лакедемонцев”.

 

 

Теперь мы хотим уделить внимание некоторым из наиболее значительных Тайн “Каббалы” и проследить их связь с философскими мифами различных народов.

В старейшей восточной “Каббале” божество изображено как три окружности в одной, окутанной каким-то дымом или хаотическим паром. В предисловии к “Зогару”, который преобразил три изначальных круга в три головы, над ними начертано испарение или дым, ни черный, ни белый, но бесцветный и обведенный окружностью. Это есть непознаваемая Сущность.[227] Происхождение этого еврейского образа можно проследить до Гермесовского Пэмандра, египетского Логоса, который появляется в облаке влаги с поднимающимся от него дымом.[228] В “Зогаре” высочайший Бог является, как мы уже показали в предшествующей главе, и как обстоит дело в индийской и буддийской философиях, — чистой абстракцией, объективное существование которой последними отрицается. Это есть Акама, “ВЕРХОВНАЯ МУДРОСТЬ, которая не может быть постигнута путем размышления”, и которая находится внутри и снаружи ЧЕРЕПА ВЕЛИКОГО ЛИКА[229] (Сефиры), самой высшей из трех “Голов”. Это есть “беспредельный и бесконечный Эйн-Соф”, Ни-Что.

“Три Головы”, наложенные одна на другую, очевидно взяты от трех мистических треугольников индусов, которые также накладываются один на другой. Высочайшая “голова” содержит Тройственность в Хаосе, из которой возникает проявленная тройственность. Эйн-Соф, непроявленный навсегда, который неограничен и необусловлен, не может творить, и поэтому нам кажется большой ошибкой приписывать ему “творческую мысль”, как обычно поступают истолкователи. Во всех космогониях эта верховная Сущность пассивна; если она неограничена, бесконечна и необусловлена, она не может иметь ни мысли, ни идеи. Она действует не в результате желания, но повинуясь своей собственной природе, и в соответствии с неизбежностью закона, воплощением которого она сама является. Таким образом, у еврейских каббалистов Эйн-Соф является несуществующим, так как он непостижим для нашего конечного разума и поэтому не может существовать для наших умов. Его первой эманацией была Сефира, венец. Когда настало время активного периода, была произведена естественная экспансия этой Божественной сущности изнутри наружу, подчиняясь вечному и нерушимому закону; и из этого вечного и бесконечного света (который для нас — тьма) была излучена духовная субстанция.[230] Это был Первый сефирот, содержащий в себе другие девять сефиротов, или разумов. В своей совокупности и единстве они представляют Первоначального Человека, Адама Кадмона, ?сщфьгпнпт, который в своей индивидуальности или единстве все же двойственен или двупол, греческий Didumos, ибо он есть прототип всего человечества. Таким образом у нас получаются три троицы, каждая содержится в одной “голове”. В первой голове или в “лике” (трехликая индусская Тримурти) мы находим Сефиру, первого андрогина, в вершине верхнего треугольника, который испускает Акама, или мудрость, мужскую и активную силу, также называемую Jah, — и Бину, , или Разум, женскую и пассивную силу, также представляемую под именем Jehovah. Эти три образуют первую троицу или “лик” Ceфиротов. Эта триада эманирует Хесед, , или Милосердие, мужскую активную силу, также называемую Эл, из которой эманирует Гебура или Справедливость, также называемая Элоа, женская пассивная сила; от союза этих двух произошла Тиферет, Красота, Снисходительность, Духовное Солнце, известное под божественным именем Элохим; и таким образом была образована вторая триада, “лик” или “голова”. Она в свою очередь, эманирует мужскую силу Нэцах, Устойчивость или Иегову Саваофа, который испускает женскую пассивную силу Ход, Великолепие или элохима Саваофа; эти двое производят Иесод, Основание, которое есть могущественый живой Эл-Хай, и таким образом сформирована третья троица или “голова”. Десятый сефирот скорее дуада и представлен на диаграмме как низшая окружность. Это Малкут или Царство, и Шехина, также называемое Адонай, и Херувим среди сонм ангелов. Первая “Голова” называется Умственным миром; вторая “Голова” есть Чувственный мир или мир Восприятии; а третья — это Материальный или Физический мир.

“Прежде чем он придал какую-либо форму вселенной”, — говорит “Каббала”, — “прежде чем он создал какую-либо форму, он был одинок без какой-либо формы и подобия чему-либо. Кто же тогда может постичь его, каков он был до творения, раз он был бесформенным? Поэтому запрещается изображать его какой-либо формой, подобием или даже его священным именем, единой буквой, единой точкой... Старейший из Старейших, Непознаваемый из Непознанных имеет форму и все же не имеет формы. Он имеет форму, посредством которой вселенная сохраняется, и все же не имеет формы, потому что он не может быть постижим. Когда он впервые принял форму (в Сефире, своей первой эманации), он заставил девять великолепных светов эманировать из нее”.[231]

А теперь мы обратимся к индусской эзотерической космогонии и определению “Того, кто есть, и кого все же нет”.

“От того, кто есть,[232] от этого бессмертного Принципа, который существует в наших умах, но не может быть воспринят чувствами, — рождается пуруша, божественный мужчина и женщина, кто стал Нараяной или божественным духом, движущимся над водой”.

Сваямбхува, непознаваемая сущность брахманов, идентична с Эйн-Софом, непознаваемой сущностью каббалистов. Так же как у последних, несказуемое имя не должно произноситься у индусов под страхом смерти. В древней первоначальной троице Индии, в той, которую можно определенно считать до-ведийской, зародыш, оплодотворяющий материнский принцип, мировое яйцо или вселенское чрево, — называется Нара. Дух или Святой Дух, который эманирует из первичной сущности. Он подобен Сефире, старейшей эманации, называемой предвечной точкой и Белой Головой, так как это есть точка божественного света, появляющаяся из неизмеримой и беспредельной тьмы. В “Ману” это есть “НАРА или Дух Божий, который движется по Аяна (Хаос, или место движения) и называется НАРАЯНА или движущийся по водам”[233]. У Гермеса, египтянина, мы читаем: “В начале времен в хаосе не было ничего”. Но когда verbum, исходя из пустоты подобно “бесцветному дыму”, появилось, тогда “это verbum двинулось по принципу влаги” [392]. И в “Бытии” мы находим: “И тьма была над ликом бездны (хаос). И Дух Божий носился над ликом вод”. В “Каббале” эманация первичного пассивного принципа (Сефира) путем разделения на две части, активную и пассивную, испускает Хокма-Мудрость и Бина-Иегову, и в сочетании с этими двумя помощниками, которые завершают троицу, становится Творцом абстрактной вселенной; физический мир есть продукт последней и еще более материальных сил.[234] В индусской космогонии Сваямбхува испускает Нара и Нари, свою двуполую эманацию, и после разделения ее частей на две половины, мужскую и женскую, те оплодотворяют мировое яйцо, внутри которого развивается Брахма или, скорее Вирадж, Творец. “Исходным пунктом египетской мифологии”, — говорит Шампольон, — “является триада... а именно, Кнеф, Неит и Птах; и Аммон, мужского пола, отец; Мут, женского пола и мать; и Хонс — сын”. Десять сефиротов являются копиями, снятыми с десяти Праджапати, созданных Вираджем; называемых “Владыками всех существ”, и соответствующих библейским Патриархам.

Юстин Мученик объясняет некоторые из “ересей” того времени, но весьма неудовлетворительным образом. Однако, он показывает тождественность всех мировых религий в их начальных стадиях. Самое начало всегда неизменно открывается с непознаваемого и пассивного божества, которое порождает из самого себя некую активную силу или свойство, “Разумного”, который иногда называется МУДРОСТЬ, иногда — СЫН, очень часто — Бог, Ангел, Господь, и ЛОГОС [469, с. 284]. Последнее название иногда дается самой первой эманации, но в нескольких системах он происходит от первого андрогина или двойного луча, испускаемого в начале незримым. Филон рисует эту Мудрость как мужскую и женскую. Но хотя его первое проявление имело начало, ибо оно произошло из Улом[235] (Айон, время), высочайшего из эонов, при испускании из Отца, он уже пребывал с ним прежде всякого творения, ибо он — часть его.[236] Поэтому Филон Иудей называет Адама Кадмона “разумом” (Эннойя от Битоса в гностической системе). “Разум, да будет он назван Адам” [461, с. XVII].

Строго говоря, трудно рассматривать еврейскую “Книгу Бытия” иначе, как только сук на стволе мирового древа всемирной космогонии, изложенной в восточных аллегориях. По мере того, как цикл следовал за циклом и народы один за другим появлялись на мировой сцене, чтобы сыграть свою краткую роль в величественной драме жизни человечества, каждый новый народ разрабатывал из традиций предков свою собственную религию, придавая ей местный колорит и отпечатывая на ней свои характерные отличия. В то время как каждая из этих религий имела свои отличительные черты, по которым, если бы не было никаких других архаических признаков, можно оценивать физический и психологический статус ее творцов, — все они сохранили общее подобие единому прототипу. Этот породивший их культ был ничто иное как первобытная “религия мудрости”. Священные писания израильтян не являются исключением. Их национальная история — если они вообще могут претендовать на какую-либо автономию до возвращения из Вавилона, и если они были чем-то иным, нежели кочующими кланами индусских париев, — не может быть прослежена назад далее дней Моисея; и если это еврейский экс-жрец по богословской необходимости должен быть превращен в европейского патриарха, то мы должны настаивать на том, что еврейская национальность была возвышена именно этим улыбающимся младенцем из тростников озера Моэрис. Авраам же, выдаваемый за их отца, принадлежит всемирной мифологии. По всей вероятности, он является лишь одним из многочисленных вымышленных имен Зеруана (Сатурна), царя золотого века, которого также называют стариком (эмблема времени).[237]

Теперь ассириологи наглядно доказали, что в старинных халдейских книгах Авраам называется Зеру-ан или Зерб-ан, что означает очень богатого золотом и серебром и могущественного князя.[238] Его также называют Зероуан и Зарман — дряхлый старик.[239]

Существует древняя вавилонская легенда, что Ксизутр (Хасисадра табличек, или Ксизутр) приплыл в своем ковчеге в Армению, и его сын Сим стал полновластным царем. Плиний говорит, что Сима звали Зеруан, и Сим есть Шем. По-еврейски его имя пишется, Шем — знак. Этнологи считают Ассирию страною Шема, а Египет называют страною Хама. Шем в десятой главе “Бытия” показан как отец всех детей Еверовых, Елама (Улама или Эйлама) и Ашура (Ассур или Ассирия). “Нефелимы” или падшие люди, геберы, могучие люди, исполины, о которых говорится в “Бытие” [VI, 4, происходят от Улам, “людей Шема”. Даже Офир, который, очевидно, следует искать в Индии во дни Хирама, показан как потомок Шема. Записи были умышленно запутаны, чтобы приспособить их к структуре Моисеевой Библии. Но “Бытие”, начиная с ее первого стиха и до последнего не имеет никакого отношения к “избранному народу”; она принадлежит мировой истории. Ее присвоение еврейскими авторами в дни так называемого “восстановления” уничтоженных книг израильтян Ездрой ничего не доказывает и до сих пор самоопирается на якобы божественное откровение. Это, просто, компиляция всемирных легенд всемирного человечества. Бунзен говорит, что

“в халдейском племени, непосредственно связанном с Авраамом, мы находим отголоски искаженных и неправильно понятых данных, преподносимых в качестве генеалогий единичных людей или указаний на эпохи. Авраамические воспоминания уходят назад в прошлое, по меньшей мере, на три тысячелетия до времени деда Иакова” [74, т. V, с. 85].

Александр Полихистор говорит, что Авраам родился в Камарине или Уриа, в городе предсказателей, и изобрел астрономию. Иосиф заявляет то же самое в отношении Тераха, отца Авраама. Вавилонская башня была построена настолько же непосредственными потомками Шема, насколько и потомками “проклятого” Хама и Ханаана, так как люди в то время были “едины” и “вся земля говорила на одном языке”; и Вавилон был просто астрологической башней, и ее строители были астрологи и адепты первоначальной религии мудрости, или, как мы ее называем, тайной доктрины.

Сивилла Бероса говорит: До Башни, Зеру-ан, Титан и Япетосте управляли Землею, Зеру-ан хотел быть верховным, но его два брата воспротивились; тогда их сестра Астлик умиротворила их. И пришли к соглашению, что Зеру-ан должен править, но его мужского пола дети должны быть умерщвлены; и сильные титаны были назначены для исполнения этого соглашения.

Cap (окружность, сарос) есть вавилонский бог неба. Он также Ассарос или Асшур (сын Шема), и Зеро — Зеро-ана, чакра или колесо, беспредельное время. Поэтому, так как первым шагом, предпринятым Зороастром при основании своей новой религии было превращение наиболее священных божеств санскритской Веды в имена злых духов в своих Зенд-Писаниях”, и даже отвергание ряда их, — мы не находим в “Авесте” следов Чакры — символической окружности неба.

Элам, другой из сыновей Шема — это Улам и относится к порядку или циклу событий. В “Екклесиасте” [III, 11] его называют “мир”. У “Иезекииля” [XXVI, 20] это “давно бывшему”. В “Бытии” [III, 22] это слово фигурирует как “навсегда”, а в [IX, 16] — как “вечный”. Наконец, этот термин полностью определен в “Бытии” [VI, 4] в следующих словах: “В то время были на земле исполины” (нефилимы, великаны, падшие люди или титаны). Это слово синонимично со словом эон, ?йщн. В “Притчах” [VIII, 23] мы читаем: “Я был излит из Улам, из Рас” (мудрости). Этою сентенциею мудрый царь-каббалист намекает на одну из тайн человеческого духа — бессмертный венец человеческой тройственности. В то время как эту сентенцию следовало читать так, как выше приведено, и истолковывать ее каббалистически со значением, что Я (или мое вечное, бессмертное Эго), духовная сущность, была излита из беспредельной и безымянной вечности посредством творческой мудрости непознаваемого Бога, — в каноническом переводе она звучит так: “Господь владел мною в начале его пути, до своих трудов в старину!” — что без каббалистического истолкования представляет собою непонятную чепуху. Когда в уста Соломона вложены слова, что Я был “в начале... еще в то время, когда он (верховное божество) еще не сотворил ни земли, ни высшей части праха этого мира... Я был здесь”, и “когда он закладывал основания земли... тогда Я был с ним рядом, как тот, кто вырос с ним”, — кого же может каббалист подразумевать под этим “Я”, как не собственного божественного духа — каплю, излитую из вечного источника света и мудрости — вселенского духа божества?

Нит сияния, испускаемая Эйн-Софом из высшей из трех каббалистических голов, благодаря которой “все сияет светом”, нить, которая совершает свой выход через Адама Primus, — есть индивидуальный дух каждого человека. “Я ... была радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во все время... и радость моя была с сынами человеческими”, — добавляет Соломон в той же самой главе “Притчей”. Бессмертный дух радуется в сыновьях человеческих, которые без этого духа были бы только дуадами (физическое тело и астральная душа или тот жизненный принцип, который оживляет даже самое ничтожнейшее в животном царстве). Но мы видели, что эта доктрина учит, что этот дух не может соединиться с тем человеком, в котором материя и грубейшие влечения его животной души всегда оттесняют дух. Поэтому Соломон, вдохновляемый его собственным духом, имевшим в то время власть над ним, — произносит следующие мудрые слова:

“Сын мой (двойственный человек)! храни слова мои и заповеди мои сокрой у себя... “благословенны те, кто идут моими путями... Благословенен тот человек, который прислушивается ко мне, ежедневно ожидая у моих ворот... Ибо кто находит меня — находит жизнь и получит благосклонность Господа... Но тот, кто грешит против меня, тот причиняет зло своей собственной душе... и любит смерть” [Притчи, VII, 1-27].

Эту главу, в такой интерпретации, некоторые богословы стараются приспособить, как и все другое, к Христу, “Сыну Божиему”, который неоднократно утверждает, что тот, кто последует за ним, обретет вечную жизнь и победит смерть. Но даже в ее искаженном переводе можно доказать, что она относится к чему угодно, но только не к так называемому Спасителю. Если бы мы приняли ее в этом смысле, тогда христианскому богословию пришлось бы nolens volens возвратиться к аверроизму и буддизму; к доктрине эманаций, короче говоря; ибо Соломон говорит: “Я был излит” из Улам и Расит, которые оба являются частью божества; и таким образом Христос не был бы самим Богом, как учит их доктрина, а только эманацией Его, подобно Христосу гностиков. Отсюда вытекает значение олицетворенного гностического эона; это слово означает циклы или определенные периоды в вечности и в то же время подразумевает иерархию небесных существ — духов. Поэтому Христа иногда называют “вечным эоном”. Но слово “вечный” ошибочно в отношении эонов. Вечно то, что не имеет ни начала, ни конца, но “эманации” или эоны, хотя и жили как абсорбированные в божественной сущности извечно, но раз они были индивидуально эманированы, то мы должны сказать, что они имели начало. Поэтому они могут быть бесконечными в этой духовной жизни, но не вечными.

Эти бесконечные эманации единой Первопричины, которые все были постепенно превращены народной фантазией в отдельных богов, духов, ангелов и демонов, настолько мало считались бессмертными, что всем им было приписано ограниченное существование. И это верование, общее у всех народов древности, у халдейских магов, так же как и у египтян, в которое даже ныне верят брахманы и буддисты, — превосходно свидетельствует о монотеизме древних религиозных систем. Эта доктрина называет жизненный период всех этих низших божеств “одним днем Парабрахмы”. Традиция гласит, что по истечении цикла в четырнадцать миллиардов триста двадцать миллионов человеческих лет — сама троица со всеми подчиненными божествами будет уничтожена вместе со вселенной и перестанет существовать. Затем другая вселенная постепенно возникнет из пралайи (растворения), и люди на Земле будут в состоянии постичь СВАЯМБХУВУ как он есть. Только эта первопричина будет существовать всегда во всей своей славе, заполняя бесконечное пространство. Какое еще лучшее доказательство можно привести о чувстве глубокого благоговейного почитания, с каким “язычники” взирают на единую Верховную вечную причину всего сущего, видимого и невидимого?

Это опять-таки является источником, из которого древние каббалисты извлекли идентичные доктрины. Если христиане поняли “Бытие” по-своему, и если, принимая эти тексты буквально, они навязывали необразованным массам веру в творение нашего мира из ничего, и кроме того приписали ему какое-то начало, — то конечно нельзя упрекать в этом танаимов, единственных истолкователей сокровенного значения, заключающегося в Библии. Не более, чем какие-либо другие философы, они верили в спонтанные, ограниченные или ex nihilo творения. “Каббала” дожила до наших дней, чтобы показать, что их философия является точной философией современных буддистов Непала, свабхавиков. Они верили в вечность и неуничтожаемость материи, и, следовательно, во многократные создания и разрушения миров до нашего мира.

“Существовали древние миры, которые погибали”.[240] “Из этого мы видим, что Святый — да будет благословенно имя Его — последовательно слагал и разрушал различные миры до того, как сотворил нынешний мир; и когда он сотворил этот мир, он сказал: “Этот мне нравится; предыдущие мне не нравились””.[241]

Кроме того, они верили, как и свабхавики, которых теперь называют атеистами, — что каждая вещь происходит (творится) в силу своего же естества и что как только Творческой Силой, присущей “Самосотворенной субстанции”, или Сефире, дается первый импульс, каждая вещь развивается из самой себя, следуя своему образцу, более духовному прототипу, который предшествует ей по лестнице бесконечного творчества.

“Неделимая точка, неимеющая предела и непостижимая (ибо она абсолютна), распространилась изнутри и образовала сияние, которое послужило покровом (завесой) неделимым точкам... Оно также распространялось изнутри... Таким образом, все произошло через постоянное поднимающее возбуждение, и так, наконец, произошел мир” [“Зогар”, I, с. 20a].

В более поздних книгах зороастрийцев, после того, как Дарий восстановил поклонение Ормазду и добавил к нему более чистый магизм первичной тайной мудрости — иерофантом которой, как говорит нам надпись, он сам был, — мы опять видим появление Зеру-ана, или беспредельного времени, изображаемого брахманами в виде чакры или окружности, которая фигурирует на поднятом пальце главных божеств. Далее мы покажем связь, в какой она находится с пифагорейскими мистическими числами — с первым и последним — которым является ноль [zero] (0), и с величайшим из Богов мистерий ИАО. Идентичность одного только этого символа во всех старых религиях уже достаточна, чтобы доказать их общее происхождение из одной первобытной Веры.[242] Этот термин “беспредельное время”, который может быть применен только к ЕДИНОМУ, который не имеет ни начала, ни конца, зороастрийцы выражают словами Зеруана-Акарене, так как оно существовало всегда. “Его величие”, говорят они, слишком возвышенно, его свет слишком ярок, чтобы человеческий разум или глаз смертного могли охватить и увидеть. Его первичной эманацией является вечный свет, который, прежде будучи сокрытым, был вызван к проявлению, и таким образом образовался Ормазд, “Царь Жизни”. Он — первородный беспредельного времени, но подобно своему антитипу или предсуществовавшей духовной идее, пребывал в изначальной тьме извечно. Его Логос создал чисто умственный мир. По истечении трех великих циклов[243] он сотворил в течение шести периодов материальный мир. Шестеро Амешаспентов или первичных духовных людей, которых Ормазд сотворил по своему образу, являются посредниками между этим миром и им самим. Митра есть эманация Логоса и глава двадцати восьми изедов, которые являются опекающими ангелами над духовной частью человечества — душами людей. Феруэры же бесчисленны. Они суть идеи или скорее идеальные концепции объектов, которые сформировались в уме Ормазда или Ахурамазды до того, как он пожелал, чтобы они приняли конкретные формы. Они то, что Аристотель называет “privations” форм и субстанций. Религия Заратуштры, как его всегда называют в “Авесте”, является той религией, из которой древние евреи заимствовали больше всего. В одной из яшт, Ахурамазда, Верховный, дает провидцу в качестве одного из своих священных имен Ахми, “Я есмь”; и в другом месте — Ахми ят ахми, “Я есмь то, что я есмь” — слова, которые, как утверждают, Иегова дал Моисею.

Эта космогония, принятая с изменением имен в раввинской “Каббале”, проникла впоследствии с некоторыми добавочными умозрениями Манеса, полумага, полуплатоника, — в великое тело гностицизма. Невозможно установить подлинные учения последователей Василида, Валентина и Маркиона по полным предвзятых мнений и клеветническим писаниям отцов церкви; скорее это можно сделать по остаткам трудов бардезанцев, известных как назареи. Теперь, когда все их рукописи и книги уничтожены, почти невозможно отвести какой-либо из этих сект должную роль в расходящихся взглядах. Но еще живы несколько человек, у которых сохранились книги и непосредственные предания об офитах, хотя они мало заинтересованы в осведомлении о них мира. Среди неизвестных сект горы Ливан и Палестины истина была сокрыта в течение более чем тысячи лет. И их диаграмма офитской схемы расходится с описанием, данным Оригеном, и, следовательно, с диаграммой Маттера [506, рис. X].

Каббалистическая троица — одна из моделей христианской троицы. “ПАТРИАРХ, да будет благословенно имя его, имеет три головы, но которые составляют только одну”.[244] Tria capita exsculpa sunt, unum intra alterum, et alterum supra alterum. Три головы входят одна в другую и одна над другой. Первая голова — это сокровенная мудрость (Sapientia Abscondita). Под этой головой находится ПАТРИАРХ (пифагорейская Монада), наиболее сокровенная из тайн; голова, которая не есть голова (caput quod поп est caput); никто не может знать что в этой голове. Никакой ум не в состоянии постичь эту мудрость.[245] Этот Senior Sanctissimus окружен тремя головами. Он есть вечный СВЕТ мудрости; а мудрость есть источник, из которого начались все проявления. Эти три головы заключены в ОДНУ ГОЛОВУ (которая не есть голова); и эти три наклонены над (осеняют) МАЛЫЙ ЛИК (сына), и через них все сияет светом”.[246] “Эйн-Соф испускает нить из Эл или Ал (высочайшего Бога Троицы), и свет следует за этой нитью и входит и, проходя, выходит через Адама Primus (Кадмона), который сокрыт до тех пор, пока не будет готов план расположения (statum dispositionis); он проходит по нити через него с головы до ног; и в нем (в сокрытом Адаме) заключена фигура ЧЕЛОВЕКА”.[247]

“Кто хочет прозреть в это священное единство, пусть рассматривает пламя, поднимающееся с горящих угольев или с горящей лампы. Он сперва увидит двойной свет — свет белый и черный или синий свет; белый свет выше и поднимается в непосредственный свет, тогда как синий или темный свет находится внизу и кажется как бы сидением для первого; все же они оба так тесно соединены, что образуют только одно пламя. Однако, сиденье, образованное синим или темным светом, опять-таки соединено с горящей материей, которая находится под ним. Белый свет никогда не меняет своего цвета, он всегда остается белым; но различные оттенки наблюдаются в ниженаходящемся свете, тогда как свет, расположенный в самом низу, кроме того, имеет два направления — кверху он соединен с белым светом, а книзу с горящей материей. Последняя постоянно пожирается и постоянно восходит к высшему свету, и таким образом все сливается в единое единство” [“Зогар”, I, c. 51a].

Таковы были идеи древних о троице в единице, как абстракции. Человек, который есть микрокосмос макрокосма или прообразного небесного человека, Адама Кадмона — также представляет троицу, ибо он есть тело, душа и дух.

“Все, что создано “Патриархом Патриархов” может жить и существовать только как мужское и женское”, — гласит “Зогар” [“Зогар”, III, c. 290]. Только он один, которому никто не может сказать “Ты”, так как он есть дух БЕЛОЙ ГОЛОВЫ, в которой “ТРИ ГОЛОВЫ” объединены, — только он один несотворен. Из тонкого огня по одну сторону Белой Головы, и из “тонкого воздуха” по другую сторону, эманирует Шехина, его покрывало (женственный Святой Дух).

“Этот воздух”, — говорит Идра Рабба, — “является наиболее сокровенным (occultissimos) атрибутом Ветхого Днями.[248] Древнейший из Древнейших есть Сокровеннейший из Сокровенных.[249] Все есть Он Сам, и Он Сам всячески сокрыт.[250] Череп БЕЛОЙ ГОЛОВЫ не имеет начала, но конец его обладает сияющим отражением и округлостью, которая есть наша вселенная”.

“Они рассматривают”, — говорит Кленкер, — “первородного как мужа и жену постольку, поскольку его свет заключает в себе все другие света, и постольку, поскольку его дух жизни или жизненное дыхание включает в себя всех других духов жизни” [507, c. II]. Каббалистическая Шехина соответствует Софии офитов. Строго говоря, Адам Кадмон есть Битос, но в этой системе эманирования, где все рассчитано на то, чтобы смутить и воспрепятствовать исследованию, он является Источником Света, первым “первичным человеком” и в то же самое время Эннойей, Мыслью Битоса, Глуби, ибо он — Пэмандр.

Гностики, а также назареи, аллегоризируя олицетворениями, говорили, что Первый и Второй человек любили красоту Софии (Сефиры), первой женщины, и таким образом Отец и Сын оплодотворили небесную “Женщину” и из первоначальной тьмы произвели видимый свет (Сефира есть Невидимый или Духовный Свет), “который они назвали ПОМАЗАННЫМ ХРИСТОМ или Царем Мессией” [162, с. 637]. Этот Христос есть Адам из Праха до его падения, с духом Адоная, его Отца, и Шехины Адонай, его матери, над ним; ибо Адам Primus есть Адон, Адонай или Адонис. Первичное существование проявляется своею мудростью и производит Постигаемого ЛОГОСА (все зримое творение). Эта мудрость почиталась офитами в форме змея. Пока что мы видим, что первая и вторая жизни представлены двумя Адамами, или первым и вторым человеком. В первом сокрыта Eva или еще не родившаяся духовная Ева, и она находится внутри Адама Primus, ибо она составляет часть его самого, являющегося андрогином. Ева из праха — та, которую в “Бытии” назовут “матерью всего живого”, находится внутри Адама Второго. И теперь, с момента своей первой манифестации ВЛАДЫКА МАНО, непостижимая мудрость, исчезает со сцены действия; он проявит себя только в качестве Шехины, МИЛОСТИ; ибо КОРОНА есть “сокровеннейший Свет изо всех Светов”, и, следовательно, субстанция самой тьмы.[251]

В “Каббале” Шехина является девятой эманацией Сефиры, которая содержит все десять сефиротов внутри себя. Она принадлежит к третьей триаде и произведена вместе с Малкут или “Царством”, для которого она является женской половиной. В других отношениях она считается выше любого из них, ибо она есть “божественная слава”, “завеса”, или “одеяние” Эйн-Софа. Евреи, где бы она ни упоминалась в “Таргуме”, говорят, что она есть слава Иеговы, обитавшая в святилище, проявляясь в виде зримого облака; “Слава” витала над Седалищем Милосердия в святая святых.

В системе назареев или бардезан, которую можно назвать Каббалой внутри Каббалы, Ветхого Днями — Antiquus Altus, который является Отцом Демиурга вселенной — называют Третьей Жизнью или Абатуром, и он является Отцом Фетахила, являющегося архитектором видимой вселенной, которую он вызвал к существованию посредством сил своих гениев по велению “Величайшего”; Абатур отвечает “Отцу” Иисуса в более позднем христианском богословии. Эти две верховные Жизни суть тот венец, внутри которого обитает величайший Ферхо. “Прежде чем какая-либо тварь начала существовать. Владыка Ферхо существовал” [257, I, с. 145]. Он есть Первая Жизнь, бесформенная и невидимая, в которой живой Дух ЖИЗНИ существует, Высочайшая МИЛОСТЬ. Эти двое — ОДНО извечно, ибо они Свет и ПРИЧИНА Света. Поэтому они соответствуют каббалистической сокрытой мудрости и сокрытой Шехине — Святому Духу. “Этот Свет, который проявлен, есть одеяние Небесного Сокрытого”, — говорит Идра Сута. И “небесный человек” есть высочайший Адам. “Никто не знает его путей, кроме Макропросопуса” (Великий Лик) — Верховного активного бога.[252] “Меня будут читать не так, как я написан, в этом мире мое имя будет писаться Иегова и будет читаться Адонай” [499, с. 11], очень правильно говорят раввины. Адонай есть Адам Кадмон; он есть и ОТЕЦ и МАТЬ. Путем этого двойного посредничества Дух “Старца Старцев” спускается на Микропросопуса (Малый Лик) или Адама из Эдема. И “Господь Бог вдыхает ему в ноздри дыхание жизни”.

Когда женщина отделяется от своего андрогина и становится отдельной индивидуальностью, снова повторяется первое повествование. И Отец и Сын, оба Адама, любят ее красоту; затем следует аллегория искушения и падения. Как в “Каббале”, так и в системе офитов Офит и Офиоморфос являются эманациями, символизированными в виде змия, причем первый представляет собою Вечность, Мудрость и Дух (как в халдейском магизме змеепоклонения и доктрины Мудрости старины), а последний — Коварство, Зависть и Материю. И дух и материя — Змии, и Адам Кадмон становится Офитом, который искушает сам себя — мужчину и женщину — вкусить от “Древа Добра и Зла”, чтобы научить их тайнам духовной мудрости. Свет искушает Тьму, и Тьма привлекает Свет, ибо Тьма есть материя, и “Высочайший Свет не светит в своем Tenebrae”. Со знанием приходит искушение Офиоморфоса, и он побеждает. Дуализм каждой существующей религии выявлен падением. “У меня муж от Господа”, — восклицает Ева, когда Дуализм, Каин и Авель — зло и добро — рожден.

“И Адам познал Хуа, свою женщину (асту), и она стала беременной и родила Кина и сказала: Кинити аис Ява — я получила или приобрела мужа, даже Ява — есть, Аис — мужчина”. “Cum arbore peccati Deus creavit seculum”.

А теперь мы сравним эту систему с системой еврейских гностиков — назареев, а также с другими философиями.

ИШ АМОН, плерома или беспредельный круг, внутри которого находятся “все формы”, есть МЫСЛЬ силы божественной: она работает в ТИШИНЕ, и внезапно свет порождается тьмою; его называют ВТОРОЙ жизнью, и эта вторая производит или порождает ТРЕТЬЮ. Этот третий свет есть “ОТЕЦ всего, что живет”, как EUA есть “матерь всего, что живет”. Он является тем Творцом, который вызывает инертную материю к жизни посредством своего животворного духа, и поэтому его называют старцем этого мира. Абатур есть тот Отец, который создает первого Адама, который, в свою очередь, создает второго. Абатур открывает врата и идет к темной воде (хаосу) и вглядывается в нее; тьма отражает его образ и — вот! — образовался СЫН — Логос или Демиург; Фетахил, который является строителем материального мира, взывая к существованию. Согласно гностической догме, это был Метатрон, архангел Гавриил или вестник жизни; или, по библейской-аллегории, андрогинный Адам Кадмон, СЫН, который, сообща со своим Отцовским духом, производит ПОМАЗАННИКА, или Адама до грехопадения.

Когда Сваямбхува, “Владыка, существующий через самого себя”, чувствует потребность в проявлении, то он так описывается в индусских священных книгах.

Испытывая желание производить различные существа из своей собственной божественной субстанции, он сперва проявил воды, которые развили в себе плодотворное семя.

Семя стало зародышем, блестящим как золото, сияющим как светило с тысячью лучами; и в этом яйце он родился в форме БРАХМЫ, великого начала всех существ (“Ману”, кн. I, шл. 8, 9).

Египетский Кнеф или Кнуфис, божественная мудрость, изображаемый в виде Змия, достает из своего рта яйцо, из которого выходит Птах. В этом случае Птах представляет собою всемирный зародыш, так же как и Брахма, который — среднего рода, когда конечное “а” имеет двоеточие наверху;[253] в противном случае он становится просто одним из имен божества. Первый послужил прообразом ТРЕХ ЖИЗНЕЙ назареев, так же как и каббалистических “Ликов”, PHARAZUPHA, который, в свою очередь, послужил прообразом для христианской Троицы Иринея и его последователей. Яйцо изображало первоначальную материю, которая послужила материалом для построения видимой вселенной; оно содержало, так же как и гностическая Плерома и каббалистическая Шехина, мужа и жену, дух и жизнь, “чей свет включает в себя все другие света” или духов жизни. Это первое проявление было символизировано змием, который сперва представляет божественную мудрость, но, пав в зарождение, становится оскверненным. Птах есть небесный человек, египетский Адам Кадмон или Христос, который, соединившись с женским Святым Духом, ZOE, производит пять элементов: воздух, воду, огонь, землю и эфир; последний является точной копией с буддийского A'd и его пяти дхиани-будд, как мы показали в предыдущей главе. Индусский Сваямбхува-Нара развивает из себя материнский принцип, заключенный в его собственной божественной сущности — Нари, бессмертную Деву, которая, будучи оплодотворена его духом, становится Тауматрой, матерью пяти элементов — воздуха, воды, огня, земли и эфира. Таким образом, может быть показано, как из индусской космогонии произошли все другие.

Кнорр фон Розенрот, занимаясь истолкованием “Каббалы”, аргументирует, что

“В этом первом состоянии (сокрытой мудрости) бесконечный Бог Сам может быть понят, как “Отец” (Нового Завета). Но к Свету, испускаемому Беспредельным через какой-то канал в “первичного Адама” или Мессию и соединенному с ним, может быть применено название СЫН. А к току, испускаемому им (Сыном) на низшие части (вселенной) могут быть приложимы характеристики Святого Духа” [508, с. 6].

София Ахамот, полудуховная, полуматериальная ЖИЗНЬ, которая оживляет инертную материю в глубинах хаоса, есть Святой Дух гностиков и Spiritus (женский) назареев. Она, запомните это, сестра Христоса, совершенная эманация, и оба они дети или эманации Софии, чисто духовной и умственной дочери Битоса, Глуби. Ибо старшая София есть Шехина, Лик Божий, “Божия Шехина, которая есть его образ”.[254]

“Сын Зевс-Бэл или Сол-Митра есть образ Отца, эманация из Высочайшего Света”, — говорит Муверс. — “Его считают Творцом” [88, с. 265].

“Философы говорят, что первый воздух есть Anima Mundi. Но облачение (Шехина) выше, чем первый воздух, так как оно ближе прилегает к Эйн-Софу, Беспредельному” [419, т. II, с. 236].

Таким образом, София есть Шехина, а София-Ахамот есть Анима Мунди, астральный свет каббалистов, содержащий в себе духовные и материальные зародыши всего, что существует. Ибо София-Ахамот, подобно Еве, прототипом которой она является, есть “матерь всего, что живет”.

В системе назареев, так же как и в индусской философии до-ведийского и раннего ведийского периода, имеются три троицы. В то время как мы видим, как немногие переводчики “Каббалы” и “Кодекса” назареев и других затемненных книг безнадежно барахтаются среди бесконечного пантеона имен, не будучи в состоянии прийти к соглашению по поводу системы их классифицирования, так как одна гипотеза противоречит и опрокидывает другую, — мы можем только удивляться этому затруднению, которое так легко преодолимо. Но даже теперь, когда переводы и даже чтение древнего санскрита стали так доступны для сопоставлений, — они никогда не признают возможным, что ключ ко всем философиям, будь то философии семитические, хамитические или туранские, как они их называют, — имеется в индусских священных писаниях. Все же факты об этом налицо, и факты трудно уничтожить. Так, в то время как индусская троица трижды проявляется как

 

Нара (или Пара-Пуруша),

Агни,

Брахма,

Отец,

Нари (Мариама),

Вайю,

Вишну,

Мать,

Вирадж (Брахма),

Сурья,

Шива,

Сын,

 

и египетская троица как:

 

Кнеф (или Амон),

Озирис,

Ра (Гор),

Отец,

Маут (или Мут),

Изида,

Изида,

Мать,

Хонс,

Гор,

Малули,

Сын;[255]

 

в Системе назареев мы имеем:

 

Ферхо (Иш-Амон),

Мано,

Абатур,

Отец,

Хаос (темные воды),

Спиритас (жен.),

Нетубто,

Мать,

Фетахил,

Ледхайо,

Владыка Иордан,

Сын.

 

Первая — это сокрытая или непроявленная троица — чистая абстракция. Вторая — эта активная троица или та, которая проявлена в результатах творения, вышедшая из предыдущей — ее духовного прототипа. Третья представляет собою искаженный образ двух других — образ, выкристаллизовавшийся в форме человеческих догм, которые меняются в соответствии с богатством национальной материалистической фантазии.

Верховный Владыка великолепия и света, блестящий, сияющий, раньше которого никакой другой владыка не существовал, называется Корона (венец); Владыка Ферхо, непроявленная жизнь, существовавшая в первом извечно, и Владыка Иордан — дух, живая вода Милосердия [257, т. II, с. 47-57]. Он тот единственный, через которого мы можем быть спасены; и таким образом он соответствует Шехине, духовному одеянию Эйн-Софа или Святому Духу. Эти трое составляют троицу in abscondito. Вторая троица составлена из трех жизней. Первая есть подобие Владыки Ферхо, через которую он проявляется, и этим вторым Ферхо является Царь Света — МАНО (Rex Lucis). Он есть небесная жизнь и свет, и он старше, чем Архитектор неба и земли [257, т. I, с. 145]. Вторая жизнь есть Иш Амон (Плерома), чаша избрания, содержащая зримую мысль Iordanus Maximus — типа (или его доступное пониманию отражение), прообраза живой воды, который есть “духовный Иордан” [257, т. II, с. 211]. Третья жизнь, которая произведена двумя другими, есть АБАТУР (Аб — Родитель или Отец). Это и есть таинственный и ветхий “Старейший из Старейших”, “Древний Senem sui obtegentem et grandaevum mundi”. Эта последняя третья Жизнь является Отцом Демиурга Фетахила, Творца мира, которого офиты называют Ильда-Баофом [257, т. I, с. 308], хотя Фетахил является единородным, отражением Отца, Абатура, который производит его, вглядываясь в “темные воды”;[256] но Владыка Мано, “Владыка возвышенности, Господь всех гениев”, выше, чем Отец, в этом каббалистическом “Кодексе” — один чисто духовный, другой материальный. Так, например, в то время как “единородным” Абатура является гений Фетахил, Творец физического мира, Владыка Мано, “Lord of Celsitude”, который является сыном Того, кто является “Отцом всех, кто проповедуют Евангелие”, — также производит “единородного”, Владыку Лехдайо, “справедливого Владыку”. Он является Христосом, помазанником, который изливает “милосердие” Незримого Иордана, Духа Высочайшего Венца.

“В Тайне, “в собрании блеска, освещаемом МАНО, которому искры блеска обязаны своим происхождением”, гении, живущие в свете, “поднялись; они пошли на видимый Иордан и к текучим водам... Они собрались на совещание... и вызвали Единородного Сына нетленного образа, которого невозможно постичь размышлением. Лехдайо, справедливого Владыку, и произошел от Лехдайо, справедливого Владыки, кого жизнь сотворила по его слову”.[257]

Мано является главою семи эонов, которые суть Мано (Rex Lucis), Айар Зиво, Игнис Вив, Лукс, Вита, Аква Вива (живая вода крещения, гений Иордана) и Ипса Вита, глава шести гениев, которые вместе с ним образуют мистическое семь. Мано назареев — это просто копия индусского первого Ману — эманации Ману Сваямбхувы — из которого один за другим исходят шесть других Ману — прототипы последующих людских рас. Всех их мы находим представленными апостолом-каббалистом Иоанном в “семи светильниках огненных, горящих перед престолом, которые суть семь духов Божиих” [Откровение, IV, 5], а также в семи ангелах с семью сосудами. И снова в Фетахиле мы узнаем первоисточник христианской доктрины.

В Откровении Иоанна Богослова сказано:

“Я обратился... и увидел... посреди семи светильников подобного Сыну Человеческому... глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его, как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи” (I, 13, 134, 15).

Как это хорошо известно, Иоанн повторяет здесь слова Даниила и Иезекииля: “Ветхий Днями... волосы главы Его как чистая волна...” и т. д.. И “появление человека... над троном... и появление огня, и вокруг было сияние” [Иезекииль]. Причем огонь представляет “славу Господню”. Фетахил есть сын человека, Третья Жизнь, и его верхнюю часть представляют белою как снег; стоя у трона живого огня, он принимает облик пламени.

Все эти “апокалиптические” видения базируются на описании “белой головы” в “Зогаре”, в которой объединена каббалистическая троица. Это белая голова, “скрывающая в своем черепе дух”, и окруженная тонким огнем. “Появление человека” есть появление Адама Кадмона, через которого проходит нить света, представленного огнем. Фетахил есть Vir novissimis (новейший человек), сын Абатура [257, т. II, с. 127], причем последний является “человеком” или третьей жизнью,[258] теперь третьим лицом троицы. Иоанн видит “некоего, подобного сыну человеческому”, держащего в правой руке семь звезд, и стоящего между “семью золотыми светильниками” [“Откровение, I]. Фетахил занимает свое “высокое место” по воле своего отца, “высочайшего эона с семью скипетрами” и семью гениями, которые астрономически представляют семь планет или звезд. Он стоит, “сияя в одеянии Господа, блистательный посредством гениев” [257, т. III, с. 59]. Он — Сын своего Отца, Жизни, и своей матери, Духа или Света [257, т. I, с. 285]. Логос представлен в “Евангелии от Иоанна” как некто, в котором была “Жизнь, и эта жизнь была свет людей” (I, 4). Фетахил есть Демиург, и его отец сотворил видимую вселенную из материи через него [257, т. I, с. 309]. В “Послании Павла к Ефесянам” [III, 9] сказано, что Бог “создал все через Иисуса”. В “Кодексе” ЖИЗНЕДАТЕЛЬ говорит: “Встань, иди, наш сын первородный, облеченный властью на все твари”.[259] “Как послал меня живой отец”, — говорит Христос, — “послал Бог Сына своего в мир ... чтобы мир спасен был чрез Него” [Иоанн, III, 17]. Наконец, завершив свою работу на земле, Фетахил снова поднимается к своему отцу Абатуру. “Et qui, relicto quem procreavit mundo, ad Adatur suum patrem contendit” [257, т. II, с. 123]. “Мой отец послал меня... Я иду к Отцу” — повторяет Иисус.

Не касаясь богословских споров христианства, которое пытается слить воедино еврейского творца из первой главы “Бытия” с “Отцом” из Нового Завета, укажем, что Иисус неоднократно повторяет о своем Отце, что “Он пребывает в тайне”. Наверняка, он не говорил бы так о всегда присутствующем “Господе Боге” Книг Моисея, который показался Моисею и патриархам и, наконец, позволил смотреть на Себя всем старейшинам Израиля.[260] Когда Иисус говорит о храме в Иерусалиме как о “доме своего Отца”, он не подразумевает физическое здание, которое он берется разрушить и затем снова построить в три дня, а имеет в виду храм Соломона, мудрого каббалиста, который в своих “Притчах” указывает, что каждый человек есть храм Бога или собственного божественного духа. Это выражение — “Отец, который пребывает в тайне” — мы встречаем как в “Каббале”, так и в “Кодексе назареев”, и в других местах. Никто никогда не видел мудрости, сокрытой в “Черепе”, и никто не видел “Глуби” (Битоса). Симон Волхв проповедовал “Отца, неизвестного никому”.[261]

Мы можем проследить это название “тайный” Бог еще дальше назад. В “Каббале” “Сын” сокрытого Отца, обитающего в свете и славе, есть “Помазанник”, Сеир-Анпин, объединяющий в себе всех сефиротов; он есть Христос или Небесный человек. Именно посредством Христа Пневма или Святой Дух “создает все” [Ефесянам, III, 9], и производит четыре элемента — воздух, воду, огонь и землю. Это утверждение бесспорное, ибо мы находим, что Ириней обосновывает на этом факте свой лучший аргумент о необходимости иметь четыре Евангелия. Их может быть ни больше, ни меньше, как четыре, — он аргументирует.

“Ибо, так как существуют четыре страны света и четыре главных ветра (?биплйкЬ рнеэмбфб) ... правильно, что она (церковь) должна иметь четыре колонны. Из чего явствует, что Слово, творец всего, тот кто восседает на херувимах... как Давид говорит, прося о его приходе: “Ты, который сидишь между херувимов, яви свое сияние!” Ибо херувимы также четверолики, и лики их суть символы трудов Сына Божия” [162, кн. III, II, 18].

Мы не будем останавливаться, чтобы во всех подробностях обсуждать особую святость четвероликих херувимов, хотя мы могли бы, быть может, показать их первоистоки во всех древних пагодах Индии, в ваханах (или носителях) своих возглавляющих богов; также мы легко могли бы приписать оказываемое им почитание каббалистической мудрости, которую, несмотря на это, церковь с великим ужасом отвергает. Но мы не можем устоять против соблазна напомнить читателю, что путем чтения “Каббалы” он может легко удостовериться в нескольких значениях, приписываемых этим херувимам.

“Когда душам надо покидать их обитель”, — говорит “Зогар”, придерживаясь доктрины предсуществования душ в мире эманаций, — “каждая душа отдельно является перед Святым Царем, облеченная в тонкую форму, обладающую теми чертами, с какими ей предстоит явиться в этот мир. Именно из этой тонкой формы происходит образ [“Зогар”, III, с. 104ab].

Затем в нем говорится, что типов или форм этих лиц всего числом четыре, а именно — ангела или человека, льва, быка и орла”. Кроме того, мы могли бы выразить наше удивление, почему Ириней не подкреплял своего аргумента в пользу четырех Евангелий ссылками на весь пантеон четвероруких индусских богов?

Иезекиилю, при описании своих четверых животных, теперь называемых херувимами, как типов четырех символических существ, которые в его видениях поддерживают трон Иеговы, — не пришлось далеко ходить за образцами. Халдейско-вавилонские гении покровители были ему знакомы; Сед, Алап или Кируб (херувим), бык с человеческим лицом; Ниргал, лев с человечьей головой; Устур, сфинкс-человек, и Натхга с головой орла. Религия хозяев — идолопоклонников вавилонян и ассирийцев — почти целиком была перенесена в данное как откровение Священное Писание Пленников, а оттуда перешла в христианство.

Уже у Иезекииля мы находим, что подобие славы Господней обращается к нему, как к “Сыну человеческому”. Этот своеобразный титул неоднократно повторяется по всей книге этого пророка, которая настолько же каббалистична, насколько каббалистичен тот “свиток книги”, который “Слава” заставляет его съесть. Она написана и изнутри и снаружи, и ее действительное значение идентично со знанием “Апокалипсиса”. Кажется странным, что так сильно подчеркивается это своеобразное обозначение, которое Иисус якобы применял к себе, когда в символическом каббалистическом языке так обращаются к пророку. Точно так же необычно видеть, как Ириней вдается в такие живописные описания Иисуса, чтобы показать, что он является “творцом всего, восседающим на херувиме”, если только он не отождествляет его с Шехиной, чье обычное место было среди харубов Седалища Милосердия. Мы также знаем, что Херувим и Серафим являются титулами “Древнего Змия” (ортодоксального Дьявола), причем серафы в каббалистическом символизме означают горящих или огненных змиев. Десять эманаций Адама Кадмона, называемых сефиротами, все имеют свои соответственные эмблемы и титулы. Так, например, последние два суть Победа или Иегова-Саваоф, чей символ — правая колонна Соломона, Столп Яхин, тогда как СЛАВА — это левый Столп или Боаз, и имя его — “Древний Змий”, а также “Серафим и Херувим”.[262]

“Сын человеческий” — название, которое не могло быть присвоено никем, кроме как каббалистом. За исключением, указанным выше, в Ветхом Завете он использован только одним пророком — Иезекиилем, каббалистом. В своих таинственных и взаимных отношениях эоны или сефироты представлены в “Каббале” большим количеством кругов, а иногда фигурою ЧЕЛОВЕКА, который символически образован из таких кругов. Этот человек — Сеир-Анпин, и 243 числа, из которых его фигура состоит, относятся к различным степеням небесной иерархии. Как высказывается Кинг в своих “Гностиках”, первоначальная идея этой фигуры или, вернее, этого прообраза, могла быть заимствована от индусского Брахмы и различных каст, символизированных несколькими частями его тела. В одном из величайших и наиболее красивых пещерных храмов в Эллоре, Насаке, посвященном Вишвакарме, сыну Брахмы, есть изображение этого Бога и его атрибутов. Тому, кто знаком с Иезекиилевым описанием “подобий четырех живых тварей”, из которых каждое имело четыре лица и человеческие руки под крыльями и т. д. [Иезекииль, I-II], — эти эллорские фигуры должны несомненно казаться абсолютно библейскими. Брахму называют отцом “человека”, так же как и Юпитера и других высочайших богов.

Именно в буддийских изображениях горы Меру, называемой бирманцами Миe-нмо, а сиамцами — Синеру, — мы находим одного из прообразов Адама Кадмона. Сеир-Анпина, “небесного человека” и всех эонов, сефиротов, Властей, Сил, Тронов, Добродетелей и Господств “Каббалы”. Между двумя колоннами, которые соединены аркой, ключевой камень последней представлен полумесяцем. Это сфера, в которой пребывает верховная мудрость А'ди-Будды, верховного и незримого божества. Ниже этой высочайшей центральной точки находится круг непосредственной эманации Непознаваемого — круг Брахмы у некоторых индусов, круг первого аватара Будды — у других. Это соответствует Адаму Кадмону и десяти сефиротам. Девять их этих эманаций окружены десятою и иногда бывают представлены пагодами, причем каждая из них носит имя, выражающее один из главных атрибутов проявленного Божества. Затем ниже идут семь стадий или небесных сфер, причем каждая сфера окружена морем. Они — небесные поместья дэватов или богов; каждое из них сколько-нибудь теряет в святости и чистоте по мере того, как приближается к земле. Затем идет сама Меру, образованная из бесчисленных кругов внутри трех больших, означающих тройственность человека; и для человека, ознакомленного с числовыми величинами букв в библейских именах, подобных именам “Великий Зверь” или Митра ?ейисбт бвсбжбт и другим, — очень легко установить тождественность богов Меру с эманациями или сефиротами каббалистов. Также гениев назареев с их особыми миссиями всех можно найти в этом наиболее древнем мифе, превосходнейшем представителе символизма тайной доктрины, как ее преподавали в архаические века.

Кинг дает несколько намеков — хотя и, несомненно, слишком недостаточных, чтобы привести к чему-либо значительному, так как они обоснованы на вычислениях епископа Ньютона [410] — намеков, касающихся способа раскрывания тайн в числовых величинах букв. Однако, мы находим, что этот великий археолог, посвятивший так много времени и труда исследованию гностических гемм, подтверждает наше утверждение. Он показывает, что эта теория целиком индусская, и указывает, что дурга или женский двойник каждого азиатского бога является тем, кого каббалисты называют активной Силой[263] в небесной иерархии — термин, который христианские отцы приняли и повторили без полного понимания, и значение которого было окончательно искажено позднейшим богословием. Но вернемся к Меру.

Все окружено Маха Самут или великим морем — астральным светом и эфиром каббалистов и ученых; и внутри центральных кругов появляется “образ человеческий”. Он есть Ахадот назареев, двойное единство или андрогинный человек, небесная инкарнация и совершенный образ Сеир-Анпина (Малого Лика), сына Арих-Анпина (Великого Лика).[264] Ныне этот образ представлен во многих ламаистских монастырях Гаутамой Буддой, последним из воплощенных аватаров. Еще ниже, под Меру, находится обитель великого Нага, которого называют Раджа Нага, царь-змий — змий “Бытия”, гностический Офит, — и богини Земли, Бхумай Нари, или Ямы, которая сопутствует великому дракону, ибо она есть Ева, “мать всего живущего”. Еще ниже находится восьмая сфера — область ада. Самые высшие области Брахмы окружены солнцем, луною и планетами, семью светилами назареев, в точности, как они описаны в “Кодексе”.

“Семеро лживых Демонов, которые обманывают сыновей Адама. Одного из них зовут Сол; другого — Spiritus Venereus, Астро; имя третьего — Нэбу, Меркурий, ложный Мессия... имя четвертого — Син, Луна; пятый — Киун, Сатурн; шестой — Бэл-Зевс; седьмой — Нериг-Марс” [257, т. III, с. 57]. Затем следуют “Семеро Жизней порожденных”, семь добрых Звездных, “которые из Кабар-Зиво, и являются теми светочами, которые сияют в своей собственной форме и великолепии, проливая сверху свой свет... У ворот ДОМА ЖИЗНИ уместно поставлен трон для Владыки Великолепия, и там имеются ТРИ обители” [257, т. III, с. 61]. Обители Тримурти, индусской троицы, помещены ниже ключевого камня — золотого полумесяца, в изображении Меру. “И под ногами Его [Бога Израиля] нечто подобное работе из чистого сапфира” [Исход, XXIV, 10]. Под полумесяцем находится небо Брахмы, все вымощенное сапфирами. Рай Индры сияет тысячью солнцами; рай Шивы (Сатурна) расположен к северо-востоку, его трон образован из лазурита, и пол небес устлан ярким золотом. “Когда он сидит на троне, он пламенеет огнем до поясницы”. В Хардваре во время ярмарки, на которой он больше чем когда-либо является Махадевой, высочайшим богом, атрибуты и эмблемы, посвященные еврейскому “Господу Богу”, могут быть опознаны один за другим в атрибутах и эмблемах Шивы. Камень Бинланг,[265] посвященный этому индусскому божеству, представляет собою необтесанный камень, подобный Бет-элу, освященному патриархом Иаковом и воздвигнутому им “в качестве колонны”; притом, как и последний, Бинланг помазан. Навряд ли нам нужно напоминать изучающему, что лингам, эмблема, посвященная Шиве, чьим храмам придается эта форма, — тождественен по форме, значению и назначению с “колоннами”, воздвигнутыми несколькими патриархами, чтобы запечатлеть свою преданность Господу Богу. Фактически один из этих lithoi патриархов даже теперь можно нести в шиваитских процессиях в Калькутте, и никто бы не заподозрил его еврейского происхождения. Четыре руки Шивы часто бывают представлены с крыловидными добавлениями; у него три глаза, а четвертый находится в полумесяце, полученном им при пахтании океана, так как Панча Мукти Шива имеет четыре головы.

В этом боге мы узнаем описание, данное Иезекиилем в первой главе его книги, в его видении, в котором он увидел “подобие человека” в четырех живых тварях, у которых было “четыре лица, четыре крыла”, у которых была одна пара ног — “прямые, ... и сверкали, как блестящая медь... вид колес и устроение их — как вид топаза, и подобие у всех четырех одно”. Как раз трон и небеса Шивы описывает пророк, говоря “...было там подобие престола по виду как бы из камня сапфира... и видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри него вокруг; от вида чресел его и выше и от вида чресел его и ниже я видел как бы некий огонь” [Иезекииль, I, 27]. “И ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи” [Откровение, I, 15]. “Подобие лиц их — лице человека и лице льва с правой стороны у всех четырех, а с левой стороны лице тельца у всех четырех и лице орла” [Иезекииль, I, 10; X, 14]. Эту четверную наружность мы находим у двух херувимов из золота на обоих концах ковчега; эти символические четыре лица, кроме того, позднее по одному были присвоены каждому из четырех евангелистов, в чем можно легко удостовериться по изображениям Матфея, Марка, Луки и Иоанна,[266] предпосылающим их соответственные евангелия в римской Вульгате и в греческой Библии”.

“Тааут, великий бог финикийцев”, — говорит Санхуниафон, — “чтобы выразить характер Сатурна или Кроноса, изобразил его с четырьмя глазами... два спереди, два позади, открытые и закрытые, и с четырьмя крылами — два распростертые и два сложенные. Глаза означают, что этот бог видит во сне и спит, когда бодрствует; положение крыльев указывает, что он летает, будучи в покое, и отдыхает, когда летает”.

Тождественность Сатурна с Шивой еще более подтверждается, когда мы рассматриваем эмблему последнего, дамару, которая представляет собой часомерный стакан, указывая на течение времени, представляемого этим богом в качестве разрушителя. Бык Нарди, вахан Шивы и наиболее священная эмблема этого бога, воспроизведен в египетском Аписе и в быке, созданном Ормаздом и убитом Ахриманом. Найдено, что религии Зороастра, целиком основанной на тайной доктрине, придерживалось население Эритены; она была религией персов, когда они победили ассирийцев. Отсюда легко проследить, как эта эмблема ЖИЗНИ, представляемая Быком, проникла во все религиозные системы. Училище магов приняло эту эмблему при смене династии;[267] Даниил описан как раввин, глава вавилонских астрологов и магов (см. [Даниил, IV, V]); поэтому мы видим, как маленькие ассирийские быки и атрибуты Шивы снова появляются, слегка изменив форму, в херувимах талмудистских евреев, точно так же, как мы проследили быка Аписа в сфинксах или херувимах Моисеевого Ковчега, и как мы находим его несколько тысячелетий спустя в компании христианского евангелиста Луки.

Кто бы ни жил в Индии достаточно долгое время, чтобы ознакомиться хотя бы поверхностно с местными божествами, должен усмотреть сходство между Иеговой и другими богами, кроме Шивы. В качестве Сатурна последний всегда пользовался большим уважением у талмудистов. Александрийские каббалисты чтили его как непосредственного вдохновителя закона и пророков; одно из имен Сатурна было Израиль, и мы со временем докажем его тождественность некоторым образом с Авраамом, на что Мувер и другие давно уже намекали. Таким образом, не следует удивляться, что Валентин, Василид и офиты-гностики помещали обитель своего Ильда-Баофа, как разрушителя, так и творца, в планете Сатурн; ибо именно он был тем, кто дал закон в пустыне и говорил через пророков. Если доказательств потребуется больше, мы докажем это по свидетельству самой канонической Библии. В “Амосе” “Господь” изливает сосуды гнева на народ Израиля. Он отвергает сжигаемые ими приношения, не хочет слушать их молений, но спрашивает Амоса: “Приносили ли вы мне жертвы и хлебные дары в пустыне в течение сорока лет, дом Израилев? Вы носили скинию Молохову и звезду бога вашего [Куина] Ремфана” [Амос V, 25, 26]. Кто же этот Молох и Киун как не Ваал-Сатурн-Шива, и Киун, Киван, тот же самый Сатурн, чью звезду израильтяне присвоили? Кажется, в данном случае от этого не уйти, все эти божества тождественны.

То же самое в случае с многочисленными Логосами. Тогда как Сосиош зороастрийцев создан по образу десятого брахманистского аватара и пятого Будды последователей Гаутамы; и мы находим первого, после того как он целиком перешел в каббалистическую систему царя Мессии, — отраженным в апостоле Гаврииле назареев, в Эбел-Зиво, Посланце, посланном на землю Владыкой Celsitude и Света; все они — индусские и персидские, буддийские и еврейские, Христос гностиков и Логос Филона — обнаруживаются объединенными в “Слове, ставшем плотью” из четвертого Евангелия. Христианство включило в себя все эти системы, залатавши и приспособивши себе по надобности. Возьмем, например, “Авесту” — мы находим там систему дуализма, так сильно преобладающую в христианской схеме. Борьба между Ахриманом,[268] Тьмою, и Ормаздом, Светом, шла в мире непрерывно с начала времен. Когда произойдет худшее и будет казаться, что Ахриман завоюет мир и развратит все человечество, тогда появится Спаситель человечества, Сосиош. Он придет верхом на белом коне, сопровождаемый армией добрых гениев, также восседающих на снежно-белых конях.[269] И мы обнаруживаем это с точностью скопированным в “Откровении”: “И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный... И воинства небесные следовали за ним на конях белых” [Откровение, XIX, 11, 14]. Сам Сосиош есть ничто другое, как более позднее персидское видоизменение индусского Вишну. Фигуру этого бога можно найти и ныне, изображающей его как Спасителя, “Сохранителя” (сохраняющего духа Божия), в храме Рамы. На картине он показан в своем десятом воплощении — как Калки-Аватар, который еще должен прийти — как вооруженный воин верхом на белом коне. Размахивая над головой мечом разрушения, он держит в другой руке диск, состоящий из многих колец, входящих один в другой — эмблему вращающихся циклов или великих веков,[270] ибо Вишну так должен появиться только в конце калиюги, что соответствует концу мира, ожидаемому нашими адвентистами. “Очи у него как пламень огненный, и на голове Его много диадим” [Откровение, XIX, 12]. Вишну часто изображается с несколькими коронами, наложенными на голове одна на другую. “И увидел я одного Ангела, стоящего на солнце”. (17) Белый конь есть конь Солнца.[271] Сосиош, персидский Спаситель, также родился от девы,[272] и под конец дней он придет как Искупитель для обновления мира, но ему будут предшествовать два пророка, которые придут провозгласить его приход.[273] Вот почему евреи, у которых были Моисей и Илия, ожидают теперь Мессию. “Затем наступает всеобщее воскресение, когда добрые сразу же войдут в эту счастливую обитель — в обновленную землю; а Ахриман и его ангелы (дьяволы),[274] и грешники будут очищены путем погружения их в озеро из расплавленного металла... С тех пор все будут наслаждаться неизменным счастьем, и, будучи возглавляемы Сосиошем, постоянно будут петь хвалу Извечному”.[275] Вышеприведенные строки являются полным повторением приписываемого Вишну в его десятом аватаре, так как он тогда бросит грешников в адовы обиталища, в которых они, когда очистятся, будут прощены — даже дьяволы, восставшие против Брахмы и брошенные в бездонную пропасть Шивою,[276] так же как “благословенные” пойдут обитать с богами над горой Меру.

Проследив таким образом аналогичность взглядов в отношении Логоса, Метатрона и Медиатора в таком виде, как они изложены в “Каббале” и в “Кодексе” христиан-назареев и гностиков, читатель подготовлен к тому, чтобы должным образом оценить наглость замысла отцов церкви превратить чисто метафизическую фигуру в конкретную форму и повернуть все так, точно палец пророчества с незапамятных времен указывал в веках на Иисуса как на грядущего Мессию. Теомиф, созданный для символизирования грядущего времени, близком к завершению великого цикла, дня, когда “радостная весть” с небес провозгласит всемирное братство и всеобщую веру человечества, дня возрождения — был насильно искажен превращением его в уже совершившийся факт.

“Почему ты называешь меня благим? Никто не благ, кроме одного, то есть Бога”, — говорит Иисус. Разве это речь Бога, второго лица Троицы, которое тождественно с Первым? И если этот Мессия или Святой Дух гностической и языческой Троиц пришел собственной персоной, то что он подразумевал, делая различие между собой, “сыном человеческим”, и Святым Духом? “И кто бы ни сказал слово против Сына человеческого — тому простится, но кто будет кощунствовать против Святого Духа, — тому не простится”, он говорит [Лука, XII, 10]. И как объяснить эту поразительную тождественность сказанного им со сказанным за века до него каббалистами и “языческими” посвященными? Нижеследующее представляет только несколько примеров из множества.

“Ни один из богов, ни человек, ни Владыка, не может быть благим, а только один бог”, — говорит Гермес [501, VI, 55].

“Быть благим человеком невозможно, только Бог один обладает этой привилегией”, — повторяет Платон с небольшой разницей.[277]

За шесть веков до Христа китайский философ Конфуций сказал, что его учение просто и легко доступно пониманию [“Лунь-ю”, гл. 5, § 15]. К этому один из его учеников добавил: “Учение нашего Учителя состоит в том, что нужно иметь постоянную сердечную чистоту и делать другим то, чего желаем, чтобы другие делали нам”.[278]

“Иисуса Назарея — Мужа, засвидетельствованный вами от Бога силами и чудесами” [Деяния, II, 22], — восклицает Петр, спустя значительное время после Распятия. “Был человек, просланный от Бога; имя ему Иоанн” [Иоанн, I, 6], — говорит четвертое Евангелие, приравнивая, таким образом, Иоанна Крестителя к Иисусу. Иоанн Креститель в одном из наиболее торжественных моментов своей жизни, а именно в момент крещения Христа, не думает, что он собирается крестить Бога, но пользуется словом мужчина: “Сей есть, о котором я сказал: за мной идет муж” [Иоанн, I, 30]. Говоря о себе Иисус сказал: “А теперь ищете убить меня, человека, сказавшего вам истину, которую слышал от Бога” [Иоанн, VIII, 40]. Даже слепой в Иерусалиме, будучи исцелен великим чудотворцем, полный благодарности и восхищения своим благодетелем, рассказывая об этом чуде, не называет Иисуса Богом, но просто говорит — “человек, называемый Иисус, сделал брение” [Иоанн, IX, 11].

Мы кончаем этот список примеров не из-за недостатка других примеров и доказательств, но просто потому, что то, что мы теперь говорим, было уже сказано и доказано другими много раз до нас. Но нет более неисцелимого порока, как слепой и нерассуждающий фанатизм. Мало людей, которые, подобно д-ру Пристли, осмелятся писать:

“Мы не находим ничего похожего на божественность, приписываемую Христу, до времени Юстина Мученика (141 г. н. э.), который из философа превратился в христианина” [512, c. 2, раз. 2].

Магомет появился почти за 600 лет спустя после предполагаемого богоубийства.[279] Греко-римский мир все еще находился в конвульсиях религиозных расхождений, несмотря на все объявленные в прошлом имперские эдикты и насильственную христианизацию. В то время как Собор в Тренте вел диспуты о “Вульгате”, единство Бога спокойно вытеснило Троицу, и вскоре магометане превзошли численностью христиан. Почему? Потому что их пророк никогда не стремился отождествлять себя с Аллахом. Иначе, можно с уверенностью сказать, он не увидел бы расцвета своей религии. До нынешнего дня магометанство приобретало и приобретает больше последователей, чем христианство. Будда-Сиддхартха пришел как простой смертный, за века до Христа. Ныне находят, что религиозная этика этой веры по своей нравственной красоте намного превосходит все, что когда-либо снилось Тертуллианам и Августинам.

Истинный дух христианства может быть полностью найден только в буддизме; частично он проявляется и в других “языческих” религиях. Будда никогда не делал из себя Бога, также он не был обожествлен своими последователями. Известно, что в настоящее время буддисты по численности намного превосходят христиан — их число доходит до 500.000.000. В то время как случаи обращения в христианство буддистов, брахманов, магометан и евреев стали настолько редки, что показывают бесплодность усилий наших миссионеров, — атеизм и материализм гангренозными язвами все глубже вгрызается в самое сердце христианства. Среди языческого населения нет атеистов, и те немногие среди буддистов и брахманов, которые заразились материализмом, обычно попадаются лишь в больших городах, набитых европейцами, и то только среди образованных классов. Правильно сказал епископ Кидер:

“Если бы умному человеку пришлось выбирать для себя религию по тем людям, кто ее исповедуют, то, вероятно, христианство было бы последним, что он бы выбрал!”

В талантливо написанной небольшой брошюре, принадлежащей перу популярного лектора Дж. М. Пибла, доктора медицины, автор цитирует статью из лондонского “Athenaeum”, в которой описано благосостояние и цивилизация обитателей Яркенда и Кашгара, “которые кажутся добродетельными и счастливыми”. “Милосердные небеса!” — восклицает с жаром честный автор, который сам когда-то был священником универсалистом, — “не допустите миссионеров в “счастливую” и языческую Татарию!” [513]

С самых ранних дней христианства, когда Павел укорял Коринфскую церковь за преступление, “какого не слышно даже у язычников, что некто вместо жены имеет жену отца своего”; и за то, что они превращают “Святую Вечерю” в предлог для разврата и пьянства [1 Коринф., V, 1], — вероисповедание имени Христа всегда было более предлогом, чем свидетельством возвышенных чувств. Однако, правильное изложение этого абзаца следующее: “Везде среди вас слышно о непристойных деяниях, таких непристойных, как нигде среди языческих народов — даже об овладении или женитьбе на жене отца”. Кажется, что в этих речах налицо персидское влияние. Такие деяния “нигде среди народов” не происходили, за исключением Персии, где они рассматривались особо похвальными. Отсюда и возникновение еврейских повествований об Аврааме, женившемся на своей сестре, о Нахоре — на племяннице, об Амраме — на сестре своего отца, и о Иуде, женившемся на вдове своего сына, чьи дети, кажется, были законными. Арийские племена ценили эндогамные браки, тогда как татарские и все варварские народы требовали, чтобы все брачные союзы были эксогамными.

Был только один апостол Иисуса, достойный этого имени, и этим апостолом был Павел. Как бы руки догматиков ни исказили его “Послания”, прежде чем допустить их в Канон, — его концепцию о великой и божественной личности философа, умершего за свою идею, все еще можно проследить по его обращениям к различным языческим народам. Только тот, кто захотел бы лучше его понять, должен сначала изучить Логос Филона, порой отражающий индусского Шабду (логоса) школы Миманса.

Что же касается других апостолов — тех, чьи имена прикреплены к Евангелиям, то мы не можем по-настоящему поверить в их достоверность, когда обнаруживаем, что они приписывают своему Учителю чудеса, окруженные обстоятельствами, записанными если и не в старейших книгах Индии, то, по крайней мере, в таких, которые намного опережают христианство, и притом в точности соблюдая фразеологию этих преданий. Кто в дни своей простой и слепой доверчивости не восхищался трогательным повествованием в Евангелиях Марка и Луки о воскрешении из мертвых дочери Иаира? Кто когда-либо сомневался в его достоверности? И все же это повествование скопировано целиком из “Хари-Пураны”, где оно числится среди чудес, приписываемых Кришне. Мы переводим это с французской версии:

“Царь Ангашуна назначил обручение своей дочери, прекрасной Калавати, с молодым сыном Вамадэвы, могущественного царя Антарведи, по имени Говинда; обручение должно было совершиться с большой пышностью.

Но когда Калавати забавлялась в роще со своими подругами, ее укусила змея, и она умерла. Ангашуна разорвал на себе одежды, посыпал себя пеплом и проклял день, когда он родился.

Вдруг говор пронесся по всему дворцу, послышались крики, тысячу раз повторяющиеся: “Пация питарам; пация гурум!” “Отец! Учитель!” Затем подошел Кришна, улыбающийся, упираясь на руку Арджуны... “Учитель!” — закричала Ангашуна, бросаясь к его ногам и омывая их слезами: “Посмотри на мою бедную дочь!” — и он указал ему на тело Калавати, распростертое на циновке...

“Почему ты плачешь?” — ответил Кришна ласковым голосом. — “Разве ты не видишь, что она спит? Прислушайся к звуку ее дыхания, подобного вздоху ночного ветра, шелестящего листьями на деревьях. Смотри, как на щеках ее возобновляется краска; веки трепещут на ее глазах, точно собираются раскрыться; губы ее дрогнули, как будто она хочет что-то сказать; она спит — я вам говорю; вот посмотрите! она двигается, Калавати! Встань и иди!”

Едва Кришна это произнес, как дыхание, тепло, движение и жизнь мало-помалу вернулись в труп, и юная девушка, повинуясь велению полубога, встала со своего ложа и присоединилась к подругам. Но толпа восхищалась и кричала: “Это бог, раз смерть для него не более чем сон””.[280]

Все такие притчи навязаны христианам с добавлением догм, которые по своему чрезвычайному характеру превосходят самые дикие концепции язычества. Христиане, чтобы поверить в божество, нашли необходимым убить своего Бога, чтобы сами могли жить!

И теперь Верховным, непознаваемым, Отцом благоволения и милосердия и его небесной иерархией церковь распоряжается точно они являются театральными звездами и статистами, получающими жалование! За шесть веков до христианской эры Ксенофан разделался с таким антропоморфизмом бессмертной сатирой, записанной и сохраненной Климентом Александрийским:

 

“Есть над богами всеми единый Бог, божественнее смертных,
Чья форма не похожа на человеческую, как не похожа и его природа;
Но смертные напрасно возомнили, что боги им подобно рождены,
С человеческими чувствами, и голосом, и членами телесными;
Так львы или волы, когда б имели руки и уменье, подобно человеку,
Ваять резцом иль кистью отразить их представление о Боге,
То львы богам придали б сходство с львами, волы
— с волами,
Каждый наделил бы божественное формой и натурой, присущей им самим”.[281]

 

И послушайте Вьясу — индийского поэта пантеиста, который, судя по тому, что доказывают ученые и как считает Жаколио, жил приблизительно 15 тысяч лет тому назад — как он рассуждает о Майе, иллюзии чувств:

“Все религиозные догмы служат только затемнению человеческого разума... Поклонение божествам, под аллегориями которых скрыто почитание законов природы, отгоняет истину в пользу самых низких суеверий” (“Вьяса Майа”).

Так христианству дано было изобразить для нас Всемогущего Бога по образцу каббалистической абстракции “Ветхого Днями”. От старых фресок на потолках соборов: католических молитвенников и других икон и изображений, мы теперь находим Его в изображении поэтической кисти Густава Дорэ. Внушающее Благоговейный страх, непознаваемое величие Того, кого ни один “язычник” не осмелился воспроизвести в конкретной форме, в нашем веке фигурирует в “Иллюстрированной Библии” Дорэ. Попирая облака, плывущие в высоте, оставив тьму и хаос за собою, а землю под ногами, стоит величественный старик; его левая рука придерживает развевающиеся вокруг него одежды, а правая приподнята в повелительном жесте. Он произнес Слово, и из его возвышающейся персоны струится сверкание Света — Шехина. Как поэтический замысел, эта композиция делает честь художнику, но делает ли она честь Богу? Лучше хаос за Ним, чем сама фигура, ибо там, по крайней мере, мы имеем торжественную тайну. Что же касается нас, то мы предпочитаем молчание язычников древности. При наличии таких грубых, антропоморфических и, по нашему мнению, кощунственных изображений Первопричины, кто может удивиться иконографической экстравагантности в изображениях христианского Христа, апостолов и мнимых Святых? У католиков Св. Петр вполне становится привратником Небес и сидит у дверей царствия небесного — в качестве билетера к Троице!

В религиозном столкновении, которое недавно произошло в одной из испано-американских провинций, на телах некоторых убитых были обнаружены паспорта, подписанные епископом епархии и адресованные Св. Петру, приказывающие ему “пропустить предъявителя сего, как истинного сына церкви”. Впоследствии было установлено, что эти уникальные документы были выданы католическим прелатом как раз перед тем, как его введенные в заблуждение прихожане пошли в бой по наущению своих священников.

В своем безмерном желании найти доказательства подлинности Нового Завета лучшие люди, наиболее эрудированные ученые, даже среди протестантского духовенства, слишком часто попадают в вызывающие сожаления ловушки. Мы не можем поверить, что такой ученый комментатор как Кэнон Уэсткотт мог остаться в неведении в отношении талмудистских и чисто каббалистических писаний. Как же тогда получается, что мы находим его с такой спокойной уверенностью цитирующим, в качестве “поразительных аналогий к “Евангелию от Иоанна””, отрывки из труда “Священник Гермия”, которые представляют собою целые сентенции из каббалистической литературы?

“Воззрение, которое Гермий выражает по поводу сущности Христа и его труда, полностью гармонирует с апостолической доктриной, и оно представляет поразительные аналогии “Евангелия от Иоанна”... Он (Иисус) есть утес, более высокий, чем горы, способный удержать весь мир, древний и все же имеющий новые врата!.. Он старше, чем творение, так что он советовался с Отцом о творении, им совершенном... Никто не придет к нему иначе, как только через его Сына”.[282]

Теперь, помимо того — как это автор “Сверхъестественной религии” вполне доказывает — что в этом нет ничего, что выглядело бы похожим на подтверждение доктрины четвертого Евангелия, — он пропустил констатацию того факта, что почти все, выраженное псевдо-Гермием в связи с его иносказательной беседой с “Господом” — есть очевидное цитирование с повторными вариациями “Зогара” и других каббалистических книг. Мы также можем сопоставить, чтобы читателю нетрудно было судить самому.

“Бог”, — говорит Гермий, — “посадил виноградник, то есть, Он сотворил людей и отдал их Своему Сыну; и Сын... сам очистил их от грехов, и т. д.”, то есть, Сын отмыл их в своей крови, в память чего христиане пьют вино во время причащения. В “Каббале” показано, что Старец Старцев или “Великий Лик” сажает виноградник, причем последний олицетворяет человечество, а виноградная лоза — Жизнь. Дух “Царя Мессии”, поэтому, показан как моющий свои одежды в вине сверху, от сотворения мира [“3огар”, XI, с. 10]. Адам или А-Дам есть “кровь”. Жизнь плоти находится в крови (нэфеш — душа) [Левит, XVII]. И Адам Кадмон есть Единородный. Ной тоже сажает виноградник, аллегорически — рассадник будущего человечества. В результате адаптации той же самой аллегории мы находим ее воспроизведенной в “Кодексе назареев”. Порождены семь виноградных лоз, которые происходят от Иукабар Зива, и Ферхо (или Парха) Раба поливает их водою [257, т. III, c. 60-61]. Когда благословенные вознесутся и станут среди сотворении Света, они увидят Иавар-Зиво, Владыку ЖИЗНИ и Первую ВИНОГРАДНУЮ ЛОЗУ! [257, т. II. с. 281; т. III, с. 59] Таким образом эти каббалистические метафоры вполне естественно повторены в “Евангелии от Иоанна” [XV, I]: “Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец мой — виноградарь”. В “Бытии” [XLIX] в уста умирающего Иакова вложены слова: “Не отойдет скипетр от Иуды [львенка] и законодатель от чресел его, пока не приидет Шилох (Силох) [Примиритель]... Он привязывает к виноградной лозе осленка своего и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей, моет в вине одежду свою и в крови гроздов одеяние свое”. Шилох есть “Царь Мессия”, так же как Шилох в Эфраиме, который должен был стать столицею и местом святилища. В “Таргуме Онкилоса” вавилонянина слова Иакова звучат так: “Пока не придет Царь Мессия”. Это пророчество не оправдалось ни в христианском, ни в каббалистически-еврейском значении. Скипетр ушел от Иуды независимо от того пришел ли уже Мессия или придет, если только мы не поверим вместе с каббалистами, что Моисей был первым Мессией, перенесшим свою душу в Иошуа — Иисуса.[283]

Гермий говорит:

“И в середине долины он показал мне великий белый утес, который высился над долиной; и утес этот был выше гор, прямоугольный — такой, что мог удержать целый мир; но утес этот был стар; в нем были высечены ворота, и казалось мне, что высечены они были недавно”.

В “Зогаре” мы находим:

“На 40 000 высших миров белизна черепа Его Головы (наиболее священного Патриарха in absconditus) простирается...[284] Когда Сеир (первое отражение и подобие своего Отца, Древнего из Древних), тайною семидесяти имен Метатрона спустится в Иециру (третий мир), он откроет новые врата... Spiritus Decisorius разрежет и разделит одеяние (Шехину) на две части...[285] Во время пришествия Царя Мессии белый свет из священного кубического камня Храма будет исходить в течение сорока дней. Он будет распространяться, пока не объемлет весь мир... В это время Царь Мессия откроется, и его увидят выходящим из врат сада Одана (Эдема). “Он откроется в земле Галил”... [515, c. 11]. Когда “он воздаст за грехи Израиля, он поведет их через новые врата к седалищу правосудия”.[286] У Врат Дома Жизни трон приготовлен для Царя Славы” [257, т. III, с. 60].

Далее комментатор приводит следующую цитату:

“Этот утес и эти врата суть Сын Божий. “Почему, Господи”, — сказал я, — “этот утес старый, а эти врата — новые?” “Слушай”, — сказал Он, — “и пойми ты, невежественный человек. Сын Божий старше, чем все его творение, так как он был Советник Отца в Его трудах сотворения; и поэтому он стар”” [488, c. 178 ff].

Теперь, эти два утверждения не только чисто каббалистичны, совпадая даже по выражению, но также и брахманистские и языческие “Vidi virum excellentem coeli terroeque conditore natu majorem... Я видел наиболее превосходного (высшего) ЧЕЛОВЕКА, который старше по рождению, чем создатель неба и земли”, — говорит каббалистический “Кодекс”.[287] Элевсинский Дионис, чье особое имя было Якх (Якхо, Яхо),[288] — Бог, от которого ожидали освобождение душ, — считался старше, чем Демиург. В мистериях Анфестерий у озер (Limnae) после обычного крещения посредством очищения водой, мистов заставляли проходить через другую дверь (врата), специально для этой цели сооруженную, которую называли “вратами Диониса” и вратами “очищенных”.

В “Зогаре” каббалисты узнают, что создатель Демиург сказал Владыке: “Давайте сделаем человека по нашему образу”.[289] В подлинном тексте первой главы “Бытия” написано: “И элохимы (переведено как Высочайший Бог), которые являются высочайшими богами или властями, сказали: Давайте сделаем человека по нашему (?) образу, по нашему подобию”. В Ведах Брахма советуется с Парабрахмой, как наилучшим образом приступить к сотворению мира.

Кэнон Уэсткотт, цитируя Гермия, показывает его спрашивающим:

“И почему эти ворота новые, Господи? — спросил я. “Потому”, — ответил он, — “что он был проявлен в последний из дней завета; по этой причине ворота были воздвигнуты заново, чтобы те, которые будут спасены, могли через них войти в Царство Бога””.[290]

В этом абзаце имеются две особенности, заслуживающие внимания. Во-первых, он приписывает “Господу” ложное заявление — такого же рода, как заявление, так сильно подчеркнутое апостолом Иоанном, и которое в более поздний период ставило всех ортодоксальных христиан, воспринявших апостолические аллегории в их буквальном смысле, в такие неудобные положения. Иисус, в качестве Мессии, не был проявлен в последний из дней — ибо им еще предстоит наступить, несмотря на множество боговдохновенных пророчеств, за которыми следовало разочарование в надеждах, свидетельствовавших о его немедленном приходе. Вера, что настали “последние времена”, была вполне естественной, раз уж было признано, что Царь Мессия уже пришел. Вторая особенность заключается в том факте, что это пророчество вообще могло быть принято, если даже приблизительное его определение является прямым противоречием апостолу Марку, который вкладывает в уста Иисуса ясные слова, что ни ангелы, ни сам Сын не знают ни дня, ни часа этого [Марк, XIII, 32]. Мы могли бы добавить, что так как верование это, бесспорно, возникло вместе с “Апокалипсисом”, то это должно послужить очевидным доказательством, что оно относится к вычислениям, свойственным каббалистам и языческим святилищам. Это было сокровенное вычисление цикла, который, по их расчетам, заканчивался во второй половине первого века. Это также можно считать подтверждающим доказательством того, что “Евангелие от Марка” так же, как Евангелие, приписываемое Иоанну, и “Апокалипсис” были написаны людьми, из которых ни один не был достаточно знаком с другим. Логоса сперва определенно называли петра (скала) по Филону; кроме того, это слово, как это мы уже доказали в другом месте, на халдейском и финикийском языках означало “истолкователь”. Юстин Мученик во всех своих писаниях называет его “ангелом” и делает ясное различие между Логосом и Богом-Творцом.

“Слово Божие есть Его Сын... и его также называют ангелом и апостолом, ибо он провозглашает все, что нам следовало бы знать (истолковывает), и послан объявлять все, что раскрыто” [468, т. I, с. 63].

“Адан Низший распределен по своим собственным путям на тридцать две стороны путей, все же он никому неизвестен, кроме Сеира. Но никто не знает ни ВЫСОЧАЙШЕГО АДАНА, ни Его путей, за исключением Великого Лика” — Верховного Бога.[291] Сеир есть “гений” назареев, которого называли Эбел-Зиво; и Гавриил Посланец — также “апостол Гавриил” [257, т. I, с. 23]. Назареи вместе с каббалистами верили, что даже грядущий Мессия не знал “Высочайшего Адана”, сокрытого божества; никто, кроме Верховного Бога, показывая таким образом, что выше верховного постигаемого божества есть один еще более сокровенный и непроявленный. Сеир-Анпин является третьим богом, тогда как “Логос” согласно Филону Иудею, является вторым.[292] Это ясно изложено в “Кодексе”.

“Ложный Мессия скажет: Я Дэус, сын Дэуса; мой Отец послал меня сюда... Я — первый Посланец, я — Эбел Зиво, я пришел с выси! Но не верьте ему: ибо он не будет Эбел Зиво. Эбел Зиво не позволит увидеть себя в этом веке”.[293]

Отсюда верование некоторых гностиков, что тот, кто “осенил” Марию, не был Эбел-Зиво (архангел Гавриил), а Ильда-Баоф, сформировавший материальное тело Иисуса; тогда как Христос соединился с ним только в момент крещения в Иордане.

Можем ли мы подвергать сомнению утверждение Норка, что “Берешит Рабба, самая старая часть из Мидраш Раббот, была известна отцам церкви в греческом переводе?”[294]

Но если, с одной стороны, они были достаточно ознакомлены с различными религиозными системами своих соседей, чтобы быть способными построить новую религию, якобы отличающуюся от всех других, то их невежество по части самого Ветхого Завета, уже не говоря о более сложных вопросах греческой Метафизики, как теперь найдено, было прискорбным. “Так, например, в “Евангелии от Матфея”, XXVII, 9, отрывок из “Захария”, XI, 12-13, приписан Иеремии”, — говорит автор “Сверхъестественной религии”. “У Марка, I, 2, цитата из “Малахии”, III, 1, приписана Исайе. В 1 Коринф., II, 9, приводится абзац, якобы взятый из Священного писания, которого вовсе не имеется в Ветхом Завете, но который взят, как установили Ориген и Иеремия, из апокрифического сочинения “Откровение Илии” (Ориген, Tract, XXXV), и этот абзац подобным же образом приводится в так называемом “Послании Климента Коринфянам”, XXXIV.

Насколько можно положиться на набожных отцов в их объяснениях различных ересей — это видно из случая с Епифанием, который ошибочно принял пифагорейскую священную Тетраду, названную в “Гнозисе” Валентина Кол-Арбас, — за вождя еретиков.[295] Что же касается невольных ошибок и умышленных фальсификаций учений, не совпадающих с их взглядами, — канонизации мифологической Aura Placida в пару христианских мучениц — Св. Ауру и Св. Плациду;[296] обожествления копья и покрова под именами святых Лонгима и Амфибола [424, c. 84] и приводимых отцами цитат из пророков, которых в самом деле у этих пророков никогда не было, — то в немом изумлении можно задать вопрос, была ли когда-нибудь так называемая религия Христа после смерти этого Великого Учителя чем-либо иным, как не бессвязным сном?

Настолько злобными мы находим святых отцов в своем безжалостном преследовании мнимых “ересей”,[297] что видим, как они, не колеблясь, рассказывают наиболее нелепые выдумки и изобретают целые повествования, чтобы лучше запечатлевать свои собственные, иначе необоснованные, аргументы на невежестве. Если ошибка в отношении тетрады сначала возникла как простое следствие невольного заблуждения Ипполита, то объяснения Епифания и других, впавших в ту же самую абсурдную ошибку,[298] выглядят менее безвинными. Когда Ипполит серьезно разоблачает великую ересь Тетрады, Кол-Арбас, и сообщает, что воображаемым вождем гностиков является “Колорбас, который пытается объяснить религию при помощи мер и чисел” [520, IV, § 13], — тогда мы можем просто улыбнуться. Но когда Епифаний с большим негодованием разглагольствует по этой теме, “которая является Ересью XV”, и, притворяясь тщательно ознакомившимся с этим предметом, добавляет: “Некий Гераклеон является последователем Колорбаса, что представляет собою Ересь XVI”,[299] — то здесь он не может уйти от обвинения в умышленной фальсификации.

Если этот ревностный христианин может так, не краснея, хвастать тем, что он “своими доносами послужил причиной ссылки семидесяти женщин, даже знатных — путем соблазнения некоторых, в число которых он сам был включен при вступлении в их секту”, — то этим он нам оставил хороший пример, по которому судить о нем. К. У. Кинг весьма подходяще сказал по этому поводу, что “имеются все основания подозревать, что этот достойный ренегат в этом случае спасал себя от участи своих единоверцев тем, что в начале преследования свидетельствовал против них” [410, с. 182 f., прим. 3].

И таким образом один за другим погибали гностики, единственные наследники, на чью долю выпало несколько случайных крох от неизвращенной истины первоначального христианства. Все было в смятении и бурлении в течение этих первых веков до того момента, когда все эти противоречивые догмы были наконец силой навязаны христианскому миру, и их обсуждение — запрещено. В течение долгих веков стремление к пониманию того, что церковь с таким удобством возвысила в степень божественной тайны, считалось святотатством, сурово наказуемым, очень часто смертной казнью. Но с тех пор как критики Библии взялись “приводить дом в порядок”, дела приняли другой оборот. Языческие кредиторы теперь являются со всех уголков планеты, чтобы потребовать обратно свое, и христианское богословие начинают подозревать в полном банкротстве. Таков грустный результат фанатизма “правоверных” сект, которые, по выражению автора “Заката и падения Римской империи”, никогда не были подобны гностикам — “самым любезным, самым ученым и наиболее заслуживающим имя христианина”. И если не от всех их “несло чесноком”, по выражению Ренана, то, с другой стороны, ни один из этих христианских святых никогда не стеснялся пролить кровь соседа, если взгляды его не совпадали с его собственными.

Таким образом все наши философы были сметены невежественными и суеверными массами. Филалетяне, любители истины, и их эклектическая школа — погибли; и там, где юная Ипатия преподавала высочайшие философские доктрины, и где Аммоний Саккас пояснял, что “все, что Христос имел в виду — это по-новому изложить и восстановить в первичной целостности мудрость древних — сузить границы везде преобладающего царства суеверия... и удалить различные ошибки, прокравшиеся в различные народные религии” [364], — там, мы говорим, свободно неистовствовала ?й рпллпй христианства. Не исходили более поучения из уст “Богом наученного философа”, но другие заповеди проповедовались воплощением самого жестокого зверского суеверия.

“Если твой отец”, — писал Св. Иероним, — “ляжет на твоем пороге, если твоя мать обнажит перед тобою ту грудь, которая вскормила тебя, — растопчи безжизненное тело своего отца и грудь твоей матери и с глазами неувлажненными и сухими мчись к Господу, который тебя призывает!!”

Эта сентенция равноценна, если не превзойдена, другой сентенции, произнесенной в подобном же духе. Она исходит из другого отца ранней церкви — красноречивого Тертуллиана, который надеется увидеть всех “философов” в огненной геенне Ада.

“Какое это будет величественное зрелище!.. Как я буду хохотать! Как я возрадуюсь! Как я восторжествую, когда увижу такое множество прославленных царей, про которых говорили, что они вознеслись на небо, — стонущими во тьме в Аду вместе со своим богом Юпитером! Затем солдаты, преследовавшие Христово имя, будут гореть в более жарком пламени, чем то, которое они возжигали для святых” [486, гл. XXX].

Эти кровожадные выражения иллюстрируют дух христианства до нашего времени. Но являются ли они иллюстрациями к учению Христа? Никоим образом. Как говорит Элифас Леви:

“Бога, во имя которого не следует растаптывать грудь нашей матери, мы должны увидеть в грядущем с широко зияющим у его ног Адом и с мечом истребляющим в руке... Молох сжигал детей всего в несколько секунд; ученики же Бога, про которого говорят, что он умер на кресте для того, чтобы искупить человечество, — приберегли пример этого Молоха, чтобы создать нового Молоха, чья сжигающая геенна вечна?” [364, с. v., § 5]

Что этот дух истинно христианской любви сохранился и целым перешел в девятнадцатый век, где он теперь свирепствует в Америке, — видно из примера неистового Муди, возрожденца, который восклицает:

“У меня есть сын, и только Бог знает, как я его люблю; но я лучше хотел бы увидеть, как у него сегодня вечером вырывают его прекрасные глаза, чем увидеть его выросшим и дошедшим до могилы без Христа и надежды!!”

На это американская газета в Чикаго вполне справедливо ответила:

“Это тот дух инквизиции, про которого нам сказали, что он умер. Если Муди в своем рвении “вырвал бы глаза” у своего любимого сына, то как бы он поступил с сыновьями другими, которых он любит меньше? Это дух Лойлы, бормочущий в девятнадцатом веке: и только рука закона удерживает его от зажигания костров казни и раскаливания докрасна инструментов пыток”.

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА VI. ЭЗОТЕРИЧЕСКИЕ ДОКТРИНЫ БУДДИЗМА,

ПАРОДИРОВАННЫЕ В ХРИСТИАНСТВЕ

“Занавес Вчерашнего дня падает, занавес Завтрашнего дня поднимается: но Вчерашний и Завтрашний дни оба существуют”.

 — Sartor Resartus, Natural Supernaturalism.

 

“He разрешат ли нам исследовать подлинность Библии? которая, начиная со второго века, была поставлена критерием научной истины? Чтобы удержаться на таком высоком положении, она должна бросить вызов человеческой критике”.

 — Дж. Дрейпер. “История конфликта между религией и наукой”.

 

“Один поцелуй Нара в уста Нари — и вся Природа просыпается”.

 — Вина Снати (индусский поэт).

 

 

Мы не должны забывать, что христианская церковь своими каноническими Евангелиями, а, следовательно, и всей религиозной догматикой, обязана “Sortes Sanctorum”. He будучи в состоянии прийти к соглашению, которое из тогда существовавших многих Евангелий являлось наиболее боговдохновенным, таинственный Никейский Собор решил предоставить решение по этому запутанному вопросу чудодейственному вмешательству. Этот Никейский Собор вполне может быть назван таинственным. Тайна заключалась уже в самом мистическом числе 318 епископов, что так сильно подчеркивает Варнава (VIII, 11, 12, 13); в добавление к этому у писателей древности нет единого мнения по поводу времени и места, где этот собор состоялся, и даже по поводу того, какой епископ председательствовал. Несмотря на высокопарные восхваления Константина,[300] Сабин, епископ Гераклеи, утверждает, что “за исключением Константина, императора, и Евсевия Памфила, епископы представляли собой сборище неграмотных простых тварей, которые ничего не понимали”, что значит сказать, что они представляли собой сборище глупцов. По-видимому, таково было о них и мнение Паппа, который рассказывает нам о той магии, к которой они прибегали, чтобы решить, которые Евангелия являются истинными. В своем “Синодиконе” относительно этого Собора Папп говорит:

“Беспорядочно смешав все книги — которые были представлены Собору для выбора — под алтарем в церкви, они (епископы) обратились к Господу с молитвой, чтобы вдохновенные писания могли выбраться на алтарь, тогда как сомнительные оказались бы под алтарем, и так оно произошло”.

Только никто нам не рассказывает, у кого были ключи от собора в течение ночи!

Поэтому на основании показаний очевидцев из духовенства мы вправе сказать, что христианский мир обязан своим “Словом Божиим” тому методу гадания, за пользование которым церковь впоследствии приговаривала к казни несчастных жертв, как колдунов, чарователей, магов, ведьм и предсказателей, и сжигала их тысячами! Рассматривая этот поистине божественный феномен самосортирующихся рукописей, отцы церкви говорят, что сам Бог руководит этими “Sortes”. Как мы уже показали в другом месте, Августин признается, что он сам пользовался этим видом гадания. Но мнения, как и религии, базирующиеся на откровениях, подвержены изменениям. То, что почти тысячу пятьсот лет обманно навязывалось христианскому миру как книга, каждое слово которой было написано под непосредственным руководством Святого Духа, в которой ни один слог, ни одна запятая не могли быть изменены без святотатства, — теперь переводится, пересматривается, исправляется, и из нее изымаются целые стихи, а в некоторых случаях целые главы. И все же, как только новое издание выходит, его врачеватели хотят, чтобы мы приняли его, как новое “Откровение” девятнадцатого века, в противном случае нас будут считать нечестивцами. Таким образом, мы видим, что непогрешимой церкви нельзя доверять ни внутри, ни вне ее владений больше, чем благоразумие допускает. Предки наших современных духовных лиц нашли авторитетное утверждение для “Sortes” в стихе, где сказано: “Жребий брошен, но располагается он по воле Господней”;[301] а в наше время их прямые наследники придерживаются мнения, что “располагается он по воле Дьявола”. Возможно, что они бессознательно начинают подтверждать учение сирийца Бардезана, что деяния Бога, так же как и деяния человека, подчинены необходимости?

Нет сомнения также, что христианская чернь так быстро разделалась с неоплатониками по острой “необходимости”. В те дни доктрины индусских натуралистов и допотопных пиронистов были забыты, если они вообще когда-либо были известны кому-либо, за исключением нескольких философов; и м-р Дарвин со своими современными открытиями даже и не упоминался в пророчествах. В данном случае закон, что выживает наиболее приспособленный, был перевернут; неоплатоники были обречены на истребление в тот день, когда они открыто стали на сторону Аристотеля.

В начале четвертого века толпы начали собираться у дверей академии, где ученая и несчастная Ипатия излагала доктрины божественного Платона и Плотина и тем препятствовала прогрессу христианского прозелитизма. Она слишком успешно рассеивала туман, нависший над религиозными “тайнами”, выдуманными отцами, чтобы не посчитать ее опасной. Уже этого одного было бы достаточно, чтобы подвергнуть опасности ее и ее последователей. Именно учения этого языческого философа были так свободно заимствованы христианами, чтобы дать завершающий мазок своей иначе непонятной схеме, что соблазнило многих на присоединение к этой новой религии; и теперь свет Платона начал так неудобно светло сиять над набожным штопанием, что каждому стало видно, откуда произошли доктрины “откровения”. Но существовала еще большая опасность. Ипатия училась у Плутарха, главы Афинской школы, и научилась там всем тайнам теургии. Пока она была жива и учила множество людей, нельзя было творить никаких божественных чудес в присутствии того, кто мог бы раскрыть их естественные причины. Ее судьбу решил Кирил, красноречие которого она затмевала и чей авторитет, построенный на вырождающихся суевериях, должен был уступить ее авторитету, воздвигнутому на скале нерушимого закона природы. Более чем любопытно, что Кейв, автор “Жизни отцов”, находит невероятным, что Кирил санкционировал ее убийство — вследствие его “общего характера”. Святого, кто продает золотые и серебряные сосуды своей церкви и затем, когда деньги растрачены, лжет на суде, как поступил он, — можно подозревать в чем угодно. Кроме того, в этом случае церкви пришлось сражаться за свою жизнь, уже не говоря о своем главенстве в будущем. Только ненавистные и эрудированные языческие ученые и не менее ученые гностики держали в своих доктринах до сих пор скрытые нити от всех этих богословских марионеток. Как только завеса будет поднята, связь между древней языческой и новой христианской религиями обнажится, и что тогда станет с Тайнами, проникать в которые считается грехом и кощунством? При таком совпадении астрономических аллегорий различных языческих мифов с датами, принятыми христианством для рождения, распятия и воскресения, и при такой тождественности обрядов и церемоний, какова будет судьба новой религии, если церковь, под предлогом служения Христу, не избавится от чересчур хорошо осведомленных философов? Догадаться, какова могла бы быть главенствующая религия в нашем веке, если бы этот coup d'etat не удался, — поистине трудная задача. Но, по всей вероятности, последующее состояние дел, которое превратило средние века в период интеллектуального мрака, деградировавшего народы Запада и снизившего европейцев тех дней почти до уровня папуасских дикарей — не состоялось бы.

Опасения христиан были уже слишком обоснованными, и их набожное рвение и пророческая проницательность в самом начале были вознаграждены. При разрушении Серапеума, после того как кровавая схватка между христианской чернью и приверженцами язычества закончилась вмешательством императора, на одной гранитной плите стены внутреннего святилища был обнаружен “латинский крест” совершенно христианской формы. Это, действительно, было удачное открытие, и монахи не преминули заявить, что этот крест был высечен язычниками “в духе пророчества”. По крайней мере, Созомен с торжествующим видом отмечает этот факт.[302] Но археология и символика, эти неутомимые и непримиримые враги лживых претензий церковников, нашли в иероглифах надписи, обрамляющей этот знак, по меньшей мере частичное объяснение его значения.

Согласно Кингу и другим нумизматам и археологам, этот крест был помещен там в качестве символа вечной жизни. Такой “тау”, или египетский крест, употреблялся в вакхических и элевсинских мистериях. В качестве символа двойственной порождающей мощи он возлагался на грудь посвященного после того, как “новое рождение” было завершено и мисты вернулись с крещения в море. Это был мистический знак, что его духовное рождение возродило и объединило его астральную душу с его божественным духом, и что он готов вознестись в духе в благословенные обители света и славы — в Элевзинию. Тау был магическим талисманом и в то же время религиозной эмблемой. Он был принят христианами через гностиков и каббалистов, которые широко его применяли, как свидетельствуют их многочисленные геммы, и которые, в свою очередь, получили тау (или крест с рукояткой) от египтян, а латинский крест от буддийских миссионеров, которые принесли его из Индии (где он встречается и теперь) за два или три столетия до Р. X. Ассирийцы, египтяне, древние американцы, индусы и римляне имели его в различных, но очень незначительных видоизменениях формы. До самого последнего времени в средних веках он считался могущественным чудодейственным средством против эпилепсии и демонической одержимости; и “печать Бога Живаго”, принесенная в видении Св. Иоанна ангелом, поднявшимся с Востока, чтобы наложить “печати на чела рабов Бога нашего” — была тем же самым мистическим тау — египетским крестом. На витражах Св. Дионисия (Франция) этот ангел изображен отпечатывающим этот знак на лоб избранников; надпись гласит: SIGNUM TAХ. В книге Кинга “Гностики” автор напоминает нам, что “этот знак обычно носит Св. Антоний, египетский отшельник”.[303] Каково было действительное значение Тау, это поясняют христианский Св. Иоанн, египетский Гермес и индусские брахманы. Слишком уж очевидно, что, по крайней мере, у апостола тау означал “несказуемое Имя”, так как про эту “печать Бога Живаго” несколькими главами дальше [Откровение, XIV, 1] он говорит: “имя Отца Его написано на челах”.

У Брахматмы, главы индусских посвященных, имелись на головном уборе два ключа, помещенные крестообразно — символ раскрытой тайны жизни и смерти; и в некоторых буддийских пагодах Татарии и Монголии вход в помещение внутри храма, обычно содержащий лестницу, ведущую во внутреннюю дагобу,[304] и портики некоторых прачид[305] украшены крестом, образованным двумя рыбами, каковые также находимы на некоторых буддийских зодиаках. Нам совсем не следует удивляться, узнав, что священная эмблема в гробницах и катакомбах Рима “Vesica piscis” произошла от упомянутого буддийского зодиакального знака. Насколько всеобща должна быть эта геометрическая фигура в мировых символах, можно заключить из того факта, что существует масонское предание о том, что Соломонов Храм был построен на трех фундаментах, образуя “тройное тау”, или три креста.

В своем мистическом значении египетский крест обязан своим происхождением, как эмблема, пониманию самой ранней философией андрогинного дуализма каждого проявления в природе, который происходит от абстрактного идеала подобного же андрогинного божества, тогда как христианская эмблема обязана просто случайности. Если бы восторжествовал закон Моисея, Иисус был бы побит камнями.[306] Распятие было приспособлением пытки, настолько же обычным у римлян, насколько оно было неизвестным среди семитских народов. Оно называлось “Древом Позора”. Только позднее оно было принято как христианский символ, но в течение первых двух десятилетий апостолы взирали на него с ужасом.[307] Несомненно, Иоанн, говоря о “печати Бога Живаго” имел в виду не христианский крест, но мистический тау — тетраграмматон, или мощное имя, которое на самых древних каббалистических талисманах было представлено четырьмя еврейскими буквами, составлявшими Святое Слово.

Знаменитая леди Элленбороу, известная среди арабов Дамаска и в пустыне после ее последнего брака как Hanoum Medijouyй, стала обладательницей талисмана, преподнесенного ей неким друзом с Ливанской горы. По определенному знаку на левом углу он был опознан как принадлежащий к тому классу гемм, которые известны в Палестине как “мессианские” амулеты второго или третьего века до Р. X. Это зеленый камень пятиугольной формы; внизу выгравирована рыба; выше — печать Соломона;[308] еще выше — четыре халдейских буквы — Jod, He, Vau, He, JHVH, которые образуют имя божества. Они расположены совершенно необычно, располагаясь снизу кверху, в обратном порядке, и образуя египетский тау. Вокруг них имеется надпись, которую, поскольку гемма не наша, мы приводить не вправе. Тау в своем мистическом значении, так же, как и crux ansata, есть Древо Жизни.

Хорошо известно, что самыми ранними христианскими эмблемами — прежде, чем были совершены попытки изобразить телесный вид Иисуса — были Агнец, Добрый Пастырь и Рыба. Происхождение последней эмблемы которая так смущала археологов, становится таким образом понятным. Весь секрет заключается в том легко улавливаемом факте, что, несмотря на то, что в “Каббале” царь-мессия называется “Толкователем”, или Раскрывателем тайны, и указан, как пятая эманация, в “Талмуде” — по причинам, которые мы сейчас объясним — мессия очень часто обозначается как “Даг”, или рыба. Это — наследие от халдеев, и относится — как показывает само имя — к вавилонскому Дагону, человеку-рыбе, который был наставником и толкователем для людей, которым он показывался. Абарбанель объясняет это имя, утверждая, что знаком времени прихода его (мессии) “является соединение Сатурна и Юпитера в знаке [зодиака] Рыб”.[309] Поэтому, так как христиане намеревались отождествить своего Христоса с мессией Ветхого Завета, — они приняли его столь охотно, что забыли, что его истинное происхождение можно проследить еще дальше назад, чем вавилонский Дагон. С каким пылом и подробностями ранние христиане объединяли идеал Иисуса с каким только можно каббалистическим и языческим учением, можно заключить из слов Климента Александрийского, обращенных к своим единоверцам.

Когда они обсуждали выбор наиболее подходящего символа, который напоминал бы им об Иисусе, Климент посоветовал им следующими словами: “Пусть резьба на гемме вашего кольца изобразит или голубя или лодку, гонимую ветром (аргха), или рыбу”. Находился ли этот добрый отец, когда писал это, под впечатлением воспоминания об Иошуа, сыне Навина (называемом Иисусом в греческой и славянской версиях), или же он забыл действительное толкование этих языческих символов? Иешуа, сын Нана или Нави (Navis) мог с полным правом присвоить изображение корабля или даже рыбы, так как Иешуа означает Иисус, сын бога-рыбы; но, поистине, было слишком рискованно связывать эмблемы Венеры, Астарты и всех индусских богинь — аргху, голубя и рыбу — с “непорочным” рождением своего бога! Это выглядит так, как будто в дни раннего христианства делали очень малое различие между Христом, Вакхом, Аполлоном и индусским Кришной, воплощением Вишну, с первым аватаром которого родился символ рыбы.

В “Хари-Пуране”, в “Бхагавадгите”, так же как и в нескольких других книгах, бог Вишну показан как принявший форму рыбы с человеческой головой для того, чтобы восстановить Веды, утерянные во время потопа. Дав возможность Вишвамитре спастись в ковчеге вместе со всем своим племенем, Вишну, жалея слабое и невежественное человечество, остался с ними некоторое время. Именно этот бог научил их строить дома, обрабатывать землю и возносить благодарность непознаваемому божеству, которого он представлял, путем построения храмов и учреждения постоянного поклонения: и так как он все время оставался полу-рыбой, полу-человеком, то при каждом закате солнца он возвращался в океан, где проводил ночи.

“Он есть тот”, — говорит священная книга, — “кто учил людей после потопа всему тому, что было необходимо для их счастья.

Однажды он погрузился в море и больше не возвратился, так как земля опять покрылась растительностью, фруктами и скотом.

Но он научил Брахм тайнам всех вещей” (“Хари-Пурана”).

До сих пор мы видим в этом повествовании двойник повествования, данного вавилонским Беросом об Оанне, рыбе-человеке, который является никем иным, как Вишну — если только мы не поверим, что Халдея цивилизовала Индию!

Мы опять повторяем, что мы ничего не хотим давать на основании нашего собственного авторитета. Поэтому мы цитируем Жаколио, который, как бы его ни критиковали и ни опровергали по другим пунктам и как бы свободно он ни обращался с хронологией (хотя даже в этом он ближе к истине, чем те ученые, которым хотелось бы, чтобы все индусские книги были написаны после Никейского Собора), — по крайней мере не может быть лишен репутации хорошего санскритолога. И он, анализируя слово Оан или Оанн, говорит, что О в санскрите является междометием, выражающим призыв, как о, Сваямбхува! О, Бог! и т. п.; а Ан есть корень слова, означающий в санскрите дух, существо; и, как мы полагаем, то, что греки подразумевали под словом Daemon, полубог.

“Какую чрезвычайную древность”, — добавляет он, — “это сказание о Вишну под видом рыбы придает священным писаниям индусов; особенно при наличии того факта, что Веды и “Ману” насчитывают более чем двадцать пять тысяч лет существования, как доказано как наиболее серьезными, так и наиболее достоверными документами. Мало народов, говорит ученый Холхед, обладающих более достоверными или серьезными летописями, чем индусы” [375, с. 9].

Может быть, мы можем пролить добавочный свет на смущающий вопрос по поводу символа рыбы, если напомним читателю, что согласно “Бытию” первое из сотворенных живых существ, первым типом животной жизни была рыба.

“И сказал элохим: “Пусть воды порождают изобильно движущихся тварей, обладающих жизнью”... И Бог сотворил великих китов... и было утро и вечер пятого дня”.

Иона проглатывает большая рыба и опять извергает из себя, спустя три дня. Это христиане рассматривают, как предзнаменование трех дней Иисуса в гробу, которые предшествовали его воскресению — хотя это сообщение о трех днях столь же фантастично как и многое из остального, и оно принято, чтобы соответствовать известной угрозе разрушить и снова построить храм в три дня. Между его захоронением и утверждаемым его воскресением прошел только один день — еврейская суббота — так как он был похоронен в пятницу вечером и возвратился к жизни на заре воскресенья. Однако, какое бы другое обстоятельство ни рассматривалось как пророчество, повествование о Ионе никак не может быть приспособлено к этой цели.

“Большая Рыба” — это Cetus, латинизированная форма от Кето — ?зфщ, а кето есть Дагон, Посейдон, женским родом которого является Кетон Атар-гатис — сирийская богиня и Венера из Аскалона. Фигуру или бюст Дер-Кето или Астарты обычно ставили на носу корабля. Иона (греческий Иона или голубь, посвященный Венере) бежал в Яффу, где поклонялись богу Дагону, человеку-рыбе, и не смел отправиться в Ниневию, где почитали голубя. Поэтому некоторые комментаторы думают, что когда Иона был брошен за борт и был проглочен рыбой, то мы это должны понимать, что он был подобран одним из тех суден, у которых на носу находилась фигура Кето. Но у каббалистов по этому поводу существует другая легенда: они говорят, что Иона был жрецом, бежавшим из храма богини, в котором поклонялись голубю; он стремился к упразднению идолопоклонства и установлению монотеистического поклонения. Что, будучи пойман вблизи Яффы, он был посажен почитателями Дагона в тюремную камеру при храме, и что странная форма этой камеры послужила возникновению этой аллегории. В коллекции Мосе де Гарсии, португальского каббалиста, имеется рисунок, на котором изображен внутренний вид храма Дагона. В середине помещается огромный идол, чья верхняя часть человеческая, а нижняя — рыбоподобна. Между брюхом и хвостом имеется щель, которая может запираться, подобно двери стенного шкафа. В нем запирали до дальнейших распоряжений людей, совершивших какие-либо проступки против местного божества. Этот рисунок был скопирован с одной древней таблички, покрытой любопытными изображениями и надписями древнефиникийскими буквами, описывающими этот венецианский oubliette библейских дней. Сама эта табличка была обнаружена при раскопках в нескольких милях от Яффы. Принимая во внимание чрезвычайную склонность восточных народов к игре словами и к аллегориям, не является ли это вполне возможным, что “большая рыба”, проглотившая Иону, была просто камерой в брюхе Дагона?

Следует отметить то, что это двойное обозначение “Мессия” и “Даг” (рыба) талмудистов вполне можно применить к индусскому Вишне, “Сохранящему” Духу, второму лицу брахманистской троицы. Это божество, уже проявившееся, все еще рассматривается, как будущий Спаситель человечества, и является избранным Искупителем, который появится в своем десятом воплощении или аватаре, наподобие Мессии евреев, чтобы повести вперед благословенных и вернуть им первичные Веды. В своем первом аватаре Вишну якобы явился человечеству в виде рыбы. В храме Рамы имеется изображение этого бога, которое полностью отвечает описанию Дагона, данному Беросом. У него тело человека, высунувшегося изо рта рыбы, и в своих руках он держит утерянную Веду. Кроме того, Вишну является в одном значении богом воды, Логосом Парабрахмы; так как эти три личности проявленного божества постоянно обмениваются своими атрибутами, то мы видим его в том же самом храме представленным возлежащим на семиглавом змие, Ананте (вечность), и движущимся, подобно Духу Божию, над первичными водами.

Вишну, очевидно, является Адамом Кадмоном каббалистов, ибо Адам есть Логос или первый Помазанник, так же как Адам Второй является Царем Мессией.

Лакми или Лакшми, пассивного или женского двойника Вишну, творца и сохранителя, также называют Ада Майа. Она — “Матерь Мира”, Деметра, Венера-Афродита греков; также Изида и Ева. Тогда как Венера рождается из морской пены, Лакми выскакивает из вод при пахтании моря; родившись она так красива, что все боги влюбляются в нее. Евреи, заимствовавшие свои образы, где только могли, создали свою первую женщину по образу Лакми. Любопытно, что Виракоча, Верховное Существо в Перу в буквальном переводе означает “морская лена”.

Эйжен Бюрнуф, великий авторитет французской школы, высказывает свое мнение в таком же духе:

“Настанет день, когда мы узнаем, что все древние предания, искаженные переселением и легендами, принадлежат истории Индии”.

Таково же мнение у Колбрука, Инмана, Кинга, Жаколио и у многих других востоковедов.

Мы упомянули выше, что по секретным вычислениям изучающих тайные науки, Мессия является пятой эманацией или мощью. В еврейской “Каббале”, где десять сефиротов эманируют из Адама Кадмона (помещенного под венцом), он приходится пятым. Также в гностической системе; и в буддийской, где пятый Будда — Майтрейя — появится во время своего последнего прихода, чтобы спасти человечество перед окончательным разрушением мира. Если Вишну представлен в своем грядущем и последнем появлении как десятый аватар или воплощение, то это только потому, что каждая единица, как андрогин, проявляется вдвое. Буддисты, которые отвергают это двуполое воплощение, насчитывают только пять. Таким образом, в то время как Вишну последний раз приходит в своем десятом воплощении, Будда, как сказано, сделает то же самое в своем пятом воплощении.[310]

Чтобы лучше иллюстрировать эту идею и показать, как совсем неправильно истинное значение аватаров, известное только изучающим тайную доктрину, было понято невежественными массами, мы далее, в другом месте, приводим диаграммы индусских и халдео-каббалистических аватаров и эманаций.[311] Этот основной и краеугольный камень тайных циклов всем своим видом доказывает, что, будучи далеки от принятия своих, данных как откровение, Вед и Библии в буквальном смысле, брахманы-пандиты и танаимы — ученые и философы дохристианских эпох — рассуждали о творении и развитии мира совершенно по дарвиновскому методу, опередив его школу, что касается до естественного отбора и постепенного развития и трансформации видов.

Мы советуем каждому, кто захочет протестовать с негодованием против этого утверждения, более внимательно прочесть “Законы Ману”, даже в неполном переводе сэра Уильяма Джоунса и в более или менее небрежном переводе Жаколио. Если мы сопоставим финикийскую космогонию Санхуниафона и записи Бероса с “Бхагаваттой” и “Ману”, то мы найдем там приведенными в точности те же самые принципы, которые теперь преподносятся как самые последние достижения современной науки. В нашем первом томе мы приводили цитаты из халдейских и финикийских записей; теперь мы заглянем в индусские книги.

“Когда этот мир вышел из мрака, тонкие элементарные принципы произвели растительное семя, которое сперва дало жизнь растениям; из растений жизнь перешла в фантастические тела, порожденные в иле вод; затем через ряд форм и различных животных оно достигло человека” [523].

“Он (человек, прежде чем стать таковым) пройдет последовательно через растения, червей, насекомых, рыб, змей, черепах, скот и диких животных; такова низшая ступень”.

“Таковы, от Брахмы до растений, объявлены трансмиграции, имеющие место в этом мире” [7, кн. I и XII].

В космогонии Санхуниафона люди также выявлены из ила хаоса[312] и указано на ту же самую эволюцию и трансформацию видов. А теперь мы предоставим кафедру м-ру Дарвину:

“Я полагаю, что животные произошли от, самое большое, только четырех или пяти прародителей”.[313]

Еще:

“Я прихожу к выводу, по аналогии, что, возможно, все органические существа, какие когда-либо жили на этой земле, все произошли от какой-то одной изначальной формы... [164, с. 484] Я рассматриваю все существа не как специальные создания, но как происходящих по прямой линии потомков от каких-то нескольких существ, которые жили задолго до того, как были сложены первые отложения силурийской системы” [164, с. 488, 489].

Короче говоря, они жили в хаосе Санхуниафона и в иле Ману. Вьяса и Капила идут еще дальше, чем Дарвин.

“Они видят в Брахме только название всемирного зародыша; они отрицают существование какой-либо Первопричины; и полагают, что в природе все развивается лишь вследствие материальных и непреоборимых сил”, — говорит Жаколио [375, c. 339].

Как бы ни была правильна эта цитата из Капилы, она требует несколько слов объяснения. Жаколио неоднократно сравнивает Капилу и ведиста Вьясу с Пирро и Литтре. Мы ничего не имеем против такого сравнения с греческим философом, но решительно возражаем против какого-либо сравнения в этим французским контистом; мы считаем, что это является незаслуженным камнем, брошенным в память великого арийского мудреца. Нигде этот плодовитый писатель не излагает отрицания брахманами — как древними, так и современными — Бога — “непознаваемого”, вселенского Духа; также ни один другой востоковед не обвиняет в этом индусов, как бы ни были извращены общие выводы наших ученых о буддийском атеизме. Наоборот, Жаколио неоднократно констатирует, что ученые пандиты и образованные брахманы никогда не разделяли суеверий широких масс, и подтверждает их непоколебимую веру в единство Бога и в бессмертие души, хотя, вне всякого сомнения, ни Капила, ни посвященные брахманы, ни последователи школы веданты никогда не признали бы существования антропоморфического творца, “Первопричины” в христианском смысле. Жаколио в своем труде “Индоевропейские и африканские традиции” является первым, выступившим против профессора Мюллера за то, что последний выразился, что индусские боги “только маски без актеров... имена без существ, а не существа без имен” [381, с. 291]. Приводя в поддержку своих аргументов многочисленные цитаты из индусских священных книг, он добавляет:

“Возможно ли отказать автору этих страниц в наличии определенной и ясной концепции о божественной силе, Единственном Существе, хозяине и Суверене вселенной?.. Разве алтари воздвигались метафоре?” [381, c. 294, 295]

Последний аргумент совершенно справедлив, поскольку он касается отрицания Макса Мюллера. Но мы сомневаемся, понимает ли этот французский рационалист философию Капилы и Вьясы лучше, чем германский филолог понимает “теологическую дребедень”, как он назвал “Атхарваведу”. Профессор Мюллер и Жаколио могут иметь величайшее право называться эрудированными и быть весьма осведомленными по санскриту и другим древним восточным языкам, но у них обоих не хватает ключей к тысяча и одной тайне древней тайной доктрины и ее философии. Только в то время, когда германский филолог даже не потрудился заглянуть в эту магическую и “теологическую дребедень”, в отношении французского индолога мы находим, что он никогда не упустит возможности исследовать. Кроме того, он честно признает недостаточность своей компетенции, чтобы когда-нибудь измерить этот океан мистического учения. В его существование он не только крепко верит, но и во всех своих трудах беспрестанно обращает внимание науки на его несомненные следы на каждом шагу в Индии. Все же, хотя ученые пандиты и брахманы — его “почитаемые учителя” из пагод Вилленура и Челамбрума в Карнатике [383, c. 32], как это кажется, решительно отказались открыть ему тайны магической части “Агручада Нарикшай” [378, c. 78] и треугольника Брахматмы,[314] — он остается при честном заявлении, что все возможно в индусской метафизике, даже и то, что системы Капилы и Вьясы до сих пор не были правильно поняты. Немедленно вслед за этим Жаколио ослабляет свое утверждение следующим противоречием:

“Однажды мы осведомлялись у одного брахмана из пагоды Челамбрум, который принадлежал к скептической школе натуралистов Вьясы, верит ли он в существование Бога. Он, улыбаясь, ответил нам “Ахам эва парам Брахма” — Я сам — бог.

 — Что вы род этим подразумеваете?

 — Я подразумеваю, что каждое существо на земле, как бы оно ни было скромно, является бессмертной частью бессмертной материи” [375, с. 339].

Этот ответ таков, что его мог бы высказать каждый философ древности, каббалист или гностик ранних веков. Он содержит в себе самым дух дельфийской и каббалистической заповеди, так как эзотерическая философия уже многие века тому назад разрешила проблему, что такое человек, кем он был и кем будет. Если люди, верящие в библейский стих, который учит, что “Господь Бог создал человека из праха земного и вдохнул в его ноздри дыхание жизни”, отвергнут в то же самое время идею, что каждый атом этого праха, так же как каждая частица этой “живой души”, содержит “Бога” внутри себя, тогда мы с жалостью будем взирать на логику такого христианина. Он забывает стихи, которые предшествовали тому, о котором идет речь. Бог равно благословляет каждого зверя в поле и каждую живую тварь как в воде, так и в воздухе, и Он наделяет их всех жизнью, которая есть дыхание Его собственного Духа и душа животного. Человечество есть Адам Кадмон “Непознаваемого”, Его микрокосм и Его единственный представитель на земле, и каждый человек есть бог на земле.

Мы хотели бы спросить этого французского ученого, который кажется таким осведомленным по каждой шлоке Книг Ману и по другим ведическим писателям — о значении следующей, хорошо ему знакомой сентенции:

“Растения и растительность проявляются во множестве форм вследствие их предшествующей деятельности; они окружены мраком, но тем не менее наделены внутренней душой и равно ощущают удовольствие и боль” (“Ману”, кн. I).

Если индусская философия учит присутствию в какой-то степени души в низших формах растительной жизни и даже в каждом атоме в пространстве, — как же тогда возможно, что она могла бы отрицать присутствие этого самого бессмертного принципа в человеке? И раз она признает бессмертный дух в человеке, то как она логически может отрицать существование породившего его источника — я не хочу сказать первой, но — вечной Причины? Ни рационалисты, ни сенсуалисты, которые далеки от постижения индусской метафизики, не должны своим собственным невежеством мерить невежество индусских метафизиков.

Великий цикл, как мы уже раньше указывали, включает продвижение человечества от его зародыша в первоначальном человеке духовной формы до наиглубочайшей глубины деградации, какой только он может достичь, причем каждый последовательный шаг спуска сопровождается большей силой и грубостью физической формы, чем предшествующий — и заканчивается Потопом. Но пока великий цикл или век совершает свой путь, проходят семь меньших циклов, каждый из которых обозначает эволюцию новой расы из предшествующей, на новом мире. И каждая из этих рас или великих типов человечества распадается, на подразделения семейств, а те опять — на народы и племена, как мы теперь видим обитателей земли разделившимися на монголов, кавказцев, индийцев и т. д.

Прежде чем приступить к показу посредством диаграмм тесного сходства между эзотерическими философиями всех древних народов, как бы они ни были географически далеки друг от другая — будет полезно вкратце объяснить действительные идеи, которые скрыты за всеми этими символами и аллегорическими представлениями и до сих пор так смущали непосвященных комментаторов. Лучше чем что-либо другое это может показать, что религия и наука в старину были теснее соединены, чем близнецы; что они были одно в двух и двое в одном с самого момента их зарождения. Со взаимно обратными атрибутами, наука была духовна, и религия была научна. Подобно андрогинному человеку первой главы “Бытия” — “мужскому и женскому”, пассивному и активному, созданному по образу элохима. Всезнание породило всемогущество; последнее требовало применения первого, и таким образом великану была дана власть над всеми четырьмя царствами мира. Но, подобно второму Адаму, эти андрогины были обречены “пасть и утерять свои силы”, как только две половины этой дуальности разъединились. Плоды Древа Познания без плодов Древа Жизни — смертельны. Человек должен познать самого себя прежде, чем он сможет надеяться узнать первичное происхождение даже существ и сил, менее развитых по своей внутренней природе, чем он сам. Так и с религией и наукой; объединенные двое в одном, они были непогрешимы, ибо присутствовала духовная интуиция, чтобы заполнить то, чего не хватало ограниченным физическим чувствам. Будучи разъединенными, точная наука отвергает помощь внутреннего голоса, тогда как религия превращается в простое догматическое богословие, — каждая в отдельности — только труп без души.

Эзотерическая доктрина, подобно буддизму и брахманизму и даже Каббале учит, что Единая, Бесконечная и Непознаваемая Сущность существует от Вечности, являясь пассивной, либо активной в регулярной и гармонической последовательности. В поэтической фразеологии Ману эти состояния называются Днями и Ночами Брахмы. Последний “бодрствует”, либо “спит”. Свабхавики или же философы древнейшей школы буддизма (еще существующей в Непале) допускают умозрение лишь деятельного состояния этого “Естества”, которое они называют Свабхавата, и считают безрассудным обсуждать отвлеченную и “непознаваемую” Мощь в ее пассивном состоянии. Отсюда и прозвище атеисты, данное им христианскими богословами и современными учеными, ибо никто из них не может понять глубины логики их философии. Первые не допускают иного Бога, кроме олицетворения второстепенных сил, выработавших видимую вселенную, и которое в их глазах становится антропоморфическим Богом христиан — Иеговою, мужского начала, угрожающего среди молний и грома. В свою очередь, рациональная наука приветствует буддистов и свабхавиков. как “позитивистов” архаических времен. Если мы придержимся одностороннего взгляда на философию последних, то наши материалисты могут оказаться правыми, со своей точки зрения. Буддисты утверждают, что нет Творца, но лишь бесконечность творческих сил, образующих в совокупности своей единую вечную Сущность, естество которой неисповедимо, потому не может быть предметом умозрительных спекуляций для истинного философа. Сократ неизменно отказывался обсуждать тайну Мировой Сущности, тем не менее, никто никогда не подумал обвинить его в атеизме, за исключением тех, кто жаждали его гибели. При начале периода деятельности, говорит тайная доктрина, в силу повиновения вечному и непреложному закону, совершается распространение этой божественной сущности изнутри наружу; и феноменальный или видимый мир является конечным результатом длинной цепи космических сил, последовательно приведенных в движение. Также, когда наступает возвращение к пассивному состоянию, происходит сокращение божественной сущности, и предыдущее созидание постепенно и последовательно растворяется. Видимый Мир разлагается, его материалы рассеиваются; и единая “тьма”, еще раз одинокая, лежит над ликом “Бездны”. Приводим метафору из сокровенных книг, еще яснее передающую эту мысль:

“Выдыхание “Непознаваемой Сущности” рождает мир, а вдыхание заставляет его исчезать. Этот процесс продолжается извечно, и наша Вселенная есть лишь одна из бесконечных серий, не имеющих ни начала ни конца”.

Таким образом мы в состоянии строить свои теории только на видимых проявлениях божественности, на ее объективных естественных феноменах. Применять к этим творческим принципам термин “Бог” будет ребячеством и нелепостью. Это было бы то же самое, как если бы мы назвали именем Бенвенуто Челлини огонь, который плавит металл, или воздух, который охлаждает металл во время отливки. Если внутренняя и всегда сокрытая духовная, и для наших умов абстрактная, Сущность внутри этих сил может когда-либо быть связана с сотворением физической вселенной, то только в том смысле, какой придавал этому Платон. Ее можно назвать, в лучшем случае, создателем абстрактной вселенной, которая постепенно развивалась в божественной мысли, в которой она до того пребывала в спящем состоянии.

В главе VIII мы попытаемся показать эзотерическое значение “Книги Бытия” и ее полное согласие с идеями других народов. Обнаружится, что шесть дней творения имеют смысл, который мало кто подозревал из множества комментаторов, приложивших свои способности в полной мере к попыткам примирить их поочередно с христианским богословием и с нехристианской геологией. Как бы ни был искажен Ветхий Завет, все же в своем символизме он сохранил достаточно от оригинала в своих основных чертах, чтобы выявить семейное сходство с космогониями более древних народов, чем евреи.

Мы здесь приводим диаграммы индусской и халдео-еврейской космогонии. О древности индусской диаграммы можно судить по тому факту, что многие брахманистские пагоды спроектированы и построены по этой фигуре, называемой “Шри-Янтарой”.[315] И все же мы находим, что еврейские и средневековые каббалисты, которые называют это “Соломоновой печатью”, оказывают ей высочайшее почитание. Будет совсем легко проследить ее до происхождения, если мы вспомним историю о царе-каббалисте и его деловых связях с царем Хирама и Офира — страны павлинов, золота и слоновой кости — каковую страну нам следует искать в древней Индии.

 

 

 

ОБЪЯСНЕНИЕ ДВУХ ДИАГРАММ

ПРЕДСТАВЛЯЮЩИХ

ХАОТИЧЕСКИЙ И СОЗИДАТЕЛЬНЫЙ
ПЕРИОДЫ ДО И ПОСЛЕ ТОГО КАК НАША
ВСЕЛЕННАЯ НАЧАЛА РАЗВИВАТЬСЯ

С ТОЧЕК ЗРЕНИЯ ЭЗОТЕРИЧЕСКОГО БРАХМАНИЗМА,
БУДДИЗМА И ХАЛДЕЙСКОЙ СИСТЕМЫ, КОТОРЫЕ ВО
ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ СОГЛАСУЮТСЯ С ЭВОЛЮЦИОННОЙ
ТЕОРИЕЙ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ

ИНДУССКАЯ ДОКТРИНА

ХАЛДЕЙСКАЯ ДОКТРИНА

Верхний треугольник

 

Содержит Несказуемое Имя. Это АУМ, который следует произносить только мысленно, под угрозой смертной казни. Непроявленный Пара-Брахма, Пассивный Принцип, абсолютный и необусловленный “мукта”, который не может вступить в состояние Творца, так как последний, чтобы думать, хотеть и планировать, должен быть ограниченным и обусловленным (баддха), следовательно в одном смысле, должен быть конечным существом. “ЭТОТ (Пара-Брахма) был поглощен в не-бытии, неподдающийся восприятию, без каких-либо различимых атрибутов, не существующий для наших чувств. Он был поглощен в свой (для нас) вечный (для него) периодический сон”, ибо это была одна из “Ночей Брахмы”. Поэтому Он не есть Первая, но есть Вечная Причина. Он есть Душа Душ, которого никакое существо не может постичь в этом состоянии. Но, “тот, кто изучает тайные Мантры и постигает Вак” (Дух или сокровенный голос Мантр, активное проявление латентной Силы), тот научится понять его в его “проявленном аспекте”.

Содержит Несказуемое Имя. Это Эйн-Соф, Беспредельный, Бесконечный, чье имя никому неизвестно, за исключением посвященного; это имя не может быть произнесено громко под угрозой смертной казни. Эйн-Соф может творить не больше, чем Парабрахма, ибо он находится в том же состоянии небытия, как и первый, он есть несуществующий, пока он находится в латентном или пассивном состоянии в недрах Улом (беспредельного и безымянного времени); как таковой он не является ни Творцом видимой вселенной, ни Ауром (Светом). Он станет последним, когда период творчества принудит его расширять имеющуюся в нем Силу, в соответствии с Законом, носителем и сущностью которого он сам является. “Кто бы ни ознакомился с Меркаба и лагаш (тайная речь или заклинание),[316] тот узнает тайну тайн”.

 

И “ЭТО” и Эйн-Соф в их первом проявлении Света, появляющегося из Тьмы, могут быть суммированы в Свабхавате, Вечной и несотворенной Самосущей Субстанции, которая производит все, тогда как все, что произошло от его естества, производит себя в силу своей собственной природы.

 

 

Пространство вокруг Верхнего треугольника

Когда “Ночь Брахмы” закончилась и Самосущему пришло время проявиться путем раскрытия, он заставил свою славу стать зримой тем, что выделил из своей Сущности активную Силу, которая, женская вначале, постепенно становится андрогином. Это есть Адити, “Бесконечная”,[317] Беспредельная или, скорее, “Неограниченная”. Адити есть “Мать” всех богов, и Адити есть Отец и Сын.[318] “Кто вернет нас обратно к великой Адити, чтобы я мог увидеть отца и мать?”[319] Именно от соединения с последней, женской Силой, божественная, но латентная Мысль производит великую “Глубь” — воду. “Вода родилась от преображения света... и от видоизменения воды родилась земля”, — говорит Ману (кн. I).

“Вы порождение Адити от воды, вы, кто родились от земли, слушайте все мой зов”.[320]

В этой воде (или первичном хаосе) “Бесконечный” андрогин, который вместе с вечной причиной образует первую абстрактную Триаду, представляемую АУМом, — отложил зародыш вселенской жизни. Это Мировое Яйцо, в котором совершилось созревание

Когда настал период активности, Эйн-Соф выделил из себя свою собственную вечную сущность, Сефиру, активную Силу, называемую Предвечной Точкой, Венцом — Кэтер. И только через нее “неограниченная мудрость” могла придать конкретную форму своей абстрактной Мысли. Две стороны верхнего треугольника, правая сторона и основание, образованы непрерывными линиями; третья, левая сторона, пунктирная. Именно через последнюю появляется Сефира. Распространяясь по всем направлениям, она, наконец, окружает весь треугольник. В этом эманировании женского активного принципа из левой стороны мистического треугольника предзнаменовано сотворение Евы из левого ребра Адама. Адам есть Микрокосм Макрокосма и создан по образу элохимов. В Древе Жизни тройная триада расположена таким образом, что три мужские сефирота находятся на правой стороне, три женские на левой стороне, а четыре соединительных принципа в центре. Из Незримой Росы, падающей с Высшей “Главы”, Сефира творит первичную воду, или принимающий форму

 

 

Пуруши или проявленного Брахмы. Зародыш, оплодотворивший Материнский принцип (воду), называется Нара. Божественый дух или Святой Дух,[321] и сами воды являются эманацией первого, Нари, тогда как Дух, витавший над ними, называется Нараяна.[322]

“В этом яйце великая Сила находилась в бездействии в течение целого года Творца, в конце которого только посредством своей мысли он заставил это яйцо разделиться”.[323] Верхняя половина стала небом, нижняя — землей (обе все еще в своей идеальной, но не в своей проявленной форме).

Таким образом эта вторая триада, только другое имя для первой триады (никогда громко непроизносимой), и которая является настоящей доведической и

хаос. Это первый шаг в сторону уплотнения Духа, который, через различные видоизменения произведет землю.[324]

“Необходимы земля и вода, чтобы создать живую душу”, — говорит Моисей.

Когда Сефира появляется в качестве активной силы из недр латентного божества, она — женская, когда она принимает на себя обязанность творца, она становится мужской, следовательно, она — андрогин. Она есть “Отец и Матерь Адити” индусской космогонии. После витания над “Глубью” “Дух Божий” производит свое собственное изображение в воде. Вселенской Утробе, символизированной в “Ману” Золотым Яйцом. В каббалистической космогонии Небо и Земля олицетворены Адамом Кадмоном и вторым Адамом.

 

Изначальной тайной Тримурти, состояла из

Нара, Отец-Небо,

Нари, Мать-Земля,

Вирадж, Сын или Вселенная.

Тримурти, заключающая в себе Брахму, Творца, Вишну, Сохранителя и Шиву, Разрушителя и Возродителя, — принадлежит более позднему периоду. Это антропоморфическое представление, изобретенное позднее для более понятного усвоения непосвященными массами. Дикшиты, посвященные, знали лучше. Таким образом, также и глубокая аллегория, под видом смешной притчи, данная в “Айтарея-брахмане”,[325] которая нашла свое выражение в некоторых храмах в изображениях Брахм-Нары в виде быка, а его дочери, Адити-Нари, в виде телки, — содержит ту же метафизическую идею что и “грехопадение человека” или падение Духа в зарождение — в материю. Вездесущий божественный дух, воплощенный в символах Неба, Солнца, Тепла (огня) — корреляция космических сил — оплодотворяет Материю или Природу, дочь Духа. И Пара-Брахме самому приходится подчиняться и понести епитимью проклятий других богов (элохимов) за такое кровосмешение. (См. соответствующий столбец.) Согласно нерушимому и поэтому неизбежному закону, и Нара и Нари взаимно являются Отцом и Матерью, также как Отцом и Дочерью.[326]

Первая Несказуемая Триада, содержащаяся в абстрактной идее “Трех Голов”, была “тайным именем”. Она состояла из Эйн-Софа, Сефиры и Адама Кадмона, Протогоноса, причем последний был тождественен с первым, когда был двуполым.[327] В каждой триаде имеется мужское, женское и андрогин. Адам-Сефира есть Венец (Кэтер). Он принимается за работу творения, производя первым делом Хокму, мужскую мудрость, мужскую действенную силу, представляемую посредством, jah, или Колес Творения, , из которых исходит Бина, Разум, женская и пассивная сила, которая есть Иегова, , которого мы находим фигурирующим в Библии в качестве Верховного. Но этот Иегова не есть каббалистический Иод-хева. Двучленность является камнем основания “Гнозиса”. Так как двучленность является Единством, самоумножающимся и самосозидающимся, то каббалисты показывают “Непознаваемого” пассивного Эйн-Софа эманирующим из себя Сефиру, которая, ставши видимым светом, якобы производит Адама Кадмона. Но в сокровенном значении Сефира и Адам представляют собою один и тот же свет, только латентный и активный, невидимый и видимый. Второй Адам в качестве человеческой тетраграммы, в свою очередь, производит Еву из своего бока.

такой корреляции; и если природа есть продукт или следствие этой Причины, то в свою очередь, она должна быть оплодотворена тем же самым божественным Лучом, который сотворил саму природу. Наиболее нелепые космогонические аллегории, если их анализировать непредубежденно, окажутся построенными на строгой и логической необходимости.

“Существо родилось от несущества”, гласит один стих в “Ригведе”.[328] Первое существо должно было стать андрогинным и конечным в силу самого факта его сотворения, как существа. И таким образом даже священная Тримурти, состоящая из Брахмы, Вишну и Шивы, будет иметь свой конец, когда “ночь” Пара-Брахмы придет на смену ныне существующему “дню”, или периоду вселенской активности.

Вторая или, вернее, первая триада — так как высочайшая является чистой абстракцией — есть интеллектуальный мир. Вак, окружающая его — более определенная трансформация Адити. Кроме своего оккультного значения в секретной Мантре, Вак олицетворена как действенная сила Брахмы, исходящая из него. В Ведах ее заставляют говорить о себе, как о верховной и вселенской душе. “Я носила Отца на голове вселенского разума, и происхождение мое в середине океана; и Материя, через трансформацию, есть постепенный продукт Духа. Унификация одной единой Вечной Верховной Причины требовала поэтому я наполняю все существа... Порождая все существа, Я проношусь, как дуновение (Святой Дух). Я выше этих небес и за пределами этой земли; и

Вот это та вторая триада, с которой каббалисты до сих пор имели дело, только едва намекая на Верховную Несказуемую Триаду и никогда ничто не излагая в письменной форме. Всякое знание, касающееся последней, передавалось только устно. Поэтому Второй Адам является тем, кто есть единство, изображенное знаком Иод, эмблемой каббалистического мужского принципа, и в то же время он есть Хокма, мудрость, тогда как Бина, или Иегова, есть Ева; первая Хокма исходит из Кэтер или андрогина, Адама Кадмона, а вторая, Бина, из Хокмы. Если мы соединим с Иод три буквы, образующие имя Евы, мы получим божественную тетраграмму, произносимую как IEVO-HEVAH, Адам и Ева, Иегова, мужское и женское, или идеализацию человечества, воплощенную в первом человеке. Таким образом выходит, что мы можем доказать, что в то время, как еврейские каббалисты сообща со своими посвященными учителями, халдеями и индусами, поклонялись Верховному и Непознаваемому Богу в священной тишине своих святилищ, невежественным массам всех народов было предоставлено поклоняться чему-то определенно меньшему, чем Вечная Субстанция буддистов, так называемых атеистов. Как Брахма, божество проявленное в мифическом Ману или первом человеке (родившемся от Сваямбхувы или Самосущего), — конечен, так и Иегова, воплощенный в Адаме и Еве; есть только человеческий бог. Он является символом человечества, смесью добра с порцией неизбежного зла, духа, впавшего в материю. При поклонении Иегове

то, чем является Великий Единый, то есмь Я”.[329] Буквально, Вак есть речь, сила, которая через метрическое расположение, содержащееся в количестве и слогах мантр,[330] пробуждает соответствующие силы в мире невидимом. В жертвенных мистериях Вак возбуждает Брахму (Brahma jinvati) или силу, в латентном состоянии присутствующую в каждой магической операции. Она существовала извечно как Яджна (ее латентная форма), покоящаяся в спящем состоянии в Брахме с “неначала” и изошла из него, как Вак (активная сила) Она — ключ к “Трайвидье”, трижды священной науке, которая учит Яджус (жертвенным мистериям).[331]

Покончив с непроявленной триадой и с первой триадой сефиротов, называемой “интеллектуальным миром”, мало что остается сказать. В великой геометрической фигуре, которая заключает в себе двойной треугольник, центральный круг представляет мир среди вселенной. Двойной треугольник принадлежат к наиболее значительным из мистических фигур Индии, если только он не есть самая значительная. Это эмблема Тримурти, три в одном. Треугольник с острием кверху указывает на мужской принцип, с острием вниз — женский, эти два в то же самое время означают дух и материю. Этот мир внутри беспредельной вселенной есть микрокосм внутри макрокосма, как и в еврейской “Каббале”. Он — символ чрева вселенной, земное яйцо,

мы просто поклоняемся природе, как Она воплощена в человеке, полудуховной, лолуматериальиой в лучшем случае; мы пантеисты, когда не бываем идолопоклонниками, подобно евреям, которые приносили жертвы на высотах и в рощах олицетворенным мужским и женским принципам, ничего не зная об ИАО, высшем “Тайном Имени” мистерий.

Шехина есть индусская Вак и восхваляется такими же терминами, как и последняя Хотя она показана в каббалистическом Древе Жизни исходящей из девятого сефирота, все же Шехина является “завесою” Эйн-Софа и “одеянием” Иеговы. Эта “завеса” — ибо в течение долгих веков ей удавалось сокрыть действительного верховного Бога, вселенского Духа, и замаскировать Иегову, экзотерическое божество — заставила христиан принять его в качестве “отца” посвященного Иисуса. Все же каббалисты, также как и индусские дикшиты, знают силу Шехины или Вак и называют ее “сокровенной мудростью”.

Треугольник играл выдающуюся роль в религиозном символизме всех великих народов, так как везде он представлял три великих принципа — дух, силу и материю: или же активный (мужской), пассивный (женский) и двоякий или коррелятивный принцип, который участвует в обоих и связывает их вместе. Это было Арба или мистическое

 

 

чьим прообразом является золотое мировое яйцо. Именно, из этого духовного чрева матери-природы исходят все великие спасители вселенной — аватары невидимого божества.

 “От Него, кто существует и, тем не менее, не существует, от Не-Сущего, от Вечной Причины, рождается Сущий, Пуруша”, говорит Ману, законодатель. Пуруша есть “божественное мужское”, второй бог и аватар или Логос Пара-Брахмы и его божественный сын, который, в свою очередь, производит Вирадж, сына, или идеальный тип вселенной “Вирадж приступает к труду творения тем, что производит десять Праджапати, “владык над всеми существами””.

“четыре”,[332] боги мистерий, кабиры, сведенные в единство одного верховного божества. Это обнаруживается в египетских пирамидах, чьи равные стороны поднимаются кверху, пока не исчезнут в одной, все увенчивающей точке. В каббалистической диаграмме центральный круг брахманистской фигуры заменен крестом, это — небесная вертикаль и земная горизонтальная основная линия.[333] Но идея та же самая: Адам Кадмон есть символ человечества в коллективной совокупности внутри единства творческого Бога и вселенского духа.

“От него, неимеющего формы, несуществующего (также вечного, но не Первопричины), рождается небесный человек”. Но, после того, как он создал форму небесного

 

Согласно доктрине Ману, вселенная подчинена периодической и никогда не оканчивающейся последовательности творений и растворений, и эти периоды творений называются манвантарами. “Зародыш (которого божественный дух произвел из своей собственной субстанции) является тем, что никогда не погибает в существе, ибо он становится душою Существа и в период пралайи (растворения) возвращается, чтобы снова влиться обратно в божественный дух, который сам покоится извечно внутри Сваямбхувы, “Самосущего”” (“Законы Ману”, кн. I).

Как мы уже доказали, ни свабхавики, буддийские философы, ни брахманы не верят в сотворение вселенной ex nihilo, но и те и другие верят в Пракрити, в неуничтожаемость материи.

Эволюции видов и последовательное появление различных новых типов очень ясно указаны в “Maнy”.

“Из земли, тепла и воды рождены все твари, одушевленные или неодушевленные, произведенные тем зародышем, который божественный дух извлек из своей собственной субстанции. Таким образом Брахма установил ряд трансформаций от растения вверх до человека, и от человека вверх до предвечной сущности... Среди них каждое последующее существо (или элемент), приобретает качества предшествовавшего; и насколько ступеней каждое из них продвигается, столькими же новыми свойствами, как сказано, оно наделяется” (“Ману”, кн. I, шл. 20).[334]

человека, он “пользовался им, как носителем, чтоб в нем спускаться”, говорит “Каббала”. Таким образом, Адам Кадмон является аватаром сокрытой силы. После этого Небесный Адам творит или зарождает посредством объединенной силы сефиротов земного Адама Труд творения также начат Сефирой и выражается в создании десяти сефиротов (которые являются Праджапатами “Каббалы”, так как они подобным же образом являются Владыками всех существ).

“Зогар” утверждает то же самое. Согласно каббалистической доктрине, существовали старые миры (см. Идра Сута: “Зогар”, III, с. 292b). Все когда-то вернется к тому, откуда оно впервые появилось. “Все то, из чего состоит мир, дух так же, как и тело, вернется к своему началу и корням, откуда они вышли” (“Зогар”, II, 218b). Каббалисты также утверждают неуничтожаемость материи, хотя их доктрина завуалирована еще более тщательно, чем индусская. Творение вечно, и вселенная есть “одеяние” или “завеса Бога” — Шехина; и последняя бессмертна и вечна как Тот, внутри которого она всегда существовала. Каждый мир создается по образу его предшественника, и каждый создается более грубым и материальным, чем предшествующий. В “Каббале” все они названы искрами. В конце концов был сформирован наш нынешний грубо материальный мир.

Это, как мы считаем есть подлинная теория современных эволюционистов.

 

В халдейском изложении периода, предшествовавшего происхождению нашего мира, Берос говорит о времени, когда ничего не существовало, кроме мрака и бездны вод, наполненной уродливыми чудовищами, “произведенными двойным принципом... Это были твари, сложенные сочетанием конечностей всех видов животных. В добавление к этим рыбам, пресмыкающимся и змеям, имелись другие чудовищные животные, которые принимали форму и вид друг друга”.[335]

 

В первой книге “Ману” мы читаем:

“Знай, что сумма 1000 божественных веков составляет один день Брахмы, и что одна ночь равна этому дню”.

Одна тысяча божественных веков равняется 4 320 000 000 человеческим годам по вычислениям брахманов.

“По истечении каждой ночи Брахма, который до этого спал, просыпается и посредством единственно энергии движения эманирует из себя дух, который в своей сущности есть, но которого все же нет.

Побуждаемый желанием творить, Дух (первая из эманаций) приступает к творению и порождает эфир, который мудрецы считают обладающим способностью передавать звук.

Эфир порождает воздух, чьи свойства ощутимы и который необходим для жизни.

Через преображение воздуха производится свет.

От воздуха и света, которые порождают тепло, образуется вода, и вода есть чрево зародышей всего живого”.

В течение всего этого огромного периода прогрессирующего творчества, охватывающего 4.320.000.000 лет, эфир, воздух, вода и огонь (тепло) непрерывно формируют материю, подчиняясь никогда не прекращающемуся импульсу Духа или непроявленного Бога, наполняющего все творение, ибо он во всем и все в нем. Это вычисление, бывшее секретным и которое даже теперь встречается только в намеках, ввело Хиггинса в заблуждение, и он делил каждые десять веков на 6000 лет. Если бы он добавил еще несколько нулей к своим итогам, он мог бы ближе подойти к правильному объяснению неросов или секретных циклов.[336]

В “Сефер Иецире”, каббалистической Книге Творения, автор, по-видимому, повторяет слова Ману. В ней божественная субстанция представлена как одиноко существовавшая от вечности, беспредельная и абсолютная, и излучившая из себя Дух. “Един Дух Бога Живого — да благословенно будет Имя Его, живущего во веки! Голос, Дух и Слово, это есть Дух Святой” [“Сефер Иецира”, гл. I, мишна IX]; такова каббалистическая абстрактная Троица, так бесцеремонно антропоморфизированная отцами христианской церкви. От этого тройственного ЕДИНОГО эманировал весь космос. Сначала от ОДНОГО произошло число ДВА или Воздух, творческий элемент; и затем число ТРИ, Вода, происшедшая от Воздуха; Эфир или Огонь завершает собой мистическое Четыре — Арба-ил [“Сефер Иецира”, гл. I, м. IX].

“Когда Сокровенный Сокровенного пожелал проявить Себя, Он сначала сотворил Точку (Первичная Точка, или первая Сефира, Воздух или Святой Дух), придал ей священную форму (десять сефиротов или Небесный человек) и покрыл ее роскошным и великолепным одеянием, это и есть Вселенная” [“Зогар”, I, 2a].

“Он сделал Ветер Своим вестником, пламенный Огонь — своим слугой”, — говорит “Иецира”, обнаруживая космический характер позднейших евгемеризованных ангелов [“Сефер Иецира”, м. IX, 10], а также, что Дух наполняет каждый малейший атом в космосе.[337]

Когда цикл творчества подходит к концу, энергия проявленного мира слабеет. Только Он, Непостижимый, остается неизменным (всегда латентным), но Творческая Сила, хотя тоже вечная, так как она пребывает в первом с “не-начала”, все же должна быть подчинена периодическим циклам деятельности и покоя; так как она имела начало в одном из своих аспектов, когда она впервые эманировала, то она поэтому должна иметь и конец. Таким образом, вечер следует за днем, и ночь божества приближается. Брахма постепенно засыпает. В одной из книг “Зогара” мы читаем следующее:

“Когда Моисей бодрствовал на Горе Синай в общении с божеством, скрытым от глаз его облаком, внезапно великий страх обуял его и он вдруг вопросил: “Господи, где Ты... почил ли ты, Господи?” И Дух отвечал ему: “Я никогда не сплю; если бы я почил хотя на миг, ранее Моего времени, все Творение обрушилось бы в прах в единое мгновение””. И Вамадэва Моделиар описывает “Ночь Брахмы” или второй период непознаваемого божественного существования такими словами:

Странные шумы несутся со всех сторон... Это предвестники Ночи Брахмы; сумерки поднимаются на горизонте, и Солнце заходит за тринадцатый градус Макара (десятый знак Зодиака), и уже более не достигнет знака Мина (знак Рыб в Зодиаке). Гуру в пагодах, назначенные следить за Рашичакрамом (Зодиаком), могут теперь разбить свой астрономический круг и инструменты, ибо отныне они бесполезны.

Постепенно свет угасает, тепло уменьшается, необитаемые места умножаются на Земле, воздух становится все более и более разреженным, источники вод иссякают, мощные реки видят иссыхание вод своих, океан обнажает свое песчаное дно, и растения умирают. Люди и животные уменьшаются в росте ежедневно. Жизнь и движение теряют свою силу; планеты едва движутся в пространстве; они угасают одна за другой, подобно лампе, которую рука Чокры (слуги) забыла наполнить. Сурья (Солнце) мерцает и потухает; материя идет к растворению (пралайа), и Брахма вновь погружается в Dyaus, непроявленного Бога, и, исполнив свою задачу — засыпает. Прошел еще один День, наступила Ночь — и она будет длиться до будущей Зари.

И вот снова входят в Золотое Яйцо Его Мысль, семена всего, что существует, как говорит нам божественный Ману. Во время Его мирного покоя одушевленные существа, одаренные началами действия прекращают свои функции, и всякое чувство (Манас) засыпает. Когда все они поглощены высшею душою, эта душа всех существ спит в полном покое до дня, когда она вновь принимает свою форму и снова пробуждается из своей начальной тьмы”.[338]

Если мы теперь рассмотрим десять легендарных аватаров Вишну, мы найдем, что они расположены в следующей последовательности:

1. Матсья-Аватар: как рыба. Это также будет его десятым и последним аватаром в конце калиюги.

2. Курм-Аватар: как черепаха.

3. Вараха: как кабан.

4. Нара-Синг: как человек-лев, последняя животная стадия.

5. Вамуна: как карлик; первый шаг к человеческой форме.

6. Парасу-Рама: как герой, но все еще несовершенный человек.

7. Рама-Чандра: как герой Рамаяны. Физически совершенный человек; его ближайший родственник, друг и союзник Хануман, обезьяний бог. Обезьяна, наделенная способностью речи.[339]

8. Кришна-Аватар: сын Девы Дэванаги (или Дэваки), созданный Богом или, вернее, проявленным божеством Вишну, который тождественен с Адамом Кадмоном.[340] Кришну также называют Канья, Сын Девы.

9. Гаутама Будда, Сиддхартха или Шакьямуни. (Буддисты отрицают доктрину, что их Будда является воплощением Вишну.)

10. Этот аватар еще не появился. Его ожидают в будущем, подобно христианскому Второму Пришествию, идея которого, несомненно, была взята от индусов. Когда Вишну появится в последний раз, он придет как “Спаситель”. По мнению некоторых брахманов, он сам появится в виде коня Калки. Другие утверждают, что он появится верхом на нем. Этот конь — оболочка духа зла, и Вишну будет ездить на нем, оставаясь невидимым для всех, до тех пор, пока не одолеет его в последний раз. “Калки-Аватар” или последнее воплощение привело к разделению брахманизма на две секты. Секта Вайшнава отказывается признавать воплощение своего бога Вишну в буквальном смысле в животной форме. Они заявляют, что эти воплощения следует понимать аллегорически.

В приведенной схеме аватаров мы видим прослеженной постепенную эволюцию и преображение всех видов из досилурийской тины Дарвина и ила Санхуниафона и Бероса. Начиная с Азойского периода, что соответствует тому илу, в который Брахма сажает свой творческий зародыш, — мы проходим через палеозойский и мезозойский периоды, которым соответствует первое и второе воплощение в качестве рыбы и черепахи; кайнозойский период охвачен воплощениями в животной и в получеловеческой форме кабана и человека-льва: и мы приходим к пятому, увенчивающему геологическому периоду, обозначенному как “эра ума или век человека”, чьим символом в индусской мифологии является карлик — первая попытка природы создать человека. В этой схеме нам следует придерживаться главной идеи и не судить о степени познаний древних философов посредством принятия в буквальном смысле популярной формы, в которой они предстают перед нами в великой эпической поэме “Махабхарата” и ее части “Бхагавадгите”.

Даже четыре века индусской хронологии содержат в себе значительно более философскую идею, чем кажется, судя по поверхности. Эта идея определяет их и по психологическому или ментальному и по физическому состояниям человека в течение их периода. Крита-юга — золотой век, “век радости” или духовной невинности человека. Третаюга, серебряный век или век огня — период верховенства человека, великанов и сынов Божиих: двапараюга, бронзовый век — уже смесь чистоты и нечистоты (духа и материи), век сомнений: и, наконец, наш собственный. Калиюга или железный век, век мрака, страдания и печали. В этом веке Вишну пришлось воплотиться в Кришне, чтобы спасти человечество от богини Кали, супруги Шивы, всеуничтожающего — богини смерти, разрушения и человеческих страданий. Кали — наилучшая эмблема для представления “падения человека”: падения духа в деградацию материи со всеми ужасающими результатами этого. Прежде, чем когда-либо достигнуть “мокши” или нирваны, обители благословенного Мира и Духа, — мы должны избавиться от Кали.

У буддистов последним воплощением считается пятое. Когда придет Майтрейя-Будда, тогда наш нынешний мир будет разрушен, и новый, лучший мир заменит его. Четыре руки каждого индусского божества являются эмблемами четырех предшествовавших проявлений нашей земли из ее невидимого состояния, тогда как голова обозначает пятого и последнего, Калки-Аватара, когда этот мир будет разрушен и сила Будх — Мудрости (у индусов — Брахмы) будет опять призвана проявить себя в качестве Логоса — чтобы сотворить будущий мир.

В приведенной диаграмме мужские боги обозначают Дух в его божественных атрибутах, тогда как их женские двойники — Шакти — представляют активные энергии этих атрибутов. Дурга (активная сила) есть тонкая, невидимая сила, которая соответствует Шехине — одеянию Эйн-Софа. Она есть та Шакти, посредством которой пассивный “Извечный” вызывает к существованию видимую вселенную из ее первоначального идеального представления. Каждый из трех персонажей экзотерической Тримурти показан пользующимся своею Шакти как Ваханом (носителем). Каждый из них пока что является той формой, которая восседает на таинственной колеснице Иезекииля.

Также не менее ясно мы видим в этой последовательности аватаров осуществление истинно философской идеи об одновременной духовной и физической эволюции тварей и человека. От рыбы ход этого двойного преображения проносит физическую форму через образ черепахи, кабана и человека-льва; а затем, появляясь в карлике человечества, он являет Парасу-Раму физически совершенным, но духовно неразвитым существом; пока он не приводит человечество, олицетворенное одним богоподобным человеком, к кульминации физического и духовного совершенства — к богу на земле. В Кришне и в других Спасителях мира мы видим философскую идею поступательного двойного развития понятой и так же ясно выраженной, как в “Зогаре”. “Небесный человек”, который есть Протогонос, Тиккун, первородный Бога, или вселенская Форма и Идея, — порождает Адама. Поэтому последний есть порождение Бога в человечестве и наделен атрибутами всех десяти сефиротов. Они суть: Мудрость, Разум, Справедливость, Любовь, Красота, Великолепие, Твердость и т. д. Они делают его Основанием или базисом, “могучим живым”, , и венцом творения, поместив его, таким образом, как Альфу и Омегу, царствовать над “царством” — Малкут.

“Человек является и смыслом и высочайшей точкой творения”, — гласит “Зогар”, — “Как только человек был сотворен, все было завершено, включая и верхний и низший миры, ибо все заключено в человеке. Он соединяет в себе все формы”. (III, с. 48a.)

Но это не относится к нашему выродившемуся человечеству; лишь время от времени рождаются люди, являющиеся образцами того, каким человек должен быть, но еще не стал. Первые расы людей были духовны, и их первоначальные тела не состояли из грубых материальных субстанций, из которых они состоят теперь. Первые люди были сотворены со всеми способностями божества и силами, далеко превосходящими силы воинства ангелов, ибо они являлись непосредственными эманациями Адама Кадмона, первичного человека, Макрокосма; тогда как нынешнее человечество отдалено на несколько степеней ниже даже земного Адама, который был Микрокосм или “малый мир”. Сеир Анпин, мистическая фигура Человека, состоит из 243 чисел, и мы видим в кругах, следующих один за другим, что именно ангелы эманировали из “первичного человека”, не сефироты из ангелов. Следовательно, человеку с самого начала назначалось быть существом и прогрессирующим и регрессирующим по натуре. Начав в высочайшей точке божественного цикла, он постепенно начал отступать от центра Света, приобретая на каждой новой и более низкой сфере бытия (в мирах, населенных каждый отличающейся от других расой человеческих существ) более плотную физическую форму и теряя при этом часть своих божественных способностей.

В “падении Адама” мы не должны усматривать персональный грех человека, а просто — закон двойной эволюции. Адам или “Человек” начинает свою карьеру существований обитанием в саду Эдема, “облаченный в небесное одеяние, которое есть одеяние из небесного Света” [Зогар, II, 29b]; но будучи изгнан, он “одет” Богом или вечным законом Эволюции или необходимости — одет одеждою из кожи. Но даже на этой земле материальной деградации — на которой божественная искра (Душа, сверкание Духа) должна была начать свое физическое продвижение в серии заточений от камня вверх до человеческого тела, — если человек пускает в дело свою ВОЛЮ и призывает своего бога на помощь, он может превзойти в силах ангела. “Разве не знаете, что мы будем судить ангелов?” — спрашивает Павел [1 Коринфянам, VI, 3]. Действительным человеком является Душа (Дух), учит “Зогар”.

“Тайна земного человека соответствует тайне небесного человека... Мудрые могут читать тайны на человеческом лице” (II, 76a).

Это еще одно из многих высказываний, по которым в Павле можно узнать посвященного. По причинам, уже полностью объясненным, мы гораздо больше доверяем подлинности некоторых посланий апостолов, ныне изъятых, как апокрифических, чем многим подозрительным частям “Деяний Апостолов”. И подтверждение такому воззрению мы находим в “Письме Павла Сенеке”. В этом послании Павел титулует Сенеку “мой почитаемый Учитель”, тогда как Сенека называет апостола просто “брат”.

Так же, как мы не можем судить об истинной иудейской философии по нелепостям экзотерической Библии; также у нас нет никакого права строить наше мнение о брахманизме и буддизме по их бессмысленным и иногда отвратительным популярным формам. Если только мы поищем истинной сущности философии как “Ману”, так и “Каббалы”, то мы найдем что Вишну, так же как и Адам Кадмон, есть выражение самой вселенной, и что его инкарнации являются только конкретными и различными воплощениями проявлений этого “Огромного Целого”.

“Я — Душа, о, Арджуна. Я та Душа, которая существует в сердцах всех существ; и Я есмь начало и середина, и также конец всего сущего”, — говорит Вишну своему ученику в “Бхагавадгите” [гл. X, с. 71].

“Я есмь Альфа и Омега, начало и конец... Я есмь первый и последний”, — говорит Иисус Иоанну [Откровение, I, 8, 17].

Брахма, Вишну и Шива суть троицы в единстве и, подобно христианской троице, взаимообратимы. В эзотерической доктрине они — одно и то же проявление того, “чье имя слишком свято, чтобы его произносить, и чья власть слишком величественна и беспредельна, чтобы ее вообразить”. Таким образом, путем описывания аватароводного, аватары всех других уже тоже включены в эту аллегорию, с изменением формы, но не существа. Именно из этих проявлений эманировали те многие миры, которые были, и будет эманировать тот мир, который грядет.

Колман, и вслед за ним и другие востоковеды, преподносит седьмой аватар Вишну в самом карикатурном виде [73]. Кроме того факта, что “Рамаяна” является одним из величайших эпосов мира — источник вдохновения Гомера — в этом аватаре сокрыта одна из наиболее научных проблем наших дней. Ученые брахманы Индии никогда не рассматривали аллегорию о знаменитой войне между людьми, великанами и обезьянами иначе, как только в свете преображения видов. Мы твердо верим, что если бы европейские академики обратились за информацией к некоторым ученым туземным брахманам, вместо того, чтобы единодушно сразу же отрицать их авторитет, и подобно Жаколио — против которого они почти все ополчились — искали бы света в старейших документах, разбросанных по всей стране в пагодах, — они получили бы странные, но не бесполезные уроки. Пусть кто-нибудь осведомится у образованного брахмана о причине почета, оказываемого обезьянам — происхождение которое обрисовано в повествовании о героических подвигах Ханумана, генералиссимуса и верного союзника героя “Рамаяны”,[341] — и он вскоре освободится от своего заблуждения, что индусы воздают божественные почести обезьяньему богу. Он, может быть, узнал бы — если бы брахманы нашли его достойным получить объяснение — что индус видит в обезьяне только то, что Ману желал бы, чтобы он видел: а именно, трансформация вида, особо тесно связанного с семейством человека — незаконорожденная ветвь, привитая на его собственном роде до окончательного усовершенствования последнего.[342] Далее он мог бы узнать, что в глазах образованных “язычников”, духовный или внутренний человек есть одно, а его земной физический футляр другое. Что физическая природа, эта великая комбинация соотношений физических сил, постоянно устремленных к совершенствованию, вынуждена пользоваться материалом, находимым под рукой; она формирует и преобразовывает по мере своего продвижения, и, увенчав свой труд человеком, она предоставляет лишь ему одному быть достойным святилищем для осенения божественным духом. Но последнее обстоятельство не дает человеку права распоряжаться жизнью и смертью животных, которые ниже его самого по шкале природы, или права мучить их. Как раз наоборот. Кроме того, что человек имеет душу — каковою, в большей или меньшей степени, обладает каждое животное и даже растение — человек имеет свою бессмертную разумную душу или ноус, которая должна бы сделать его по великодушию равным, по меньшей мере, слону, который так осторожно ступает, чтобы не раздавить тварей, которые слабее его самого. Именно это чувство заставляет брахмана и буддиста строить больницы для заболевших животных и даже насекомых и готовить убежища, где они могли бы закончить свои дни. Это опять-таки то же самое чувство, которое заставляет сектанта джайна пожертвовать половину своего века на то, чтобы сметать со своего пути беспомощных ползучих насекомых, а не безрассудно лишать хоть самого малейшего жизни; и опять, из этого чувства высшего благожелательства и милосердия по отношению к более слабому, как бы жалка ни была эта тварь, — возникло почитание одной из естественных модификаций их собственной двойной натуры, отсюда поздней возникло также популярное верование в метемпсихоз. Никаких его следов не обнаружено в Ведах; и истинное толкование этой доктрины, обсужденной подробно в “Ману” и в буддийских священных книгах, с самого начала стало достоянием только ученых жреческих каст, поэтому неправильные и глупые идеи масс об этой доктрине не должны вызывать удивления.

Тех, кто в остатках древности усматривают доказательства, что у современности мало прав претендовать на оригинальность, — тех обычно обвиняют в склонности преувеличивать и искажать факты. Но откровенный читатель едва ли станет утверждать, что вышеизложенное служит этому примером. Эволюционисты существовали уже до того дня, когда, по словам Библии, мифический Ной плавал в своем ковчеге; и древние ученые были лучше осведомлены, и их теории были более логично построены, чем у эволюционистов современности.

Платон, Анаксагор, Пифагор, эллинские школы Греции, так же как и старинные халдейские училища жрецов — все преподавали доктрину двойной эволюции, доктрину о переселении душ, касающуюся только перехода человека из мира в мир после смерти здесь. Каждая философия, достойная этого имени, учила, что дух человека, если и не душа, предсуществовал.

“Ессеи”, — говорит Иосиф, — “верили, что души бессмертны, и что они спускаются с эфирных сфер, чтобы быть прикованными к телам” [153, кн. II, с. 12].

В свою очередь Филон Иудей говорит, что

“воздух полон ими (душами); и что те, кто ближе всего к земле, спускаясь, чтобы быть привязанными к смертным телам, ?блйниспмпυбй бυийт, возвращаются к другим телам, преисполненные жаждой жить в них” [464, с. 455d].

В “Зогаре” душа заставлена выпрашивать свою свободу перед Богом:

“Владыка вселенной! Я счастлива в этом мире и не желаю отправиться в другой мир, где я буду служанкой, подверженной всякой скверне”.[343]

Доктрина роковой необходимости, вечного нерушимого Закона утверждена в ответе божества:

“Против твоей воли ты становишься зародышем и против твоей воли ты рождена”.[344]

Свет был бы непонятен без тьмы, проявляющей его путем контраста; добро не было бы добром без зла, выявляющего бесценную природу блага; итак, личная добродетель не может претендовать на заслугу, если она не прошла горнило соблазна. Нет ничего вечного и неизменного, за исключением сокрытого божества. Ничто предельное — или потому, что оно имело начало или должно иметь конец — не может оставаться неподвижным. Оно должно идти или вперед или назад; и душа, жаждущая снова воссоединиться со своим духом, который единственный может даровать ей бессмертие, должна очиститься посредством циклических переселений, стремясь вперед к единственной Стране Блаженства и Вечного Покоя, называемой в “Зогаре” “Дворцом Любви”,; в индусской религии — “Мокша”; среди гностиков — “Плеромой вечного Света”, а у буддистов — “нирваной”. Христианин называет ее “Царством Небесным” и претендует на то, что он единственный нашел эту истину, тогда как он только изобрел новое имя для доктрины, которая является ровесницей человека.

Доказательство, что переселение души не относится к состоянию человека на этой земле после смерти, можно найти в “Зогаре”, несмотря на многие неправильные изложения его переводчиков.

“Все души, отдалившиеся в небесах от Священного — да будет благословенно Имя Его — бросились в бездну в своем существовании, и ожидали времени, когда им предстояло спуститься на землю...[345] Приди и посмотри, когда душа достигнет обители Любви... Душа не выдержала бы этого света, если бы не было светящегося плаща, который она надевает. Ибо, точно так же, как душа, посланная на эту землю, надевает земное одеяние, чтобы сохранить себя здесь, точно также она получает наверху сияющее одеяние, чтобы быть в состоянии смотреть без вреда в зеркало, чей свет исходит из Владыки Света”.[346]

Кроме того, “Зогар” учит, что душа не может достигнуть обители блаженства, если она не получила “святого поцелуя” или воссоединения души с субстанцией, из которой она была эманирована — с духом. Все души — двойные, и в то время как последняя представляет собою женский принцип, дух является мужским. Пока заключен в теле, человек представляет собою троицу, если только его скверна не настолько велика, что вызывает его разрыв с духом.

“Горе той душе, которая вместо своего небесного мужа (духа) предпочитает земной брак со своим земным телом”, — гласит один текст в “Книге Ключей”.[347]

Этих идей о переселениях и тройственности человека придерживались многие из ранних христианских отцов. Только путаница, созданная переводчиками Нового Завета и древних философских трактатов по поводу души и духа вызвала многие недоразумения. Это также одна из многих причин, почему Будду, Плотина и многих других посвященных теперь обвиняют в том, что они стремились к полному уничтожению своих душ — к “поглощению божеством” или к “воссоединению со вселенской душой”, что, по мнению наших современников, означает уничтожение. Животная душа, конечно, должна дезинтегрировать свои частицы, прежде чем она будет в состоянии соединить свою более чистую сущность навсегда с бессмертным духом. Но переводчики как “Деяний”, так и “Посланий”, заложившие основание Царствия Небесного, и современные комментаторы буддийской “Сутры Основания Царства Праведности” исказили смысл слов великого апостола христианства так же, как и великого реформатора Индии. Первые настолько затемнили слово ?хчйкпт, что никакой читатель не догадается, что оно имеет какое-либо отношение к душе, и при таком смешивании понятий душа и дух читатели Библии получают лишь искаженные представления обо всем, что касается этого предмета; а переводчики второй не поняли смысла и назначения буддийских четырех степеней Дхианы.

В писаниях Павла сущность человека разделена на три части — плоть, психическое существо или душа, и осеняющая и в то же время внутренняя сущность или ДУХ. Его фразеология очень определенна, когда он учит анастасису, или продолжению жизни после смерти. Он утверждает, что существует психическое тело, которое сеется в тленное, и духовное тело которое возвышается в нетленную субстанцию. “Первый человек из земли и земной, второй человек с неба”. Даже Иаков [III, 15] признает душу говоря, что “это не есть мудрость, нисходящая свыше, но — земная, душевная, бесовская”. Платон, говоря о душе (psuchй), замечает, что “когда она вступает в союз с nous (божественная субстанция, бог — как psuche есть богиня), она все делает правильно и удачно, но дело обстоит иначе, когда она привязывается к Annoia”. То, что Платон называет ноус, Павел называет Духом, то что Павел говорит о плоти, Иисус относит к сердцу. Природное состояние человечества называлось по-гречески ?рпуфбуйб; новое состояние — ?нбуфбуйт. С Адамом пришло первое (смерть), с Христом — последнее (воскресение), так как он был первым, кто открыто учил человечество “Благородному Пути” к Вечной жизни, как Гаутама указывал тот же самый Путь к нирване. Для осуществления той и другой цели был, по обоим учениям, только один путь.

“Бедность, нравственная чистота, созерцание или внутренняя молитва; презрение к богатству и к иллюзорным радостям этого мира”.

“Вступайте на этот путь и положите конец печали; истинно. Путь провозглашен мною, кто нашел как уничтожить стрелы печали. Вы сами должны приложить усилия; Будды — только проповедники. Мыслящий, который вступает на Путь, освобождается от пут Обманщика (Мары)”.[348]

“Входите тесными вратами, ибо широки врата и пространен путь, ведущие в погибель... Всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному” [Матфей, VII]. “Я ничего не могу творить Сам от Себя” [Иоанн, V, 30]. “Заботы века сего и обольщение богатства заглушает слово” [Матфей, XIII, 22], — говорят христиане; и только путем освобождения от всех заблуждений буддист вступает на “Путь”, который ведет его “прочь от неугомонных мечущихся волн океана жизни” и приведет его “в спокойный Град Мира, к действительной радости и покою нирваны”.

Подобным же образом и греческие философы благодаря стараниям слишком ученых переводчиков превратились из мистиков в мистификаторов. Египтяне почитали божественный дух, один единственный, как Ноут. Совершенно ясно, что именно с этого слова Анаксагор взял свой термин ноус или, как он называет его, ?пυт бхфпксбфзт — Разум или Дух само-сильный, ?счзфзт кйнзуещт.

“Все было хаос”, — говорит он, — “затем пришел ?пυт и установил порядок”.

Он также обозначает этот ?пυт как Единого, который правит многими. По его идее ?пυт был бог, а Логос был человек, эманация первого. Внешние силы воспринимали феномены; только ноус один различал нумены или субъективные явления. Это чисто в буддийском и эзотерическом духе.

Здесь Сократ подхватил его нить и следовал к ней, а после него Платон с целым миром внутреннего знания. Если старый ионийско-итальянский мир кульминировал в Анаксагоре, то новый начался с Сократа и Платона. У Пифагора Душа была самопроизвольно движущейся единицей с тремя элементами: nous, phren и thumos, последними двумя обладали и животные, и только первый элемент представлял его истинное я. Таким образом, обвинение, что он преподавал трансмиграцию, отвергнуто; он учил о ней не более, чем когда-либо учил Гаутама Будда, в какие бы суеверия индусская чернь ни превратила это после его смерти. Заимствовал ли Пифагор от Будды или Будда заимствовал еще от кого-либо — это не имеет значения; эзотерическая доктрина одна и та же.

Платоническая школа даже еще более отчетлива в провозглашении всего этого.

Реальная индивидуальность находилась в основе всего. Поэтому Сократ учил, что у него имеется ?бймьнйпн (dæmonium), духовное что-то, которое направило его на путь мудрости. Он сам ничего не знал, но это что-то повело его к познанию всего.

Платон пошел за ним следом и полностью исследовал принципы бытия. Существовал Агафон, Верховный Бог, создавший в своем уме paradeigma всего.

Он учил, что в человеке имеется “бессмертный принцип души”, смертное тело и “отдельная смертного рода душа”, которая помещалась в отдельном от тела вместилище; бессмертная часть находилась в голове (“Тимей”, XIX, XX), другая — в туловище (XLIV).

Ничего нет яснее того, что Платон рассматривал внутреннего человека, как состоящего из двух частей — одна всегда одна и та же, образованная из той же сущности, что и божество, и другая смертная и тленная.

“Платон и Пифагор”, — говорит Плутарх, — “делили душу на две части — разумную (поэтическую) и неразумную (agnoia); и та часть души человека, которая разумна — вечна; ибо, хотя она и не есть Бог, все же она есть произведение вечного божества, но та часть души, которая лишена разума (agnoia) — умирает”.

“Человек”, — говорит Плутарх, — “есть сложный состав; и ошибаются те, кто думают, что он состоит только из двух частей. Ибо они воображают, что понимание является частью души, но они ошибаются в этом не менее тех, которые считают душу частью тела, ибо понимание (ноус) настолько же превосходит душу, насколько душа лучше и божественнее тела. Соединение этой души (?хчз) с пониманием (νпυт) образует разум, а соединение с телом образует страсть; из этих двух одно является началом или принципом удовольствия и боли, а другое — началом или принципом добродетели и порока. Из этих трех частей, сложенных и слитых вместе, земля дала тело, луна — душу, а солнце — понимание человеческому роду.

“Теперь о смертях, какими мы умираем; одна смерть делает человека двумя из трех, а другая превращает его из двух в одного. Первая находится в области и под юрисдикцией Деметры, откуда название, данное мистериям ?елейн, напоминало название данное смерти — ?елехфбн. Афиняне прежде называли покойников также посвященными Деметре. Что же касается другой смерти, то она происходит на Луне или в области Персефоны. Как и в случае смерти земной, так и в случае другой, небесной, Гермес задерживается. Это внезапно и насильственно отрывает душу от тела; но Прозерпина нежно и в течение долгого времени отъединяет понимание от души. По этой причине ее называют Monogenes, единородной или скорее — порождающей одиночек, ибо лучшая часть человека становится одинокой, когда она ею разъединена. Итак, и та и другая происходят в соответствии с законами природы. Верой предписано, что каждая душа, с пониманием или без понимания (?пυт), когда она покинула тело, должна странствовать некоторое время, хотя не все одинаковое, в области, находящейся между землей и луной. Так как те, кто были несправедливы и вели беспутную жизнь, несут здесь соответствующее своим злодеяниям наказание; но добрые и добродетельные задерживаются до тех пор, пока они не очистятся и путем искупления не освободятся от всех тех зараз, которыми они могли заразиться под влиянием тела, как бы от скверной болезни, живя в самой умеренной части этого пространства, называемой Лугами Гадеса, где они должны оставаться определенное, заранее назначенное время. И затем, словно при возвращении на родину после долгих скитаний или длительного изгнания они испытывают радость такого рода, которую, главным образом, испытывают посвящаемые в священные мистерии; эта радость перемешана с тревогой, восхищением и с особыми, каждому по отдельности присущими надеждами”.

Dжmonium Сократа был этим ?пυт, умом, духом или пониманием в нем божественного.

“Нпυт Сократа”, — говорит Плутарх, — “был чист и смешался с телом не более, чем требовала необходимость... Каждая душа обладает какою-то частью ?пυт, разума — без этого человек не может быть человеком; но столько из каждой души, сколько смешалось с плотью и инстинктивными потребностями, изменяется и через испытывание боли или удовольствия становится неразумной. Не все души в одинаковой степени смешиваются; некоторые целиком погружаются в тело и таким образом в, этой жизни все их строение портится инстинктивными потребностями и страстями; некоторые смешиваются только частью, но более чистая часть [ноус] все же остается вне тела. Эта часть не втягивается в тело, но плавает над ним и прикасается (осеняет) к наиболее возвышающейся части головы; она подобна веревке, чтобы ею поддерживать и направлять опускающуюся часть души до тех пор, пока она оказывается послушной и не поддается инстинктивным влечениям плоти. Та часть, которая погрузилась в тело, называется душой. Но нетленная часть называется ноус, и простонародье думает, что она находится внутри их, точно так же как они думают, что изображение, отраженное зеркалом, находится в этом зеркале. Но более умные, которые знают, что она находится вовне, называют ее Dжmon (бог, дух).

Душа, как сон, быстро улетает, что она, однако, делает не сразу, как только отделилась от тела, но потом, когда она остается одна и отделяется от понимания (ноус)... Душа, будучи ваяема и формируема пониманием (ноус), и сама ваяя и формируя тело путем охватывания его со всех сторон, получает от него отпечаток и форму; таким образом, хотя она отделилась и от понимания и от тела, она, тем не менее, на долгое время все еще удерживает его фигуру и сходство так, что с полным правом ее можно называть его изображением.

И элементом этих душ является луна, так как души распадаются в нее так же, как тела покойников в землю. Действительно, те, которые были добродетельными и честными, ведущими спокойную и философскую жизнь, не впутываясь в хлопотливые дела, — те быстро распадаются, так как их покинул ноус, понимание, и они больше не пользуются телесными страстями — они тотчас же исчезают”.

Мы находим, что даже Ириней, этот неутомимый и смертельный враг каждой греческой и “языческой” ереси, разъясняет свою веру в тройственность человека. Совершенный человек, согласно его воззрениям, состоит из плоти, души и духа:

“... carne, anima, spiritu, altero quidem figurante, spiritu, altero quod formatur, carne. Id vero quod inter haec esl duo, est anima, quae aliquando subsequens spiritum elevatur ab eo, aliquando autem consentient carni in terrenas concupiscentias” [162, кн. I, V, 1].

И Ориген в своем “Шестом Послании Римлянам” говорит:

“Существует тройное деление человека; тело или плоть, самая низкая часть нашего естества, на которой древний змей путем первородного греха написал закон греха, через который мы бываем соблазняемы на подлые поступки, и как только мы поддаемся этим соблазнам, мы крепко привязываем себя к Дьяволу; дух, в котором или посредством которого мы выражаем подобие божественной природы, в котором Лучший Творец; с прообраза своего собственного ума, выгравировал своим собственным пальцем (т. е. своим духом) вечный закон честности — этим мы присоединены (приклеены) к Богу и сделаны едиными с Богом, в-третьих, душа посредничает между этими двумя, которая, как в республике, где партии раскололись, — должна присоединиться к той или другой стороне; она вольна выбирать, к которой стороне примкнуть. Если, отказавшись от плоти, она примкнет к партии духа, она сама станет духовной; если же она опустится к жадностям плоти, то она сама выродится в тело”.

Платон (в “Законах”, X) определяет душу как

“движение, которое способно самопроизвольно двигаться”. “Душа — наиболее древняя изо всего и начало движения”. “Душа была порождена раньше тела; тело более позднее и вторичное, так как, согласно природе, над ним правит властвующая душа”. “Душа, правящая всем, что движимо каким бы то ни было образом, правит точно так же небесами”.

“Поэтому душа руководствует всем в небесах, на земле и в море посредством своих движений, названия которых — хотеть, обдумывать, заботиться, советоваться, строить мнения истинные и ложные, находиться в состоянии радости, печали, уверенности, боязни, ненависти, любви, вместе со всеми такими первичными движениями, которые сопряжены с этими... будучи богинею сама, она всегда берет себе в союзники НОУС, бога, и дисциплинирует все правильно и удачно; но если она вместе с Annoia, а не nous — она во всем поступает наоборот”.

В этом изложении, как и в буддийских текстах, отрицательное рассматривается как сущностное существование. Уничтожение входит в эту же категорию. Положительное состояние есть сущностное бытие, но не проявление как таковое. Когда дух, по буддийской терминологии, вступает в нирвану, он теряет объективное существование, но сохраняет субъективное. Для объективного ума это есть превращение в абсолютное ничто; для субъективного — НИ-что, ничто, что можно было бы развернуть перед чувствами.

Эти довольно подробные цитаты были необходимы для нашей цели. Лучше, чем что-либо другое, они демонстрируют согласие между старейшими “языческими” философиями — которым “не помогал свет божественного откровения”, если применить любопытное высказывание Лебулэ в адрес Будды — и ранним христианством некоторых отцов. Как языческая философия, так и христианство, однако, обязаны своими возвышенными идеями о душе и духе человека и непознаваемом Боге буддизму и индусскому Ману. Нет ничего удивительного в том, что манихейцы утверждали, что Иисус был пермутацией Гаутамы; что Будда, Христос и Ману были одним и тем же лицом [528, т. I, с. 817], так как учения первых двух были тождественны. Это была доктрина старой Индии, которой придерживался Иисус, когда проповедовал полный отказ от мира и его тщеты, чтобы достичь Царствия Небесного, нирваны, где “люди не женятся и не выходят замуж, но живут подобно ангелам”.

Опять-таки, это была философия Сиддхартхи-Будды, которую проповедовал Пифагор, утверждая, что эго (нпυт) было вечно с Богом, и что только душа проходила через различные стадии (индусские Рупа локи), чтобы достичь божественного превосходства; между тем как thumos возвращался на землю, и даже phren уничтожался. Таким образом, метемпсихоз был только последовательностью наказаний через небеса-прибежища (называемые буддистами — Зион)[349] чтобы освободиться от внешнего ума, освободить ноус от phren или души, буддийской “Виньянаскандая”, того принципа, который живет, завися от кармы и сканд (групп). Именно последние, метафизические олицетворения “деяний” человека, добрых или плохих, после смерти его тела воплощаются, так сказать, и образуют свои многие невидимые, но неумирающие соединения, входящие в новое тело или, вернее, в эфирное существо, в двойник того, кем человек был морально. Именно астральное тело каббалиста и “воплотившиеся деяния” образуют новое чувствующее “я”, так как его Аханкара (эго, самосознание), данное ему верховным Владыкою (дыханием Бога), никогда не может погибнуть, ибо оно бессмертно per se как дух; отсюда страдания новорожденного “я”, которые длятся до тех пор, пока он не избавится от всех земных мыслей, желаний и страстей.

Теперь мы видим, что “четыре тайны” буддийской доктрины были так же мало поняты и оценены, как и “мудрость”, на которую намекал Павел и которая говорилась “между совершенными” (посвящеными), “мудрость мистерий”, которой “никто из архонов века сего не познал” [1 Коринф., II, 6, 7, 8]. Четвертая степень буддийской Дхианы, плод самадхи, ведущий к высочайшему совершенству, к Виконддхам — термин, правильно переведенный Бюрнуфом глаголом “совершенствовать” [307, c. 806] совсем неправильно понята другими, равно как и самим Бюрнуфом. Определяя состояние Дхианы, Сент-Илер аргументирует так:

“Наконец, достигнув четвертой степени, аскет больше не обладает этим чувством блаженства, как бы затемнено оно ни было... он также утерял всю память... он достиг бесчувственности, такой близкой к нирване, как только можно... Однако, эта абсолютная бесчувственность отнюдь не является препятствием аскету в приобретении в этот самый момент всезнания и магических сил; это явное противоречие, о котором буддисты беспокоятся не более, чем о многих других” [529, 95].

А зачем им беспокоиться, когда эти противоречия, по сути дела, совсем не являются противоречиями? Не пристало нам говорить о противоречиях в религиях других народов, когда противоречия в нашей собственной религии породили, кроме трех великих взаимоборствующих церквей — римской, протестантской и восточной, — еще тысяча и одну весьма любопытных меньших сект. Как бы то ни было, у нас имеется термин, применяемый к одному и тому же понятию буддийскими святыми “нищенствующими” и Павлом, апостолом. Когда последний говорит: “Чтобы достигнуть воскресения мертвых... не то, чтоб я уже достиг, или усовершился” (стал посвященным) [Филиппийцам, III, 11-14] — то он пользуется выражением, обычным среди посвященных буддистов. Когда буддийский аскет достиг “четвертой степени”, — его считают архатом. Он производит всякого рода феномены исключительно силою своего освобожденного духа. Архат тот, говорят буддисты, кто приобрел силу летать по воздуху, стать невидимым, повелевать стихиями, творить всякого рода удивительные явления, обычно и притом ошибочно называемые мейпо (чудесами). Он — совершенный человек, полубог. Он станет богом, когда достигнет нирваны, ибо так же, как посвященные обоих заветов, почитатели Будды знают, что они — “боги”.

“Истинный буддизм, перескакивая стену между предельным и беспредельным сознанием, побуждает последователей стремиться собственными усилиями к тому божественному совершенству, на которое, по его учению, человек способен, и по достижении которого человек становится богом”, — говорит Брайан Хогтон Ходжсон.[350]

Мрачны и печальны были пути, кровью залиты и извилисты тропы, по которым христианский мир был вынужден пройти, чтобы принять христианство Иринея и Евсевия. И все же, если мы не примем воззрений древних язычников, — может ли наше поколение претендовать на то, что оно разрешило какую-нибудь из тайн “Царствия Небесного”? Что больше знает наиболее набожный и ученый из христиан о будущей судьбе и продвижении нашего бессмертного духа, чем языческий философ древности и современный “язычник” по ту сторону Гималаев? Может ли он даже похвастать, что он знает столько же, несмотря на то, что на полный ход пользуется “божественным” откровением? Мы видели буддиста, как он придерживается веры своих отцов и в теории и на практике; и как бы ни была слепа его вера и как бы абсурдны ни были его понятия по некоторым особым пунктам доктрины, позднейшим поправкам, внесенным честолюбивым духовенством, — все же в практической жизни его буддизм намного больше христоподобен на деле и по духу, чем, в среднем, жизнь наших христианских священнослужителей. Уже достаточно одного того факта, что его религия повелевает ему “почитать свою собственную веру, но никогда не поносить веру других”.[351] Это ставит буддийского ламу неизмеримо выше любого священника, который считает своим священным долгом проклинать открыто “язычника” и приговаривать его и его религию “на вечные муки”. Христианство с каждым днем все более становится религией чистого эмоционализма. Доктрина Будды всецело обоснована на практике деятельности. Ее ядром является любовь ко всем живым существам, человеческим и животным. Человек, который знает, что если он не будет трудиться для себя, — ему придется голодать, и понимает, что у него нет козла отпущения, который понес бы за него его прегрешения, — по всей вероятности, имеет шансы в десять раз стать лучшим человеком, чем тот, кого научили, что убийство, кража, распутство могут быть в мгновение ока смыты с него, и он станет белый как снег, если он только верит в Бога, который, по выражению Волнея, “когда-то принимал пищу на земле, а теперь сам стал пищею своих людей”.

 

 

ГЛАВА VII. ЕРЕСИ РАННИХ ХРИСТИАН

И ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА

 

“О доктринах друзов никогда ничего подлинного не было известно; среди их соседей распространено мнение, что они поклоняются какому-то идолу в виде тельца”.

 — Кинг, “Гностики и то, что от них осталось”.

 

“О, вы, Владыки Истины, безгрешные, цикл за циклом совершающие в вечности... спасите меня от уничтожения в этой сфере Двух Истин”.

 — “Египетский ритуал мертвых”.

 

“Пифагор правильно рассматривал “Несказуемое Имя” Бога... как Ключ к Тайнам вселенной”.

 — Панкост, “Голубой и красный свет”.

 

 

В последующих двух главах мы уделим внимание наиболее значительным из христианских тайных сект, так называемым “ересям”, которые возникли между первым и четвертым веком нашей эры.

Быстро взглянув на офитов и назареев, мы перейдем к их отпрыскам, которые все еще существуют в Сирии и Палестине под названием друзов Ливанской горы, а около Басры или Бассоры в Персии под названием мендеян или учеников Св. Иоанна. Все эти секты непосредственно связаны с нашей темой, так как они каббалистического происхождения и когда-то придерживались тайной “религии мудрости”, признавая единым верховным Богом Бога мистерий — Несказуемого Имени. Отметив эти многочисленные тайные общества прошлого, мы сопоставим их для непосредственного сравнения с некоторыми современными. Мы закончим кратким обзором иезуитов и почтенным кошмаром римско-католической церкви — современным франкмасонством. Все эти современные, так же как и древние братства — за исключением современного франкмасонства — были и есть более или менее связаны с магией, практически так же, как теоретически; и все они — не исключая франкмасонства — обвинялись и по-прежнему обвиняются в демонопоклонстве, кощунстве и безнравственности.

Нашей целью не является изложение истории какой-либо из них, но только сравнение этих тяжко оскорбленных общин с христианскими сектами прошлого и настоящего и затем, руководствуясь историческими фактами, защитить тайную науку, так же как и людей, которые являются их исследователями и защитниками против любых несправедливых обвинений.

Одну за другой поток времени поглощал секты первых веков, пока изо всех их только одна выжила в своей первобытной целостности. Эта одна все еще существует, все еще проповедует учение своего основателя и все еще подтверждает свою веру проявлениями силы. Зыбучий песок, поглотивший все другие побеги религиозных волнений времен Иисуса вместе со всеми записями, реликвиями и преданиями, — для этого оказался твердым основанием. Изгнанные из своей родины, его члены нашли убежище в Персии, и сегодня интересующийся путешественник может беседовать с прямыми потомками “учеников Иоанна”, которые слушали на берегу Иордана “Богом посланного человека”, и были крещены и верили. Этот любопытный народ, численностью около 30000 человек или больше, неправильно называют “христианами Св. Иоанна”; по сути дела их следовало бы называть их старым именем — назареи, или новым — мендеяне.

Называть их христианами нет никакого основания. Они не верят в Иисуса как в Христа, не признают его искупления, не являются последователями его церкви и не почитают ее Священных Писаний. Также они не поклоняются Богу-Иегове евреев и христиан; это обстоятельство, несомненно, является доказательством, что их основатель Иоанн Креститель также не поклонялся ему. А если так, то какое право он имеет на место в Библии или в портретной галерее христианских святых? Далее, если Ферхо был его богом, и он был “человеком, посланным Богом”, то он, должно быть, был послан Владыкой Ферхо, и проповедовал и крестил его именем? Итак, если Иисус был крещен Иоанном, то вывод таков, что он был крещен по его вере, и поэтому Иисус также был верующим в Ферхо или Фахо, как они его называют; этот вывод, который кажется еще более оправданным его молчанием в отношении имени своего “Отца”. И почему должна гипотеза, что Фахо есть только одно их многих искажений Фхо или Фо, как тибетцы и китайцы называют Будду, — казаться смешной? На севере Непала Будду чаще называют Фо, чем Буддой. Книга “Махаванcа” показывает, как рано работа по буддийскому прозелитизму началась в Непале; а история учит, что буддийские монахи наводнили Сирию[352] и Вавилон в веке, предшествовавшем нашей эре, и что Буддхасп (бодхисаттва), якобы халдеец, был основателем сабизма, или крещения.[353]

Во что, в действительности, крещенцы, эл-Могтасила или назареи, верили, это полностью изложено в других местах, ибо это были те же самые назареи, о которых мы так много уже говорили и из “Кодекса” которых мы приводили цитаты. Будучи преследуемы и под угрозой уничтожения, они нашли убежище у несториан и таким образом позволили рассматривать себя, как христиан, но как только появилась возможность, они отделились, и теперь уже прошло несколько веков, как они даже номинально не заслуживают этого названия. Что их тем не менее так называют церковные писатели, возможно, не так-то трудно понять. Они знают о раннем христианстве слишком много, чтобы можно было оставить их вне пределов христианства, где они могли бы свидетельствовать против него своими преданиями без клейма ереси и отступничества, прикрепленного к их имени, чтобы ослабить доверие к тому, что они могли бы сказать.

Но где еще наука может найти такое прекрасное поле для библейских исследований, как не среди этого столь пренебрегаемого народа? Нет никаких сомнений в их наследовании доктрины Крестителя; их предания — без перерывов. То, чему они учат теперь, их предки учили во все исторические эпохи, когда они появлялись на исторической сцене. Они — ученики того Иоанна, который, как сказано, предсказал пришествие Иисуса, крестил его и заявил, что он сам (Иоанн) недостоин развязать обувь пришедшего. Когда они оба — Посланец и Мессия — стояли в Иордане, и старший освящал младшего — и своего родственника, человечески говоря — небо раскрылось и Сам Бог в виде голубя спустился в сиянии на своего “Возлюбленного Сына”! Как же тогда, если это повествование правдиво, можно объяснить странное неверие, которые мы обнаруживаем у доживших до наших дней назареев? Настолько далекие от веры в Иисуса как Единородного Сына Бога, они в действительности сказали персидским миссионерам, которые в семнадцатом веке впервые открыли их европейцам, что Христос Нового Завета был “лжеучителем”, и что еврейская религиозная система, а также система Иисуса (?) пришли из царства тьмы! Кто знает лучше их? Где можно найти живых, более компетентных свидетелей? Христианское духовенство хотело бы навязать нам помазанника Спасителя, провозглашенного Иоанном, а ученики этого же самого Крестителя с самых первых веков заклеймили этот идеальный персонаж, как обманщика, и его предполагаемого Отца, Иегову — как “подложного Бога”, Ильда-Баофа офитов! Несчастным для христианства будет тот день, когда какой-либо бесстрашный и честный ученый убедит их старейшин разрешить ему перевести содержание их сокровенных книг и собрать их седые от времени предания! Странное заблуждение заставляет некоторых писателей думать, что у назареев нет другой священной литературы, нет других письменных реликвий, как только четыре книги учения и тот любопытный том, полный астрологии и магии, который они обязаны читать в час солнечного заката в каждый посвященный солнцу день (воскресенье).

Эти поиски истины ведут нас, действительно, окольными путями. Много таких препятствий, которые коварство духовенства поставило на нашем пути к нахождению первичного источника религиозных идей. Христианство предстоит перед судом и предстало перед ним с тех пор, как наука почувствовала себя достаточно сильной, чтобы выступить в качестве общественного обвинителя. Часть этого судебного разбирательства мы набрасываем в этой книге. Что от истины есть в этом богословии? Через какие секты эта истина передавалась? Откуда она первоначально была извлечена? Чтобы ответить на это, мы должны проследить историю мировой религии как через тайные христианские секты, так и через секты других великих религиозных подразделений этой расы, ибо тайная доктрина есть та Истина, — и та религия наиболее близка к божественной, в которой она содержится в наименее искаженной форме.

Наши поиски ведут нас туда-сюда, но не бесцельно мы приводим примеры сект, весьма разъединенных хронологически, для критического сопоставления. Наш труд имеет одну цель, которую все время надо иметь в виду — анализ религиозных верований и определение их следования от прошлого до настоящего времени. Что больше всего препятствует в этом, так это римский католицизм; и не раньше как тайные принципы этой религии будут раскрыты, мы сможем понять тот железный посох, на который она опирается, чтобы придать устойчивость своей теперь шатающейся походке.

Мы начнем с офитов, назареев и современных друзов. Личные взгляды автора этих строк, как они будут представлены в диаграммах, будут в самом решительном противоречии с предвзятыми мнениями Иринея, Теодорета и Епифания (возведенного в ранг святых ренегата, продавшего своих братьев), поскольку они будут отражать идеи некоторых каббалистов, находящихся в тесной связи с таинственными друзами Ливанской горы. Сирийские охалы или спиритуалисты, как их иногда называют, обладают большим количеством древних рукописей и гемм, имеющих отношение к данной теме.

Первая, схема, схема офитов, с самого начала, как мы уже показали, отличается от описания, данного отцами церкви, поскольку она представляет Битос или глубь, как женскую эманацию, и отводит ей место, соответствующее месту Плеромы, но только в значительно более высокой области; тогда как отцы уверяют нас, что имя Битос гностики дали первопричине. Как и в каббалистической системе, она представляет беспредельную и бесконечную пустоту, внутри которой скрыт во мраке Непознаваемый Первичный двигатель всего. Она окутывает ЕГО подобно завесе; короче говоря, мы опять узнаем “Шехину” Эйн-Софа. Одно только имя ?БЩ, Иао, отмечает верхний центр или, скорее, предполагаемую точку, где может быть предположено обиталище Непознаваемого. Вокруг Иао располагается надпись ?ЕМЕУ ЕЙЛБМ БВСБУБИ. “Вечное Солнце-Абрасакс” (Центральное Духовное Солнце всех каббалистов, изображенное в некоторых их диаграммах кругом Тиферет).

Из этой области бездонной Глуби (Битос, Адити, Аекина, покров непознаваемого) исходит круг, составленный из спиралей. Это и есть Тиферет, что на языке символизма означает великий круг, ?хклпт, состоящий из меньших кругов. Свернутый внутри так, чтобы следовать по спиралям, лежит змий — эмблема мудрости и вечности — двуеродная андрогина; круг изображает Эннойа, или же божественный разум (мощь не создающая, но которая должна воспринимать), а змий есть агафодемон, Офит, “тень света” (не вечный, но, тем не менее, величайший свет на нашем плане). Как тот, так и другой были Логосами у офитов; или же Единством, ибо Логос проявляет себя как двойственный принцип добра и зла, ибо, на их взгляд, эти два принципа нерушимы и существовали извечно, как они и будут вечно продолжать существовать.

Этот символ объясняет почитание этой сектой Змия, как Спасителя, безразлично, будет ли он свернут вокруг жертвенного хлеба или же вокруг Тау. В своем единстве Эннойа и Офит представляют Логоса. Когда же они разъединены, один изображает Древо (Духовной) Жизни, другой Древо Познания Добра и Зла, потому мы видим, что Офит устремляет первую человеческую чету — являющуюся материальным произведением Ильда-Баофа, но обладающую духовным принципом от Софии-Ахамот — вкусить запрещенный плод, несмотря на то, что Офит представляет собою божественную мудрость.

Змий, Древо Познания Добра и Зла, и Древо Жизни, все они символы, пересаженные из почвы Индии. Араса-Марам, баньяновое дерево, столь священное среди индусов — ибо Вишну в одном из своих воплощений отдыхал под мощною сенью его и учил под ним человеческой философии и наукам — называется Древом Познания и Древом Жизни. Под охраняющей листвой этого царя лесов гуру преподают своим ученикам первые уроки о бессмертии и посвящают их в тайны жизни и смерти. Джава-алейм священнической школы, по халдейским традициям, учили сыновей человеческих стать подобными им. До настоящего времени Фо-чжу,[354] пребывающий в своем Фо-Мяо или же в храме Будды на вершине Гуинь-Лун-Сан,[355] великой горы, совершает свои величайшие религиозные чудеса под деревом, называемым по китайски Сун-Мин-Шу или же Деревом Познания и Деревом Жизни, ибо невежество есть смерть, и лишь знание дает бессмертие. Это замечательное выявление происходит каждые три года, когда огромное сборище китайских буддийских пилигримов стекается к этому священному месту.

Ильда-Баофу, “Сыну Тьмы” и творцу материального мира приписывалось обитание на планете Сатурн, что еще больше отождествляет его с еврейским Иеговой, который сам был Сатурн, согласно офитам, которые отрицают его синайское имя. От Ильда-Баофа эманируют шесть духов, которые соответственно пребывают со своим отцом в семи планетах. Они — Саба или Марс; Адонай — Сол или Солнце;[356] Иево — Луна; Элой — Юпитер; Астафей — Меркурий (дух воды); Урайос — Венера, дух огня.[357]

По своим функциям и приведенным описаниям эти семь планет тождественны с индусской Сапта Лока, семь мест или сфер, или высшие и низшие миры, так как они представляют каббалистические семь сфер. У офитов они принадлежат к низшим сферам. Монограммы этих гностических планет также буддийские, причем последние только слегка отличаются от