Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Александр Шуваев.

Книга Предтеч

 




_____________________________________________________

 © Copyright Александр Шуваев

 Date: 24 Apr 1998

 Email: pvo@mail.uln.ru

_____________________________________________________







Пролегомон



      Если у меня нет иных намерений, то места, в которые я попадаю,

имеют, как правило, нечто общее. Невысокие холмы, великие и малые

реки, луга, болота, в которых не утонешь, заросли кустарника,

обозримые, аккуратные рощи, ленты леса вдоль текучей воды. Лесная

щетина на спинах дремлющих холмов, иногда - громадные валуны в самых

неожиданных местах. Гигантские корявые деревья, стоящие наособицу друг

от друга в лесах чудовищной древности. Не той древности, когда число

лет не воспринимается, не задевает никаких чувств по своей

несоизмеримости с коротким человеческим веком, а живой древности,

когда возраст дерева или же камня в кладке поневоле начинаешь

примерять к своим пятнадцати, тридцати пяти, или восьмидесяти. К тому,

что при прадедах, которых и не помнишь вовсе, дерево это было точно

таким же, и при прадедовых прадедах - тоже. И нет нужды, что в

некоторых из этих мест цвет травы или деревьев может разниться от

зеленовато-желтого до сизо-сиреневого или почти черного: все равно

что-то общее чаще всего есть. Места, где зимой по крайней мере иногда

замерзает вода, а летом можно вспотеть даже не двигаясь. Точных причин

этого я не знаю, и они во всяком случае не слишком важны, но, может

быть, это как то связано с тем, что бывший основанием моим, давший

начало мне после обретения Видения, не был степным всадником или

наездником быстроногого драмадера, не носил от рождения и до самой

смерти тяжелых меховых одежд, сбрасываемых только в жилище, не бродил,

уперев немигающие глаза в зеленые стены бесконечных, безысходных,

непроглядных зарослей. Не был он-я также горцем, островитянином, или

подземным жителем. Гм... Даже вспоминать как-то странно и обсуждать

подобное непривычно: неужели когда-то, пока имело и если имело смысл

само слово "пока", все это имело значение? И даже в какой-то мере

скрывается в моем "сейчас", которое вовсе не имеет границ? С другой

стороны, это не так уж и странно, если есть желание, если были некогда

побуждения сохранить в какой-то мере свою личность, ядро ее. Или,

точнее, - сохранить в какой-то форме отношение своего нынешнего "я" к

тому, что существовало до обретения Видения. У меня - есть желание, а

у многих из нас (если имеет смысл слово "многие", если вообще

правомерно говорить о "многих", если это действительно "многие") его

вовсе нет, и первую же свою Обходимую Дверь они открыли, как прыгают в

пропасть, как кидаются на клинок, как нажимают на спусковой крючок,

дабы выстрелить себе в висок, - с надеждой и расчетом на

безвозвратность и абсолютность перехода. Возврата действительно нет,

но я не нашел причин, чтобы отбросить все из прежнего своего отношения

к миру, в этом остается больше игры и меньше растворенности в

существовании. Пока сознательно, в твердом понимании того, что

делаешь, не отыщешь и не откроешь первую свою Обходимую Дверь,

предсказать дальнейшие свои побуждения и судьбу совершенно невозможно,

невозможно просто по определению. Нельзя предсказать, ринешься ли ты

назад в совершенно безнадежной попытке возврата, будешь ли играть,

бережно сохраняя какие-то связи с собой прежним, с прежним своим "я",

или же последовательно покончишь все счеты с прежним существованием

(строго говоря, "все" покончить невозможно исходя из

математически-строго доказанной теоремы, но свяэь может быть поистине

бесконечно-малой) и раствориться в новом всецело. Присутствие

последних я порой прозреваю в дикой и внешне бессмысленной цепи

маловероятных событий, вдруг протягивающейся в каком-то из миров, но и

сам при этом не понимаю ни целей их, ни личностей. Это вовсе не

значит, что они выше или ушли дальше, ибо нет превосходства там, где

нет меры и неравенства там, где нет соревнования, - я, вероятно, так

же непостижим для них, и проявления присутствия моего в их глазах

прозрачнее воздуха и более смутны, чем далекая тень. Реже приходится

сталкиваться с чем-то узнаваемым; в таких случаях затевается порой

сложная, идущая вразнос игра, но и она опасна в конце концов только

для своего поприща... Ибо кто может  хоть в какой-то мере повредить

тому, кто прошел более трех Обходимых Дверей? Да по отношению к

Видящим даже само понятие "повредить" имеет весьма мало смысла, и

смысл этот вовсе не тот, что до обретения Видения, ведь угробив даже

десятка два героев, которых сам же и придумал, кому, собственно

говоря, приносишь вред? Аналогия тут не слишком удачная, согласен, но

и лучшей подобрать достаточно затруднительно.

      Есть такая игра - "такен", иначе именуемая "пятнадцать", играя

по правилам и добиваясь указанных в правилах целей, натыкаешься порой

на неразрешимые задачи, тогда как, вытряхнув пятнадцать квадратиков из

коробки, имитирующей двухмерное пространство, все эти неразрешимые

задачи решаешь элементарно... И лишаешь игру всяких признаков смысла

заодно с самим ее существованием! Попытка описать мировосприятие

Видящего словами языка, придуманного теми, кто Видением не обладает,

не знает, что это такое, как и о существовании Видения вообще, очень

сильно напоминает такой вот "такен", и сочетание символов,

обозначающих только плоские тени понятий, внятных только Видящим,

обретает порой необыкновенно причудливые, заманчивые очертания. Можно

играть в политику, можно - в мяч, - или в мячик, а можно - в "такен".

Более того, - если при любом количестве игр они не мешают друг другу,

то неизбежной становится игра во все и в каждую из них. Таким образом

можно, в числе прочего, объяснить само существование сказок, как

одного типа этого рода не мешающих друг другу игр. Достаточной

предпосылкой их возникновения является сознательно слабая связь

некоторых теней со всеми другими; обладая телом, разумом и волей, они

не обладают сами по себе Видением, не знают о своей принадлежности

более высокого порядка и кажутся себе вполне самостоятельными

личностями. В таких случаях только какое-то особое везение, необычная

и богатая редкими событиями судьба, или, скажем, эпизоды творческого

вдохновения может отличать такую тень от прочих людей. Тень - игрушка

и тень - часть, тень - марионетка и тень - личность. Тень, бессильная

в общем, и тень, единственно обладающая силой в частностях. Само по

себе обретение Видения было бы для них только обретением связи с

другими, не обладай им в полной мере те, кто сами начинали как вполне

изолированные сущности, да только вот пришли к способности выбирать

себе будущее по вкусу или же несколько его вариантов параллельно

(согласитесь, что было бы абсолютно безграмотным сказать:

"одновременно"). Несомненно, мне удалось повидать много такого, что

другим показалось бы странным, но при этом повторялось десятки и сотни

раз, но мне известно всего-навсего два случая, когда, обретя Видение

сознательно и в полной мере, Видящие долго оставались сами собой и

вели существование, полное риска, если в данном случае допустимо

говорить о существовании и целесообразно - о риске. Разговор об этих

случаях обязательно состоится, и достаточно подробный, в отличие,

скажем, от вариантов, когда на Обходимые Двери натыкались случайно.

Примеров такого рода множество, легенды, мифы, и "волшебные" сказки

едва ли не всех народов просто-напросто полны ими; вы, вероятно,

замечали, как во всех подобных историях колдуны, с одной стороны,

творят совершенно невероятные вещи, а с другой - оказываются

совершенно беспомощными в ситуациях, очень, в общем, сходных по

структуре, погибают в схватках с какими-нибудь добрыми молодцами или

же с теми силами, которые они собственноручно освободили, а потом не

смогли с ними сладить. И взыскуют-то все больше некой "абсолютной

власти", как они ее понимают, или подобных же глупостей, которые для

настоящих видящих действительно не имеют ни малейшего смысла, как,

например, желание, чтобы электроны непременно были кругленькими.

Представьте себе дошлого дикаря, нашедшего где-нибудь контейнер с

медикаментами и при этом умудрившегося догадаться, что это такое...

Необычайные результаты тут обеспечены во всяком случае, вот только

предсказать, когда - какой, для него было бы затруднительно. Так что

то, что с похвальным единодушием передают на всех языках о

"колдовстве", вообще говоря, - правда. И пусть излагаемые ниже события

могут показаться несколько разнородными, их объединяет то, что все они

связаны с нетиповыми вариантами обретения Видения и описывают, в

конечном итоге, похождения не людей даже, но Априорного Языка,

постигнутого теми или иными отдельными людьми. Так ко всему этому и

стоит относиться.









*КНИГА ПРЕДТЕЧ*



Прелюдия



      Случилось так, что огдо-дэген, живое воплощение Учителя и

духовный владыка всех верующих, на восемьдесят четвертом году нынешней

своей земной жизни, соизволением высокого Неба получил свой Дар. На

склоне дней его ему был открыт и день и час, когда предстояло огдо

покинуть великую Иллюзию, именуемую земной жизнью. Кому-то другому

этот дар, возможно, оказался бы вовсе не в подъем, но Владыке, по

святости его и преклонным летам, знание это было именно Даром. А еще ґ

знаком, что предстоит ему предпринять нечто, чтобы следующее

воплощение его было бы истинно найдено среди родившихся, и было бы

менее отягчено Кармой. Так, по зрелому рассуждению, отправил он

посланца к настоятелю обители Баданг, Дэцун-Одонгу, бывшему в посох

ему в нынешней немощи его.

      Настоятель же Одонг, при всей святости своей жизни, натуру имел

властную, братию ґ пас железной рукой, а нрав имел прямой и

решительный, более подходящий воину, нежели монаху. Высокая, кряжистая

фигура, необычные светлые глаза и слишком густая борода выдавали в нем

чужую кровь. Поэтому, получив послание от владыки, коего он безмерно

чтил, Дэцун-Одонг немедленно принялся за надлежащие приготовления.

      Следующей же ночью множество монахов покинуло пределы монастыря,

направляясь в ближние обители. Гонцы-скороходы выскальзывали за

пределы обители с нечеловеческой, совершенной грацией и дальше

неслись, словно стрелы. Глаза их были открыты, но они продолжали спать

По узким тропинкам, по карнизам, висящим над головокружительными,

самыми глубокими в мире пропастями, по скользким камням или же просто

вброд преодолевая бешеные ручьи бежали в эту ночь, сквозь этот мрак

Ночные Гонцы. Все, как один, легкие, невеликого роста, сухощавые, они

неслись по кромешному своему пути стремительно и бесшумно, как ночные

птицы с мягким пером. И ни единый из них не оступился, неукоснительно

добравшись до цели. Поэтому уже через два дня во дворец Владыки начали

прибывать немолодые люди из главных обителей, богатых добром, мудрыми

братьями, славой и древними книгами. При этом уже и в близких между

собой монастырях стало сильно заметно разнообразие, а главное -

разночтения и разнотолки. Впрочем, до образования сект еще не дошло,

и, по крайней мере, Посвященные понимали друг друга превосходно, море

новообращенных с их разнообразными, дикими порой предрассудками не

успело еще размыть крепких берегов веры мудрых, призванных учить.

Потом не на один день затянулись переговоры, - по чину, неторопливые и

очень вежливые; тут допустимо было смелое уподобление, сверкающая

яркими красками мысль, за которую кто-нибудь не столь посвященный был

бы безоговорочно проклят, высказывание, не прячущее смысла. И много

тут было выпито соленого чая с молоком, жиром и маслом, но, хотя и

окольными путями, казалось бы, двигались в угоду приличиям речи

собравшихся, а решение, однако же, было достигнуто на диво быстро, и

никто при этом не оказался недовольным или же обиженным.

      Избранных же к поиску оказалось всего пятеро. С высочайших гор

спустился аскет, одиноко проживший в пещере, без огня и теплой одежды

вот уже шесть лет. Наверное, был он сравнительно не стар, но

нечеловеческая жизнь его сделала существом, как бы вовсе лишенным

возраста. Когда посланцы явились к нему, он, верный обетам молчания и

одиночества, им не отвечал и даже как будто бы не видел их вовсе, но,

узнав о цели посольства, аскет прервал подвиг, тем самым отказавшись

от грядущего блаженства ради блага ближних и дальних, и, худой до

бестелесности, с длиннейшими и спутанными космами черных волос, вошел

он в сообщество ищущих. Считалось, что он видит суть вещей прямо через

обманчивую завесу внешнего, являющегося, как известно, всего лишь

иллюзией. Воля же его была подобна чистому кристаллу без порока.

      Следом шел слепой монах, поэт, певец и непревзойденный знаток

учения и канонов: сам Владыка послал его в путь, предложив высокому

собранию его кандидатуру, и многие говорили, что это было немалой

жертвой с его стороны, потому что слепец с его поистине необъятной

памятью на своем месте был трудно заменим. Он один заменял библиотеку

в тысячи томов, но избран был далеко не только по этой причине: от

рождения не видевший света, он, казалось, все-таки видел мир

по-своему, не так, как его видят зрячие, потому что в самом деле

невероятной, неправдоподобной остротой обладали остальные его чувства.

По мнению братьев, он обладал также способностью проникать в Суть

Вещей, но это свойство его неизреченным образом было совсем другим,

нежели у аскета.

      Третьим был монах обители Бадан, из числа тех, кто как раз и

создал ей широкую славу и, в конечном итоге, немалую часть богатства,

- знаменитейший врач. Одонг настоял на участии в поиске именно его,

дабы избранный младенец был по-настоящему здоровым и беспорочным и

попал бы к воспитателям невредимо. Понятно, что при этом настоятель

отнюдь не выставил напоказ этих своих вполне практичных резонов, а

собратия, если и поняли их, виду отнюдь не показали. Семь лет было

целителю, когда он попал в ученики лекаря, и без двух шестьдесят, без

двух полный круг лет прожил он, когда на него легла обязанность

отправляться в поиск. Великий знаток древних книг при необходимости

смело поступал вопреки написанному в них - и не ошибался, весьма

напоминая этим самого Одонга, и пользуясь неизбывным его уважением за

эту черту. По ремеслу своему и по причине долгой жизни знал врач все

темные стороны бытия, но ничто дурное поразительным образом к нему не

приставало.

      Четвертым был почти до немоты молчаливый горец-слуга, по словам

Одонга: "Почти вовсе не человек, но поистине незаменимый в пути

припас."

      Пятым был бандит. Три года тому назад он явился в обитель с

дальней восточной окраины Мира, назвался величайшим злодеем и свою

историю поведал одному лишь Одонгу. Став вечным послушником, он всех

превзошел в аскетизме и выполнял в обители самую тяжелую и грязную

работу, вкушая при этом только самую малость самой постной и скудной

пищи. Так он быстро ослабел и неминуемо помер бы, если бы прознавший

про то настоятель не приказал бы ему питаться как следует и сохранить

телесную силу. Тогда он проявил надлежащее послушание, но теперь,

узнав, что ему предстоит сопровождать высоких учителей и, при

необходимости, охранять их и защищать, "держа меч в правой руке своей"

- осмелился усомниться:

      - Отец мой, я поселился в обители, дабы никогда больше не лить

человеческой крови, поскольку кровопролитие стало нестерпимо для меня

с самого мига прозрения, и теперь неизмеримо легче для меня самому

быть убитым, нежели убивать других.

      Обладая пониманием людей, которое можно считать совершенным,

настоятель тут почувствовал наличие упорства, сродни упорству

мучеников за веру, бывшего хоть и ошибочным по отстаиваемым

убеждениям, но все-таки непреодолимым, если ослушника не удастся

переубедить. Все эти соображения многоопытный муж и человекознатец

оценил молниеносно, а поскольку, при явной правоте своей, убеждать

можно, - и должно! - по-разному, он счел резонным впасть в устрашающую

ярость:

      - Довольно! Я уже вижу, что дух Учения столь же темен для тебя

сейчас, как и в день твоего появления здесь, и я зря тратил на тебя

время и силы своей души. Кто лучше тебя знает, сколько людской крови

ты пролил?! И эти реки крови ты надеешься искупить, таская воду, рубя

хворост и каясь?! Тебе говорю я: сотни жизней, проведенных в подобной

безделице не искупят сотой доли содеянного тобой! Святой человек, не

чета тебе, душегубу, отказался от достижения блаженства, которое, по

всем признакам, постигло бы его по окончании уже этой жизни... И ты

отказываешься? Так иди же, веди жизнь бессловесного скота, поскольку

это соответствует твоей сути!

      Удивительно ли, при таких обстоятельствах, что ослушник

капитулировал и, рыдая, вымаливал себе прощение, которое, впрочем, и

получил без излишних затяжек, поскольку мудрый знает необходимую меру

строгости и великодушия. Поэтому, когда его убедили, что забота о

пожилых и слабых телом людях - благородна просто по определению,

последние сомнения его отпали, сменившись неподдельным энтузиазмом.

Одонг бросил еще один оценивающий взгляд на фигуру удаляющегося

послушника и мысленно поздравил себя с удачным выбором: в рослом,

сухощавом, с очень широкими плечами теле чувствовались сокрушительная

сила и боевое могущество. Почти до колен послушника доставали его

жилистые, узловатые руки, и не меньшей силой, - монах знал это, - было

искреннее убеждение простодушного сердца.

      В этой стране, как и в ряде прилегающих, твердо знают, что

торопящийся сорвать яблоко рискует съесть его незрелым. Другой

стороной той же самой мудрости была основательная уверенность, что

дорогу может осилить только идущий. Так шли, не торопясь и не мешкая,

пятеро людей, и даже нарочно трудно было бы подобрать более странную

компанию: впереди, весь заросший диким волосом, шел костлявый аскет в

набедренной повязке, за ним следовал крепкий немолодой человек в

низкой желтой шапке с редкой бородой и увесистой сумкой в руках,

которую он нипочем не хотел доверить никаким слугам. Следом высокий и

могучий воин с необыкновенно-мрачным лицом вел под руку слепца с

посохом, хотя тот, надо сказать, нуждался в опоре едва ли не меньше

всех остальных. Замыкал процессию кряжистый горец, едва видимый под

тяжелой и громоздкой кладью, ступающий уверенно и мерно, как

невозмутимый вол. Они посещали горные селенья и деревни долин, где

голубели квадраты рисовых полей и темнела листва плодовых рощ, и везде

верующие считали за великое счастье накормить путников и принять их

под своим кровом. Врач лечил, и ему давали посильную плату, - в тех

случаях, когда он соглашался ее брать, потому что очень уж бедными

были иные из деревень: горы были бесплодны, а в долинах людей давили

местные владыки и многолюдие. Когда путь их лежал через совсем уж

дикие и редко населенные места, им порой приходилось ночевать лагерем,

и тогда слуга разворачивал шатер, добывал горючее, разводил огонь и

ложился спать под открытым небом, а Тун-разбойник охотился и, в случае

удачи, кормил остальных мясом. Поужинав, слепец и врач ложились на

кошму и накрывались войлоками, разбойник садился спиной к костру,

положив кривой меч себе под руку, и то ли грезил, то ли дремал. Аскет

ложился на голый камень далеко от костра, и его душа успевала за одну

ночь облететь весь мир, побывав во множестве мест. Почти два года

потратили они в путешествии на юго-запад, и не нашли искомого в этих

густонаселенных местах, - люди там были испорчены многолюдием и за

сотни лет жизни в тесноте успели накопить много зла в крови своей и

душе: обиды ранят только обиженных, но сотни лет унижения могут

отравить и отдаленное потомство тех, кто были унижены. Мелкие, почти

обособленные селения, которые они видели в самом начале своего пути, в

горах, тоже не годились, поскольку кровь, запертая, словно в бутылке,

в малом числе людей, прокисает в череде поколений. А когда у мальчика,

отрока или юноши была видна чистота крови, он уже не был тем, что

требовалось путешественникам, - белой табличкой без надписи,

младенцем, грубые руки уже успели испачкать эту белизну уродливыми

росчерками и невежественными письменами. Во весь рост встала перед

путниками великая трудность простого дела. Однажды, после ночевки под

открытым небом аскет заговорил едва ли не впервые с начала пути:

      - Надлежит повернуть на север, потому что мы ничего не найдем

здесь.

      Спутники принялись расспрашивать его о причине столь

неожиданного предложения, но он только молчал, глядя как будто бы

сквозь них и очевидно считая разговор оконченным. Они повернули по

слову его, и бесконечный путь неизвестно куда продолжился. В

бесплодных поисках прошло и еще четыре месяца, и путь теперь снова вел

вверх, к бесчеловечной красоте снежных перевалов и голубых корон,

венчающих грозные пики. Вот на этом-то пути и случилось так, что во

время одного из ночлегов путники угодили в руки шайки жестоких

негодяев под главенством некоего Рванг Гвонга, и, без сомнения,

погибли бы, если бы не вмешательство могучего горца из местных,

пришедшего на помощь в самую трудную минуту. Вдвоем с

Туном-послушником они разогнали шайку, более, чем на половину истребив

ее. Погиб и главарь. Горец признался, что этой ночью его выгнало из

дому чувство, бывшее непонятным ему самому. Тем более, что он старался

не отлучаться из дому, поскольку жена его должна была скоро родить. А

надо сказать, что жена его была не из местных жительниц, и привез ее

хозяин из далекой южной страны, славившейся колдовской прелестью своих

черноглазых красавиц с солнечной кровью. Глянув на спасителя, врач

пожелал непременно остаться до родов и поглядеть на ребенка,

присутствие мудрого лекаря было истинным даром судьбы и благоволением

Неба для горца, поскольку жил он ґ вдали от других людей, и поблизости

не было опытных женщин. Он рассеял также последние сомнения путников,

боявшихся оказаться в тягость, если ожидание затянется:

      -Урожай я собрал в этом году отменный, и скот мой дал хороший

приплод.

      А надо сказать, что в отличие от большинства своих высокоученых

собратий, этот врач очень хорошо умел помогать в случае тяжелых родов

и втайне весьма гордился этим. Горец же, заручившись их согласием,

улегся прямо на жесткий камень и моментально уснул.

      В те времена и в те годы простонародье считало за счастье и

высокую честь приютить бродячего монаха или же аскета, и он мог быть

гостем семьи сколько сам того пожелает: его кормили, ему угождали до

самого момента ухода. Никому не пришло бы в голову намекнуть святому

человеку, что он несколько загостился, и положение это казалось вполне

естественным как хозяевам, так и гостям. Нахлебники вовсе не стыдились

своего нахлебничества, но эти люди разительно отличались от привычного

типа святых, и были совершенно неспособны бездельничать. Врач, когда

пришел срок, помог хозяйке разрешиться от бремени, хотя роды,

благодарение Небу, оказались нетяжелыми, а потом взял на себя заботы о

матери и младенце, с достойной удивления сноровкой проделывая все

необходимое. Он же, невзирая на протесты хозяина, умудрился осмотреть

и в меру необходимости вылечить весь его скот. Вмешательство

отшельника, как обычно, было малозаметным, и, как обычно, в полный

рост проявило себя позже: исчезнув на несколько дней, вернулся аскет,

сгибаясь под тяжестью мешка с семенами невиданного доселе, вовсе

непохожего на здешние сорта ячменя с голыми зернами. Сам же их и высеял

 на крохотном, с немыслимыми трудами созданном поле, предварительно

трижды обработав землю. Его невесомое тело, казалось, вовсе не ведало

усталости, и с тех пор местность эта питается по преимуществу именно

этим ячменем, неприхотливым, урожайным, и удивительным образом

поддерживающим не только силы, но и здоровье. Послушник и бессловесный

слуга, трудясь вместе с хозяином, все трое - сильные, словно буйволы,

и столь же упрямые, успели вдвое расширить его поля, - вещь,

совершенно невозможная для одиночки, даже такого могучего. Впрочем, мы

в своем правдивом повествовании забежали несколько вперед, - итак, как

было сказано выше, жена хозяина ждала ребенка. Даже среди красавиц

своей страны, столь славной женской красотой, она, безусловно, была

королевой.

      -Великое небо, - тихонько бормотал про себя врач, - у нее есть

как раз все то, чего не хватает ему... В ней видна способность к

утонченным чувствам и богатству воображения. В ней есть тяга к

небывалому, и нет нужды, что она сама, быть может, не знает об этом.

      Тогда-то он и сказал друзьям своим и спутникам, что непременно

хочет дождаться появления ребенка и помочь в родах. Друзья с уважением

относились ко всем его желаниям.

      Слепой певец, человек при всей своей учености молодой, в первый

раз услыхав голос хозяйки, впал в тайную тоску. Он никогда не любил, и

мучившее его нежную душу чувство было смутным для него. Только

всевидящие глаза отшельника уловили творящееся в душе певца, но это

еще не было достаточным основанием для того, чтобы произносить

какие-то слова. Сам же певец уходил подальше от друзей, садился на

берег бурной речки, а там плакал незрячими глазами и пел небывалые

песни. В них пелось о голосе, похожем на голос серебряной флейты и

рассекающем беззащитную душу. Так свистит ветер в тростниках, что

растут по краям маленьких озер в сухих степях. Так звенят капли,

извечно капающие в древних пещерах. Капающие, как слезы незрячих глаз,

такие горячие, что способны прожечь даже камень. А еще он пел о мире,

который был холодным, пока они не встретились. Слепец не хотел, чтобы

хоть кто-нибудь слышал эти тихие и страшные песни, но однажды зашуршал

песок под осторожными шагами и маленькая ладонь мимолетно погладила

его по щеке. Больше ничего не было, но с этого мгновения он знал, что

по-настоящему ласковыми могут быть только она, да еще смерть.

      От хозяина они узнали поистине необыкновенную историю его

женитьбы. А дело было в том, что в ранней юности он, как это нередко

бывает с очень сильными людьми, отличался буйным нравом и склонностью

к небезобидному озорству. Так он перешел однажды границы допустимого и

был вынужден покинуть родные места. Потом бродячая жизнь увлекла его,

и, шаг за шагом, он ушел очень далеко, добравшись даже до берегов

бескрайнего моря, где и познакомился со своей нынешней женой.

Разумеется, она была просватана за кого-то еще в четырехлетнем

возрасте и ни в коем случае не могла бы достаться безродному

чужеземцу-варвару. Тогда он попросту умыкнул ее, но предварительно

умудрился переговорить с девушкой, и она не слишком-то противилась

похитителю, который обладал каким-то бесшабашным обаянием и был так же

похож на местных юношей, как, скажем, водопад в горах похож на пруд,

вырытый в парке. Потом семейная жизнь сильно изменила его, и все, что

почтенные гости видят вокруг себя, сделано, добыто, или же куплено им

собственноручно. Когда же ненастным вечером у хозяйки начались роды, и

врач с характерной бесцеремонностью выгнал всех остальных во главе с

хозяином под дождь с ветром, поэт потихоньку плакал. К утру четверо

промокших и измученных злобным ветром мужчин, были, наконец, допущены

в дом и вошли, распространяя запах холода и мокрой шерсти. Хозяйка

благополучно произвела на свет мальчика, которого лекарь признал

здоровым, крепким, и лишенным пороков.

      -И это неудивительно, - проговорил врач, - поскольку человек

становится особым и отдельным только тогда, когда жизнь наложит на

него свою особую печать. Потому новорожденный - только часть своих

родителей, и свойства его таковы, каковы их крепость и совершенство.

Это не мои слова, так сказано в шестой главе десятого тома "Ста

книг"... Но сейчас ребенок столь подавлен родами, что о истинных его

свойствах можно будет судить только через семь недель, поскольку семь

семерок - число дважды святое.

      Наконец наступил знаменательный день: надлежало в строгом

соответствии с древним ритуалом провести опознание нового Воплощения

Учителя. Тунг не считал себя ровней товарищам, а только их слугой и

защитником; врача все чаще охватывало равнодушие к исходу поисков,

поскольку это было не его подвигом и он всю свою жизнь служил людям

по-другому, леча и утешая страждущих и обучая этому делу немногих, но

хорошо подобранных учеников. Аскет давно все понял и со свойственной

ему бесповоротностью решил. Но он знал также и могучую силу традиций:

если давным-давно ставший формальным ритуал будет выполнен по всем

правилам, то сила его воздействия на умы поистине станет равной чуду.

Не умы простонародья, но - умы самих хранителей веры, потому что таким

людям особенно важно, чтобы все соответствовало Установленному. То

есть они бы, конечно, подчинились воле Владыки и могучего Одонга, -

как подчинялись, ядовито сплетничая и тая коварные усмешки, в подобных

случаях прежде... И кислота скепсиса сопутствовала бы молодому владыке

вплоть до нового воплощения, исподволь разъедая его лучшие начинания!

      Слепой, облачившись в специально запасенный для такого случая

ритуальный костюм, читал необыкновенно низким и протяжным, рычащим

голосом, нараспев, расположенные в строгой последовательности

девяносто девять Золотых Печатей. Когда он зачитывал очередную, кто-то

из присутствующих отзывался уставной формулой Подтверждения:

      -Это воистину так, о хранитель Завета!

      И все, поочередно глянув, молча кивали головой. Врач слушал.

Основная часть признаков, все вместе и каждый по отдельности,

свидетельствовали редкостное здоровье и крепость. Часть была непонятна

совершенно, - видимо, некогда вполне понятные, формулы были искажены

при многократном копировании и их следовало только поразумнее

толковать. Наконец, часть пунктов представляла собой тайну, и он,

великий знаток человеческого тела всем своим необозримым опытом и

природным чутьем прозревал это. Церемония продлилась достаточно долго,

чтобы голодное Воплощение завопило, но дело довели до конца, почти с

испугом убедившись, что все, даже самые темные пункты договора с Небом

соблюдены. Это было невозможно, и все-таки являлось фактом: перед ними

корчилось, голося и раззевая беззубый голодный рот, живое воплощение

Учителя. Потрясенный певец поднял младенца и своими чуткими пальцами

нащупал на лобике его возвышение, находившееся между бровями и чуть

выше их:

      -Третий глаз, - в полнейшем смятении проговорил он, - всевидящее

Око, неизгладимая печать Неба.

      -На колени! - Страшным голосом прокричал аскет, и шестеро

мужчин, относя сюда и отца, замерли, стоя на коленях с опущенными

головами. Не будем судить по себе, потому что в те времена в тех

местах для семьи пределом счастья было, когда в доме обнаруживали

нового Владыку. Но в дополнение к этому аскет поклялся родителям

ребенка, что мальчик будет родителей знать, чтить и помнить, а они

смогут время от времени его видеть. Примечательно, что до этого случая

никто не слышал, чтобы аскет клялся.

      После этого компания отправилась в путь, и двигалась так быстро,

как только могла, бережно неся с собой свою драгоценнейшую ношу. Тут

мы опустим все перипетии их нелегкого путешествия, главное же - через

две недели, похудевшие и страшно усталые, они достигли обители и были

встречены со всей торжественностью. Младенец был жив, вполне здоров,

набрал вес на неподходящей, казалось бы, пище, был голоден, но не то,

чтобы слишком, и, когда Одонг взял его на руки, он исправно таращил

глаза и сосал кулак. Похоже, что тяготы горной дороги лучше всех

перенес именно он.





      (Приведенные ниже материалы представляют собой комбинацию первой

части так называемого "Дневника" с наиболее характерными тезисами

статей, которые были отобраны Издателем, как могущие иметь отношение к

деятельности Сообщества. Кроме того, - отдельные события, которые, по

понятным причинам могли иметь место только после начала действия

Артефакта, и все-таки не представленные в вышеназванных источниках,

пришлось реконструировать по соответствующим картам Расширенного

Комплекта. "Дневник" традиционно принято относить к началу и середине

шестидесятых годов двадцатого столетия или же к какому-то из Аналогов

этого периода, тогда как большинство приводимых фрагментами статей

относится, как правило, к более позднему времени. В более поздних

записях "Дневника" содержатся все более обширные массивы записей,

сделанных на весьма оригинальной (по сути - первой!) версии Априорного

кода с высокой и все возрастающей со временем степенью Безусловности,

и понятными в связи с этим трудностями восприятия. Более того, -

последние, достаточно-редкие и все менее регулярные записи

представляют из себя, по сути, мастерски исполненные графилоны,

обладающие явным и непосредственным психомоделирующим эффектом.

Естественно поэтому, что эти, интересные для специалистов, материалы

вряд ли целесообразно приводить в популярном издании, в связи с чем и

решено ограничиться публикацией дневниковых записей, относящихся к

первому периоду.)





*Творение. Гончар*



I



      Сегодня, после долгих колебаний, все-таки решился вести дневник.

То есть я бы взялся за это и раньше, но одолевали сомнения. К чему? Я

и без того никогда не забываю однажды виданного или услышанного. Тем

более не забываю своих мыслей. Но сегодня я решился, потому что вдруг

понял - когда-нибудь умру и я. Да нет, не такой уж я дурак и отлично

знал, что все рано или поздно умирают, но вот сегодня утром оказалось,

что знать и понимать - вовсе не одно и то же. А тут вдруг - как

гвоздем вдоль позвоночника, даже в животе стало холодно. Как так? Как

это вдруг меня не будет? А куда денутся мои мысли, все, что я видел

вокруг и у себя в голове? Ведь это же целый мир, он и меньше всего

мира, потому что я не все еще видел и не на все вопросы нашел для себя

ответы, и больше, потому что у меня в голове полным-полно такого, чего

еще никто не видел. Куда это все денется, когда я умру? Зачем все,

если все равно умирать? Говорят, что для будущих людей, для детей,

которых любят их родители. Но что до них, кроме любви? Ведь ни для

чего и ни за что, а просто так. Говорят даже, что иногда любят

скверных людей, отлично понимая, насколько они плохи, и губят свою

жизнь. Значит, в конце концов, любим не мы? Значит, это за нас? За нас

действует какая-то обязательная к исполнению инструкция воткнутая в

самую нашу середку неизвестно кем и куда более сильная, чем наши разум

и воля. Но тогда не самому человеку нужно и то, что будет после его

смерти, а тому, Тому Самому составителю инструкций! Однако же, - как

нелепо я создан: зачем думаю непременно о том, что от меня не зависит?

Почему меня интересуют только такие вот гнусные вещи? Или и все думают

о том же, только притворяются, что им на все плевать? Тогда непонятно,

зачем притворяться. Зачем на все плевать, и почему на все плевать -

модно и красиво? Я начал дневник, потому что можно запомнить факт,

дело, мысль, но нельзя запомнить внезапный холод в животе, когда

однажды почувствуешь вдруг, что тоже умрешь. И какая разница при этом,

что "еще не скоро"? Для кого - не скоро? Разве хватит мне шестидесяти

- семидесяти лет, что еще ждут впереди, для всего того, чего хотелось

бы? Нет, смерть - это очень скоро, и я смогу отдалить ее только если

смогу в каждой минуте разместить как можно больше дел, мыслей и

впечатлений. А как быть с тем, что за делами время летит куда быстрее?

Может быть, папа, выпив сто пятьдесят за обедом и запив их бутылкой

пива, - тоже удлиняет жизнь? Он тогда сидит, чуть откинувшись, на

диване, гладит усы, смотрит в пол чуть поверх живота и молчит.

Кажется, - в это время он даже почти что совсем не моргает. Что

видится ему в эти минуты, я не знаю, о чем думает, и думает ли вообще

- тоже. Но ведь он же не йог, чтобы просто отключить голову на час или

полтора! Все, на первый раз закругляюсь: уроки я выучил, но мать зовет

с собой в облисполком. Сегодня такой день, что одной ей с уборкой не

справиться. Еще: дал почитать "Копи царя Соломона" и взял "Спартака"

Джиованьоли. Хоть будет чего почитать перед сном. Дат ставить не буду:

что мне в них?!





II



      Сегодня мать сразу же по приходу домой уперла руки в бока и

заходила вокруг меня треугольными кругами. На лице у нее при этом было

выражение, которое (так мне почему-то кажется) бывает у доминантных

крыс, когда они бывают недовольны кем-то из парий: те, кстати, от

этого просто дохнут, - без всякого физического насилия.

      -Ма, в чем дело?

      Ну, тут она и заголосила:

      -Придурок! Блаженный! На весь (это у нее получилось вроде

"на`весь", слитно и с ударением на первом слоге) двор нас с отцом

позоришь!!!

      -Да в чем дело-то? Скажи толком!

      -Он еще спрашивает...- ну и т.д.

      И хоть я и не считаю себя особенно глупым, но суть дела из ее

причитаний до меня дошла только минут через двадцать: оказывается, ее

сегодня подозвали к себе наши наскамеечные бабушки, и главная из них,

Вера Леонидовна, нахмурила бровки и проговорила озабоченно-участливым

тоном:

      -Слушь, Татьян, у тебя парень-то как? Вполне здоров?

      -Да вроде не жалуется... А что?

      -А ты  приглядись, приглядись! Сама знаешь, главное - вовремя

спохватиться... Врачу там показать, который по нервам, или еще чего...

      -А что такое?

      -Да сколько дней смотрим и каждый день видим, как он у тебя из

школы идет... Глаза в землю, ногами загребает, руками размахивает, а

сам все бормочет что-то себе под нос. Чай, знаешь, кто сам с собой-то

разговаривает? Сестра-то у него вон какая...

      И пока их председатель вела такого рода переговоры, остальные

члены судилища в подтверждение святой истинности ее слов только

кудахтали: "Да, да, да..." - и с видом полнейшего сочувствия моей

матери сокрушенно качали пустыми головенками... Я прямо-таки вижу эту

картину! Нет, ну чистой воды змеилище (поприще змей)!!!

      -Ма, я учусь хуже других? Дома что-нибудь не так делаю? Тебе

хоть раз худое подсказал? Нет!? Так что ты этих дур слушаешь?

      -Не с-смей так говорить о старших!!! - Ну и т.д.

      Наверное, никогда не пойму, почему это взрослые так боятся,

чтобы их не осудили чужие, вгладь им ненужные люди? И почему бы это ей

так вступаться за бабок? Только потому, что они "старшие"? Если бы она

хоть истинной цены им не знала, а то ведь я собственными ушами слышал,

как она называла их, - не в глаза, конечно, - "старыми бездельницами".

И вообще интересная это вещь - бабушки. Когда на улице, скажем,

дождик, и поэтому заседание наскамеечного парламента распускается на

каникулы, та же Вера Леонидовна выставит толстую морду в окно и

смотрит, смотрит... Может часами смотреть в окошко, как, например, на

дворе идет дождик; почему-то, хоть и видно в окошко только ее лицо,

мне, как только вспомню про нее, гораздо более живо представляется вид

изнутри, из комнаты, - ее необъятный, растопыренный зад. Должно быть,

- страшно выразительно.

      "Спартака" вчера прочитал. Ожидал большего. Дурак-критик (или

они все такие) в послесловии пишет, что любовь раба-гладиатора и

патрицианки выглядят натянуто, а в реальности-де такого просто не

могло быть... Не знаю и не могу судить. Наверное, могло. Судя по

фактам, любовь - это такая штука, которая делает возможной любые

комбинации. Не в том дело, просто подана эта любовь больно уж в стиле

девятнадцатого века, тогда ее вот так и описывали (не все, конечно) с

небесно-голубыми, до прозрачности и небесно же красивыми женщинами и с

вулканическими страстями, изображаемыми, по преимуществу, через ужасно

красочные монологи большой длительности. Или, может быть, так оно в

прошлом веке и было, и это у меня - взгляд отсюда - туда? Но в любом

случае - это современность девятнадцатого века в окружении

древнеримских декораций, да еще с незаделанными швами. То ли дело -

Тацит. Или Петроний. Это  же совершенно другие нормы отношений между

людьми! Эта же книга театральна и при этом лишена символики, даже

додумывать не хочется. А я и читаю-то только для того, чтобы потом

додумывать.

      Не очень люблю театр. И никогда не смотрю экранизации хороших,

прочитанных мною книг. Представляешь себе все куда ярче, а увидишь не

то, так коробит. Выпросил под страшную клятву вернуть завтра "Юность

короля Генриха IV". Почему-то не читал раньше. Как это люди умудряются

скучать? Написано столько книг, - на сто жизней хватит, и еще

останется. Нет настроения читать, - не надо, ведь все кругом,

буквально все составляет собой один гигантский вопрос, все еще

требующий решения. Но нет - почему-то не обращают внимания и не

задумываются. Или скучают, или мучаются. Не скучают, только когда

мучаются или полны жажды к чему-то шмоточному, что есть у соседей. Я

никогда не буду скучать.





III





      Ночью воображал себя в Древнем Египте. Как бы я и чего там

устроил. Во всяком случае - научил бы их летать: ткани они делали

классные, а клей я бы сгондобил из кое-каких моллюсков, обжечь дерево

на каркас - мелочь, а на планере я умудрился попробовать, - через

Владьку, и у меня как-то сразу получилось. И женщины с широкими лбами

и глазами цвета темного масла, в ослепительно белых, прозрачных

одеждах... И я учу жрецов выращивать кристаллы и делать лазеры.

Кстати, надо будет посмотреть производство стекла: при их солнце

несколько хороших зеркал современного типа вполне могут заменить любую

печь. И пустыня... Интересно, почему это я люблю мечтать о сухих

степях, плоскогорьях и пустынях? Наверное, потому что там мало людей,

и каждый поэтому велик, силен, сильнее всех и поэтому уверен в себе.

Настоящий владыка, не боящийся действовать. А у нас каждого теснят

все, так теснят, что почти ничего не остается.

      Сегодня Кырь Пырь опять приставал, чтобы я участвовал в какой-то

зональной олимпиаде. Спросил - зачем? А он уткнул нос в землю и начал

бубнить что-то такое про честь школы. Я не то хотел спросить, я хотел

знать, - ему-то зачем? Да ведь разве спросишь? Чтобы он мог гордиться

своим учеником? Да какой я ему ученик, это даже не смешено. И ему было

бы смешно даже и помыслить тако, не будь он начисто лишен чувства

юмора. Ладно. Будет ему олимпиада. На перемене я что-то задумался о

нем и его носе и сам не заметил, как нарисовал на него саржу. Сперли.

Теперь боюсь, как бы ни выкинули с ней какую-нибудь глупость.

      Танюша сегодня увидела меня, замычала, вроде бы как сказать

хотела чего-то сказать, а потом язык высунула как-то так, набок. Он у

нее большой, толстый и вроде бы во рту не помещается. Вот говорят -

полная идиотия, никого не узнает и узнавать не может, а мне все-таки

кажется - меня узнает, дрожать начинает и руки ко мне тянет. Ну, как

раз обделалась к этому времени порядочно, и хорошо: скорее всего, -

хоть второго раза не будет. Обмываю ее, а сам думаю, - вот уйду в

армию, что с ней-то будет? Ну, у меня родители неплохие, мать нервная

правда, но Танюшу в больницу для психохроников все равно не сдает.

Отец... Отцу все равно, он денег заработает, пропьет процентов десять,

не больше, - и чтоб его дома не трогали. Только не получается у них:

обмыть-то обмоют, а только разве разотрут, как положено, чтобы не

подпревала и пролежней не было? Она же толстая...

      Вот меня спрашивают, - не противно ли. Жалеть начинают. Так я

либо отмалчиваюсь, либо разговор на другое перевожу. Зачем объяснять

людям, если все равно не понимают? Что она беспомощная и глупая, так

это ее еще жальче. Не будь Танюши... Не знаю даже, что было бы. Плохо

б было. Но это все только праздные разговоры и мои чувства, а

по-настоящему я бы полжизни отдал, чтобы ее вылечить. Да вот только

как? Ум-то не вставишь... Иной раз хочется "вправить" его Танюше.

Знаете? Барахлит какой-нибудь контакт в телевизоре, а изображения в

нем нет, толкнешь - появляется. Вот и с ней мне представляется

какой-то диковинный толчок, чтобы разом вложить в нее разум. Глупо,

конечно, но есть в этом что-то, непременно есть. И приходится

заниматься детскими игрушками вроде олимпиады. Кстати, об игрушках:

видел сегодня в книжном "Многомерные игры и теория множеств" сочинения

неких Ф.Бруони и К.Смитлофа. Вот это да! Вот бы что купить, да где два

десять возьмешь? Придется еще пару дней проторчать в магазине,

дочитать.

      Прочитал "Генриха IV". Это - да! Не сравнить с позорной

"Королевой Марго" - о тех же приблизительно  временах. А сила его,

короля этого, была в том, что он во всех своих измерениях жил вовсю, и

они обогащали друг друга. А теперь оставят что-то одно, а остальное

засушат, и потом им скучно. Либо глупые, либо ленивые, а если ум есть,

то все на свете им "зачем?" Не умеют жить, чтобы радоваться,

чувствовать радость и, в то же время, уметь ее добиваться. Почему не

жить, как Генрих IV? Он же не потому четвертый, что Генрих, а Генрих

потому, что четвертый. Но я тоже так никогда не смогу: он любил женщин

просто так, не задумываясь, он это или Тот Самый Инструктор. Нет, дело

не в том, что во мне этого нет, - есть, да еще как! Уже с год или

поболее того начало ночи стало для меня настоящим кошмаром. Тот Самый

старается и ко мне приложить свои правила, а я не хочу быть пешкой в

чужой игре. Достаточно с него уже того, что приходится стареть и

умирать. В Генрихе же на редкость счастливо уживались фигурка в руках

Того - и сам Генрих. Противостоять Тому Самому прямо - бесполезно. Это

все равно, что упереться в лоб прущему на тебя танку и пробовать его

таким способом остановить. Остается обманывать, переводить эту силу в

мысли, выдумки, проекты пока... Пока хватит сил. Я признаю силу Того,

нет ничего глупее, чем не признавать силу, но считаю унизительной ей

подчиняться. Он будет врать, он будет шептать: "Она не такая, она

чистая, ей все это чуждо." - и словам этим верить нельзя, как словам

Батыевых полководцев. Я все время чувствую Его присутствие, и порой

мне кажется, что чувство это звучит неслышимыми словами, а я спорю,

спорю, спорю с ним... Вот хотел написать глупость, что дорого-де

заплатил бы, чтобы избавиться от Его власти, хотя знаю получше других,

что вся без исключения сила наша коренится в древнем зверстве, и все

пресловутое творчество наше есть, в конце концов, концентрированное

выражение любви, - а это суть его силы и власти. Как счастлив,

наверное, тот, кто, с одной стороны, способен сильно мыслить, а с

другой - свободный от всех этих посторонних, никчемных, неразрешимых

вопросов, что смыкаются в сплошной круг. И, - вот беда-то! -

поговорить не с кем, а чувствую, что башка может взорваться, как

перегретый котел, так гудят в ней рои вопросов.





       IV





      Еще раз о вчерашней моей глупости: я еще раз задумался, зачем

живет человек. Об этом я думаю лет с семи. А зачем, действительно,

если говорить не о принципиально-непостижимых целях Инструктора, а о

самом человеке? Не зачем - всему миру, а мне-то самому - зачем? Все

просто и страшно: чтобы испытывать удовлетворение. Причем с этим

выводом самим по себе ничего нельзя сделать, от человека и

обстоятельств зависит только, - от чего именно получается

удовлетворение: от вкусной еды, от сближения с женщиной (тьфу!), от

истязания кошек или же себе подобных, от ответов на интересные вопросы

или хотя бы от того, что задаешь их. А это тоже своего рода

удовольствие, вроде как ковырять подсохшие ссадины.

      Сегодня Гусь притащил взрыв-пакет - здоровенный, и как это у

него хватило терпения столько магния истереть напильником вручную? Ну,

на перемене, в саду... Бело-голубая вспышка. Бум! Среди населения -

полные штаны радости. Взрыв - это просто очень-очень быстрое горение.

Электроны быстро-быстро и все сразу перескакивают с окислителя на

восстановитель. И это все. А химии-то, химии понаворочено! Да взять те

же самые кристаллы, можно даже не очень чистые, хоть тот же песок...

Нет, придется воспользоваться кое-чем другим, а откроет канал для

перетекания энергии не температура, не акустика, а радиоволна. Сегодня

же сделаю. Бум! Ну, я им покажу - и никакой взрывчатки. На той же

перемене привязался Власоглав. Уши растопырил и машет. Он слово, - я

два. Он два, - я четыре. Он четыре, - я заикаться начал, но зато такое

заикнулся, что он без дальнейших слов - в морду. Я увернулся, - он

опять, я опять увернулся. Вся беда в том, что когда уворачиваешься, то

непременно при этом пятишься. Ну, я и проуворачивался до самой стены.

Навтыкал; правда, - не у морду, как хотел, а туда-сюда, в плечи и в

спину. Интересно, почему они все так легко бьют? Я же вот не могу,

пусть со мной хоть что делают. Правда, может быть, до сих пор ничего

особенного и не делали. А я бы, между прочим, любого, - как-то могу

угадывать и уворачиваюсь не туда, куда он бьет, но точно так же могу и

треснуть туда, где он непременно будет.

      Прочитал про "Шангри-ла" или (так, говорят, правильнее)

"Шамба-ла". Это страна, которая находится вроде бы на Земле, но вроде

бы как и не очень: "То место, где ищущий может найти ворота в Шамбала

- лишь блик истинного света Солнца Шамбалы." Каково закручено, а? К

тому же и блик этот - черт-те где на Тибете. По преданию, там живут

йоги-из-йогов, только называются по-другому, и им даже разговаривать с

другими людьми не нужно, чтобы исправить, улучшить их души. От них

вроде бы исходит особого рода энергия, по самой природе своей

неспособная повредить. А главный источник ее - так называемый "Камень

Со Звезды", иначе известный как: "Распрямляющий Судьбы". А что? Если

подумать... Но это, понятное дело, не энергия. Это - более высокий

"сорт" того общего, чему энергия является частью, одной только чертой,

нижним уровнем. Если да, то можно и распрямлять, - но это трудно, это

потом. А ведь как было бы здорово: встретились очень подходящие друг

другу люди, которые иначе прошли бы в шаге друг от друга, не обратив

внимания на лучшую судьбу, не повезло мерзавцу, - не попался даже, а

просто не выгорело, а потом - передумал. Кто-то не сказал кому-то

решающую гадость, ведущую к разрыву, а кто-то, наоборот, сказал

другому единственное слово, что привело к озарению. Самоубийцу сначала

удержали, а потом ему улыбнулась судьба. Или самая красивая на свете

девушка (тьфу!!). Нужнейшее открытие - не через пять лет, а с первого

же эксперимента... Или пусть хотя бы с девятого а не с одиннадцатого,

но зато чтобы было так во всем. Когда я буду богатым и свободным, то

непременно отправлюсь искать ворота в Шамба-ла. В этой легенде есть

что-то, что заставляет верить в нее - хотя бы то же отражение моей

старой идеи, что энергия в обычном понимании есть только аспект более

общего свойства мира применительно к физическим полям. Это - явно

превосходит все современные взгляды на энергию и связанную с этим

проблематику. Кстати: буржуазная книжонка о теории множеств

окончательно меня в этой давней догадке укрепила. Я тут кое-что

прикинул... Так вот, если все это реальность или хотя бы "виртуальная"

реализуемость, то почему бы и не мне найти ее, Шамбалу эту? Я же

ничего не хочу для себя, мне не интересно - для себя, не интересно

хотя бы даже потому что чисто для себя - это же страшно мало. Я плохо

сказал, точнее было бы: мое "для себя" почти без остатка растворяется

в "для других". Может быть, это только пока, пока я еще достаточно

молод, и вполне возможно поэтому, что когда я повзрослею, и Тот Самый

подомнет часть меня, мне потребуется больше чисто для себя, за счет

отдачи другим - для себя. С другой стороны, что значит - найти

Шамба-ла? Не означает ли это оплатить непомерную, необратимую цену в

размере полного отказа от себя прежнего? В этом случае пришлось бы не

в пример подробнее обдумывать все пункты договора и все черты этого

сомнительного перевоплощения. Предел ужаса - продать душу дьяволу даже

если не понимать этого акта в наивном, конкретно-мистическом ключе, но

честнее ли будет продать (именно продать, хотя бы и за райское

блаженство) душу Богу? Допустимо ли продавать душу вообще, в принципе?

Потому что если душа непродажна, человек равен и дьяволу, и богу, или

даже находится выше их, потому что они бессмысленны без человека и

вековечной тяжбы из-за его души. Смешно при этом, что я - некрещеный

и, в обычном понимании, этого слова - явный атеист.





       V





      Вчера мыл Танюше голову. Она этого терпеть не может, поэтому,

хоть я и обстриг ей ногти под корень еще заранее, был все-таки

препорядочно изодран, словно лютой тигрой. Потом ублажал ее жиденькой

манной кашей с маслом и малиновым вареньем. На этом мы, в общем,

помирились. Накупил продуктов, отдраил полы и, получив таким образом

вольную, засел в своей мастерской, в подвале. Батя постоянно грозится

"разорить эту проклятую берлогу, пока дом не спалил", но это вряд ли:

во-первых - ему лень, во-вторых - я все время откупаюсь разными

нужными ему штучками, вроде деталей к машине, всяких мелких бытовых

изобретений и т.п., вкупе с ремонтом всяческой бытовой техники. Ну,

значит, присоединил я к своей отводке кристаллизатор и стал выращивать

кристалл, который задумал давеча. Сначала-то я с в общем не

свойственным мне легкомыслием собирался вырастить кристалл объемом в

кубический дециметр, но подсчитал, и получил такое, что у меня волосы

на голове зашевелились. Нет, все-таки арифметика - великая вещь. Решил

остановиться на кубике со стороной в четыре сантиметра. И то

потребуется полкиловатта на протяжении полутора суток. Посмотрим, что

получится. Власоглав - как ни в чем не бывало. Наверное, дело вообще

не во мне, а просто ему хотелось подраться. Кстати, это та

потребность, которая всегда оставалась совершенно для меня непонятной.

Как это такое - хотеть подраться вообще. Другое дело - Гитлер

какой-нибудь и его убийцы. С теми бы я и сам вышел драться, и не

переживал бы, даже убивая, точнее, - отложил бы переживания на потом,

когда желание убивать у них пройдет и сменится надлежащим смирением и

осознанием своих ошибок. Но просто так? Наверное, это все те же

инструкции Того Самого. Люди не умеют подключить их к чему-нибудь

полезному и интересному, ни на что их не используют, и они проявляют

самостоятельность, прорастают там как-то и ищут выхода вовне. А внешне

это проявляется в желании дать кому-нибудь у морду, предварительно

придравшись к какому-нибудь вздору. Он думает, что ударил, потому что

его "вывели", а на самом деле он "вывелся" оттого, что ему хотелось

подраться. А ведь это страшное дело, государи мои. Оттого страшное,

что подавляющее большинство людей и не догадываются о Тех Инструкциях.

Они уверены, что действуют в соответствии со своей божественной волей

или, на худой конец, с желаниями своей левой ноги, не отделяя того и

другого от действия Инструкций. Наверное, именно поэтому они так легко

и с такой охотой начинают искать врагов Нации (обязательно с заглавной

буквы, никак иначе!), затаившихся заговорщиков и нежелательных

инородцев, а также с необыкновенным воодушевлением начинают войны на

протяжении всей своей истории хотя, - доказано же передоказано, - что

в десять раз больше проку будет, если хотя бы половину затраченной

энергии потратить на работу. Это - требует своей дани точно так же,

как и любовь с сексом. И особенно страшно это явление должно

проявляться в упорядоченных, законопослушных государствах с сильной

властью и преобладанием городского населения, короче, - в так

называемых "цивилизованных" государствах, объекте зависти окружающих

стран. С появлением атомной бомбы по-настоящему воевать стало

невозможно, поэтому следует ожидать, что эта энергия пойдет "вглубь",

затрачиваясь на то, чтобы раздробить высокоразвитое вроде бы общество

на враждующие, до кровопролития ненавидящие друг друга кланы, все

более мелкие и ожесточенные. Но если это так, то любые попытки

"смягчить нравы" путем простого подъема благосостояния заведомо

обречены на провал. Похоже на то. Непонимание силы и природы забитых,

заглушенных Инструкций может привести совершенно неожиданно к цепной

реакции, способной сокрушить даже самую современную страну. Как, как

научить людей понимать себя? Как доказать им, что кажущееся доблестью

- дерьмо, кровавая муть, поднимающаяся с древних, потерявших свою

нужность глубин души, если это можно назвать душой?

      Нет ответа, а ведь проблема эта поважнее будет какой-нибудь

ядерной физики. Каждый должен знать: это - мое, а это - воля Того

Самого, и каждый раз думать, как выполнить эту волю без унижения,

переливая эту силу в дело. Пожалуй, в ряду других эта проблема тоже

заслуживает того, чтобы потратить на нее жизнь. Но ведь чем тупее

человек, чем больше в нем первобытной ярости и пренебрежения к другим,

чем скучнее и уже живет он поэтому, тем больше у него самомнения и

уверенности в собственной непогрешимости. Только заикнись ему о

чем-нибудь таком: сначала он состроит гримасу превосходства, потом

назовет тебя психом, а в завершение постарается тебя же на всякий

случай растоптать. И не видно выхода... И ведь таких, - большинство, и

они вовсе не желают меняться, доказать им что-либо может только жизнь,

только безусловный и в понятных для них формах выражающийся успех

людей, во всем им противоположных. В этом случае высокомерие мгновенно

сменяется тупым недоумением, а последнее, почти столь же быстро,

переходит в завистливую, весьма изобретательную в резонах ненависть.

Искать, искать единомышленников и ни в коем случае не учить, если

этого не просят. Даже смешно - кто я такой, чтобы даже думать о

подобном? Но, с другой стороны, я ни у кого не встречал подобных идей,

а для меня они ясны совершенно, ни тени сомнения. И смешны были затеи

всех на свете просветителей и морализаторов, и не доказано наличие

какого-либо толка от всех этих затей...

      А как бы я, к примеру, стал добираться до этого самого Тибета?

Как угодно, но надо обретать крылья и подарить эту же возможность всем

желающим, потому что обладающий силой сам по себе обретает

достоинство. Но пока эта проблема не по мне даже технически.

      Сегодня подходит ко мне Валет и говорит:

      -Умный ты парень, Череп, а все-таки дурак...

      У меня и вообще с ним хорошие отношения, пожалуй лучше, чем с

кем бы то ни было.

      -Что так? - Говорю.

      -Да вокруг тебя Мушка вьется кругами уже месяца полтора, и ты

один этого не видишь...

      -Ну и что? - Говорю.

      -Ну точно - дурак! Она что, тебе не нравится?

      -Активной неприязни, - говорю, - нет. Отношусь так же, как ко

всем.

      -Да ты-то как ко всем, зато она нет...

      -Ну, ничем не могу помочь. Понимаешь, Валет, наверное, это

вообще не для меня.

      Он даже вздохнул, наверное - от принципиальной непонятности и

непредставимости такой ситуации.

      -Ты что, вообще никогда не хочешь... ну, женщину?

      -Если говорить о вообще, то иногда еще как. Хоть на стенку лезь.

Но каким-либо неунизительным способом помочь себе я не могу. Остается

извечный жребий для божественного в человеке: нести свой крест.

      -А, ну тебя к свиньям! Тебе о бабах, а ты о хреноте какой-то...

      -Тоже спасение. И тебе советую, чтобы все время не думать о ней,

не тратить силы и белки.

      -О ком о ней? О Мушке?

      -В том числе. Но главное - о том, что у нее общего с другими

женщинами.

      И говорил-то, свинья, с ним эдак вот так вот, свысока, с

иронической улыбочкой; тем более, что врал, потому что сердечко

забилось-таки, когда он сказал о Мушкином интересе. Наверное, - не

потому что она именно Мушка, а потому что она вообще девчонка. А

вообще-то наши девочки интересуются ребятами из классов постарше.

Весьма неталантливо мажутся, собираются в стайки и сплетничают,

обдавая нашего брата пренебрежительными взглядами.

      Короче, - болтал-болтал, а сам начал потихоньку ее разглядывать.

У нее интересные глаза: цвета темного меда, чуть раскосые, и какие-то

даже диковатые.

      Волосы тоже, в общем, темные, только на свету отливают какой-то

внутренней рыжиной. Фигура (тьфу!!!!) - кто ее разберет с этой формой,

как бы она ни сидела, - глупый, кстати и вовсе непонятный обычай.

Теперь вспоминаю, что и впрямь подходила, задавала какие-то

натужно-умные вопросы, пробовала заговорить о музыке, просила сыграть

и всякое такое.

      После школы заходил в подвал: КПД у процесса чудненькое, лучше

не бывает, - кристаллизатор чуть теплый, приблизительно как живой

кролик на ощупь. Завтра перед школой отключу.

            Кстати:

                   Что же

                      осталось

                            у нас

                   Кроме

                     оскомины

                          с яблок зеленых

                   Съеденных

                         то ли

                           отцами

                   То ли

                     мохнатыми

                           предками

                   С низеньким

                        лбом?









VI





      Сегодня со мной произошел конфуз: находясь под впечатлением уже

прочитанного "Генриха IV", спросил Ритусю, нет ли у нее еще

чего-нибудь Манна? Она говорит - есть. Я, понятное дело, прошу. Ну,

она и приволокла мне сегодня какого-то "Доктора Фаустуса". Откуда же

мне было знать, что Маннов - двое? Ну, не взять - неудобно, улыбнулся

вежливо и взял, а вот читать эту штуку мне что-то вовсе не улыбается.

Но попробуем. Утром отключил кристаллизатор, включил лампочку через

толстенный желтый светофильтр, вынул кристалл - аккуратный такой

кубик, прямо игрушка, и тщательно покрыл его черным лаком - на всякий

случай. А потом сунул в металлическую коробочку для экранировки.

Потому как очень смешно могло бы получиться, включи кто-нибудь

передатчик в критическом диапазоне: если все правильно, от меня

остались бы в таком разе только подметки, да и то только в лучшем

случае.

      Сегодня опять поддался непонятному (а все, что Оттуда -

принципиально непонятно) любопытству и разглядывал Мушку вблизи, когда

она думала, что никто на нее не смотрит. В общем - смотрел сзади и

чуть сбоку. Интересно получается, до чего же иногда мелочь какая-то,

что-нибудь давно знакомое производит вдруг сильное впечатление. Я

вдруг увидел, какая тонкая и высокая у нее шея с кожей нежнейшей,

непередаваемой словами белизны. И завиток волос, легкой тенью. С

трудом сдержался, чтобы, как последний дурак, не потрогать все это

рукой. Казалось почему-то, что глаза передают не все, и словно сам

собой вырвался вздох, потому что я, оказывается, все это время

просто-напросто не дышал. Говорят, люди в подобных случаях чувствуют

что-то такое в груди. У меня, понятное дело, не так: вздох ушел,

оставив непередаваемое ощущение где-то внизу живота. До чего

неромантично, но это факт.

      Сердце колотилось, как бешеное, и я тихо-онечко так отошел, - от

греха подальше. Он знает, какую подбросить приманку нашему брату, но я

все равно не буду клевать. Мне нужно не это, во всяком случае - не

сейчас и не так. То ли дело Ритуся; с ней я чувствую себя просто и

хорошо, лучше даже, чем с Валетом. Правда, если совсем уж начистоту,

то с внешностью ей не накатило: низенькая, толстенькая, коротконогая,

почти без шеи, лицо широкое, равнодушное, какое-то рыхлое. При этом

ничем не больна, просто так уж она устроена. И еще она умнее всех в

классе, и намного, только знаю про это один я, потому что с остальными

таких разговоров она не ведет. Интересно, какой в этом смысл? То ли

природа, отказав в одном, дала взамен другое, то ли у некрасивой

девчонки просто в силу тренировки развиваются те части мозгов, которые

у завлекательной атрофируются за ненадобностью. Если женщина очень

красива, то ей кажется, что она не пропадет и без особого ума. И

действительно, ее даже затаскать как следует не успеют, потому что

рано или поздно она непременно достанется в добычу какому-нибудь

падишаху районного разлива. Зато, когда разговариваешь с Ритусей, ни

на какие такие вздохи не тянет. А так как в голове у меня сейчас

легкий сумбур, то уж и сам не пойму, хорошо это или плохо. О науке с

Ритусей, понятное дело, разговора нет, тут она отдалбливает все в

пределах программы или чуть пошире, но своего мнения или каких-то идей

у нее нет. Зато о книжках, о музыке, о всяческих ансамблях... Как

сцепимся языками, так и не замечаем, что уже стемнело. Еще интереснее

говорить с ней о людях и вообще о жизни. Она молчит и ни в чем не

участвует, поэтому все видит и делает выводы. Не знаю, почему, но

взгляды ее на жизнь напоминают мне картину мира, видимого из

полуподвального помещения. Господи, ведь пятнадцати лет еще не

исполнилось девчонке, а слова у нее уже как всеразъедающая кислота!

Хотя, кажется, во многом она права. И дело даже не в однобокости, -

видит, мол мир в одних только черных красках, а белых не замечает

вовсе, - нет, дело, пожалуй, в абсолютной ее уверенности, что мир

безнадежно жесток. Хотя это мои формулировки. Люди, - при всем своем,

- для меня все равно интереснее всего на свете и важнее, и принимаю я

их такими, каковы они есть, но Ритуся... По-моему узнай она, что

завтра же этот мир сгорит вместе с ней, так не испугается и не

пожалеет ни капельки. Или все это тоже от несчастной внешности?

Грустно, если интересный характер действительно обусловлен подобным

вздором. Убедиться в этом - все равно, что разломать игрушку, а внутри

найти опилки и совершенно неинтересные серые тряпки. Или стекляшки - в

калейдоскопе. Похвастался Валету своим кубиком.

      - Брешешь. - Это он ритуально, поскольку я практически никогда

не вру.

      -Да нет же... То есть я не пробовал, но должно получиться

здорово.

      Он, понятное дело, разгорелся:

      -Давай рванем!

      Я, понятное дело, отнекиваться начал, - да разве отделаешься?

Особенно если и самого черт в бок подталкивал. После школы мы - прямым

ходом на пустырь, где лет шесть тому назад начали строить что-то

грандиозное, забор, значит, котлованчик глубиной метров восемь,

бетонные конструкции там и сям свалены, - да и отступились почему-то.

Я кристалл пристроил на полузабитую сваю в противоположном углу

котлована, ламповый генератор включил и давай кубик ловить антенной.

Валет магнето крутит, старается... И тут ка-ак оно полыхнет! Такого

эффекта даже я не ждал: вспышка была какого-то мрачно-голубого цвета с

лиловым отливом, шарообразная, получился целый шар раскаленного газа,

который, правда, тут же померк. В этом месте склон котлована съехал

вниз, а пенек от сваи, что над землей торчал - так наполовину в пыль.

Звук - как доской сразу по двум ушам, потом до-олго звенело. Понятное

дело, - никакого дыма, кристалл и должен был разлететься на ионы... А

хорош бы я был со штучкой на литр! Нас и на таком расстоянии

совершенно свободно могло поубивать. Подумал: а нельзя ли сделать

что-нибудь подобное, но чтобы не сразу, а равномерно с одной стороны,

как горит самое обыкновенное полено или свечка. И, сразу же, заодно (у

меня всегда так, одно тянет за собой другое) - а нельзя ли точно так

же заложить не энергию, а более общий аспект этого понятия,

метаэнергию? Первое приблизительно догадываюсь, как осуществить,

второе не догадываюсь почти никак, но тем приятнее будет поломать на

досуге голову. Но, к черту все, испытывать буду только на пустыре,

даже идею номер два, если она вообще осуществима и что бы она из себя

не представляла. Осуществима - а зачем? Что мне нужно от этих еще

несуществующих кристаллов? Что мне вообще нужно? И это все о том же, о

смысле жизни, только, на этот раз, несколько с другой стороны. Что

я-то стал бы считать собственным моим счастьем? Ум лукав, нужно

осведомиться у чувства, а оно говорит, что это беззаботность,

разнообразие и почему-то потеря веса. Потому что не бывает человек

счастлив так, как во сне, в котором он летает. Откуда эти полеты?

Только взгляд, обращенный в прошлое, к ленивым рыбам, сонно висевшим в

воде, только чуть пошевеливая плавниками? Не думаю, потому что море,

морская глубина и плавание тоже очень приятные, но все-таки совсем

другие сны. Полеты во сне, наверное, - тоже блик, отражение людских

потенций и стремлений на другие измерения, не тоска по прошлому, а

аванс и призыв к будущему, которое далеко не обязательно даже еще

будет. Нужна, нужна сила, нужна для того, чтобы расправить крылья

самому и увести за собой тех, кто без тебя вечно был бы прижат к земле.





VII





      Власоглав сегодня долго ходил кругами с гордо поднятой головой,

как будто всем, без исключения, не было еще ясно, что он до смерти

боится "министерской" контрольной, а я - его единственная надежда.

Гляжу я на него и никак не могу взять в толк: как это при всей своей

власоглавости, как это со своими ушами, как это со своей абсолютной

неспособностью решить систему уравнений первой степени с двумя

неизвестными он все-таки гордится собой, и абсолютно естественно, как

само собой разумеющееся, считает себя выше других. Это вовсе даже не

поза, это естественное ощущение себя Пупом Вселенной, - я же вижу. Дам

я ему списать, попросту не умею отказывать, особливо людям несчастным

и богом обиженным. Кстати: может ли считаться несчастным человек,

который себя несчастным вовсе не считает? Чужие, совершенно чужие

люди, ничего не понимающие люди любят, глядя на Танюшу или даже просто

вспоминая ее между делом, цокать языками и качать головами, - мол,

вот-де какая несчастная. А на самом деле? Она же не осознает своего

положения, значит и несчастной быть не может. Мы? Да только умри она,

кто бы, интересно, радовался? Обо мне речи вообще нет: не дай, как

говорится, бог. Мать? Нет. Насчет отца, врать не буду, - не знаю. Но

думаю, что тоже - нет. Но самое страшное даже не в этом, страшен вывод

который из этих рассуждений получается просто сам собой: выходит, что

чем умнее человек, тем больше и страшнее приходится ему страдать. И,

следовательно, всяческие попытки "развития" людей принципиально,

просто-таки по определению не ведут к их счастью. Таким образом

получается, что человек самим фактом своего появления обрел и умножил

свое горе. Таким образом я, значит, зря жалею Власоглава. Другое дело,

что я все равно не сумею ему отказать... А хороший у меня получается

дневник: каждый божий день, начав с чего-нибудь чрезвычайно простого и

привычного, я при помощи этой своей затеи неукоснительно и успешно

загоняю себя в угол. Интересно также, как это при таком количестве

неразрешимых вопросов, лишающих жизнь всяческого смысла, все-таки

умудряется существовать человечество целиком и каждый человек в

отдельности? Знаю и предвижу возражение: а ты, мол, не думай, оно

голова-то и не будет болеть. Живи себе. Но сам по себе ответ на вопрос

есть доказательство, что нечто существует, потому что математическая

задача, не имеющая даже никакого вопроса, не имеет не только решения,

но и смысла, не существует как задача вообще. Что же касается

вопросов, замкнутых на себя вопросов, которыми извожу себя я, то можно

сказать так: если на них нет ответа, то не имеет смысла в нашем

понимании и соответствующее им в жизни. По сегодняшнему - не имеет

смысла, не ведет человека к счастью разум человека. Неужели же счастье

в бездумии? В том, например, чтобы вечно резвиться и ласкаться с

какой-нибудь никогда не надоедающей Мушкой (тьфу!!!!!!) ? Можно ли

считать, что если у человека есть все, чего он только пожелает, и

гарантии, что все это навсегда, - то и разум ему вовсе ни к чему? А с

другой стороны - скука. С ней-то как быть? И, - как с вариантом, - с

пресловутой "тэдиум витэ" пресыщенных? А значит, если еще и не

скучать, то мозги вроде бы как и вовсе ни к чему. Но если ничего не

нужно (может быть лучшей, более изящной формулировкой было бы: "нужно

ничего") камню, то почему из "камней" появилась жизнь? Я далеконько

ушел от темы соотношения счастья и ума, а начало это наводит на

печальные выводы: если считать умом свойство находить множество

оттенков там, где другие видят один, то меня ждет страшная судьба.

Мудрый - это тот, чей мощный ум уравновешен столь же могучим

смирением. Умением отличать то, в чем ты принципиально бессилен, и

уживаться с этим. Оставлять вне себя. Этой второй стороны мудрости я

лишен напрочь, и просветленная жизнь на счастье себе и окружающим мне

не грозит. Если у меня хватит сил, я постараюсь выбрать для себя

Разнообразие, если уж мне не дано понять, чего я хочу от Счастья.

      Ритусину книгу с этим Манновским кошмаром я одолел за

какой-нибудь час. Стремительно заболел (в психическом плане) и часа

полтора был между жизнью и смертью. Или, говоря

Джиованьолиевски-Чеховским штилем, - в нервической горячке. Ничего

более страшного и, в то же время, более узнаваемого я никогда не

читал. Особенно сильное, возможно - по молодости, впечатление произвел

разговор с Самаилом - или Сэмиэлем. Вот так вот и скажи, что реальнее

- галлюцинация или реальность... Только, ради бога, не говорите мне,

что реально то, что видит большинство; тысячи людей видели падающие

яблоки, но один только Ньютон увидел в этом падении беспощадную

реальность Всемирного Тяготения. С одной стороны, - одержимый Самаилом

мозг - это мозг с измененной конструкцией, но с другой - это мозг,

очень по-своему интерпретирующий реальность, и, может быть, она

страшна, непонятна и гибельна только потому, что непривычна

человеку... А иначе бы он привык. Медленно действующий яд, Самаил,

делает человека чем-то другим, и при этом не во всех аспектах меньшим.

А вот концепция Ада в этом разговоре хоть и впечатляет, но лично мне

не понравилась; нижний круг Ада требует ясного понимания и всей

остроты ощущения неизбывного кошмара среди неизбывного кошмара. Самаил

разрушает мозг и, как это ни жаль, Путь Яда совершенно для меня

неприемлем. Но при этом, исходя из того, что концепция Разнообразия

для меня - абсолютна, хотелось бы все-таки найти своего Вергилия и

пройти все круги в том числе и Ада, чтобы потом вернуться, и Самаил не

будет в числе моих провожатых. Цель существования для меня - состоит в

том, чтобы пройти Ад, Чистилище и Рай, успокоившись напоследок в

Шамбале. Но главное для меня, что еще выше Разнообразия - это подарить

Разнообразие людям.

      Рай... О чем я буду говорить с Мушкой, даже если Тот Самый будет

тащить нас друг к другу со всей своей страшной силой? Я до поту боюсь,

что она никогда в жизни не поймет меня, и это не хвастовство, потому

что я тоже никогда в жизни не пойму ни чего она хочет, ни о чем она

думает. Тот Самый инструктор может оказаться поумнее меня, - хотя бы в

силу своей опытности, и следующий его воле может оказаться глубже

погруженным в настоящую жизнь. Сегодня мы-таки гуляли вместе,

обсуждали ближних и ни о чем не думали. Угуляли довольно далеко, и

погода стояла такая, что я, откровенно говоря, не знаю, на что больше

обращал внимания - на Мушку или на окружающее нас потрясающее

великолепие. Каждому - свое, но я - бо-ольшой любитель таких вот

последних теплых дней в году. Тихо, тепло, и холод только намеком

таится в тени домов и под кустами. Небо такого сильного глубоко-синего

цвета, который больше никогда и не увидишь. Вот, пришло в голову слово

"царственный", и лучше не скажешь, - по этому царственно-синему фону -

с неописуемой четкостью, с выписанными до тонкости краешками ветки

деревьев, горящие под солнцем золотым, красным, лиловым пламенем

листьев. Мы забрели в чуть заброшенный парк, как раз такой, в котором

некому с идиотским усердием выметать палую листву, и она тихо

укладывается в рыхлый, яркий и в то же время благородно-сдержанных

тонов ковер под нашими ногами, чуть-чуть перелетает, отправляясь друг

к другу в гости, и пахнет... Пахнет, навевая знакомые всем но

непередаваемые чувства грустной и светлой чистоты. Те листья, что

упали уже несколько дней тому назад, уже сморщились, высохли,

приобрели коричневатый оттенок, у них есть свое дело - перелетать с

места на место под почти незаметным ветром и тихо шуршать. Ничто на

свете не шуршит так, как сухой лист под ветром; мне иногда кажется,

что любой, даже самый нервный человек успокоится, расслабится и даже

немножко выздоровеет, если хотя бы полчаса послушает шорох палой

листвы. В небе медленно-медленно, словно парусники в океане - между

материками, тянулись одинокие паутинки. И - как последний, мастерский,

завершающий всю потрясающую картину этого дня мазок - белый штрих

самолетного следа в синем небе глубоком и плотном. Мы шли, ни о чем не

думая ничего не говоря, никуда не торопясь среди подоблетевших уже, но

все равно пламенеющих кленов. Ивы сыпали в холодную воду неработающего

фонтана узкие лодочки своих листьев, причем доставалось и нам; можно

часами с идиотским глубокомыслием следить, как они штопором скользят к

земле да еще и бешено вращаются при этом вокруг собственной оси. А меж

тем по плитам, по швам между плитами - сухой шорох листьев с едва

уловимым намеком на дребезжанье. Весна - смутное, обманчивое обещание

полета и какого-то совершенно неопределенного счастья. Осень -

напоминание о неизбежном конце, и это другой, помимо неземной красоты,

лик рыцаря в густосинем плаще и пламенеющих златочеканных доспехах -

Ангела Осени. И лик этот невозможно скрыть за ласковой улыбкой, с

которой он стоит над землей вот в такие дни, потому что доброта -

добротой, но долг - долгом. Потому что кажется мне, что Ангел Поздней

Осени - младший брат Ангела Смерти. Он добр и ни в чем не виноват, -

просто должен же быть кто-то, кто закрывает двери и прекращает пиры...

Мы взялись за руки, сплели пальцы с пальцами. Это - необыкновенное

ощущение, когда кто-то вдруг доверил тебе свои тонкие-тонкие пальцы.

Всегда нужно идти средним путем, но тут, - честное слово! - я

послушался сердца, когда мы взялись за руки и, незаметно уравняв шаги,

одной лодкой заскользили, поплыли невесомо над огнем и шелестом под

нашими ногами: осторожно, как вор я приблизил лицо к ее волосам под

беретом и втянул украдкой воздух. Волосы ее пахли холодом и ясной

осенней горечью.

      Будь сейчас весна, уж она расстаралась бы, уж добавила бы своей

мути, своего смятения к тому, что уже есть у меня. А в этот день, день

напоминания о последнем прощении, все было наоборот. Он

противопоставил земной тяге свои крылья из света червонного золота,

чтобы помочь нам, грешным достичь высот его холодноватого покоя, мечты

с оттенком ледяного блеска, горней его отрешенности. Наверное, - именно

 так должен оканчивать свой земной срок человек после долгой, трудной,

яркой и интересной жизни если бы уверен был в новом своем рождении.

После натиска, кипения соков и буйства, после всех ярких красок и

пестроты остаются три-четыре, но и они прекрасны в тщательной своей

подобранности, а еще - пронзительная ясность, такое ощущение истины,

которое уже отрицает жизнь. И покой. Не знаю, откуда берутся эти

мысли, если я знаю, что смерть для людей - это совсем другое, черный

овраг, на краю которого они упираются изо всех своих сил, теряя

достоинство и становясь хуже, чем когда бы то ни было в жизни.

По-моему, - и в этом я не согласен с индусами, потому что любое

перевоплощение все-таки неизмеримо лучше Черного Оврага. Чем плохо

быть паучком на тонкой паутинке, подобно космонавту преодолевающим

безмерное пространство самого настоящего неба? Хищной рыбой, что

смутно грезит, неподвижно стоя в темной воде и едва заметно шевелит

плавниками? Коброй, в великолепной ярости раздувающей капюшон? Даже

муравьем, чтобы чувствовать себя и быть частью невероятно сложного,

непостижимого Сверх. И глупы те, кто пугает человека "муравьиностью":

быть муравьем вовсе даже и не ужасно с точки зрения муравья. Но

перевоплощения нет. Или, по крайней мере, оно не имеет смысла для

каждой конкретной души. И отсюда вся мерзость смерти, хотя весь ужас

ее, если вдуматься, в предельной простоте. Простоте и однозначной

определенности. Но тут я (очень вовремя) глянул на Мушку и все

безнадежно-четкие линии моей логики спутало в один веселый и пестрый

клубок. Она говорила какие-то глупости, и это приводило меня в

немотивированный восторг... Я прочитал описание этого дня и пришел к

выводу, что оно вовсе не отражает действительности, можно подумать

даже, что это описание преднамеренного и счастливого свидания, а

ничего подобного не было и в помине: нас просто-напросто возили за

город на какие-то совершенно нелепые работы по строительству

тепличного комбината (часа полтора в общей сложности рыли рыхлую

землю, причем никто толком не знал, откуда - куда ее бросать) а потом,

поскольку нам было по пути, мы с ней вместе добирались от автобуса

домой. Я описал свои чувства, а сам не знаю даже, какого цвета у нее

глаза, потому что боюсь прямо в них посмотреть. Я понятия не имею, что

в этот день чувствовала она, и нахожусь в тихой, позорной, от "от

праха земнаго идуща" панике, - а не показался ли я ей недоноском?

Глубокоуважаемым шкафом и глубокомысленным ослом? Ведь ничего

существенного между нами так и не сказано, и все это - одни мои

мечтания. Наверное, мне не жить, потому что нельзя, невозможно

теоретически жить в таком вот раздвоении; что и говорить, даже ПРОСТО

прогулка и ничего не значащий треп с Мушкой доставляет вышеуказанное

немотивированное наслаждение. Такое вот времяпрепровождение ласкает

все, что есть во мне от Того Самого. Но, наряду с любым наслаждением

такого рода, во мне неусыпно бодрствует это самое: "Зачем?" И это

наряду с моим глубоким убеждением, о принципиальной ущербности

анализа, если оставить его в качестве единственного метода... А

Великая Свинья, выходит, и вовсе третий обитатель моей души, а точнее

- третья неотъемлемая ее часть? Почему третья? Потому что сегодня я

даже и помимо своего "Зачем?" не испытывал к Мушке вожделения. Это

кажется вовсе противоестественным, но я вовсе не уверен, что она не

посетит меня в ближайшем сне голой, оч-чень непосредственной и

позволяющей проделать с собой все, что пожелает моя Великая Свинья.

Нет выхода, все это каким-то образом нужно сплавить между собой

воедино, тем более что я уверен, - сила наша и всяческая способность

преодолевать - именно от Великой Свиньи. Хорошо говорить, а на самом

деле все это кажется порой таким унизительным... Воистину, братие, в

воздухе разных времен года разлиты разных времен года разлиты разные

же наркотики: много осеннего воздуха успокаивает, делает тихим и дарит

крепкий, глубокий сон без прорывающегося в него Света, как от

длинного, переполненного солнцем и движением летнего дня. А самый

страшный и самый черный яд разлит апрелем, хотя я люблю и апрель, и

его яд.

      Кажется, я придумал с "медленным" кристаллом и сегодня полдня

мастерил кристаллизатор помощнее, - на полтора киловатта, а потом еще

считал и делал кое-какую дополнительную оснастку. Когда я думаю о

третьем варианте, все мысли разбредаются в стороны и теряются в

какой-то серой пустоте, и "упереться в глухую стену" - кажется мне

вполне подходящим сравнением. Тут нужно не мое даже воображение, а

что-то совершенно непредставимое; мне остается только создать

формальный аппарат, довести его до нужного уровня развития и дальше

действовать в соответствии с правилами, а только потом попробовать

дать физическую интерпретацию. Другого пути я, во всяком случае, не

вижу, только вот долгая это ряда...

      Боюсь, с Танюшей что-то не в порядке: она плохо спит уже вторую

ночь подряд, кричит, а подойдешь - царапается.



       VIII





      Третий раз перечитал "Лезвие бритвы" - детскую, в сущности,

книжонку, переполненную оптимизмом и верой в конечную победу добра,

причем подразумевается, что автор знает, что такое добро и как оно

будет выглядеть через двести лет хотя бы. Вообразите себе

представления о добре каких-нибудь неандертальцев и примерьте их к

себе... Сама по себе формулировочка "победа добра" двусмысленна уже

сама по себе: а над кем, собственно говоря, победа? И с чьей точки

зрения - добра? Это напоминает до отвращения однообразные у всех

народов сказки, где эта самая победа приравнивается к убийству

какого-нибудь злодея с преотвратной внешностью (это чтобы читатель

проникся надлежащими в данном случае эмоциями) как-то: Дракона, Змея

Горыныча, Кощея Бессмертного, Великана какого-нибудь, либо же Фильки

Кривого или Меченого. Само собой разумеется, что после его весьма

показательной, как правило, погибели все пойдет просто-таки

великолепно, а ежели злодеев поистребить много, так и еще

замечательнее. Как будто после смерти Кощея они перестанут хлестать

водку, лупить жену, портить девок, халтурить, скучать от безысходной

глупости, считать себя лучше других без всякого на то основания и

всегда правым, вешать кошек и негров исключительно для собственного

удовольствия, пытать ведьм, приносить в жертву младенцев, пороть

собственных детей, бездельничать, и от извращенной взаимосвязи все

изобретать и изобретать концлагеря, бомбы, душегубки и тому подобное.

Но я о книге: один из центральных тезисов автор, на мой взгляд,

поставил с ног на голову или, во всяком случае, не так оттенил:

красота не есть принадлежность воспринимаемого а, скорее, единство

того, на что смотрят, смотрящего и условий смотрения. Я сам был

свидетелем, какими чудищами выглядят люди при некоторых особых

условиях. И наоборот: утверждают, что даже самые страшные бабы

начинают казаться красавицами к концу, например, длительных морских

рейсов. Мы видим что-то красивым в том числе еще и потому только, что

мы - это мы. Дикая свинья, мягко говоря, не кажется нам воплощенным

изяществом, но это потому что мы не способны видеть ее глазами секача

по осени. И точно таким же образом мы видим скверной пародией на

человека самку шимпанзе. У нас были бы существенно другие критерии

красоты, будь наше зрение инфракрасным или рентгеновским. Здесь

существует полная аналогия с другими чувствами, особенно со вкусом;

смертельно голодный человек найдет восхитительным то, что счел бы

совершенно неприемлемым будучи не только сытым, но даже и умеренно

проголодавшимся. Точка зрения на предмет в значительной мере

определяет, как он выглядит. Я чувствую, что здесь есть что-то

исключительно важное, но не могу покамест понять, что именно. Я,

кажется, заместо этого понимания начинаю понимать алкоголиков и

наркоманов: рассудок вопит - не тянись к рюмке, не трогай шприц! Но

вселившийся в человека дьявол сам, без спросу у мудрого разума, тянет

руку одержимого им тела. И я. Вчера подверг свои чувства беспощадному

анализу, разложил их на составные части и окончательно убедил себя,

что ничего такого и вовсе не существует. А поверх, для верности (ох,

как это было умно!), решил выбросить из головы. Понятное дело,

результат налицо: целый день, украдкой, когда она, - не дай бог! - не

видит, бросал на нее взгляды. Точнее, - башка сама поворачивалась, а

глаза сами собой скашивались куда не надо. Все, ни за что!!! Вот

только самый последний разик гляну, - просто из холодного любопытства,

- что она там делает, и окончательно пойму, насколько все это мне

безразлично. Вот гляну, чтобы уж совсем-совсем убедиться в полном

своем равнодушии и какая у меня сила воли... А теперь самый

последний-распоследний разик... А посмотреть, правду говоря, есть на

что: никогда бы не подумал, что так интересно подглядывать за самой

обыкновенной девчонкой (Подглядывать - кажется не вполне подходящим

словом, поскольку обыкновенно под этим подразумевают несколько другое,

но с другой стороны, как по-другому сказать, если пристально

наблюдаешь за человеком, а он этого вовсе не подозревает?), но и в

самом деле никто так не движется, как это делает она. Никаких видимых

усилий, никакой динамики, но вот она только что сидела - и уже стоит.

Пере-текла, пере-струилась. Тело ее напоминает прозрачную реку в тени

деревьев, когда кругом солнце, там так же играют, переходя одна в

другую, почти невидимые струи. Она идет - ни единого лишнего движения,

но и ни единой лишней неподвижности. Природе понадобился долгий путь,

чтобы через живой таран носорога, прыгучую пружинистость оленей,

хищную вкрадчивость тигра, суету обезьян,   в итоге прийти к такому

вот, что ни убавить, ни прибавить. Болтает ли с подругами: увлечена, а

по лицу проходят тысячи оттенков выражения, и ни единого чрезмерного.

Если тело ее я сравнивал с прихотливой игрой водяных струй, то лицо -

как блики на воде. То, что золотым узором переливалось на потолке в

доме на берегу, солнечным утром. После уроков я брел сзади, непривычно

чувствуя косность, недоделанность своего тела, и жадно смотрел, как

она всего-навсего подбежала к трамваю и вскочила на подножку, - и тут

у меня бухнуло, - по-другому не скажешь, - сердце. Почему? А я

всего-навсего вдруг представил себе, как она должна танцевать, и впал

в неожиданную панику. Кощунство - связывать Мушку и Великую Свинью,

это чувство достаточно сильно, чтобы заглушить хрюканье днем, но ведь

есть же еще и ночь. Проклятая ночь, когда обыкновенная простыня

становится порой пеленой из негашеной извести, Пылающим Покровом из

"Баллады Рэдингской тюрьмы". Ох, как скверно-то быть одержимым! А это

явная одержимость, если даже невинная мысль о ее танце бросила меня в

дрожь - в жар - в пот и вызвала легкий сердечный приступ. А дальше что

будет? Кристалл мой растет, пожирая колоссальное количество энергии, и

для меня приблизительно ясно, каким образом она в нем упаковывается.

Если это действительно так, то некоторые эффекты Твердого Тела,

которые обычно числятся по "разным ведомствам", на самом деле

представляют собой разные стороны одного и того же, поэтому эффекты

лазера и сверхпроводимости будут отменно сочетаться в одних и тех же

молекулярных структурах. Посмотрим. В любом случае я сделаю несколько

кристаллов (не спалить бы что-нибудь, да еще, не дай бог конечно,

кто-нибудь заметит воровство электроэнергии), - это сколько же времени

пахать кристаллизатору?

      Половину ночи ломал над формальным языком; ясное дело, без

теории множеств здесь лучше даже и не приступать, но только каким

способом конкретно? Вообще же подозрительно, что вот прочитал книжку -

и выводы делаю в соответствии с ней, - несолидно это как-то,

легковесно. Но, с другой стороны - это основа основ, даже

математическая логика выводится из Теории Множеств, а не наоборот. Вот

непонятно только, как понимают ее люди, ежели не в силу логичности ее

построений... выходит чувство логичности-нелогичности закладывается в

нас иным путем, не через доказательства, стихийно? Что-то тут...

Интересно, каковы закономерности этого стихийного процесса? Это потом.

Так вот, обычно я как-то напрягаюсь внутри головы и разом получаю

результат либо же резюме о его недостижимости. Если быть уж до конца

точным, то получается не весь результат разумеется, а его основная

идея, "ядро", который я потом довожу до ума. Сейчас все складывается

по-другому, потому что для моих мозгов необходим хоть какой-нибудь

образ, хоть какое-то представление, а если его нет, то вроде бы как

нет и цели для стремления моего ума, не возникает разность

потенциалов, а с ней - и выполняющий полезную работу ток. Когда я,

наконец, лег, то начали сниться такие изощренно-сложные сюжеты с

подспудными идеями, что впору было просыпаться в холодном поту. Не

проснулся. Вот еще! Убедился кстати, что не Менделеев, потому что

никакой такой таблицы мне не приснилось, хотя была бы она очень

кстати. А что надо-то? Несколько символов, обозначающих не более

двух-трех понятий, да столь же немногочисленные правила операций. Для

чего надо? Чтобы путем последовательного усложнения прийти к сложным

структурам. Что для этого надо? Проанализировать свойства этих сложных

структур, которых, к тому же, скорее всего попросту не существует...

Приехали, эта сказка про любовь, начинай сначала, очередной этюд о

всесильности логики. Ни черта она не может, если разом не увидеть

цели, если разом не прозреть. И мысли непрерывно кружатся около цели,

и все никак в нее не проникнут... Ей-богу, нет ничего мучительнее

ощущения собственной тупости, в подобном состоянии я, наверное,

особенно сильно похож на идиота. Дошел до того, что приблуждал

каким-то образом в актовый зал и, застав бедный, беззащитный,

беспомощный рояль одного, набросился на него, аки лютый зверь. Нет,

сочинять музыку я бы не смог и отлично отдаю себе в этом отчет, но вот

одни и те же вроде бы вещи звучат у меня, в зависимости от настроения,

очень по-разному. Естественно, нет никаких отступлений от партии, но

вот так уж получается. При этом я не могу сказать, что я так уж люблю

слушать музыку; то есть я, конечно, не против, но это никак нельзя

сравнить с тем, что испытываешь, когда играешь сам. Тема, развиваясь в

мелодию, словно уносит меня в какие-то неописуемые словами дали. С

этой точки зрения (а многие со мной не согласятся) особенно хороши

фортепианные переложения Баха, который Иоганн Себастьян, Бетховена и

Моцарта (эти - в несколько меньшей степени), причем особенно

нравящиеся вещи я даже жалею заканчивать, есть соблазн как-то раз! - и

продолжить, поразвить пришедшую к концу тему. Несколько раз пробовал,

и, понятное дело, ничего хорошего из этого не воспоследовало: у

мастеров все темы приходят к своему завершению в момент настолько

точный, словно он был математически выверен. На этом основании смешно

искать особый "механизм старения": просто-напросто приходят к концу

темы, начавшиеся в момент зачатия. Может быть, именно поэтому так

захватывает людей музыка. Это и познание, и развитие, и взрыв - все

одновременно. Кстати, мне кажется, что перемены стиля музыки странным

образом соответствуют переменам "общего", стратегического взгляда

людей на мир и его устройство. Импрессионизм был предтечей и

современником теории относительности, а уж джаз - так и вообще возник

одновременно с ней. И в совсем-совсем другом мире возник рок. Страшно

даже задуматься, что предваряет он, и зря думают, что это так,

хулиганская музыка, гнилой ветер с Запада. Это просто крикливый

младенец, который может вырасти в великана.

      Так вот, играю я себе, значит, играю, ничего вокруг себя не

вижу, а слышу - как токующий тетерев, и чувствую вдруг, что позади

меня кто-то напряженно сидит, и это оказалась, надо сказать, Мушка.

Последнее время меня просто пугает, с какой точностью она начала на

меня выходить. Я смутился, - вдруг решит, что это я перед ней токую, а

потому сделал вид, что ничего не замечаю. Но обошлось. Смотрела на

меня горящими глазами, как, в свое время, психопатки - на Лемешева

(мать рассказывала и теть Лида). Вообще говоря, меня любят запрячь в

фортепиано, тогда играю на потеху почтенной публике все, от "Каховки"

и "Бьется в тесной печурке огонь..." - до Армстронга (тут, понятное

дело, старшие делают вид, что ничего не слышат) через "Старый клен" и

"Подмосковные вечера" а также быстрые и медленные танцы. Не люблю,

хотя никогда и не отказываю. А что касается Мушки, то девчонки вообще

очень интересно в этом смысле устроены, и среди них даже сравнительно

тупые порой непонятно чем очень точно воспринимают стихи и музыку.

Ритуся устроена по-другому, музыку она ценит и понимает, к стихам

рассудочно-равнодушна по убеждению, а в искусстве вообще ценит

всяческую прозу с изощренно-мрачными мыслями: "Братьев Карамазовых"-

особенно Смердяковскую казуистику, вообще невообразимые философские

выверты Достоевского, Брэдбери (это такой новый американский фантаст),

Эдгара По, особенно "Путешествие Артура Гордона Пима" - и тому

подобное. Теперь мне кажется даже, что история с "Доктором Фаустусом"

- не вполне случайна. Друзья-то мы с Ритусей друзья, но кто может

влезть в истинные ее побуждения, может быть, не вполне ясные даже ей

самой. И если это так, то следует ждать разговора, в котором я

неизбежно, при любом раскладе приобрету себе врага. Потому что я не

умею врать, а Ритуся - человек изощренно-чуткий.

      А к утру, когда закончились наконец мои недо-Менделеевские сны,

мне приснилось другое. Как будто я знаю, что это наша квартира, и я

теперешний, и мать с отцом совершенно такие же, только нет Танюши и

жива бабушка, причем никого это особенно не удивляет. Только две

детали дурные, не соответствующие: во-первых - нет недавно

построенного дома за нашими окнами, и поэтому видно все аж до самой

реки и даже дальше, а из-за этого воздуха и неба за окном кажется

страшно много. Во-вторых - окна мне приснились на две стороны дома,

чего на самом деле в нашей выгородке из бывшей коммуналки, понятное

дело, нет. И ничего особенного в этом сне не происходит, просто небо

очень уж мрачное. Страшно мрачное. Оно затянуто тучами настолько

плотными и серыми, что в комнате царит сумрак, и по фону этой

железной, тяжко-серой завесы наползают тучи еще более темные, совсем

черные, и становится еще темней, темно, как скверным ненастным

вечером, только еще хуже, потому что в ненастье помимо напряженности

есть еще и разрядка ее дождем или же ветром, а тут ничего подобного

нет и в помине. Одно только все усиливающееся, давящее ожидание

чего-то бесконечно-ужасного, непоправимой, неотвратимой, неописуемой

катастрофы. Ожидание, как у привязанного к пыточному столу. Почему это

нельзя войти в свой сон? Этого жаль уже хотя бы потому, что наяву

никогда почти не бывает такой интенсивности переживаний. С этой точки

зрения я опять-таки могу понять наркоманов: чем плохо ждать такой вот

катастрофы наяву, краем сознания, за-сознанием зная все-таки, что ты

властен над своим пребыванием в этой обстановке. В не слишком глубоком

сне человек, будучи частью какого-то мира, в то же время является его

творцом, богом, магом и вот еще недавно вычитал подходящее слово:

"демиургом". Может быть, - именно способность в реальности творить

миры по своему вкусу как раз и можно назвать "счастьем"? Счастье,

просто неосознанное большинством. Есть наркотик. Есть сон. А есть

искусство, когда человек хотя бы на бумаге или на пленке творит мир по

своему божественному произволу и в соответствии со своими же

правилами... Вот только до чего же однобоко такое вот творчество по

сравнению с истинным, недоступным мне Умением Видеть Сны. Что ж

говорить тогда о великой способности повелевать случайностями,

переносящими в любой желаемый мир? Разнообразие!





IX



      Ура! И впрямь - светло-светло карие, скорее даже темно-медовые,

широко расставленные, длинные. Веселые - черт его знает почему,

издевается наверное... Страшное дело, сам подошел, состряпав какой-то

совершенно вздорный к тому повод, аж вспоминать стыдно, чуть ли ни

что-то общественное, глянул - и все только для того, чтобы глянуть. А

она? А хоть бы что, - смотрит прямо в глаза, головку, эдак, то к

одному плечику, то к другому, и ґ в глаза улыбается, ни малейших

рефлексий. Неужели же все-таки провокация? Ну и пусть. Все равно ее

смех, ее веселье, прямо-таки брызжущее из ее оригинальных глаз

пузыриками шампанского газа, поднялись прямо в голову и сделали ее

пустой и легкой, веселой и бездумной. Я почувствовал, как рожа моя

расплывается в глупейшей из улыбок, и отчетливо вспомнил некоего

первобытного удальца из сказки Киплинга после его неожиданной встречи

с женщиной. Вот так ото вот! Я не решусь продолжать и, откровенно

говоря, попросту не знаю, как это делается. Она бы решилась, - это уж

точно! - но так не полагается, обычай не велит. А, кроме того, -

зачем? Проклятый вопрос и тут поднимает змеиную голову своего "з". Что

даст нам всякое-такое-этакое кроме пробуждения Великой Свиньи в лучшем

случае? Это я про себя, но мне что тогда прикажете делать? Тот самый

выход? Неприемлемо, потому что уж слишком легко и, следовательно,

заведомо скверно. А что другое? Ведь и речи не может быть о

сколько-нибудь "далеко зашедших" отношениях между нами не может быть и

речи. Бывает, да! Но я ни разу не слышал, чтобы это кончилось не

благополучно даже, а просто мало-мальски прилично. Не было такого,

либо же удачные случаи скрываются намеренно. Умный, да? А совсем мозги

отключит, так куда денетесь? Такой вот простой вопрос, а на самом деле

является равнодействующей аж трех противоречий: с одной стороны -

бессмысленно, с другой - чревато неприятностями и грязными

переживаниями, а с третьей - все равно ведь придется, никуда не

денешься. К этому добавим, что деваться-то вовсе никуда и не хочется,

- это между прочим.

      Самое главное - в голову неожиданно пришел подход к той моей

формалистике. И, понятное дело, оказался страшно простым и очевидным.

И, само собой, я теперь хлещу себя ушами по щекам и не понимаю, что

тут было непонятного с самого начала?

Ведь-все-же-очевидно-и-не-могло-быть-по-другому. Теперь предстоит,

откровенно говоря, страшно приятный и более всего любимый мной этап,

когда идея оформляется в реальный аппарат, в действующее правило или

решение. Мне искренне жаль людей, которым незнакомо наслаждение этого

рода. Удивительно все-таки, как особого рода "чуть-чуть" приводит в

действие мертвые, неподвижные до той поры массы и силы, причем

кое-когда - огромные силы, колоссальные массы. Причем это относится

почти ко всему. Сама по себе идея - это чаще всего одна только мысль,

которую можно выразить коротенькой фразой, почти что одним словом либо

же примитивнейшим рисунком, а из нее! Уверен, - теория

относительности, нейтронная цепная реакция, дарвинизм, концепция

биосферы развились из таких вот крохотных информационных клочков,

обросших впоследствии словами, фактами "за" и "против", книгами,

технологиями, бомбами, политикой и прочим. Есть рисунок, мертвая копия

с чьего-то лица, ученическая поделка, но приходит мастер, делает два

штриха, и рисунок обретает жизнь, характер, начинает смотреть на тебя

с листа бумаги. Нажимается кнопка, - и включается огромный механизм,

взлетает огромная ракета, начинается атомная война. Говорят, что есть

сейфы, вскрыть которые - задача сложнейшая, почти неразрешимая, но вот

приходит тот, кто знает шифр, и дверь толщиной в метр спокойно

открывается. А не так ли и мы очень часто ломимся изо всех сил,

добиваясь чего-то своего, когда на самом деле и всего-то нужно знать,

где сделать мазок? Не слово даже, ведущее к теории относительности, а

почти исчезающее "ничто", приведшее к слову. Может оказаться так, что

все наши машины - только сон невежественного разума, а для

удовлетворения всех мыслимых и немыслимых желаний достаточно ничтожных

действий, выводящих из равновесия огромные, дотоле неподвижные силы.

Тяжелый квант, ударивший по хромосоме древней обезьяны, стал, быть

может, причиной человека и всего, с ним связанного. Таким образом

главной задачей на этом этапе становится общий способ нахождения таких

вот "особых точек" и способов воздействия на них ( а это не одно ли и

то же?), а судя по всему, при всей внешней разнородности ситуаций,

разницы особой тут не будет, и унифицированный подход (ого-го!)

кажется тут принципиально-возможным. И - либо умение человека находить

"особые точки" и "мазки", либо - создание машины, устройства, своего

рода "лупы", позволяющей находить такие вещи. Самое смешное, что в

этом плане нынешнее время - промежуточное. Устройств таких ЕЩЕ нет,

это ясно, зато "рациональный" подход, признание за истину только того,

что можно выразить словами, УЖЕ успели уничтожить жалкие крохи чисто

опытного знания, когда внешне бессмысленные слова и действия приводили

все же к результату. Так что столь ли уж бессмысленна бытовавшая

буквально у всех народов магия? Как-то эти мысли связаны с моим покуда

несуществующим "многомерным" кристаллом, только я пока не знаю - как.

Не буду думать, потому что есть более близкие задачи, а на эту тему

пусть думается само (а у меня такое еще как бывает!).

      Сегодня папаня проводил со мной душеспасительную беседу. Я сижу,

пишу, считаю, и слышу вдруг:

      -Ты чего это носом шмыгаешь?

      -Разве? Прости, ради бога, увлекся, сам не замечаю. Извини, если

помешал.

      -Хы... Помешать он не хотел. Что-то, смотрю, умничать стал

больно много в последнее время... Смотри!

      Я, понятное дело, молчу, потому что говорить что-нибудь в ответ

в подобных случаях, - дело, скорее всего, вредное, но и молчать,

оказывается, надо уметь:

      - Ты чего это не отвечаешь? В книжках своих отцу грубить

выучился? Отли-ичник, - это он протянул с особенной издевкой и изволил

поднять на меня прозрачные глаза, - а какого хрена тебе учится-то,

спрашивается? В фезеу алгебры с геометрией не надо, а в институте тебе

делать не хрена, на шее моей лишних пять лет сидеть... Дурак я,

согласился, чтобы ты в восьмой класс шел! Спос-собности у него! Умный

он очень, забывать стал, хто его кормит... Я из тебя мозги-то лишние

живо повыбиваю, похами еще!

      А обозначает это всего-навсего, что папаня у меня вполпьяна, а

добавить либо нечего, либо уж совсем никак нельзя. Пьяный он ничего,

трезвый - тем более, под хмельком, когда только начинает пьянеть - так

и вообще душа-человек, но вот так, когда хмель начинает проходить... И

глаза прозрачно-насмешливые, злые, как у потерянного человека, и тогда

жди либо монолога вроде нынешнего, либо тихого сидения где-нибудь в

углу, когда он просто наблюдает за всем происходящим, молча, но так,

что все и у всех валится из рук, да изредка подает реплики такого

сорта, что только диву можно даться, откуда столько злой, змеиного

шипения исполненной мудрости берется у обычного русского слесарька,

довольно даже добродушного в обычном состоянии. Будь он сегодня

трезвый, так вместо сегодняшнего разговора было бы, скорее всего

ненатужное молчание, либо же что-то вроде:

      -Ну че ты все читаешф, а? И как только голова не заболит... Врут

ведь все... Ну выучишься ты, инженером каким будешь, - так што? Денег

будешь много зарабатывать? В начальники выбьешься? Денег, как у

работяги, а в начальники, знаешь, тоже... Летят они по времени. До

самого низу, и ты скажи, - ни один не зацопится... Выучисся, - а

молодость-то и прошла, другие будут девкам подолы задирать, а ты - над

книжками сохнуть. Потом состаришься, сам скажешь, - вот, мол, дурак

был... Потом помрешь, как все, ученые и неученые. Одинаково...

      Я не в осуждение: то, что он говорит, - очень неглупо и

правильно, но только в тех пределах, которые он установил себе сам.

Правильно, если то, чего стоит добиваться - только деньги и власть...

А, что говорить! Ну, а насчет сидения на его шее, - так это он и

вообще зря: я даже на дневном отделении прокормлюсь, руки у меня не

хуже его, а если чего выдумать - так и подавно. Мои вещички идут

нарасхват, будь то зажигалки или поршневые кольца. Или радиоприемники

(кстати теперь, с кристаллами, может особенно здорово получиться, - но

это потом). Единственное, с чем никак не поспоришь, так это "потом

помрешь": если я ничего больше не пишу о неизбежности смерти, то это

не значит, что я не думаю на эту тему постоянно. С этого начался мой

дневник, но это никуда не делось и совсем не прошло, постоянно живет

во мне и присутствует во всех моих мыслях и делах. Я думаю, - смерть

просто анахронизм, устарелое явление, потерявшее свою прежнюю

положительную роль. Человек - уже не чисто-биологический феномен, как

биология не сводится к чистой химии. Смерть абсолютно необходима для

эволюции, для развития жизни, но разумному существу или сообществу

разумных существ смерть не нужна. Я, понятное дело, имею ввиду только

неизбежную смерть, пережиток биологии, потому что абсолютное

бессмертие, будь даже оно возможно, обошлось бы слишком дорого и могло

бы стать, в конце концов, просто тягостным. Утратив же перспективу

неизбежной смерти, человек не потерял бы при этом ничего, обретя при

этом невиданное достоинство. Этого нельзя отнести в полной мере к

сексу, потому что он - основание любви.

      А вот интересно, когда будущее человечество состояло из гаремов

и одиноких молодых самцов, изгнанных из семьи, можно ли считать

овладение похищенными женщинами - изнасилованием? Или она жаждала

похищения не меньше похитителя - неважно, какого? Свершился факт

умыкания, - и все, женщина становится уже "его женщиной", вроде бы как

насилие ложится в основание "любви" и никак ей не мешает. В этой жизни

и в этом мире это было бы отвратительно глупо и вредно, но в тех

условиях я бы обязательно ее похитил. Почему-то именно ее. Красивая?

Лично мне кажется очень красивой. Умная? Если и так, то очень не

по-моему, и уж куда ей до Ритуси. Это непонятно и напоминает очень

сильно мысли магнита, обрети он разум и начни давать рациональные

объяснения для своего тяготения к железу. Это сейчас я такой умный. А

давеча, стоя перед ее светлыми глазами, наличия башки почти и вовсе не

чувствовал, а просто ощущал, что меня поднимает вверх. Без

рационального объяснения. Женщины в среднем глупее мужчин, но

инструкции, заложенные в них Тем, гораздо сложнее и подробнее наших, а

это, как показывает практика, надежнее и сильнее интеллекта в

большинстве ситуаций. Мы склонны обдумывать жизнь и оценивать

жизненные обстоятельства, как условия некой задачи, - они со всем

своим мозгом представляют собой часть этих обстоятельств и

воспринимают истинное устройство мира непосредственно. Поэтому мы

только думаем, что способны обмануть женщин словами, а на самом деле

это почти невозможно, если их предварительно не обманет Тот Самый

Инструктор, хотя, надо сказать, последнее время и в сильно

изменившемся мире, он проделывает это все чаще... А так, в нормальном

состоянии, они под любой одежкой знают наши истинные цели, которые,

кстати сказать, весьма незамысловаты и достаточно немногочисленны. И

правило самое первое гласит: "Болтающий упорно никогда не действует

вопреки своим интересам." И даже не больно-то интеллектуальная

девчонка в определенном смысле умнее нас, и оттого интересна. С этой

точки зрения в испорченной женщине искажается не мораль даже,

достаточно-произвольная и зависимая от моды и обстоятельств, а

действие незаменимых, жизненно-важных для общества программ Того. По

непоправимости своей это может сравниться, разве что, только с

наследственными болезнями. И опять-таки судьба моя печальна:

склонность во всем разбираться не способствует любви, а поскольку

склонность эта во мне развита явно чрезмерно, то и противовес ей в

лице Великой Свиньи предполагается соответствующий. Килограмм на

триста. Или триста пятьдесят. И, само собой, таких размеров свинка не

может не обеспечить мне веселой жизни впоследствии, да уже и сейчас...

      Сегодня проведывал кристалл. Техника моя (тьфу-тьфу) работает

безукоризненно, но тут-то я и обругал себя дураком; и с какой это,

спрашивается, стати я стал выращивать именно кубик? Гораздо более

рациональной с точки зрения дальнейшего использования в качестве

источника энергии была бы цилиндрическая форма. Ничего, кристаллик

пока невелик, и дело является вполне поправимым. А цилиндрический

кристалл сможет одновременно являться и запасом энергии, и основой

"ротора" своеобразного электродвигателя. Интересно было бы также

попробовать электролиз воды с последующим сжиганием в ракетном

двигателе. Соответствующие книжки по конструированию летательных

аппаратов я уже раздобыл, но теперь уже и не знаю... Откровенно

говоря, все мысли мои теперь уже в том, следующем кристалле. Великий

грех не доводить дело до конца, но и упорствовать с разработкой и

выпуском заведомо устаревших морально изделий - дело тоже не больно-то

умное. Если же получится сделать, то заранее интерпретировать его

качества я не могу; так для чего, спрашивается, я его делаю? А

интересно! Может быть, он сделает относительной мою массу? Будет

одновременно существовать и здесь, и не здесь? Будет находить

сингулярные точки в окружающей обыденности и вдохнет в косность

окружающего мира? Особенно хотелось бы, конечно, последнего, но у меня

есть серьезные основания предполагать, что все перечисленное и многое

еще суть ОДНО И ТО ЖЕ. Посмотрим, потому что формальный аппарат уже на

подходе. Страшное дело может получиться, потому что объект единый по

любому признаку можно "ударить" или "толкнуть" таким образом, что

любая часть его, по выбору, будет оторвана и "улетит". Единственное

требование - это достаточная n-мерность объекта, чтобы ЛЮБУЮ его часть

можно было представить в качестве внешней. Это относится, например, ко

всем почти болезням. Интересно, а как обстоит дело с дефектами? А так

дела остается копейки:

      1.Представить объект в качестве соответствующего множества.

      2.Взять измерение, в котором нежелательная часть окажется

"снаружи".

      3.Определить обобщенную силу и место приложения "толчка".

      4.Перевести, чем такой толчок будет являться в реальности.

      И привет! Естественно, где "минус", там и "плюс", но вот

физического смысла такого вот "сверхсложения" я, естественно, не могу

себе представить (А так все про-осто!). Хихикс. Зачем мне все это

надо? Чтобы обрести Могущество, Разнообразие и Достоинство, - которое,

по сути, есть независимость, - и передать его всем. Независимость -

это когда можешь быть вместе с людьми, а можешь - отдельно от них, по

собственному желанию. В гигантских массах народа каждый - сглажен,

каждый - неразличим, в страшной насильственной тесноте от человека

почти ничего не остается. Почему толпа делает то, чего по отдельности

никто бы делать не стал? Наверное потому же, почему лемминги

миллиардными массами бросаются в пролив. Когда человек слишком сильно

погружен в массу себе подобных, в нем включаются механизмы

самоуничтожения, предназначенные для своевременного снижения

численности вида, когда становится очень уж тесно и появляется

реальная возможность пропасть всем без исключения. Очевидно, города

наши и, особенно, западные находятся на критических значениях этой

тесноты, и кто-то уже режет соседа по коммунальной квартире, а кто-то

организовывает банду просто так, от скуки, а третий - ныряет вниз с

двенадцатого этажа на сухое место, норовя при этом угодить вниз

головой, и появляется все больше пьющих женщин, а детей рождается все

меньше. Пусть все, кто хочет, получат возможность исполнить все свои

желания не за счет других. Могущество каждого - как основа, по которой

будет виться чудесный узор любви - каждому, дружбы - каждому,

сотрудничества - каждому. И часа одиночества, века одиночества,

миллиона лет одиночества - каждому по его желанию, с возможностью в

любой момент вернуться к людям. Я начну с себя и не откажу никому,

если докажу, что может вообще существовать могущество, не требующее

подчинения людей. Говорят, что теоретизировать легко, а вот

осуществить на практике - много сложнее. Да, это так. До сей поры так

было, но спрашивается, - если уж это так скверно, то почему никто до

сих пор не занялся теорией осуществления (или - реализации, все равно)

в общем? Заняться, а потом осуществить. Раз и навсегда. Если это так,

то будущее человечества может существеннейшим образом отличаться от

прогнозов даже самых смелых футуристов. Уход в Зазеркалье плоскостного

видения мира... Может быть - безлюдная Земля, обитатели которой

разбрелись по бесчисленным мирам своих осуществленных желаний. Не во

сне, не в иллюзии, а в иной, желаемой реальности. Там бы Танюша была

здорова, а исполнение моих желаний не могло бы испортить жизни Мушке.

А Ритусе не было бы нужды желать страшной смерти этому миру (может

быть, она даже и не ведает об этом желании). Могущество!

      Кстати:

             Пока ты

                 работал

                      ел

             Серый         или спал

               паук

                    небо

                      заткал

             И ни единый

                  из тех

                        кто жил

             На это

                внимания

                     не обратил

              Но коль

                  заткано

                      небо

                          и сети

                             над

                              ним

              Зачем

                мы работаем

                        пьем

                         и едим?







X





      -Слушай, - и лишенный малейших признаков смущения, насмешливый

взгляд в упор, - у меня уже кожа горит от твоих взглядов.

      Как тут быть, а? А я-то со всей наивностью желающего быть

обманутым надеялся, что она ничего не замечает! Ну, опустил я голову,

уставившись при этом ей на ноги и неизбывно-мрачным голосом:

      -Прости. Я сам понимаю, как это глупо. Одно могу обещать, -

больше этого не повторится. Ты знаешь, что врать - не в моих правилах.

      -Не выйдет. Здесь, - она обычным своим неуловимым движением

погладила себя по ногам, - тоже кожа, а ты вылупился.

      Мне не нужно было поднимать голову, потому что я и без того

чувствовал, как она продолжает зырить на меня, добивая, дожигая,

доламывая мои изглоданные останки. Чу! На голой, посыпанной пеплом

равнине что-то зашевелилось и тронулось в рост. Я чуть прищурился и

впился взглядом прямо в ее зрачки:

      -Интересно все-таки, - почему это так тебя задело? Больше двух с

половиной секунд подряд я на тебя не глядел, так не слишком ли

чувствительная кожа?

      И тут, наконец, в этих тигриных глазах мелькнуло что-то вроде

тени. А зрачки ее то расширялись, то суживались, - этакая двустволка с

переменным калибром, вот-вот выстрелит. Присутствие духа - великая

вещь, и я с этой целью начал развивать свою мысль (наверное, самое

любимое мое занятие):

      -А кроме того, - меня же можно понять. И если бы ваша милость

благосклонно позволила мне хотя бы смотреть на себя без опаски, я был

бы счастлив.

      И она опустила-таки, потупила постепенно глазки. И тут дьявол

снова заставил меня нагнуться и, расширив ноздри, я втянул в себя

воздух, ощутив, как пахнут ее волосы, и это оказалось очень с моей

стороны непредусмотрительно... Будь я - это я, для меня, уверен, - не

было бы загадок в этом существе. Но так как я, с некоторых пор, не

вполне принадлежу к себе, у меня изменился взгляд, и в том, что раньше

было ясно и понятно, открылись та-акие глубины! Согласно теории это

есть признак поумнения, углубления взгляда на вещи. Классический

пример трагического расхождения между теорией и практикой... А

вечером, в довершение начал, за все свои грехи почувствовал себя в

положении допотопного грабителя царских могил, который рыл-рыл,

прятался-прятался, весь в прахе и поту от страха и усердия, дорылся -

ан ее уже ограбили. Лет, этак, семьсот тому назад. Короче, ломал я

голову над формальным аппаратом, ломал, и вдруг, как это и обычно

бывает - ба! Да вот же как надо-то! Да как просто-то! И над чем я тут

голову ломал, непонятно? Да я уже писал про это... Короче - получил,

полюбовался, проверил... Нет, ну прям в точку! Не придерешься, все

результаты получаются (будучи интерпретированы) строго и точно. Я

обрадовался, и, как это и характерно для самоуверенных умников наряду

с ошибками "на ноль" при вычислениях, слона-то как раз поначалу и не

приметил, сел рассчитывать кристалл, и за путался даже при расчете

одной Полной Зоны. Стой, думаю себе, а не дурак ли я? Прикинул, и

получилось, что для расчетов одной Полной Зоны мне потребуется два

года расчетов вручную, причем без всякой гарантии безошибочности. А

для мало-мальски сложного кристалла побольше - около десяти миллионов

лет. Тоже, естественно, без всякой гарантии. На свете, я читал,

существуют такие электронно-вычислительные машины, которые делают уже

двадцать, тридцать и даже пятьдесят тысяч операций в одну секунду, но

для меня их все равно, что нет, так что тут и обсуждать нечего.

Поцелуем пробой, и пойдем домой. Двигатель на основе готового уже

кристалла я давно уже обдумал: это будет принцип развертки, как в

телевизоре, и уместно будет использовать интерференцию волн.

Необходимый для этой цели лом с закрытой свалки "п/я n162" я добуду, а

самым подходящим летательным аппаратом будет, пожалуй, мотопланер. Не

сбили бы только.

      Вчера не писал, потому что лежал совершенно больной. История

произошла мерзкая, банальная, типичная и в банальности своей еще более

мерзкая. На большой перемене Ритуся сцепилась с дураком Бабкиным, и не

знаю уж, с чего у них началось, но когда я подошел, говорила, в свой

черед, Ритуся. Как всегда, - глядя себе под ноги, и как всегда -

тихим-тихим голосом, монотонно и скучно:

      -А ты зря высказываешь свое мнение. Оно никого здесь не

интересует, хотя ты и самый здоровый. А знаешь, почему? Потому что ты

дурак. Примитив. Нечто на урвне питекантропа, почти обезьяна.

      Он побагровел, раздул ноздри, и уж открыл было пасть, чтобы

как-нибудь погрязнее ее обругать, - и вдруг передумал. Успокоился,

посветлел, зубы оскалил (это, значит, Толик Бабкин улыбаются) и

довольно заблестел глазками:

      -Ну и дурак, ну и что? Пусть первобытный, пусть тупой. У нас и

дураки получше иных умников живут. Я-то не пропаду, а вот ты...- И он

напоказ, с ног до головы оглядел всю кургузую Ритусину фигурку, после

чего оскалился снова.- А вот ты со своей кожей, своей рожей и со своим

драгоценным умом, - ты проживи! Кстати, дура-то может, и не пропала

бы, сыскались бы охотники до бабы без претензий, а вот ты... Дура и не

догадалась бы, какая она страшная, дуры всегда уверены, что лучше

всех, а вот ты всегда помнишь, какая толстая и прыщавая. Ты! Чудо

природы!

      Надо признать, у него получилось: либо умнее, чем кажется, либо

талант у него особый на это дело, либо... Либо у дураков тоже бывают

прозрения. Ритуся опустила голову еще ниже, безучастно пожала плечами

и ничего не сказала. А чего скажешь? Да, дурак, и тем гордится! А что

дураки у нас парадоксальным образом процветают, так это он прав, а

значит есть в нашей жизни что-то глубоко неправильное, если порядочное

число дураков живут получше иных умных. Нет, я понимаю, что все у нас

равны, и социальная справедливость, но все-таки умные должны делать

более важную работу и жить соответственно по крайней мере не хуже. Но

это теперешние мои рассуждения, а вчера у меня со злости в зобу

дыханье сперло, и я влез. Вероятно, я никогда не научусь, и всю жизнь

буду "влезать", куда не просят, и, понятное дело, я заикался вовсю. У

моей памяти есть дефект: я плохо запоминаю, что говорю, когда

разволнуюсь. Во всяком случае, я не пробовал тонко уязвить этого

представителя низшего вида или облить его холодным презрением: это

совершенно бесполезно, но, как оказалось, вдохновение такого рода

вдохновение присуще и мне. Я прозаикался что-то насчет его сексуальных

привычек молочной спелости и попал, - из радостного, торжествующего

тупицы он мгновенно превратился в разъяренную гориллу. Это гораздо

больше соответствовало его сути и оттого выглядело куда приятнее. Надо

сказать, что он сильнее всех в классе и неоднократно это доказывал.

Если бы он не обидел Ритусю, все, скорее всего было бы так же, как

много раз прежде, но, очевидно, меняюсь и я. Переходный возраст прежде

всего означает нестабильность, и, наверное, именно поэтому ярость

перевесила обычную мою неспособность ударить человека. Пока этот дебил

замахивался, я резко ткнул его открытой ладонью в нос. Он удивился, но

ненадолго, потому что я хлопнул его ладонями по ушам, а ударом головой

в подбородок - сбил с ног. Он не понял, встал и замахнулся снова.

Тогда я ударил его в подбородок ладонью, ткнул в живот и свалил с ног

какой-то судорожной подсечкой, пока он не успел восстановить

равновесие. В третий раз я толкнул его двумя руками в грудь и сшиб

толчком ноги. Это оказалось очень просто: несколько взаимосвязанных,

не очень даже сильных ударов, и эта дылда валится, словно куль с

навозом. Его сила просто ни разу не успела ему потребоваться. И

все-таки это было ужасно, мне просто плохо стало, когда я увидел его

залитую кровищей, удивленную, идиотскую физиономию. Наши обормоты,

понятное дело, страшно меня зауважали, а я... я был на грани истерики.

У меня даже сыпь появилась по животу, на шее и за ушами, а на душе

гадко - так до сих пор. Но это еще не все неприятности, связанные с

этой дурацкой дракой. Последовало, - нет, не ссора, может быть даже

наоборот с одной стороны, - просто совершенно ненужный мне разговор с

Мушкой:

      - Она тебе нравится?

      - Кто?

      - Ритуся, не притворяйся, что ничего не понимаешь.

      -Лап, честное слово - нет. У меня с ней... отношения, как со

злым и интересным парнем.

      -Да, рассказывай... Ладно бы просто вступился, а то весь

затрясся и побледнел!

      -Знаешь, кое-какие вещи нельзя прощать и вообще, с кем бы их в

твоем присутствии не выделывали.

      -Между прочим, он ей чистую правду сказал.

      -А зачем? Что бы там ни говорили, а есть, есть никому не нужная

правда. Обидная правда. Вредная правда. Наверное, есть даже лживая

правда.

      -Не морочь мне голову. Из-за меня, небось, в драку бы не полез...

      -Не знаю. Если бы дело коснулось тебя, я бы его, наверное,

просто убил.

      -Экие мы грозные! Хотя, вообще-то... Говорят, ты классно его

приложил. Интересно, где это ты научился так драться?

      -Нигде. Наверное, доселе невостребованные врожденные способности.

      Эти умственные словечки я проговорил подчеркнуто четко, почти по

слогам, как будто специально заучивал накануне, а она смотрела на меня

с таким уважением, что меня малость затошнило. Господи ж ты мой боже

ты мой! Если бы ты был, то не допустил бы среди малых сих таких диких

представлений о доблести. Избил человека, и в результате твой

общественный ранг значительно вырос, ты стал куда более уважаемым

человеком, чем тогда, когда принципиально никого не бил. Мы же, по

теории, образ божий! И это еще одно доказательство, что его, к

сожалению, нет, - во всяком случае такого, каким его описывают.

Кто-то, помнится, написал, что человеческая история, по преимуществу

есть история войн. Я задумался: а действительно! О чем писали бы

историки, вынь мы из истории все войны, все восстания, все нашествия и

все набеги. Ткни пальцем в историческое лицо и угодишь в великого

завоевателя, которого его современники, понятное дело, величают

Великим Полководцем, причем добро бы еще подданные и соплеменники, а

то и враги его бывшие страсть до чего уважают такого вот специалиста

по применению вооруженной силы. Или еще проще - Того Кто Лучше Всех

Умеет Бить. По-моему, - так знаменитый Наполеон был ничуть не лучше

Гитлера, но люди больше всех уважают именно специалистов по битью, а

специалистам любого другого профиля по этой части до них далеко. Это

сколько же надо было бить людей, чтобы они научились так истово и

искренне уважать бьющих? Но болезнь зашла глубже: к небьющим никогда

не бывает массового и при жизненного уважения. Если ты не бьешь, то,

значит, ты слуга бьющего, может быть, - даже высокооплачиваемый. Еще

бывают пророки, которые либо переходят в категорию бьющих, либо же не

доживают до широкого распространения своих взглядов. А большинство

неисправимо видит доблесть, успех и даже свидетельство силы не там: на

что, черт побери, опирается этот великий завоеватель? На

многочисленных, смелых, дисциплинированных, здоровых солдат. Ведь

простейший же, на поверхности лежащий вывод!  Сила - в обычаях,

условиях и умениях племени, позволивших ему нарожать, прокормить,

вырастить и воспитать множество мальчиков. В эффективности

традиционной или вновь придуманной технологии и в хозяйственном

успехе, элементарном везении в делах, в конце концов. Что без этого,

длительного возрастания силы народа любой "Великий Полководец"?

Генерал без армии. Так нет же, первый человек - это вождь, король,

князь. А второй - жрец. Отсюда несколько неожиданный вывод: человек,

решивший и умеющий подключиться к истинному источнику силы общества

имеет хорошие шансы показаться безопасным для власть предержащих, а

это увеличит его возможности. Причем, что характерно, общественное

сознание в скрытой форме содержит это понимание: взять хотя бы миф о

Прометее, но оно лежит за рамками обычного мышления. Хотя и племенное

понимание такого рода требует гениального племени - греков. Самое

страшное, если силу проявляют самые мелкие части целого, уран -

наилучший тому пример. Но понимание этого в ряду очень многого другого

гарантирует власть мерзавцев еще очень надолго, если не навсегда.

Люди, наблюдая ничтожную людскую каплю, сильную исключительно их

силой, восхищаются могуществом мерзавца, он кажется им совсем особым,

существом иной породы, богом. Кто-то, а я так прямо и вижу его

лениво-хладнокровную, ухмыляющуюся физиономию, изменив единственную

букву в известном изречении, выдал миру: "Битие определяет сознание."

- а разве ж ему, миру, можно принимать натощак подобные принципы? От

него от одного человек с более-менее тонкой шкурой способен покончить

с собой, потому что по крайней мере до сих пор это было именно так.

Правдой. Той самой подлой правдой, убийственной правдой и никому не

нужной правдой того, кто, используя силу общества (другой-то у него

просто нет!) куражится над ним. Среди многих десятков миллиардов

людей, живших до меня, статистически-неизбежным было появление людей,

которые были намного умнее меня. И они неизбежно задавали себе те же

вопросы, и искали на них ответы, в том числе ответы действенные. Такие

люди, в отличие от хитрых просто по условию не могли искать для себя

положения бьющих, - это несвобода, мерзкие хлопоты и черная аура. И

тем более они не могли желать служить мерзавцам. Как, хотя бы в

принципе, они могли поступить? Я знаю об искателях Беловодья, Земли

Обетованной, Эдема, той же Шамба-Ла, Монсольвата и т.п. (с год назад

читал у проф. Ив. книгу с "ятями"). Другие, знаю, уходили в свой

внутренний мир и со временем все отдалялись от общества, людской

жизни, и, согласно легендам, даже и от человеческой природы - тоже:

всякого рода отшельники, затворники, йоги, даосы и, в меньшей мере,

монахи всех времен и вер. Второе требовало уже значительно большего по

сравнению с первым интеллекта. А если проэкстраполировать? Неужели же

не было такого, кто отыскал бы истинный путь за пределы человеческой

природы? Скажут, - не та технология. Скажут, - нет той колоссальной

пирамиды фактического знания и людского умения, по которой гений мог

бы взобраться на истинную (выше нет!) вершину человеческих достижений.

Некому и нечем было создать устройства для выхода в иной мир. Вряд ли

это может служить возражением, поскольку даже громко сказанное слово

может вызвать лавину, переместив тысячи тонн снега куда эффективнее

всяких машин и без их применения, и то, что я называю "лупой" могло

быть просто естественной частью мозга какого-нибудь гения. Могли же

греки стесывать с глыб мрамора все лишнее ничуть не хуже, нежели все

их последователи на протяжении следующих двух с половиной тысяч лет?

Это - прямое доказательство колоссальной способности к нахождению

"особых точек", а сама по себе вершимая с полным пониманием работа по

превращению себя в Бога по понятным причинам не афишировалась.

Человек, посвятивший себя истинной, найденной на основе внутреннего

поиска магии, мог стать крайне асоциальным, даже больше, чем

какой-нибудь йог-отшельник. А потом мог последовать целый ряд

бессмысленных по отдельности слов и действий, после чего человек

уходил в другой (не путать с "иным") мир либо же в соединенные миры. С

этого момента человек перестает быть человеком, теория относительности

в действии и пугающая аналогия с Вождями. Чем, по сути, отличается

способность легко и свободно выбирать себе любое окружение от

способности творить миры по своему желанию? А заодно от способности

напрочь изменить самого себя? Ибо пастух, по праву силы севший на трон

становится истинным царем. Боже, как скучно таинственное: значение

точки всецело зависит от ее положения относительно других, но не может

быть, чтобы у данной фигуры не было в этом месте точки. Геометрия

чистой воды. Человек, самостоятельно или на основе изучения обрывков

каких-то знаний становился нечеловеком сначала психически, а потом и

по свойствам. Для меня это неприемлемо даже в случае возможности: я -

весь в людях.





XI





      Сегодня ночью я проснулся оттого, что мать изо всех сил трясла

меня:

      -Ты что орешь? Уже совсем дошел с занятиями со своими... И горе

наше разбудил, всю ночь теперь скрипеть будет...

      -А что я орал-то?

      -Почем я знаю? Чего спросонок орут? Чушь какую-то! "Уйдите!

Уйдите! Это все равно что меня рассчитать!"

      Танюша за своей загородкой правда заворочалась и как обычно, со

скрипом заныла. Пощупал, - не мокрая, хотя это у нас недолго.

      -Мам, а правда, - кто меня рассчитывал?

      -Да ну тебя к черту, блаженный! Вон лежит... расчетчик хренов,

сопит в две дырки. Одних абортов штук десять понарасчитывал... Спи

давай.

      А и впрямь, - кто меня, систему достаточно сложную, не чета

пароходу или кораблю какому-нибудь - рассчитывал? Как-то так сделали,

без изысков, а получилось по крайней мере вполне приемлемо. О точности

исполнения исходного задания говорить не приходится: однояйцовые

близнецы с самых ранних стадий развиваются изолированно, а получаются

практически-неразличимыми, как с одного конвейера. Короче, - сразу мне

все ясно стало, еле заставил себя идти на занятия, а там - еле

дождался, когда они кончатся. НЕ НАДО НИЧЕГО РАССЧИТЫВАТЬ!!!!!

Понятное дело это не значит, что и думать в моем случае тоже не нужно,

но суть в том, что каждый последующий шаг своего построения система

определяет сама, на основе собственного исходного состояния. А вот

парадокс заключается в том, что отпугнувшая меня астрономическим

числом расчетов система с шестимерной точкой при данном подходе не

годится из-за своей простоты: требуется, по меньшей мере, четырнадцать

только первичных параметров. И быть посему. Выяснилось, что предыдущие

мои наработки, подзаброшенные было по причине общего разочарования, в

чуть измененном виде пригодятся практически все: и все по "медленному"

кристаллу, и "телевизорная" развертка управляющего сигнала, и, по

крайней мере, треть химикалий. Остальное пришлось, высунув язык,

бегать-разыскивать. К сожалению, - не обошлось-таки, как я

рассчитывал, без механики, но за неимением гербовой... В конце концов

- для данного случая важен результат а не изящество технологии.

Невзирая на скандал, провозился до одиннадцати. Сейчас - половина

четвертого ночи, не сплю, бегал проверять. Кажется, - есть кристаллик,

и даже покрупнее с виду, чем я рассчитывал. Еще побегу. Вот тебе и

мама! И что бы я, такой умный, без нее делал? Мамы, они знают! Они

технологию изготовления без всяких там расчетов довольно-таки давно

выдумали... Аналогия с телевизором имеет и еще одну черту, довольно

забавную: среда при включенном кристаллизаторе (если его еще можно так

назвать!) светится густо-зеленым светом, - какой-то побочный эффект,

который никому не мешает, природу которого можно было бы выяснить,

только неохота. Свое же собственное состояние мне описать довольно

трудно: как будто бы в мозгах открыли разом все шлюзы, и бьет фонтан

идей, окрашенных во все цвета радуги. Было такое определение:

"искрометный" - только я не понимал раньше, ЧТО это такое, когда

закрываешь глаза и перед ними проплывают тысячи невероятно-ярких, с

огненной каемкой видений потрясающей красоты и невыразимой

экзотичности. Жаль - краски дорого стоят, кое-что я вполне даже

запомнил и мог бы нарисовать, - может быть, именно таким образом и

появлялись все традиционные типы узоров, орнаментов, стили оформления?

И вообще состояние очень сильно напоминает то потрясающее, совершенно

незабываемое переживание, которое я испытал в четырехлетнем возрасте,

по совершенно невероятному стечению обстоятельств угодив на

праздничный салют в Москве. Тот же ледяной восторг и ощущение полета,

хотя есть и отличия: сейчас куда меньше от счастья-осуществления,

больше - именно ощущения прорыва из колоссального тупика, счастье

полой воды, наконец-то смывшей запруду, или, хлеще того, - затопившей,

залившей ее. Вообще-то обычный принцип живого, - если никак нельзя

сквозь, то пройти над Глухой Стеной. Вот только часть воды всегда

остается ниже верхнего края: темная, неподвижная. Глубокая. Но

невозможно думать обо всем этом, когда в голове крутятся искристые,

огненные мысли, столь характерные, по утверждению Евангелия от

Психиатрии, для шизофрении в довольно тяжелой форме... Нет, я пробую

успокоить себя: а собственно, - что произошло-то? Может, эта штука ни

на что не годится, а может быть - я никогда не научусь ею

пользоваться. Может быть, - от нее вообще один вред? Тщетно. Чуть

избавившись от строгого надзора, некто опять начинает разворачивать

спираль ослепительных, грандиозных видений, перспектив, планов и вовсе

не желает знать никаких резонов Рационального Мышления (очевидно -

исходное отсутствие а при случае и ликвидацию всякой радости можно

считать основным его признаком). Конечно, я понимаю, что и бессонница

моя нынешняя и эта вот взвихренность - дело не вполне здоровое,

болезненное даже, но можно ли считать здоровым человека, находящегося,

к примеру, в состоянии Острой Влюбленности? Все, вдруг изнемог, как

будто мозги перегрелись на критическом режиме. Глаза слипаются.





XII





      Первый раз был вчера на вечере в школе. То есть это я - в первый

раз, а так можно было еще и в прошлом году. Чутье меня не подвело, -

это и вообще редко бывает, - Мушка танцу-ует! Но это просто нужно

видеть, а говорить совершенно бесполезно. Но ничего, тут мы тоже не

лыком шиты, особенно на фоне остальных: десятый класс еще туда-сюда,

кружился под "медленный танец", но собратия... Их хватило только на

то, чтобы с чрезвычайно высокомерным видом подпирать стенку.

Пригласил, сознательно решил не выходить на самую серединку, чтобы не

привлекать излишнего внимания к тому факту, что танцуем мы не то,

чтобы очень уж по-пионерски: у нас складывается исключительное

взаимопонимание в, так сказать, двигательном режиме, и как-то

сопротивляться этому обстоятельству оказывается совершенно не в наших

силах. Бесполезно. Заметили, и короткое время спустя мы танцевали в

пустом пространстве, которое прочие совершенно очистили, видимо -

инстинктивно, чувствуя что смотрятся рядом с нами неблестяще. Но нас

уже подхватило, понесло и все подобные обстоятельства были нам к этому

моменту совершенно безразличны. Одна рука на талии, другая на спине, и

почти касаются бедра, и нежнейшая, как будто из совершенно другого,

чем у парней, материала сделанная кожа, и лопатки

тонковырезанные-гладкошлифованные, хрупкие позвонки, и появившийся уже

прогиб от талии к бедру, от которого все вокруг начинает исподволь

плыть, как на лодке без весел в спокойном море. Говорить нам, при

сложившемся у нас способе взаимопонимания, было совершенно незачем, и

танцевали мы на грани - на грани, чтобы за все время всего несколько

раз она коснулась моего тела грудью. Несколько раз! Через N слоев

материи в итоге! По условию случайно! Но у меня каждый раз буквально

перехватывало дыхание. И, - знаем, не обманете теперь! - ей тоже

приударило-таки в голову. Раскраснелась, глаза заблестели, а в самом

конце, перед тем, как разорвать наш союз легким толчком в грудь, она

на неуловимый миг прижалась ко мне всем телом, так, что никто ничего

не заметил. Зато я-то уж ее дурную шутку ощутил! По полной форме

прочувствовал и навсегда запомнил! По понятным причинам какое-то время

не знал, куда и деваться-то. А ей как? Умные книжки утверждают, что

для девчонок это не так актуально, только, боюсь, расчет на это

плохой, потому что, наверное, тоже - кому как. А так как при моем

опыте открыть пустой класс не составляло ни малейшего труда, то

сомнения и высоконравственные переживания и тем более как-то

позабылись. Около часа целовались со всеми выкрутасами, - когда только

научилась, а главное - с кем? Спрашивал! Оказалось - сущие пустяки, и,

по-моему, - не врет. Очевидно, это врожденное. Так что ушли мы чуть ли

ни самыми последними. Молча, но при этом без всякой натуги проводил ее

до дому, чувствуя, как бушует кровь и вскипает маленькими белыми

звездочками. А вот, не дай бог, встало бы мне в таком состоянии

что-нибудь или кто-нибудь на пути... Ойй... "Пески сорока пустынь за

нами кровью вражеской обагрены..."- и тому подобные картинки. Когда -

отрешаешься от себя и становишься тем, чем и являешься на самом деле -

частью Силы, некогда породившей тебя для своих целей, а драгоценное

твое сознание допускающей только тогда, когда в тебе лично как в

инструменте она не нуждается. Обидно, но до чего же сладостно, - Тот

Самый, надо признать, умеет дать пряник послушному. А когда я довел ее

под ручку до самого подъезда, когда остановились мы в круге света от

тусклой, классически-предподъездной лампочки я сверху-вниз заглянул ей

в глаза. А там (черт меня побери совсем со всеми моими пророчествами)

лежит этакая Тень, которая не бывает просто так, без причины, тень -

знак того, что не суждена человеку обыкновенная судьба. Не могу

судить, хорошее или дурное сулит тень-гадалка моей Мушке, но что сулит

что-то, не сомневаюсь. Что-то в подвале, тем временем, растет.

Светится сквозь зеленое свечение "рассола" каким-то розово-малиновым,

но интересно, что с определенного момента потребление энергии стало

стремительно уменьшаться, а когда сделал, как мог, анализ среды, то

все оказалось в порядке. Шевельнулась даже еретическая мысль: а не

заимствует ли он энергию более приемлемого для себя вида из каких-то

неизвестных мне источников? Пора, однако, заканчивать, поскольку, при

всей моей выносливости к любой работе, переживания меня утомляют очень

сильно, за возбуждение следует хоть и короткий, но вполне ощутимый

спад, и, ежели и дальше не отдыхать, меня может хватить ненадолго. А

интересно, как я пойму, что эту штуку пора извлекать? А хорошо сказано.



XIII





      А интересная это вещь - униполярный выворот. Потрясающе, в

принципе, простая, только вот мне сейчас оч-чень понятно, почему до

этой простой вещицы никто не додумался, да и додуматься-то не мог.

Почему? А вот так уж! Я знаю, только вот объяснить, к сожалению, уже

не могу. Не ожидал, что приобретение мое обернется потерей так быстро.

Какая потеря? А вот эта самая: потеря способности объяснить все, что я

знаю. К сожалению, язык - неизбежно результат коллективного

творчества, по крайней мере коллективного договора. Чтобы возникло

понятие, с соответствующим явлением должно быть знакомо как минимум

двое людей. Это, понятно, теоретически, но в данном случае нет даже и

этого скромного минимума. Сегодня мы не нашли Танюшу за ее занавеской,

что и явилось поводом для этой записи после столь длительного

перерыва. Утром мы проснулись от маминого вопля, и сначала не могли

взять в толк, что же, собственно, произошло? Дело в том, что она не

только никогда не сделала ни единого шага, не только ни разу не встала

на ноги, но и никогда не узнавала никого даже на уровне трехмесячного

младенца. Поэтому, прибежав на мамин вопль, мы только стояли, разинув

рты, и смотрели друг на друга. Я, понятное дело, сориентировался

первым и выбежал наружу в ботинках на босу ногу и мамином пальтишке на

голое тело. Дверь оказалась открытой и вымазанной калом. Ведомый черт

его знает каким чутьем, я, выбравшись во двор, безошибочно метнулся

налево. В половине шестого сейчас стоит темень, хоть глаз выколи, но я

уже через пару минут обнаружил ее за мусорными баками, между гаражами

и стеной котельной. Там щель шириной сантиметров в шестьдесят, вот в

нее то она и забилась, не зная (оно и немудрено!), как выбраться из

этого тупика. Одно дело - найти, и совсем другое - вытащить: Танюша

заклинилась там, уцепилась руками и не шла, только все пыталась

ободрать ногтями и вопила, как она обычно вопит со злости, со

скрежетом. Пришлось звать подмогу, и вдвоем с отцом мы все-таки сумели

отодрать ее от стенки и, тщетно пытаясь хоть как-то увернуться от ее

перемазанных рук, поволокли ее домой. Она, в общем, шла, не падала,

только ноги переставляла, словно деревянная. Это все совершенно

невозможно, я понимаю, но это факт. Идиотизм, точнее - так называемая

"идиотия", дело совершенно безнадежное, особенно если идиоту двадцать

два года... И хлебнем же мы теперь горя, не знаю, что хуже, Танюша

лежачая или Танюша ходячая. Но лучше рассказать обо всем по порядку.

      Сомнения мои относительно сроков извлечения кристалла

разрешились исключительно просто: просто однажды я увидел, что энергия

перестала потребляться совсем, хотя среда, анализ которой мне с

некоторых пор просто страшно делать, - чтобы не свихнуться, -

продолжала светиться. Кристалл же, наоборот, погас и лежал в

светящейся среде этаким сгустком тьмы, даже что-то вроде темных лучей

от него тянулось. Человеку более нервному эта вещь показалась бы,

пожалуй, зловещей, но я, со свойственной мне храбростью, засунул руку

в противно-теплую жижу и извлек из нее сложной формы предмет, покрытый

игольчатыми гребнями и светящийся ровным светло-малиновым светом. Кожу

- покалывало, но может быть, так только казалось, поскольку ощущения

были какими угодно, только не неприятными. Похож и на экзотический

цветок, и на звездную туманность, и, в то же время, на готический

собор: иглы, прожилки, гребни расположены вроде бы неожиданно, а все

вместе образует странноватую, но очевидную гармонию. Среда сразу же

померкла, сделавшись мутным и скучным рассолом, а я все стоял с

кристаллом в руке, охваченный совершенно непонятной, беспричинной

вроде бы тихой, мечтательной радостью жизни. Вероятно, именно такие

или же очень похожие ощущения должны испытывать морфинисты, но я

очнулся: а что, собственно говоря, произошло-то? Ну, вырастил

непонятную, необычную, неизвестно для чего нужную штуковину, что из

этого следует-то? Я же абсолютно не знаю, что с ней делать... А потом

поймал себя на том, что напеваю на какой-то легкомысленный мотивчик:

"Не знаю, не знаю, не знаю, что де-елать..." - и попробовал большим

пальцем одну из игл, вроде бы как испытывая ее остроту, и все никак не

мог уколоться: шип безболезненно уходил в мой палец и не выходил с

другой стороны. И тут произошло то, что я впоследствии назвал "полным

проникновением" и чего с тех пор больше, к счастью, не повторялось; на

кратчайший, неуловимый миг у меня возникло ослепительное и совершенно

не передаваемое ощущение тысячекратно расширившихся возможностей

восприятия, которое к тому же совершенно невозможно запомнить,

поскольку это далеко превосходило возможности моей (да и любой!)

памяти. Помню только, как мелькнула паническая мысль о невыносимости

происходящего, после чего у меня, наверное, перегорело что-то вроде

предохранителей и я, на манер дореволюционной дамочки, лишился

чувств... С тех пор, словно бы поняв, он "ведет" себя со мной

исключительно осторожно, иной раз кажется даже, что вообще никак. Вот

только сутки спустя, когда я держал кристаллик в руках и раздумывал,

как бы это понадежнее его спрятать, руки мои как-то сами собой

почувствовали, как сделать особого рода поворот, сделали его, и я

увидал в своих руках невесомое, исчезающе-неощутимое зеркало,

отражающее самую обыкновенную, скучную явь моей комнаты. Потом я

"довернул" кристалл еще чуть-чуть, и не увидел его, продолжая

чувствовать в своих руках. Следующий доворот попросту вывел его за

рамки любого восприятия, которое было бы мне понятно раньше. Нельзя

сказать, что с остальными, более привычного типа предметами дело

обстоит так же: с ними это проделать проще. Я для смеха точно так же

сложил табуретку, и у постороннего человека создалось бы полное

впечатление, что она попросту исчезла. Он не смог бы ни увидеть ее, ни

пощупать, ни взвесить. Впрочем, я уже говорил, что объяснять это -

бесполезно, зато использовать - очень удобно. В тот же самый день,

когда я освоил униполярный выворот, снова начала беспокоиться Танюша,

и я, понятное дело, заметил некоторые странности в ее поведении: когда

я перестилал ее, она пробовала следить за мной глазами, чего за ней

отроду не водилось... А я не придал этому значения, чего отроду не

водилось уже за мной, и вот во что это вылилось сегодня. Весь легкий

треп нынешних моих записей никак не отражает истинного состояния моего

духа, а на самом деле я попросту испуган, и порядочно. Как, пожалуй,

ни разу в жизни. И, что самое интересное, даже сформулировать-то не

могу, - чем именно я испуган. Вчера выпал снежок, реденький, скудный,

сухой, но наглый, как сявка из хулиганской шайки. Такой - знаете?

Низенький, тощенький, жилистый, наследственно проспиртованный,

неистребимый тип. Снежок выпал ровно через сорок дней после

предыдущего, после которого еще и погода была теплая, и бал осенний и

все прочее, отсюда его, этого снежка, самоуверенная, наглая повадка.

Он и вообще сделал все по правилам: еще за два дня до этого резко

похолодало, откуда-то из Пространств дунул ледяной, как коса

Костлявого Носителя Капюшона, как будто из-за каждого угла, из всех

щелей дующий, резкий ветер, замерзли паршивенькие лужицы, оставшиеся

от скудных в этом году дождей, и все небо затянуло тяжелыми,

темно-серыми, промозглыми, как бугристый стылый чугун, тучами. Так что

пусть лежит, он в своем праве. Больше пока ничего не происходило. С

Мушкой отношения развиваются своим чередом, вот только, боюсь, то

обстоятельство, что сейчас зима, расстраивает нас куда больше, чем

надо бы. А кроме того, раз уж зашла об этом речь, у нас на днях в

связи с этим обстоятельством произошел с Ритусей знаменательный

разговор, и я некоторое время пребывал в сомнениях, стоит ли его

цитировать. Но так как теперь мои записи уже с гарантией не попадутся

ни на чьи незапланированные глаза... let it be. Она подошла ко мне

сегодня на большой перемене и говорит придушенным, тихим голосом, по

своему обыкновению не глядя в глаза:

      -И как?

      С таким видом, будто это продолжение какого-то давнего разговора.

      -Что - как?

      -Как у тебя дела с Наташенькой Безугловой?

      Я осторожно, чтобы она только-только услышала это, вздохнул:

      -Что именно тебя интересует?

      -Хотя бы, - о чем ты можешь говорить с этой курочкой? У нее же

мозгов, как у синички.

      -Я имел случай убедиться, что именуемое "мозгами" тобой -

далеко-о еще не все. Раньше тоже не понимал, теперь - понял.

      И тут она поднимает голову и, в виде редчайшего исключения,

смотрит мне в глаза. Не знаю, что там увидела она, а мне ее глаза за

толстыми,  отблескивающими стеклами очков показались старыми, всем

разочарованными, даже какими-то мертвыми.

      -Да, - говорит, - исключений все-таки, видимо, не бывает. Даже у

самых лучших из вас, самых умных, самостоятельного ума все-таки нет. И

теперь ты, даже ты видишь не то, что есть, а то, что хочется видеть...

кое-чему, расположенному малость пониже головы. Игралище дури, хаос

страстей.

      -Понятно. Только кто это - "вы"?

      -Да все, или почти все... людишки.

      -А ты кто?

      -Я, по крайней мере, вне этой игры.

      -И по своей воле?

      -Хе, - она дернула носом, - а по чьей же еще? В основе всех

идиотизмов, когда людишки вдруг слепнут, глохнут, теряют последние

остатки мозгов, и радостно начинают видеть не так, как есть, а так,

как хочется, лежит эта знаменитая "любов". А она, в свою очередь,

состоит из выдумок, украшеньиц, петушиных перьев и прочего,

маскирующего вторую ее же часть: неприличные, уродливые позы,

уродливые дерганья, самые грязные, самые вонючие места наших вонючих

тел, пот, судороги, мерзкая слизь... И бесконечная череда убийств,

позорищ, абортов, диких выходок и невообразимых глупостей из-за

проклятой этой выдумки. Любовь - это грязь, лежащая в основе мерзости

и мерзкой глупости. Нравится?

      -Сформулировано вполне достойно. Непонятно только, - тебе-то

какая возникла нужда в этом разговоре? Какая у тебя корысть? Ты

подумай, не торопись, обязательно есть что-нибудь...

      Она успокоилась, и только пожала плечами:

      -Жалко. Я думала, что у тебя выдающийся интеллект... Хотя, -

почему это "думала"? Так оно и было, пока не включился подлейший,

мерзкий механизм, и этот самый интеллект не стал вдруг бесполезным...

Как будто его и совсем нет.

      И тут я, хотя уже и понял практически все, ляпнул вдруг самую

настоящую глупость. Будто черт меня за язык дернул:

      -Слушай, но ведь без всего этого и род людской перевелся бы!

      -И пусть! Чем существовать за счет всей этой омерзительной

грязи, лучше не существовать совсем. Признак достоинства - это когда

не соглашаешься на жизнь любой ценой. Так вот, - мне, такой ценой,

такое - существование не нужно... И если уж на то пошло, то чем уж оно

так хорошо, человечество это, скажи на милость? Войны, изнасилования,

садизм, вонючая промышленность, предательство, возведенное в принцип,

непроходимая, махровая и торжествующая глупость... И над всем над

этим! Запах пота! Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп!! И раскоряченные ляжки!!! Смысл

существования.

      -Да брось ты! Сама еще влюбишься.

      -И тогда - что? - Это "что" она сказала, как плюнула, причем

ядом. - Не-ет, милый, для меня это исключено совершенно. А если и

произойдет что-нибудь в этом роде, то я жить не буду, это точно. Даже

без этой мерзости самой по себе, - просто я все время буду помнить,

что в основе всего этого умопомрачения лежит Закон Всеобщего Тяготения

В Грязь. Если я еще и свободу свою, способность думать трезво и видеть

ясно потеряю, у меня совсем уж ничего не останется...

      Тут она замолчала, я уж думал, что совсем, но оказалось - нет.

      -Я, конечно, и раньше слышала про онанизм, знала, что это

болезнь испорченных и безвольных мальчишек. И вот, на днях, узнаю, что

это вполне даже присуще барышням и вполне взрослым дамам... Тут-то

какое "продолжение рода человеческого"? Будь моя воля, я таких бы

порола публично... Или, - ну, не знаю, - брила бы налысо. Но, как

будто этого недостаточно, от тех же гадюк я узнала, что есть такие

твари, которые делают это в рот, - тут лицо ее перекосилось, - меня

рвало до самого вечера.

      -Слушай, так, может,  и все человечество лучше того...

Каменьями? Вот каленым железом еще, говорят, тоже неплохо...

      -А что? Кого жалеть? Предателей-мужиков, которые в детстве -

онанисты, а потом - быки с налитыми глазами? Девчонок, с десяти лет

думающих о всяких тряпках, чтобы уже показывать себя, а потом без

натуги превращающихся в баб с абортами и сплетнями? Или всеобщий,

тотальный, перекрывающий любые моры и войны хлюп-хлюп-хлюп-хлюп?

      -И мать свою не любишь?

      -А чем она лучше других?

      -Что, вообще никого?

      -Нет, милый. И тебя тоже - нет. Интересно было с тобой, думала,

что ты тоже исключение. А ты-ы...

      -А Мушку?

      В ответ она та-ак промолчала, что я понял: к остальным она

испытывает брезгливость, а если и нелюбовь, то "в общем",

теоретическую, но Мушку, она, похоже, ненавидит лютой, до бела

раскаленной ненавистью. И я ей как-то верю, что это не ревность. Это

что-то иррациональное. Мне даже страшно стало. Разволновавшись, Ритуся

даже дышать стала несколько более бурно, и ее груди (наверное, самые

большие в классе) так и ходили вверх-вниз, являя вид колыхания.

Разумеется, - я не пялил глаза, на что не положено, я просто обратил

внимание, просто увидел. Но она, разумеется, заметила, она улыбнулась

гадливо-злой улыбкой и тихим голосом спросила:

      -Любуешься? Сама знаю, что есть, только вот поделать ничего не

могу. Выжгла бы каленым железом, как амазонки... Да не слишком ли

много и чести, с другой-то стороны?

      И тогда я сказал:

      -Подожди. Мне нужно освоить одну вещь, и тогда я, может быть,

смогу кое-что тебе предложить. Но если не выйдет... Если ты все-таки

не врала для интересности... Лучше бы тебе умереть.

      -Сказано от души, за что тебе и спасибо. Я подожду, я знаю, что

ты не будешь врать.

      И пошла - кургузая, коротконогая, грудастая, почти без шеи, в

очках, и не то, чтобы неуклюжая, а как-то полностью лишенная

изящества. Раскаленная, как металлический брусок. Знал, что так, но не

знал - насколько... Никто меня, понятное дело, за язык не тянул, но, с

другой стороны, в одной из лучших книг всех времен и народов сказано:

"Все мы отвечаем за тех, кого приручили." Надо думать, что я для

Ритуси был хоть и не бог весть какой, но может быть даже единственной

отдушиной, так что факт приручения здесь налицо. Разумеется - вместе с

соответствующей приручению ответственностью. Хотел остановить ее,

сказать, что не только любовь мутит рассудок, но и любое другое

сильное чувство, причем ненависть - ничуть не слабее любви... Не стал.

Почувствовал вдруг, что бесполезно. Она сейчас понимает только то, что

хочет и, значит, по собственному же своему определению относится к

этим самым "людишкам", от которых так яростно отмежовывалась. Господи

ж ты мой боже! Сокровище Сокровенное! Как понять нам другого, если

слова его усиливают разброд в нашей собственной душе? Я ее логичный,

прилично сформулированный бред слушал, и понял во-первых, что она еще

умнее, чем я думал, во-вторых - что речения ее во многом повторяют мои

мысли, а в-третьих - что она в определенном смысле хуже, чем глупа, и

это, скорее всего, безнадежно. Что еще? Меня поразило, как спокойно

она говорит мне, парню: "онанизм", "в рот"- и это при всем своем

искреннем (верю, чувствую!) отвращении ко всему... в общем, -

"хлюпанью". Я и с парнями-то не больно на подобные темы разговариваю,

хотя и не испытываю от этих вещей какого-то смущения, просто при всей

своей естественности это все - не сфера слов, а сфера воли Того

Самого, а потому вне крайней необходимости - не тема для разговора.





ЧЕЛОВЕК, И ЧАСТИЧНО-УПРАВЛЯЕМЫЙ КОМПОНЕНТ ЕГО

ХИМИЧЕСКОГО ОКРУЖЕНИЯ (Тезисы)



      Предпосылками для некоторых выводов, сделанных на тему,

вынесенную нами в заголовок, взяты два внешне разнокачественных факта,

две тенденции, сопутствовавших развитию человечества на протяжении

всей его истории. Первая более существенна:  она состоит в том, что

силы стихийные, по отношению к человечеству внешние, с течением

времени поглощаются обществом, становясь в той или иной мере его

внутренними силами. Тенденция эта практически универсальна, а

исключения если и существуют, то незначительные: ушиб камнем - удар

камнем, порез - каменные орудия, лесной или степной пожар - освоение

огня, эпидемии - культуры полезных грибков, а затем и других

микроорганизмов. Стихийная сила туров легла в основу большинства пород

крупного рогатого скота, безжалостные волчьи стаи дали в конечном

итоге столь незаменимого помощника человека, каковым является собака.

У большинства индоевропейских народов олицетворением могущества и

овеществленным божьим гневом считались гром и молния, атрибуты

верховного божества, в основе которых лежат электрические явления,

ставшие истинной основой современной цивилизации. Число примеров

подобного рода можно продолжать и дальше. Хотелось бы обратить

внимание читателя на то, что некоторые узкие аспекты проблемы

химического окружения человека изучены значительно меньше, хотя,

например, имеет место мнение, согласно которому употребление в пищу

жареного мяса ускорило эволюцию гоминид ввиду слабых, но достоверных

мутагенных свойств последнего, а употребление в заметных количествах

морепродуктов могло оказать и еще более сильное в этом смысле

воздействие. Но нас интересует и еще более узкий аспект проблемы:

отношение человечества и разного рода психоактивных веществ. Если

сформулировать "стихийное", как независимое с своем проявлении от воли

человека, а признаком такого рода независимости - универсализм явления

при каких-то условиях, то применение психоактивных веществ следует

безусловно считать стихийным явлением, поскольку такого рода традиции

носят универсальный характер для всех традиционных или же

космополитизированных обществ, известных науке. Трудно назвать даже

изолированную группу людей, вполне свободную от применения каких-либо

одурманивающих средств. Для Ойкумены Восточного полушария наиболее

типичным, разумеется, является употребление алкоголя, причем есть

основания считать его открытие в доколумбовой Америке вполне

самостоятельным. В русле южно-азиатской традиции (как и в традиции

некоторых "малых" африканских культур) лежит использование различных

препаратов конопли. Позднее и преимущественно в результате

интерференции культур широко распространилось применение давно

известного опиума, а использование кокаинсодержащих растений в

изоляции было исключительно южноамериканской традицией. Существование

же узколокальных традиций одурманивания только доказывает

универсальный и, следовательно, стихийный характер явления, поскольку

снимает гипотезу "привнесения" обычая откуда-то извне. Примерами

такого рода могут служить весьма локальные поначалу традиции

употребления мескалина, псилоцибина, атаурина, и даже у ведущих и по

сей день практически-изолированный образ жизни племен Амазонии

установлено использование сильнейшего психостимулятора, превосходящего

по активности амфетамины. Явлением того же порядка можно считать

традицию весьма различных северных народов опьянять себя особым

образом приготовленными мухоморами. Нет никакого сомнения, что

развернутая картина любой наркомании ужасна; вопрос состоит лишь в

том, считать ли это своего рода био-социальным несчастным случаем

сродни заражению тяжелой инфекцией во время эпидемии, или же крайним

вариантом, крайним выражением явления общеадаптивной направленности,

стихийного только в силу своей "неокультуренности", недоведенности по

ряду параметров до оптимального сочетания адаптивных и антиадаптивных,

прямо контрвыживательных свойств. Употребление героина,

гранулированного кокаина, синтетических галлюциногенов явно ведет к

гибели личности, социальному загрязнению, деградации общества. В то же

время даже такой потенциально-опасный препарат, как морфин, до сих пор

является ценнейшим, в некоторых случаях - практически незаменимым

терапевтическим средством. Тем более человека не делает в большинстве

обществ изгоем спорадическое употребление табака и алкоголя, и уж

совершенно не осуждаются потребители чая и кофе даже в чрезмерных

количествах. На вопрос относительно исходных причин употребления

веществ в той или иной мере влияющих на психическое состояние

человека, отвечают обычно, что они в субъективном плане облегчают

жизнь: позволяют собраться в физиологически неблагоприятный момент для

выполнения профессиональных обязанностей, помогают преодолеть

коммуникационные и общественные барьеры, или наоборот, помогают снять

стресс, добиться психической релаксации, перенести, в случаях

анестезии или обезболивания, крайне неблагоприятные обстоятельства.

Психофизиологическая схема человеческого организма и биохимия его

сложились в принципиально иных условиях, совершенно другом окружении

раннего антропогена, и человек в ходе своей деятельности еще больше

изменил собственную среду обитания. Настолько, что условия эти привели

современного человека к пределу его биологической пластичности - по

крайней мере для большинства индивидуумов. Речь в данном случае идет

даже не столько о загрязнении окружающей среды, - это тема для

совершенно отдельного большого разговора, а о характере предъявляемых

к нервной системе требований, общей схеме нагрузок и усилий. В таких

условиях создание биохимических "подпорок" и тем более становится

объективной, хотя и не декларируемой потребностью человека и общества.

В этом смысле определенной альтернативой все более распространяющейся

наркомании становится деятельность фармакологов, создающих препараты

со все более избирательным действием, все менее токсичные, обладающие

все меньшим числом побочных эффектов. Современная, т.е. чисто

техническая направленность нашей цивилизации стала настолько

всеподавляюще-сильной, что нет никаких оснований рассчитывать на

сколько-нибудь радикальное изменение ее основных тенденций в обозримом

будущем, и процесс последовательной биохимической дезадаптации будет

продолжаться и в дальнейшем. Разумеется, универсальное в

сколько-нибудь значительных людских сообществах существование

самоодурманивания не является полностью лишенным всякого

противодействия, накладываясь на те или иные проявления инстинкта

самосохранения. Тенденция к одурманиванию, к употреблению

биохимических "протезов" является в общем более сильной и преобладает

над самосохранением, но все-таки модифицируется, и равнодействующей

обеих тенденций на современном этапе является обычное для цивилизации

окультуривание, "приручение" стихии. В дальнейшем следует ожидать

постепенного вытеснения наркотиков "дикого" типа санкционированным или

полусанкционированным применением вновь создаваемых препаратов все

более избирательного действия, не являющихся, строго говоря,

наркотиками, все менее вредных для здоровья, все более эффективных на

своем месте во все меньших дозах. Творческие работники, зайдя в тупик

своей деятельности, будут использовать средства со слабым или скрытым (

новое понятие!) галлюциногенным и психостимулирующим эффектом, для

работы, подобной работе диспетчера или оператора высокосложных систем

потребуются психостимуляторы особого рода, не снижающие

стрессоустойчивости и не возбуждающие вегетативных центров. Наконец, в

жизни одного и того же человека возможна своего рода фармакологическая

многофазность, когда одни средства будут применяться в периоды

монотонной деятельности и значительных физических нагрузок, для

периодов, требующих интеллектуальной сверхпродуктивности - иные, и,

наконец, совершенно другие (возможно - не одного типа) препараты

возможны к использованию в периоды отдыха. Пределом такого рода

тенденции может стать возикновение нерасторжимого биохимического

единства нового типа, включающего, наряду с человеческим организмом

все более сложную ауру психомоделирующих препаратов. Можно предвидеть

резонное возражение: возможны и другие способы психофизической

адаптации к современным условиям, или же, напротив, изменение этих

условий или же тенденций их развития. Против этого нечего возразить,

кроме существования у людей почтенной традиции добиваться результата с

минимумом усилий, а по возможности - просто даром, идти по линии

наименьшего сопротивления и упорно принимать анальгетики, когда

необходимо срочно идти к зубному врачу. Это делает путь длительного,

качественного, трудоемкого самосовершенствования и тренировок уделом

немногих и, тем самым, практически несущественным с точки зрения

развития общей тенденции, зато формирование психофармакологической ауры

 указанного типа кажется в подобных условиях совершенно неизбежным.

Такова складывающаяся на современном этапе реальность, она объективна

для движения значительных людских масс, и, парадоксальным образом, от

воли отдельных людей никак не зависит. Другое дело, что такое развитие

событий не устраивает лично меня. Собственные желания, поскольку они

не во вред окружающим, по крайней мере столь же важны для меня, как и

судьбы человечества. И при этом мне меньше всего хотелось бы платить

по чужим счетам и расплачиваться за чужие глупости, какое бы множество

людей ни было их автором. Неспособный бороться, не желающий

подчиниться может только уйти в поисках лучшей жизни. Это -

единственная альтернатива позорному смирению, и вопрос состоит только

в том, какой путь для этого возможно избрать. Любой, кто сможет

выступить с перспективными предложениями по данному вопросу, может

рассчитывать на всемерное и многоплановое содействие автора.

                                             An Out-low.





XIV





      Танюша меняется очень быстро, прямо не глазах: я пару раз отвел

ее в уборную, и после этого она начала ходить туда сама. Ест ложкой, и

опять-таки она научилась чуть ли ни с первого раза. Резким, визгливым,

скрежещущим голосом повторяет все слова. Казалось бы - потрясающий,

невероятный успех, чудо, которое, если вдуматься, хлеще всего, что

творил сам Иисус Христос, - идиотка становится человеком! Ан нет.

Далеко не так все просто: если она не хочет есть или пить, то способна

просидеть совершенно неподвижно часами. Повторяя слова, она абсолютно

не понимает их смысла, и даже не пытается вникнуть в него, хотя и

пользуется ими, когда ей что-либо нужно. Это трудно объяснить словами,

но это видно любому мало-мальски понимающему человеку. Да, она ест

ложкой, но нужно видеть движения, которыми она делает это! Пластика,

не имеющая ничего общего с человеческой. У нее совершенно

нечеловеческая, неописуемая походка, как у деревянной статуи, чьи ноги

переставляет кто-то, кто никогда не видел, как люди ходят. Она молча,

неподвижно сидит в углу, толстая, пучеглазая, без шеи, с открытым

ртом, похожая то ли на идола, то ли на какую-то первобытную амфибию, и

глаза у нее не шевелятся. Полное отсутствие нервной деятельности? Вряд

ли: в остальном - странные, но совершенно поразительные успехи. Тут

имеет смысл говорить даже не о двух, а о трех планах происходящего:

она обретает какие-то навыки, проявления их - выглядят совершенно

дико, как будто ее не научили двигаться, а вставили какой-то блок,

который при нужде включается и производит... Как бы это поточнее

выразиться? Минимально-необходимый набор мышечных сокращений. Не весь

- набор, иногда даже - не вполне тот, но все-таки подходящий случаю

набор мышечных сокращений, поскольку движениями называть это язык

как-то не поворачивается. И третий план происходящего: в том, что уже

встроено, она, похоже, марионеткой быть перестает, это - уже ее

собственное, ее часть, способная действовать хотя бы отчасти

самостоятельно. После того, самого первого инцидента, который так нас

напугал, ничего подобного больше не повторялось, она сидит себе и

сидит... Хорошо, конечно, что с ней стало куда меньше возни, но этот

ее новый облик иногда просто пугает, не знаю даже - почему. Если же

постараться коротко подытожить творящееся с ней, то можно сказать так:

в теле идиотки идет последовательный монтаж души, в потенциале, может,

и разумной, но уж во всяком случае нечеловеческой... Не царапается,

хотя орать, бывает, и орет еще, особенно по ночам. Интересно, кончится

ли на этом, или же изменения продолжатся? А если да, то чем они

закончатся? Но для сегодняшнего дня это еще дале-еко не все, о чем

можно написать. Вчера у нас на физкультуре был первое в этом году

занятие по лыжной подготовке: это мы взяли лыжи, проехались две

остановки на трамвае, и переоделись, как обычно, в раздевалке

"Альбатроса", там прямо через две улицы - и улица Крайняя (так и

называется!), а за ней - то, что называется лесопарковой зоной, в

переводе на русский язык - "чисто поле на холмах, да с перелесками" -

и тянется это дело до реки, и за рекой. Ну, побегали кругами, только

это я разошелся, во вкус вошел, потому что соскучился за семь месяцев,

а урок-то и кончился. Нас, как овец, пересчитали по головам, и

сообщили особым, "строевым" голосом, что: "урок окончен". У меня лично

- лыжи свои, и решил я, если уж так получилось, и еще покататься

часика два-три. Слава богу, проблем с барахлом у меня теперь,

благодаря униполярному вывороту, нет никаких, - свернул, и как нет

его, ни капли не мешает. Я хорошо вошел в ритм, увлекся, и только пар

валил от свитера, да лыжи свистели. Где-то через час начало

смеркаться..."

      Где-то через час начало смеркаться, но соскучившиеся по работе

мышцы, разогревшись, будто бы зудели и требовали еще большего

напряжения, еще большей скорости, ритма еще более напряженного...

Чего-то на грани неистовства, и он несся вперед все быстрее, как

стрела слетал с пологих склонов, только встречный ветерок свистел в

ушах, да снег морозно визжал под лыжами. Была особая красота в

бескрайней снежной белизне, безлюдьи, темнеющем небе над далеким

горизонтом, даже в подчеркнутой, аскетической, отрешившейся от жизни

черноте голого леса, даже в мертвых сухих стеблях прошлогоднего

бурьяна, упрямо торчащих сквозь снег. Особенное удовольствие

доставляло, помимо стремительных спусков под уклон, вдруг сбросить

скорость и вроде бы как вообще без усилий, по прямой, но и с боковым

скольжением проплыть с замирающим шорохом вдоль опушки леса, и тогда

казалось, что это сами деревья, словно притянутые невидимым канатом,

надвигаются на него и проплывают мимо. Ожесточенно прищуренные глаза

его видели все, а обстановка вечернего, морозного безлюдья создавала

особое настроение отрешенности и Дороги Никуда. И вдруг он понял, что

никогда не был в этом месте. Более того, - не представляет даже, где

бы могла найтись подобная степная ширь, с трех сторон не имевшая ни

конца, ни края, и где, в какой стороне от почтенной лыжной базы

"Альбатрос" растет такой лес исполинских черных деревьев, что

бесконечно, насколько хватает глаз, продолжается в обе стороны по

правую руку от него. Некоторые деревья выступали из общего строя,

словно в отчаянии простирая в стороны руки своих громадных, кривых

черных сучьев, что бесконечно ветвились, образуя шарообразную крону.

Между стоящих вроде как поодаль друг от друга древесных гигантов

только изредка виднелись стволы потоньше, темнели чахлые силуэты

каких-то хвойных деревьев, да торчали растрепанные метлы кустарника.

Лыжник остановился, растерянно оглядываясь по сторонам, и почуял, как

сердце его гулко бухнуло, пропуская удар, от понимания того, что он

все-таки не знает дороги. Незаметно загипнотизированный тишиной и

неподвижностью, он замер и простоял какое-то время без мыслей, не

осознавая, где он и что с ним. Из оцепенения его вывел громкий,

какой-то плотный визг снега под лыжами. Как будто целый полк шел на

лыжах в ногу и церемониальным маршем, или Гаргантюа смазал свои из

цельных стволов тесанные - да и вышел себе прогуляться вдоль опушки на

сон грядущий. Он повернул голову в сторону шума и увидал вдруг, как

из-за ближайшего отрога безмолвного леса вдруг выдвинулись, чуть

кренясь на один бок, и заскользили вдоль леса по направлению к нему

две странных снаряда под парусами. Это были настоящие сухопутные

корабли, выкрашенные в белый цвет и попирающие снег своими огромными

полозьями. Огромные, прогонистые корпуса не уступали размером фюзеляжу

хорошего самолета и двигались настолько плавно, что скольжение их

казалось бесшумным невзирая даже на хрустящий, скрипучий крик

рассекаемого полозьями белого снега. И вообще, согласное, плавное

скольжение двух белых кораблей на фоне почти совсем уже померкшего

неба делало их похожими на призраки, вызывало ощущение полнейшей

ирреальности происходящего. И только спокойный, желтый, очень какой-то

домашний свет, горевший в круглых окошках успокаивал, убедительно

доказывая присутствие людей. Движимые невидимыми лебедками,

неторопливо спустились одни и поднялись другие, поменьше, паруса, и

ближайший из буеров-гигантов, накренившись, подкатился к нему. Еще раз

в сложном движении двинулись поворотные полозья, корабль замедлил ход,

а потом и вовсе замер, остановленный двумя враз выдвинувшимися из под

днища тормозными стержнями с основанием в виде массивной металлической

спирали. В нависающей над ним выпуклой стене медленно растворился люк

в виде вертикального овала, а из него, со звоном зацепившись за край,

выскользнула легкая металлическая лесенка и появился какой-то мужчина.

Свет падал на него сзади, и оттого трудно было разглядеть, какое у

него лицо. Видно было только, что человек этот - бородат и массивен.

Держась за края люка, он несколько мгновений разглядывал фигуру внизу,

а потом сделал не требующий перевода приглашающий жест и произнес:

      -WellСome!

      Господи, только этого не хватало! Но, с другой стороны, они

должны знать по крайней мере, где находятся, и если уж сказать не

смогут, то, может, хоть карту покажут... Придется подниматься. Он

отстегнул лыжи и, несколько тяжелее, чем ожидал, поднялся по крутому

трапчику. В ярко освещенном тамбуре незнакомец сказал ему по-английски

и еще что-то, но он был, согласно школьной классификации, "немцем",

хотя и подозревал при этом, что попытка его беседовать с немцем

настоящим была бы, пожалуй, не намного более успешной... Поэтому он

только развел руками:

      -Не понимаю по-английски...

      -O, I see... Master!

      На его зов откуда-то изнутри явился еще один мужчина, тоже

бородатый и в такой же овчинной безрукавке поверх тонкого черного

свитера. Мужчины  перекинулись парой фраз, и тогда вновьпришедший

обратился к нему на чисто русском языке:

      -У тебя все в порядке, парень?

      И все-таки в речи его чувствовался не акцент, не пресловутая

излишняя правильность речи, не чуждая интонация даже, а какое-то

смещение привычных оборотов речи, чуть "сдвинутый" набор их.

      -Как будто бы да... А в чем дело-то?

      -Только в том единственно, что по картам нашим выходит, что до

ближайшего жилья верных восемьдесят пять километров, а ночь - вот она.

Может, заночуешь?

      Он небрежно пожал плечами:

      -Мне уже недалеко. Эти самые восемьдесят пять я как раз и прошел

за сегодня, с трех ночи.

      -О-о-о... Тогда проходи, посиди хоть посредственно в кумпании.

        Он сидел за столом, вытянув ноги, и блаженствовал, а свитер

его тем временем исходил паром и распространял запах мокрой овчины,

будучи распят на раскаленной дуге сушилки.

      -Выпьешь?

      -Спасибо. Даже вкуса знать не хочу. За меня мой папа все выпил в

молодости...

      -Поешь?

      Но он опять, несколько удивляясь себе, только помотал

отрицательно головой:

      -Лучше поголодать, чем размякнуть, вы же знаете.

      Кликнутый "master"-ом понимающе покивал головой:

      -Это, однако, так... А ты не хочешь, случайно, присоединиться к

нам? А чего, в самом деле? Нашу жизнь, если хочешь знать, ни с чьей не

сравнить: и тихо, и привольно, и за окном каждый день что-нибудь

новенькое.

      - А куда вы сейчас?

      Тот только пожал плечами:

      - Да как обычно... Торнишляхом вдоль всего Леса с востока на

запад. Самую малость только к югу забирая, так что весну встретим на

полмесяца раньше. А там - на "катки", да и в Пески на все лето, вдоль

Гуннарова Тракта. Давай, право, парень ты стоящий, я вижу... Хельга! -

Вдруг позвал он, прерывая себя, и очень скоро на зов его в "кумпанию"

вошла какая-то светловолосая девица его приблизительно лет. - Вот,

дочке компанию составишь, у нас ее сверстников нет, а натура своего

требует, далеко ли до беды...

      Гость чуть прищурился, окидывая девушку оценивающим, но не

бесцеремонным взглядом. Девица оказалась довольно рослой, длинноногой,

крутоплечей, статной, с румянцем во всю щеку и огромными серо-голубыми

глазами. Что называется, - кровь с молоком. Неожиданно для себя он

восхищенно покрутил головой, а потом с его языка совершенно привычно

сорвалась обыкновенная вроде бы, но абсолютно, совершенно немыслимая

для него фраза:

      - Не-ет, мастер Марк... ТУТ ТОЛЬКО СВАТОВ ПОСЫЛАТЬ ВПОРУ...

ЕЖЕЛИ ДАМА НЕ ПРОТИВ, РАЗУМЕЕТСЯ.

      - О, да ты, оказывается, знаешь мое имя?

      - Наслышаны, как же. Не такие уж мы пеньки лесные.

      - Ну, с ней я поговорю... Только как посылать-то будешь?

      - НУ, ДЛЯ НАС ЭТО НЕ ПРОБЛЕМА, ВЫ ЖЕ ЗНАЕТЕ...

      Помолчав, хозяин спросил все-таки еще раз:

      - Может, останешься все же, переночуешь?

      - Спасибо, мастер Марк. Я не просто так, как вы сами понимаете,

отправился за сто километров на своих двоих, у меня дельце есть.

Небольшое, но неотложное. И - ждут меня, боюсь, начнут волноваться.

      -Что ж... Тогда не смею задерживать. Но и отпускать тебя просто

так - уж совсем не по-людски. Дочка, налей ему фляжку "Дикой Розы", да

погорячее...

      -А чего ж сородичи на Крылатом не подкинули-то?

      Но он, натягивая сухой, восхитительно горячий свитер, только

оттопырил губу:

      -Кланяться еще из-за мелочей...

      -Да, за-анятный ты все-таки парень...

      "Дождавшись, когда два немыслимых корабля скроются в дали,

слившись с молочно-серым под ночным небом снежным покровом, я как-то

сразу вспомнил (Почуял? Понял?) куда мне надо направляться теперь, и

очень скоро увидал уже знакомый, занесенный снегом овражек. Отсюда мне

было не больше получаса хорошего хода. Удобнее всего было бы счесть

происшедшее сном, но этот удобный во всех отношениях вариант, к

сожалению, не вытанцовывается: фляжку с двойными стенками гладкого

белого фарфора, расписанную девоголовыми птицами и пернатыми колесами,

налитую горячей жидкостью с незнакомым запахом - тоже никуда не

денешь. Кстати, - жидкость эта обладала свойствами первоклассного

стимулятора, так что Мастер Марк, чье имя я вспомнил таким загадочным

образом, совсем не случайно дал мне именно ее. Уже трясясь на очень

кстати подвернувшейся "четверке", я подумал: а на что, спрашивается,

рассчитаны наши школьные программы по иностранным языкам? Худо-бедно

каждого, кто мало-мальски не дебил, - да и из дебилов кое-кого, - наша

школа вполне надежно обучает писать, читать и считать. Приложив

мало-мальское старание, почитывая кое-какую дополнительную

литературку, можно изучить физику, химию, биологию, и учителя за

редким исключением не откажут в помощи. Что же касается иностранного

языка, то я не знаю ни единого человека, который хоть на минимальном

уровне изучил бы его в обычной нашей школе, и, наверное, таких просто

нет. Я утверждаю, что зная школьную программу по иностранному языку

назубок, разговаривать, читать, писать, переводить во всяком случае

уметь не будешь. Иногда мне кажется, что программа эта специально с

таким расчетом и составлена. После этого происшествия я, во всяком

случае, дал себе торжественную клятву изучить, по крайней мере,

английский. Не знаю только, откуда произношение взять? Ладно, решим

как-нибудь. Должен сказать, что этот случай меня не напугал.

Прогрессирую, а может быть, как говорится в известном анекдоте, просто

привык. Сам униполярно выворачиваться пока не решаюсь, хотя вполне

представляю себе теперь, как это можно сделать: кого-нибудь другого из

свернутого состояния я бы вернул запросто, но кто, спрашивается,

распакует меня? Сам? Да в том и беда, что я не представляю себе, какие

способности и цели сохраню после выворота. А жаль: если бы такого рода

попытка удалась, проблема любых линейных расстояний, по моему расчету,

навсегда потеряет для меня всякую актуальность, и не будет никакой

нужды в каком-либо транспорте.



ЧЕЛОВЕЧЕСТВО, КАК ВОЗБУДИМАЯ СРЕДА ОСОБОГО РОДА



      Для начала этого, ведущегося наполовину в шутку, разговора, мне

хотелось бы привести два весьма мудрых, вообще говоря, но ставших от

частого употребления банальными, высказывания. Одно из них авторское,

и гласит, что нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Другое,

что бы там ни утверждали всяческие исказители и злопыхатели, автора,

скорее всего, не имеет и гласит, что дорога в ад вымощена именно

благими намерениями.

      Последнее утверждение, по крайней мере, близко к истине, и тому

можно привести множество убедительнейших примеров, но интересно

все-таки - почему? Почему в Ад? Следует ли утверждать, что именно

благие намерения вообще и заранее обречены и, тем самым, бесполезны? А

если это так, то какого плана намерения могут вести в направлении, -

так сказать, - противоположном инфернальному? Для ответа на эти а,

возможно, и еще на некоторые другие небезынтересные вопросы, кажется

целесообразным хотя бы в самых общих чертах проследить ход самого

процесса. Любая идея, которую мы пока условно назовем "благой",

рождается сначала в одной светлой голове, непременно завоевывает

первоначальный, сравнительно узкий круг сторонников, как правило -

достаточно бескорыстных, достаточно-честных, и твердых, - до фанатизма

порой, - в своих убеждениях. Круг этот, особенно на первоначальном

этапе, является своего рода прямым продолжением учителя, своеобразным

расширением его тела, и опыт истории показывает, что такие первичные

ядра способны действовать с неслыханной эффективностью, - наподобие

настоящих артиллерийских снарядов в каких-нибудь театральных

декорациях из фанеры и крашеной бумаги. Затем идея, учение или

концепция вроде бы как побеждает, что проявляется, понятное дело, в

охвате широких людских масс... И тут начинается самое интересное, -

охватив эти самые широкие массы, идея начинает потихоньку, но зато

непрерывно трансформироваться: вдруг выясняется, что каждый из тех,

кого имеет осчастливить данная идея, может совершенно неожиданным для

Учителя образом может представлять себе это самое счастье и несколько

непредсказуемым способом понимает излагаемые ему идеи и даже прямые

законы. Овладевая массами (опять-таки цитируя одного Очень Умного

Человека) идея действительно становится реальной силой, но при том

массами этими отчасти - не понимаются, отчасти - не принимаются, а

отчасти - сознательно используются для достижения собственных целей,

иногда, - увы! - не столь высоких, нежели поставленные

Основоположником, но зато значительно лучше понимаемых и более

практичных для держателя... К числу наиболее известных примеров этого

рода относятся, разумеется, известные случаи смены религии, - не малым

числом адептов, из первых-апостольных-равноапостольных, а всем

народом, с тяжкого благословения власти и под фактическим ее нажимом.

Не было ни единого случая, чтобы прежние боги сразу же после этого

умерли: они, в зависимости от терпимости нового вероучения, переходят

в разряд младших богов, становятся врагами божества - дьяволами и,

наконец, исподволь сообщают торжествующему новому Богу иные из своих

атрибутов. Они расплываются, искажаются, забываются, теряют порой

индивидуальность, пропадают из виду, но парадоксальным образом никогда

не умирают до конца. Человек, живущий среди людей, неизбежно

проникается общей моралью, взглядами, словесными штампами, даже

двигательными стереотипами и не бывает свободен от них, даже

сознательно пытаясь восстать против общепринятого. В обществе, подобно

волнам по воде, прокатываются моды, слухи, мифы, манеры поведения, и

отдельно взятый человек становится точкой, молекулой, вовлеченной в

такую волну вне зависимости от того, проводит ли он дошедшее до него

дальше, трансформирует, преломляя через свою личность или же отражает,

в попытке неприятия. В столь сложной среде распространения волн при

сохранении источника энергии неизбежно формируются постоянные,

самоподдерживающиеся динамические структуры типа "стоячих волн",

которым в конкретных условиях человеческого общества соответствуют

такие феномены, как обычаи, традиции, господствующие предрассудки,

ритуалы и, что самое важное, - разного рода сообщества, со своими

специфическими чертами организации и межчеловеческих отношений. Давно

потерявшие главенствующее положение в обществе типы отношений не

отмирают совсем, соседствуя с современными, накладываясь на них,

образуя поразительные порой сочетания, и человек не может не быть

деталью подобных образований, как точка не может не иметь координат.

То, что столь смело именуется "свободой воли", накладывается поверх

общественно детерминированных черт личности, и попытки как-то изменить

положение предпринимаются личностями, которые сами являются

неотъемлемыми частями этого положения. В обществе помимо сознательно

созданных (неизбежно - возникших сначала в чьей-то одной голове)

связей и, зачастую, куда успешнее их складываются связи стихийные,

системно обусловленные и, нередко, при этом для всего общества в целом

вредные. Попытки ликвидировать их неизбежно порождают новые структуры,

структуры противодействия. Не раз и не два гибли государства,

накопившие колоссальный опыт управления, но перегруженные стихийно

складывающимися и постоянно нарастающими в количестве связями, которые

потом окостеневают, никак не завися от воли отдельных лиц. Иногда

положение в какой-то мере исправлялось под воздействием внешних сил,

вроде прибывших издалека захватчиков, относительно-чистых от

паразитических связей данного общества. Неизбежность нарастания

энтропии в замкнутых системах - вещь в физике известная настолько, что

давно уже стала общим местом, но по какой-то причине (возможно, -

мифологического характера, вроде пресловутой "свободы воли") положение

это упорно не относят к закономерностям, управляющим функционированием

общества. В современном, до предела интегрированном обществе, никакой

надежды на такого рода внешнее вмешательство, разумеется, нет.

Бессмысленные с общих позиций, вредные связи распространяются,

пересекаются, интерферируют, образуя поразительно сложные порой

структуры, и при современной, громадной численности населения в

какой-то мере радикально избавиться от паразитических структур

становится абсолютно невозможно. Рациональные попытки воздействия

попросту образуют новые волны, сложно взаимодействующие с прежними

самоподдерживающимися  процессами, а ситуация в целом не меняется или

даже усугубляется. Самым наглядным примером, пожалуй, может служить

срастание организованной преступности с полицией и юстицией.

Утверждают, кстати, что нормы взаимоотношений, наличие особого языка и

иных атрибутов в уголовной среде до мельчайших подробностей напоминают

обычаи "мужского дома" в первобытных обществах, и здесь трудно

допустить чисто-конвергентную природу сходства. А в поведении более

примитивных, - молодежных, - шаек явственно проявляются некоторые

черты организации и еще более архаичной, типа первобытного стада или

ватаги первобытных охотников. В самом наисовременнейшем обществе

продолжают блуждать, приспособившись к нему, побуждения первобытного

стада, обычаи "мужского дома", законы пещерного общежития, тактика

межплеменных войн. И, кроме того, - каждая революция, война, конфликт,

спор, акт конкуренции порождает бесконечно циркулирующие в обществе

волны. Принципиальная невозможность для сложных систем избавиться от

однажды образованных внутренних связей за счет только внутренних

ресурсов является общим свойством любых достаточно сложных систем;

живая природа борется с этим явлением весьма безжалостным и

радикальным способом, создав сопряженные механизмы смерти и

размножения. Так есть ли у современного общества хоть малейшие шансы

избавиться от паразитических связей исключительно за счет внутренних

сил? На наш взгляд, - это совершенно нереально: положение в этом

аспекте при фактической уникальности цивилизации будет в дальнейшем

только усугубляться и приведет современную цивилизацию к гибели,

механизм которой следует ожидать близким к "естественной" смерти

организма от старости, каковая, по сути, и есть нарастающая со

временем перегруженность системы различного рода связями. Если гибель

человечества при этом не является совершенно неизбежной, то более чем

вероятным является вариант с субкритическим падением численности

населения в глобальном масштабе с полным распадом прежних связей. За

этой высокоученой формулировкой на самом деле практически следует

понимать чудовищную, не имеющую прецедентов в истории катастрофу. В

этих условиях следует обдумать возможность вариантов, в том или ином

виде предполагающих образование полностью изолированных от общества

групп всесторонне подготовленных людей с перспективой формирования

дочерней цивилизации. Помимо того, что такого рода деятельность в

любом случае, даже при практически-невозможном благоприятном развитии

событий, послужит к благу как этих групп, так и всего человечества,

мне кажется чрезвычайно-несправедливым, что отдельные люди должны

будут отвечать за грехи никак не зависящего от их воли общего целого.

Я вообще отношусь к той нечастой категории людей, считающих отдельную

личность вполне равноправной со всем человечеством.

                                            Некто В Сером."



XV



      Этим утром мы снова проснулись от маминого вопля: кажется, у нас

в семье начинает формироваться добрая и, главное, оригинальная

традиция. На этот раз, видимо, - набравшись опыта, я мгновенно обулся

в обе тапочки и только после этого кинулся к Танюшиному закутку. А там

ничего особенного и не было: Танюша спит мертвым сном, крепче даже,

чем обычно, одеялкой накрыта, коленочку из-под нее высунула... Вот

только поверх одеяла у нее в живописном беспорядке валялись клочья

чего-то вроде толстой паутины с металлическим отблеском и

наличествовала целая россыпь пронзительно-сиреневых, даже вроде бы как

светящихся прозрачных камешков или стекляшек, одинаково плоских и

шестигранных и лист чего-то вроде черного пластика. На нем -

продольные черные линии, с вроде бы как нанизанными на них косыми,

продольными, поперечными четырехугольничками: контурными, на разный

манер штрихованными или же залитыми сплошь. Смотреть на эту картинку

до жути неловко, буквально через полминуты начинает нестерпимо рябить

в глазах: непонятно, конечно, абсолютно, но все равно совпадает с

чем-то во мне, и вряд ли это узор. Проснулась, по-прежнему молчит,

по-прежнему повторяет диким, как "поставленный" у глухонемых от

рождения, голосом наши слова, но употребляет их вне всяких

грамматических форм только когда хочет есть, скрипит одно:

"Кхгу-ушгхать"- голосом охрипшего патефона и брызгая слюной. Откуда

камешки и прочее - никто не знает, я тоже могу только догадываться, но

молчу. А вот после школы, когда родителей еще не было, я застал ее за

совсем новеньким, с иголочки, развлеченьицем: она сидела в углу,

перекосив голову, подняв руки на манер хирурга перед операцией, и

играла пальцами. Никогда не поверил бы, что движения, которых ни один

человек не делает ни при каких видах деятельности, могут произвести

такое дикое, но, бесспорно, все-таки сильное впечатление: она вроде бы

и пробовала, что получится, если напрягать мышцы в разных, ни на что

не направленных сочетаниях, а вроде бы и нет. Больше всего, пожалуй,

это напоминало язык глухонемых, только гораздо более быстрый, сложный

и не содержащий ни единого узнаваемого знака. Параллельно с этим она

то надувала щеки, то далеко высовывала свой толстый язык, с шумом

всасывая его назад, и жутко вращала глазами, на разный манер кривя

губы. Все это молчаливо, очень как-то целеустремленно и в страшном

темпе, как движения деталей в каком-то сложном механизме. А в такт

движениям ее и гримасам по стенам бежали едва заметные, очень

прихотливые и изменчивые световые узоры, да еще раздавался откуда-то

шум вроде мышиного топота за стенкой, только несколько громче и много

ритмичнее. Потом все разом прекратилось, она как автомат встала,

проковыляла до кровати, будто неживая, не сгибаясь, бревном рухнула в

кровать. Накрылась одеялом. Все. Отключилась не больше, чем за две

секунды.

      Гнилозимье в этом году продолжается с редкой

последовательностью, достойной лучшего применения: до марта еще

неделя, а оттепель сожрала, почитай, весь снег. Днем - плюс четыре -

плюс пять, в общем, - мерзость, но, так или иначе, переносится

все-таки лучше мороза, не так быстро загоняет в тепло, и мы при

обстоятельствах наших скорбных рады даже и такой малости. Убрели

сегодня в черный, невероятно сиротливый какой-то в такую погоду

скверик, сидели на укромной, но мокроватой все-таки скамейке, болтали,

целовались, обнимались. Даже, пожалуй, слишком крепко. Точнее - тесно,

потому что отреагировал сильнее, чем хотелось бы. Вообще же от этих

самых объятий и поцелуев, о которых так недавно я еще не смел и

мечтать, и мечтал все-таки как о немыслимом счастье, становится только

тяжелее. Этот процесс очень крепко придуман Тем Самым таким образом,

чтобы, однажды начавшись, неукоснительно вести нас, грешных, к

уготованному им для нас финалу. И это, как сегодня выяснилось,

относится не только ко мне. Она сказала мне:

      -Мне приснилось сегодня, что я танцую перед тобой голой, а ты -

вроде бы и ты, а не похож. Смуглый, немного раскосый, с короткой

черной бородой и в костюме из черного бархата с серебряным шитьем. Я

танцую, чувствую страшную силу в каждом своем движении, и знаю, - это

для какого-то бога, и танец мой только воплощение чьей-то не имеющей

образа воли... Вот ведь чушь, правда? - И она заглянула в мои глаза

так, как будто бы очень хотела отыскать подтверждения того, что да,

мол, чушь...- У меня и мыслей-то таких не было никогда не было, а тут

верчусь, тишина абсолютная, ни единого звука, никакой музыки, а вокруг

меня, от меня отходят волны Влияния... Какого Влияния, что это такое,

- не спрашивай, не знаю. Приснится же такое, правда?

      -Страшно было?

      Сам спрашиваю, а сам кладу голову ей на коленки, жмусь лбом

поближе к ее животу. Она перебирает мои волосы, а я жмурюсь от

безгрешного почти удовольствия. А она тем временем:

      -Как тебе сказать? Это, наверное, не то слово. Это чувство,

когда уже решился и шагнул в люк самолета... или выпрыгнул из окопа,

когда над головой во все стороны текут реки пуль. Понимаешь? Уже

решился. Тело горит холодным пламенем, а голова при всем буйстве

ясная, и нереальная легкость движений. И усталость где-то в стороне,

не имеет права иметь отношение ко мне  и танцу...

      А я слушал ее и думал: а когда же это ты, подруженька, успела

научиться так разговаривать? Полгода тому назад, - клянусь! - ничего

подобного и в помине не было. Я вздохнул, закрыл глаза и, чувствуя,

что сей момент либо растаю, либо умру, и ни то, ни другое меня ничуть

не расстроит, начал ее гладить по спинке и чуть ниже, понятное дело, -

через пальто. А потом и говорю:

      -А вот как бы ты отнеслась к идее сходить в одно тут место и

слегка покутить?

      Потому что возникла во мне странная смесь помраченности сознания

и, в то же время, возбуждения. Какой-то сумрак, легкий лунатизм наяву.

Ответа ждать, кажется, не было никакой нужды, и потому я подал ей

руку, мы поднялись и просто пошли прочь из сквера. Скоро путь повел

нас куда-то вниз, на горбатые, худо мощеные, кривые улицы бывшей

слободы, мир маленьких домишек частного сектора. Проход здесь

располагался вроде бы как по дну все более глубоких ущелий..."

      Проход здесь располагался вроде бы как по дну все более глубоких

ущелий, в большие дожди, а пуще того - когда таяли снега тут

сплошняком, равномерным тонким слоем шла к реке вода, дома же, рябые,

очень разные, карабкались по склонам вверх. В местах этих, против

ожидания, никогда не было особенной грязи: вода давным-давно смыла

здесь почву, как и до сих пор продолжала смывать в речку нечистоты, и

обнажила истинную суть этой здешней земли - серовато-белый, слоистый,

достаточно жесткий известняк. Именно его косые слои слагали склоны

ущелий-промоин, именно из его неровных плит были сложены здешние

бесконечные, до трехсот-четырехсот ступеней высотой, лестницы, стены

вокруг дворов, сараи, пристройки разномастных домов. Она почти не

знала здешних мест, но это же можно было сказать и о всех почти

жителях города, - разумеется, за исключением здешних постоянных

обитателей. Наконец, они вышли из какого-то бокового путика на улицу

пошире, тоже наклонную, но покрытую ровным, толстым, темно-серым

асфальтом, а выйдя - сразу же увидели ЭТО. Очевидно, - здесь подпертый

кое-где древней кирпичной кладкой серый известняковый склон достигал

самой большой высоты и, соответственно, был наиболее пологим. И как

раз на середине, приблизительно, этого высоченного косогора был

аккуратно выбран, словно ножом - в сыре вырезан, громадный кубический

объем. На образовавшейся таким образом площадке с небольшую площадь

размером, располагалось огромное красного кирпича здание, тоже почти

кубическое по форме. И к нему тоже вело от основной дороги хорошее, в

два резких витка серпантина, серое шоссе, не сопровождавшееся

пешеходным тротуаром. Для пешеходов служила обычного для здешних мест

устройства лестница из разновысоких, разной длины, неровных ступенек

все из того же камня. Но было и отличие, сразу же, в первое же

мгновение бросившееся ей в глаза: по обе стороны от лестницы, на всю

ее высоту до самого верха в два ряда стояли разноцветные киоски и

палатки. Местами лестница даже скрывалась под полукруглыми, длиной

метров по восемь - по десять навесами из светлого металла. К подножью

ее они сейчас как раз и направлялись, никуда не торопясь и с чувством

собственного достоинства. Кивнув в сторону диковинного здания она

приглушенно спросила:

      -Что это?

      -Это называется "Центральная Кухня", так что прошу любить и

жаловать.

      -Никогда не слышала про все это.

      -Неудивительно. В некотором смысле про это место слыхивали

совсем немногие. Из большей части известного тебе города сюда

добраться довольно-таки затруднительно...

      -Почему?

      -Зачем рассказывать? Сама все увидишь, ладно?

      Когда они подошли к подножью лестницы, он показал куда-то на

самый верх горы, где из-за дальности расстояния едва виднелась

какая-то металлическая ограда.

      -Там, наверху, за оградой - старое кладбище. Нумерация домов -

сверху вниз, и в доме номер два живет знаменитейшая в своем роде

колдунья. Если бы тебе только рассказать, кто в свое время состоял в

числе ее клиентов! Никогда в жизни не поверила б... Но сейчас она уже

сильно старая, дряхлая и от широкой практики отошла.

      -Так мы к ней?

      -Это еще зачем? Я так, к слову вспомнил.

      Уже в самом начале подъема, глядя на творящееся вокруг торговое

буйство, приглядевшись к характеру продаваемых товаров, она поняла,

что этого всего просто не может быть: за стеклом странных каких-то

киосков из лакированного черного пластика и золотистого металла, в

витринах крохотных кирпичных магазинов-полукиосков, на открытых

прилавках под навесами и просто на раскладках товар просто полыхал

нездешним, режущим непривычный глаз буйством красок, прямо-таки

неприличной пестротой. От множества названий шеколадок и конфет, -

кажется, среди них были даже импортные! - рябило в глазах. При взгляде

на соседнюю витрину в глазах точно так же начинало рябить в глазах от

десятков ярких коробок всяких папирос, сигарет, сигар, среди которых

она могла бы припомнить едва одну, может быть пятидесятую часть. А по

соседству - страшно легкомысленные, крикливые, безвкусно-яркие сумки

не поймешь из чего, и что-то еще, и, кроме того, какие-то еще

штуковинки. Пожалуй, она могла бы надолго застрять на этой самой

лестнице, но ее спутник сказал с коротким, насмешливым хохотком:

      -Так мы до вечера не дойдем, и вообще - не стоит внимания... Ты

бы не не тратила его зря, пригодится еще.

      И она, послушавшись, больше не подходила к витринам, и только

крутила туда-сюда головой. Запомнился еще только слегка потертый,

бородатый мужчина с печальными черными глазами, перед которым на

раскладке лежали сотни новеньких книжек в ярких глянцевых переплетах,

и опять - ни единого почти знакомого названия, и только две-три

фамилии авторов казались смутно знакомыми. "Сквозь три эпохи", "Роза

Мира", "Технология власти", "Пролегомон", "Четыреста сорок один

избранный графилон Т.Уирбоу"- и множество книжек с неприличными

фотографиями прямо на обложках. Очередной навес прикрывал арочный, с

нарочитой грубостью облицованный булыжником вход в тоннель, но

ступеньки лестницы, ведущей вниз, были зато сделаны из тесаного с

безупречной точностью черного гранита, стены покрывали шлифованные

плитки  какого-то пестроцветного камня, а сводчатый коридор тоннеля

освещали яркие, мощные лампы в толстенных колпаках матового

молочно-белого стекла. И вся эта добротная, чрезвычайно солидная

работа - только ради того, чтобы, пройдя по цветному бетону метров

сорок, выйти из-под земли на площади перед кирпичным зданием. Тут же

стояло десятка два машин совершенно неизвестных ей марок, но страшно

красивых. Не выдержав, она подошла-таки поближе. На некоторых из этих

машин опять-таки виднелись иностранные буквы и названия, но интереснее

были другие модели: это напоминало сон того не частого сорта, когда

держишь в руках книгу, и текст вроде бы видишь, и буквы можешь

различить как будто, - а вот прочитать толком текст либо мешает

что-то, либо же написанное покладисто преображается в то, что при

ходит в голову читателю. Так и тут: "Лада", "Рада", "Ямато-Дал",

"Балто-Рейн", "Садко-Посадник"... Ужас какой-то, и ведь буквы-то все

русские, а большинства слов понять нельзя, да и знакомые-то имена в

таких вот связках звучат дико.

      -Слушай, это не совсем похоже на сон, это больше напоминает

начало свихивания... И намного больше!

      -А если я поклянусь, что это временно, ты сможешь так же

временно, с этим обстоятельством смириться? Честное дело, - того

стоит...

      -Тогда придется постараться. Ты раньше часто здесь бывал?

      -В каком-то смысле, пожалуй, ни разу. Но это долго объяснять...

      -Оно и немудрено.

      И она бросила еще один, прощальный взгляд на диковинные

автомобили. Особенно пышным, каким-то вызывающим даже, казался

"Посадник": тут явственно было видно твердое намерение создателей

сделать что-то уж совсем солидное, способное придать чувство

уверенности самому распоследнему ничтожеству с деньгами. И окраска-то

темно-синяя, непередаваемого тона "царского" сапфира, под лак, и

форма-то вроде как под старину, но одновременно, - видно же!-

наисовременнейшая, сочетание благородной тяжести, массивности с

обтекаемостью обводов, как у боевой машины талантливого конструктора.

Машина либо для скоробогатея, который не привык еще к новым своим,

бешеным деньгам, либо, наоборот, - для члена клана, для которого

плюс-минус миллион не имеет НИКАКОГО значения. Площадь мощена

солидными квадратными плитами из пестроцветного шершавого камня,

каждая плита - метр на метр. И само здание. Вроде бы ничего

особенного, никаких вычурных или сложных форм общего облика, вроде и

материал самый простой, а подобного ей видеть все-таки не приходилось

ни среди новостроек, каковых развелось последние два-три года в городе

видимо-невидимо, ни в иностранных фильмах, ни среди старых построек

Ленинграда, куда возил ее два года тому назад самый любимый из

родственников, спокойнейший и обожающий ее абсолютно дед. Если в

основе каждого уважающего себя проекта (неуважающего, наверное, тоже,

потому что по-другому просто нельзя) лежит все-таки какая-то мысль,

основная идея, то в основе этого кирпичного, кубического почти объема

лежала, наверное, мысль построить будущую старинную постройку, некий

намек на то, что здание это имело полное право стоять здесь уже давно,

и уж, по крайней мере, будет стоять таким же неизменным столетия.

Стены темно-красного, очень ровного кирпича казалась узорной из-за

кладки, образовывающей спокойный геометрический рисунок. Из стен

выступают полуколонны, как половины квадрата в сечении, соединенные

метровой высоты декоративной кирпичной стеночкой и кованой простым

узором решеткой черного металла, но высотой уже метров пять,

темно-серого гранита ступеньки, тем же темно-серым гранитом обрамлены

массивные двери. Черными, простыми, не слишком-то большими буквами по

этому темно-серому фону название: "ЦЕНТРАЛЬНАЯ КУХНЯ". Все. Никаких

клумб или фонтанов снаружи, они были бы неуместны в этом месте. Некто

строивший по крайней мере внешним видом своего творения словно бы

хотел подчеркнуть: это место, этот мир неказистого серого камня и

разномастных домишек - имеет отношение именно к сути, а не к внешности

вещей и явлений. Сидевший за столиком у двери швейцар окинул их

внимательным взором, но ничего не сказал, а она чуть не вскрикнула от

внезапно открывшейся перед ней картины. Посередине обширного

вестибюля, освещая его своим сумрачным светом, висело в воздухе нечто,

весьма напоминающее собой грубоколотую, многотонную глыбу

зеленоватого, мутного льда. Пожилой гардеробщик молчаливо принял их

одежку, а неподалеку от них, у одного из высоких, висевших на стене

зеркал в узких рамах цвета платины, причесывался-прихорашивался

высоченный худой старик в замшевом костюмчике веселенького

светло-бежевого цвета и с заостряющимися кверху ушами, покрытыми от

старости коричневыми роговыми пятнами. За спиной старика стояли два

здоровенных короткостриженных мужика в темных костюмах, при галстуках

и зеркальных очках. Старик вдруг обернулся, и, встретившись с его

злым, настороженным, бегающим но, при этом, жестким взглядом, она

поневоле вздрогнула, как будто натолкнулась на первобытного, давно уже

вымершего хищника, на первобытное, в иных местах уже замененное на

другие его формы, Зло.

      - Кто это? - Шопотом спросила она. - Ка-акой стра-ашный...

      - Не знаю. Кто-то из старшего поколения, сохранивший в здешних

местах определенный авторитет. Нас это не касается во всяком случае.

Залов тут несколько, но я лично предлагаю Черный Зал. Он не то, чтобы

уютней, а как-то камернее, укромнее. Пошли?

      Она с сомнением оглядела свой очень уж скромный наряд, но он,

враз поняв возникшую проблему, сказал только:

      - Не обращай внимания. Здесь и не такое видели и ко всему

привыкли...

      Черный Зал залом, в точном смысле этого слова, не являлся: это

было нечто вроде очень широкого балкона вокруг всего пространства над

Красным Залом. Столики на двух или на четырех человек стояли здесь в

углублениях, умело отгороженные от наблюдателей высокими спинками

черных глубоких кресел. Полы были выложены почти черным, идеально

начищенным паркетом, сверкавшим, как темное зеркало, стены покрывали

на всю высоту деревянные панели цвета запекшейся крови, разделявшиеся

на стыках узкими полосами золотисто-блестящего металла. Никакого

общего света в Черном Зале не было и в помине: некие источники света

тут были положены только для каждого столика отдельно. Примерно в

метре над серединой стола неподвижно висели в окружающем гостей мраке

несколько широких, с расплывающимися краями, небрежно-изящных мазков

радужного света, как будто сотканных из разноцветных световых нитей и

едва разгоняющих мрак. Вся же обстановка целиком создавала впечатление

не то, чтобы зловеще-тревожное, а, скорее, угрюмо-спокойное.

Руководствуясь какими-то ему одному ясными соображениями, ее спутник

выбрал один из столиков, и поразительно-удобное кресло приняло тело,

буквально облегло его. Она с интересом поглядела на диковинный

светильник и, не выдержав, потрогала его пальцем. Висящий в воздухе

блик оказался неощутимым, бесплотным.

      - А, это проекция. Тут на самом деле ничего такого нет...

      Вот только что здесь никого не было и вот он уже стоит у

столика. Пожилой, благообразный. С легким сомнением во взоре.

      - Что будете заказывать, молодые господа?

      Молодой господин, правильно оценив взгляд официанта, мимолетно

усмехнулся и, выдержав паузу, спросил:

      - Простите, с кем имею честь?

      - Валерием меня зовут.

      - А по батюшке?

      - Валерий Алексеевич, ежели уж непременно по батюшке.

      - Так вот, Валерий Алексеевич, если вас не затруднит, - он

извлек из на грудного кармана какую-то плоскую пластмассовую штучку и

протянул ее официанту, - снимите мне на четвертной налички.

      - Нет проблем. Что заказывать будете?

      -Видите ли, Валерий Алексеевич, мы люди простые, от сохи, нам

изысков не надо. Начнем с суточных щей, - наслышан от знакомых, весьма

одобряли.

      -Расстегайчиков к щам не желаете?

      -Замечательно. На второе - отварной картошечки с маслом и

укропом... Селедки какой-нибудь приличной не найдется?

      -Каспийский залом, куда уж...

      -Вполне с вами согласен. Вот и давайте его сюда, к картошке.

Наталья, ты мясо какое-нибудь будешь? Лично я - киевскую котлетку. Ты

тоже? Тогда, значит, две.

      -Перед щами какой-нибудь закусочки?

      -Совсем забыл, спасибо. Пожалуй, - соленых рыжиков помельче и

квашеной капусты с брусникой. Или уже не сезон?

      -У нас овощ, именуемый "не сезон" как раз и не водится. Пожалуй,

единственный... Не знаю, стоит ли спрашивать...

      -Относительно жидкой части меню? Пожалуй - стоит. Мы, вообще

говоря, не употребляем, но ради такого случая. Я в винах ничего не

понимаю, но тут у вас есть такая "Хванчкара" а у нее, слыхал, есть

оч-чень солидные рекомендации...

      -Да уж...

      -Десерт обсудим в конце, ежели вы не против.

      Они сидели в молчаливой, укромной темноте зала друг напротив

друга и тоже молчали, а только смотрели друг на друга. Потом, по

обыкновению бесшумно и внезапно возник официант, принесший заказ,

карточку и "наличку". Невооруженным глазом было видно, что у него

рассеялись последние сомнения.

      -А позвольте спросить: это батюшка ваш такой кредит открыл сыну?

      -Валерий Алексеевич, без исходного капитала, разумеется, ничего

бы не было, но тогда речь шла, разумеется, о другой сумме... "Грузы -

ночью" - слыхали?

      -Как же, как же.

      -Видите перед собой создателя, технического директора и одного

из основных исполнителей.

      -О? Тогда все ясно.

      -А у вас не пустовато ли?

      -Время такое. Вечером людей будет с избытком. Просто господин

Тарусов требует, чтобы было одинаковое отношение к гуляющему

нефтепромышленнику, к непредставившемуся казнокраду и - к какой-нибудь

секретарше, зашедшей пообедать. Было трудно, но потом мы и сами

убедились, что так лучше.

      -А почему место такое странное выбрали? Могли бы и где-нибудь в

центре.

      -Точно не могу вам сказать, только сделано это оказалось

правильно. У фирмы четырнадцать только ресторанов, и есть в самом что

ни на есть центре, но таким успехом не пользуется ни один. Кстати, -

начальство всяческие высокопоставленные шабаши тоже повадилось

проводить именно здесь...

      А, однако же, странные какие молодые люди. При таком счете -

убогонькая какая одежонка. У него вон младший - и то лучше одет...

Хотя, - перебил он свои же мысли, - у каждого свой шик. Девка у него -

одна на миллион, ежели кто понимает, конечно. Вечером бы парню с такой

не жить, даже и при всех вышибалах. Большой, очень большой цены товар,

можно даже и при любых деньгах не достать...

      А они провели свою трапезу в полном почти молчании, только

изредка перебрасываясь короткими репликами, и немного охмелели.

Валерий, очевидно, - симпатизируя молодым, но в то же время очень

"правильным" клиентам, согласился поставить им музыку в записи, не

преминув вставить: "А вот вы к нам как-нибудь вечером, у нас такая

банда, - знаете, самые что ни на есть именитые выступать не

брезгают..." И они добили его окончательно, третьей мелодией выбрав

"Грустный вальс", о котором он раньше и не слыхивал. Это не было столь

уж важно: в памяти "МК-11С" производства Новониколаевского завода

хранилось, по крайней мере, двадцать тысяч учетных единиц музыкальной

информации, от наипопулярнейших шлягеров и до Перголези включительно,

да существовала еще и связь по сети, но и однако же, заказывать этакое

в кабаке, да еще с таким видом, что это самое что ни на есть

обыкновенное дело... Да еще и танцевать под эту штуку! Да еще ТАК

танцевать! Он стоял, с глубокомысленным видом слушал на редкость

приятную, малейшей наглости лишенную мелодию, и чувствовал себя,

всякого повидавшего, набравшего за долгие годы работы хотя и

специфического, но и солидного все-таки знания человеческой натуры, -

слегка растерянным, но так, что нельзя было назвать это ощущение

неприятным. Ничего особенного, но однако же все равно как-то НЕ ОТ

ЭТОГО МЕСТА люди. Ощущение, что в этом зале, под потрясающую музыку

они танцуют одни, оказалось неожиданно-волнующим, и особого рода

вдохновение, равно присущее им обоим, охватило их в полной мере, и они

невесомо скользили по этому гладкому, кромешному паркету, пока музыка

вдруг не взвихривалась и не подхватывала их в том же самом вихре,

неистовом во всей своей внешней неспешности. Они - репетировали эту

вещь к конкурсу, решив подготовить произведение не проигрышное, но

однако же и не слишком заезженное. Оно - как нельзя лучше

соответствовало мрачно-торжественной атмосфере Черного Зала.

      - А дворец - хочешь? Чтобы одной?

      - Одной? Надоест.

      -А так, чтобы бросить, когда надоест, как фантик от шеколадочки

- тут же позабыв, что и было?

      - Шутишь?

      - Конечно шучу, - он мимолетно, как-то непривычно для нее

усмехнулся, - да еще как... Но ты права, нужно знать где, с кем, и чем

шутить. Что-то я разошелся сегодня.

      - Вам только выступать... Хотите - мою любимую?

      - Было бы очень интересно...

      Станцевали и эту. Очень хорошая вещь, даже сердце щемит, а она

почему то никогда ее раньше не слышала. Как ее называл этот дядечка?

"Мужчина и женщина"? Никогда не слышала. Удивительно приятная музычка.

      В это время из-за стены, прикрывающей лестницу, почти невидимый

на фоне черных стен в своем черном костюме, появился один из

короткостриженных сопровождающих давешнего старичка. Подойдя к ним

поближе, он этаким окатистым валуном навис над их столом, но некоторое

время стоял молча, очевидно - в усилии сообразить, как бы все-таки

поудачнее начать. Наконец, он просипел:

      - Мне тут шеф сказал передать, чтобы ты привел свою телку к

нему. Он с ней побазарить хочет.

      Спутник ее совершенно неожиданно улыбнулся широчайшей из улыбок.

      - Савва Николаевич-то? Все такой же, гляжу, озорник. Так он

меня, оказывается, не узнал? А я-то думаю, чего это он со мной не

здоровается, и не серчает ли на меня за что... Уж бог знает, что

думал... Пойдем, проводишь... Наталь, погоди малость, я на десять

минуточек, ага?

      Сбитый с толку "валун", поскольку, вообще говоря, ничего

подозрительного не происходило, почел за благо подчиниться, и скоро

они скрылись за той самой стеночкой. Впрочем, она оставалась в

одиночестве совсем недолго, поскольку вместо запланированных десяти

минуточек ее спутник вернулся, самое многое, - через одну. Потирая

руки, весь оживленный, он бодро произнес:

      - Ну что, - к десерту и кофе приступим? - И он помахал

ожидающему дальнейшего развития событий официанту.

      Когда тот ушел за заказанным, она спросила:

      -Что все это значит?

      -Ничего такого особенного. Ты всего-навсего приглянулась

какой-то старой сволочи, которая, по древности лет своих с нормальными

женщинами на особые подвиги уже не способна.

      -Ты что, его знаешь?

      -Вот сегодня первый раз увидел, а так - и знать не хочу...

      -А этот... он где?

      -Хороший вопрос. Полагаю, - что в каком-то смысле недалеко, хотя

отсюда и не видать. Знаешь, - в какой-то мере я ему завидую, и хотел

бы побывать недолгое время на его месте, посмотреть, что и где, да как

оттуда выглядит... Вот только, боюсь, ему, при его типе нервной

деятельности, может и не понравиться, особенно если без

предупреждения, и вот так, сразу.

      -Так они же искать пойдут!

      -Это - маловероятно. Потому что во благовременьи они его

получат, и ждать долго не придется. "Грузы - ночью" - солидная фирма,

- с пафосом проговорил он, назидательно подняв палец, - деловая

репутация у нас, значить, на первом месте. В целости и сохранности

прибудет, хотя такие грузы для нас, признаться, и в новинку.

      Хотя были они к этому моменту сыты-пересыты, фирменные пирожные

оказались настолько вкусными, что, переглянувшись, они решили

повторить заказ, дополнив его одной крохотной рюмочкой ликера на

двоих. Когда они, расплатившись и оставив очень близкую к ПРАВИЛЬНОЙ

сумму чаевых, благодушествовали, допивая кофе, до них донесся

чудовищный, только отчасти приглушенный расстоянием и

чудовищно-массивными конструкциями "Центральной Кухни" вопль.

      - Ага, - удовлетворенно проговорил он, молча послушав звук на

протяжении десяти-пятнадцати секунд, - вот и будильник. Нам, хотя и

без особой спешки, но все-таки пора...

        Он возник неведомо как и откуда, очутившись отчасти - в

проходе, отчасти - под столом, находившимся через стол от занимаемого

шефом и собратом, и теперь жутко, монотонно визжал, затравленно глядя

из-под стола бессмысленными глазами. Визжал, как циркулярная пила,

которую обманули, подсунув брус сухостойной лиственницы, визжал, как

будто черти делали колбасу из его кишок, вместо фарша пользуясь

горяченькими угольками. Визжал, останавливаясь только для того, чтобы

набрать новую порцию воздуха, да и то не вдруг, успевая побагроветь к

этому моменту. А кроме того он совершенно очевидно ничего не

соображал, и тут не помогли своевременно примененные народные

средства, вроде битья по щекам и обливания холодным "Баржоми". А кроме

того - он все норовил забиться во всю меру своих сил под стол, и

появлялись некие признаки того, что ему не мешало бы сменить

подгузник. Тем временем парочка, вежливо распрощавшись с окончательно

переставшим что-нибудь понимать официантом, неторопливо спускались по

лестнице, заботливо взявшись под руки. Оделись. Вышли на площадь и

пошли, сворачивая каждый раз совершенно для нее неожиданно, в

непонятных, незапоминаемых, ненужных направлениях.

      - Послушай, это у нас в городе?

      - Э-э-э... вне всякого сомнения.

      - А почему я...

      - Скажем, - так задумано, чтобы ни одна официальная дорога не

вела и ниоткуда чтобы видно не было. Таких вещей полно вокруг нас, и

можно запросто, гуляя по лесу не нагулять на расположенный там объект

не из-за охраны даже, а только потому, что все дороги, все тропы

ОГИБАЮТ его, обтекают так, что в него не упрешься невзначай. Понятно?

Так вот очень близко к тому и талантливо сделано.

      - А фирма эта...

      - Так это когда было, - он проникновенно заглянул в топазовые

глаза, - и, главное, где? И какая разница? И в последний ли раз?

      Оглянешься - и впрямь как не бывало. Ничего не бывало. Как иной

раз снится какое-нибудь добро, и уж руки протянешь, и разулыбаешься во

сне, но тут проснешься, как на грех, - ан хвать! - ан нету.

      - Вот-вот, - подтвердил он, как будто бы читая ее мысли и

чувствуя ее чувства, - так-то оно лучше будет, спокойней.

      "Проводил это я ее до дому, процеловались, как водится, в

подъезде, минут тридцать, все никак, дураки, не могли оторваться друг

от друга, как будто не знали, чем это чревато. Так вот кто я,

оказывается, такой! Предприниматель начинающий! По крайней мере, - в

том числе. И пришла мне в голову мысль лежащая на поверхности, но до

того сбивающая, что у меня даже дух захватило: вспомнил я, как она сон

свой рассказывала, так вот не вошел ли, грешным делом, ее гиперобъем

под воздействие кристалла, - опосредованно, через мой? А-а-а... пусть

будет, как будет, потому что я все отчетливее чувствую, насколько

плевать становится на все и всяческие резоны, когда бывает вот ТАК.





XVI



      Около месяца тому назад, выполняя соответствующие

договоренности, я пригласил Ритусю к себе домой, попросил ее

отвернуться, и она отвернулась, не забыв перед этим презрительно

выпятить губу. Я тем временем со второй попытки вполне сознательно уже

совместил кристалл с гиперобъемом Ритуси. Мы с кристаллом и вообще в

последнее время довольно успешно друг друга осваиваем, и у меня уже и

тогда была уверенность, что если совмещение достоверно произошло, то

хоть что-то все-таки будет непременно. И весь этот месяц я ничего

толком не знал, потому что Ритуся совершенно явно начала избегать

меня, а особенно столь привычных для нас в прежние времена разговоров

тет-а-тет. Она осталась вроде бы прежней, но появилось, - ей-ей

появилось, я-то вижу! - у человека что-то, к чему он может вернуться

от любых невзгод. Это, надо сказать, здорово сказывается. Знаете это?

"Ну и пусть на работе нелады, и устал я, как собака. Ну и пусть сынок

двоечник и смотрит на меня пустыми глазами. Зато жены сегодня дома

нет, а у меня полнехонькая бутылочка спрятана. Вот сяду я это перед

телевизором, колбаски нарежу, рюмашку налью..." И т.д. и т.п. - в

зависимости от человека. Она молчала, и я, соответственно, не

навязывался, хотя мне до кончика хвоста хотелось знать, о чем мечтает

она на самом дне своей жутковатой (если не наигрывает все-таки) души.

Точнее даже - куда, на что именно направляет ее помимо ее же воли Тот

Самый инструктор. Наконец, вчера появились первые достоверные

сведения, а именно, около десяти часов вечера у нас раздался

телефонный звонок, и мать, которая была рядом, подняла трубку,

аллекнула, сделала страшные глаза и говорит:

      - Тебя...

      - Кто?

      - Не представились. Женский голос.

      Я не сразу узнал по телефону этот слегка задышливый голос:

      - Здравствуйте.

      - Здравствуйте...- Я даже кивнул зачем-то, как будто меня могли

видеть, - настолько ко мне никогда не звонили взрослые женщины.

      - Вы меня не узнаете? Это Надежда Петровна, Риточки... Маргариты

Крицкой мама...

      Тут я и впрямь ее узнал.

      - Здравствуйте. Что-нибудь случилось?

      После этого она заревела. Не знаю более глупого и неловкого

положения, чем стояние с телефонной трубкой в руке, когда с другого

конца в нее рыдает почти вовсе тебе незнакомая женщина. Взрослая

женщина.

      - Я... Я бы никогда вам не позвонила, но сейчас просто не знаю,

что делать.

      Тут я, кажется, перепугался уже всерьез:

      - Господи, да что случилось-то?

      - Вы знаете, ее до сих пор нет дома.

      - Да не волнуйтесь вы так, сейчас еще совсем не так уж поздно.

      - Нет. У нас так не бывает... Раньше не бывало. Она не имела

такой привычки - по ночам неизвестно где шляться...

      - Понятно. А я чем могу вам помочь?

      Она ответила не сразу, - похоже, сама не очень-то задумывалась,

зачем, собственно, звонит.

      -Может быть, ты случайно знаешь, где она?

      -Нет. Честное слово, - даже представления не имею.

      И, надо сказать, это было, ну, прост-таки наичистейшей правдой.

Ритуся никогда не делилась со мной, что и как изменилось с тех самых

пор, когда она попала в сферу влияния кристалла.

      -И больше вы ничего мне не скажете?

      -Не знаю. Может быть, еще кому-нибудь из ее друзей позвоните?

      -Я только о вас и знаю. По-моему там никого больше и нет.

      -Не волнуйтесь. Думаю, она незадолгим появится.

      -Да я и вообще хотела поговорить. Она очень сильно изменилась в

последнее время, какая-то еще более молчаливая стала, вид такой, что

ей вообще ни до чего...

      -Говорят, что у нас переходной возраст... А она у вас - так и

вообще не из общительных.

      -Да нет, это все не то... Я же мать, я же чувствую. Она вообще

переменилась, стала страшно сильной, резкой в движениях, ухватки

какие-то... окончательные.

      -Боитесь, в дурную компанию встряла? Оно, конечно, все бывает,

но мне в это как-то не верится.

      -Да нет, не то! Не знаю, как объяснить, не могу сказать... Она

спала, а я зашла к ней в комнату, хотела... одеяло у нее поправить, а

у нее все тело в кровоподтеках, будто ее кирзовыми сапогами пинали...

      -Ничего такого не знаю и не слыхал. И она мне ничего такого не

говорила.

      -Знаете, она такая прям стала, с такими руками...

      -Возраст такой. Все быстро растут и меняются. Я вот тоже за

полгода на пять сантиметров вырос...

      -Ладно. Значит, конкретного ты ничего все-таки не знаешь...

Верю, Риточка мне говорила, что ты никогда не врешь... Ой, да что же

делать-то!? Ой-й... Мамочки мои, да что же делать-то!?

      И она, не прощаясь, - очевидно, от расстройства, - повесила

трубку. И действительно, - откуда же мне знать-то - что? Я же

совершенно не в курсе ее нынешних путей и забав. А по поводу "не то"

мамаша ее, надо сказать, чрезвычайно точно отразила сложившуюся

ситуацию. Ритуся не стала стройнее, но совершенно утратила прежнюю

рыхлость. Или, иными словами, - прежние объемы перестали быть полнотой

и стали этакой монолитной, напряженной тяжеловесностью. Ловкостью,

совершенно лишенной изящества. На манер крупного дикого травоядного,

вроде зубра, тура, носорога. Или кабана. Глаза утратили свой

нервический блеск и налились чуть сонной уверенностью, которая

явственно чувствуется даже сквозь очки. И в каждом движении так и

сквозит это самое "не то". Как-то, знаете, верится в один конкретный

эпизод, о котором до меня все-таки дошли смутные слухи. Дело в том,

что Тот Самый Толик Бабакин после памятного мордобоя, похоже, остался

активным Ритусиным недоброжелателем, а, может быть, даже именно стал

именно активным недоброжелателем именно после этого события. В

последнее время он, похоже, сделал свой жизненный выбор (это всегда

бывает заметно) и пошел в прихвостни к десятиклассникам, - таким,

знаете, которые способны часами молча сидеть на лавочках, непрерывно

плюя перед собой на мостовую, светят сигаретками в местах, какие

потемнее, ходят ссутулясь и сунув руки в карман, ра-асслабленной

такой, развинченной походочкой. Понятное дело, он у них именно что

прихвостень, то самое, что, как я слышал, кое-кто называет

"шестеркой". Выглядит это все страшно противно, почти невозможно

смотреть, как он заглядывает своим покровителям в пустые их глаза,

как  подобострастно им улыбается. Последнее время они собираются в

парке Жертв Империалистической Интервенции (тут закопаны красные или

случайно подвернувшиеся, которых расстреляли не то поляки, не то

англичане), сидят на лавочке... Парк небольшой, до лавочки их

тянущимся ногам донести владельцев не совсем уж невмоготу-лень, но

темноватый и подзапущенный. Мостовая перед лавочкой захаркана так, что

непривычного человека стошнить может от одного вида. Это - близко от

нашей школы, и, кроме того, расположен он так хитро, что многим

удобнее ходить в школу и из именно через него. Ритуся, по слухам, как

раз и шла из школы домой, а они там в количестве трех особей (включая

Толика) сидели..."

      И не то, чтобы она совсем их не видела, но уж внимания не

обратила никакого - это точно. Ей было о чем с удовольствием подумать

и без сгорбленных фигур на лавочке. Увидев ее, Толик искренне

обрадовался: покровителям было скушно, а ближайшим предметом

развлечения в таком разе совершенно спокойно мог оказаться он сам.

Ритусиным проходом проблема решалась практически идеально. Сначала он

все-таки наморщил лоб в некотором интеллектуальном усилии, но потом

справедливо решил на это дело плюнуть и попросту крикнул:

      -Эй, жирная!

      Она, - то ли правда не расслышала, то ли вид сделала, но только

продолжала идти, как шла, - отрывисто-тяжеловесными шагами и глядя в

точку мостовой, находящуюся приблизительно в полутора метрах впереди.

Толик не гораздо-лихо свистнул, а потом заорал:

      -Ты что, бля, оглохла?

      Ритуся как шла, так и развернулась, не останавливаясь и даже не

замедляя шага, - в очередном шаге, на пятках и по элементарной прямой

двинулась к лавочке. Когда она подошла, Толик расплылся в широчайшей

улыбке:

        -А, так ты, - она подошла уже вплотную, - все-таки слы...

        И не договорил, потому что Ритуся молча, со страшной силой

ударила его нижней частью крепко сжатого кулака по открытому в

болтовне рту. Удар не был особенно техничным, - сверху-вниз, как

дубиной, но недостаток техники с лихвой компенсировала сила и

стремительность, голова Толика дернулась, он коротко взвизгнул от

острой боли в прикушенном языке, а бледные, веснушчатые, короткопалые

руки очкастой девчонки как клещами схватили его сзади за верхнюю часть

приталенного пальтишка, сорвали с лавочки и саданули коленками о

заплеванный асфальт. Потом, храня прежнее молчание и с прежней

устрашающей целеустремленностью, она сгребла его сальные волосы,

отогнула голову жертвы назад и опять в том же стиле, коротко, страшно

взмахнув рукой, треснула его по физиономии. Только тут, опомнившись,

вмешались его сотоварищи, и, как это обычно бывает, удары их оказались

далеко не столь эффективными, как они себе это воображали, а она -

переносила их с потрясающим терпением, как будто и боли не чувствует,

и вообще словно не ее бьют. У Толика от удара лопнула кожа на скуле,

он хлюпал разбитым носом и плакал, но в боевых действиях уже

участвовал. И она дралась со всеми троими, без мастерских ударов и

красивых приемов, но как минимум не оставаясь в долгу: она хватала их

за грудки и резко, всей массой рвала на себя - вниз - чуть в сторону,

так что они падали на колени, резко, всем телом пихала обеими руками

предпочтительно на ту самую лавочку, но если не удавалось, - то и

просто так, и они отлетали, спотыкались и не всегда могли удержаться

на ногах. По-кабаньи встряхивалась, резко поворачивалась всем телом, с

устрашающей силой толкала их, когда парням удавалось вцепиться в нее.

Сильно досталось одному из старшеклассников, который пнул ее, но был

пойман за ногу, с размаху опрокинут на асфальт и мимоходом слегка

затоптан. А главное, - она, казалось, не только не уставала, а только

больше входила в раж, с ритмичным, тяжким сопением, ритмично,

тяжеловесно толкая, дергая, колотя их. Движения ее не были особенно

молниеносными, но и задержек в них не было, и уж в каждое действие она

полностью вкладывала всю массу, всю силу и все старание без остатка. С

привычным, во многих крысиных свалках обретенным умением они лупили

ее, но она даже не морщилась, когда чей-нибудь кулак врезался в ее

широкую, плоскую щеку или рассекал губу, а тем, кому удавалось попасть

по туловищу соперницы, казалось при этом, что ударили они по какому-то

подобию твердой резины. По чему-то вроде туго накачанного колеса. И

все-таки они, невзирая на фактор внезапности, на нарастающую

растерянность постепенно одолевали одну втроем. И тогда Ритуся

неожиданно схватилась за треснувший у головки болта продольный брус, -

из таких, собственно, лавочка и состояла, - и неистово рванула его на

себя и вверх, ломая, выворачивая тяжелый обломок из сиденья. Ее

толкнули, пнули остроносой туфлей в спину, но она, широко расставив

кургузые, толстые ноги, ссутулившись, - устояла. Дерево, щепясь,

затрещало и лопнуло, показав неожиданно-свежую белизну косого скола, и

в руках воительницы оказалась дубина около восьмидесяти сантиметров

эффективной длины. И первым делом, со страшным воем разорвав воздух,

она обрушилась на правый бок Толика, который произнес короткое слово:

"Гек!"- и, отлетев в сторону, рухнул в кучу грязных гнилых листьев.

Возникало впечатление, что, в отличие от рукопашной, в действиях ее с

такого рода оружием наличествует некое умение, какой-то

профессионализм в ухватках: всего-то три или четыре удара, и один из

старшеклассников с паническим воплем: "Атас! Она БЕШЕНАЯ!", -

по-заячьи стреканул в кусты, а его друг, с отнявшейся после страшного

удара по колену ногой, с разбитой в кровь рожей, инстинктивно отползал

от нее на заднице, следил за воздетым в боевой готовности к небу колом

и скулил. Наконец, от нестерпимого ужаса придя в себя, осознав вдруг,

что ВСґ сейчас запросто может вот так вот и кончиться,

полупрорыдал-полупровизжал: "Ты что!? Ты что!? С ума сошла?!!", - и

тогда только она тоже вроде бы опомнилась. Грозное оружие

заколебалось, замерло в воздухе, а потом полетело в голые кусты, и,

плюнув нидингу, который предпочел почетной смерти в бою - позорную

сдачу, в прыщавую физиономию, она враз повернулась и теми же

тяжеловесно стремительными шагами направилась домой, по дороге напялив

спасшиеся в кармане очки и подхватив сумку. "... происшедшем они, надо

сказать, молчали, как стойкие партизаны, но событие, столь

знаменательное, от людей спрятать невозможно. С тех самых пор

шевельнулось у меня некое смутное, ни на чем, кроме интуиции, не

основанное подозрение. Не буду об этом думать. Не мое это дело.

Сознательные переходы у меня теперь получаются все лучше и лучше, я

освоил множество разнообразных операций, даже о существовании которых

я не имел ни малейшего понятия каких-то два-три месяца назад. Зато во

весь рост встала проблема переходов, так сказать, спонтанных: не тех

даже, когда без постройки особых подробностей попадаешь в место, в

ситуацию ли, просто соответствующие настроению, а всякого рода

"мелочи", когда только с большим трудом и напряжением внимания удается

распознать вызванный бог его знает каким мимолетным побуждением сдвиг.

Полбеды еще, когда заносит далеко, как давеча, когда шел я это шел из

школы домой через тысячу раз хоженный проходной двор, думал о

потрясающей живописи стиля "инамла" на Земле Харральда, с удивлением

чувствуя в себе биение доселе напрочь отсутствовавшей коллекционерской

жилки, а потом взял, да и вышел на Площадь Изваяний. Сразу же уз-знал,

как родную, но потом решил, что такое смешение жанров все-таки

несколько чрезмерно... Хуже, когда все вроде бы нормально, и только

тенденция событий спустя некоторое время начинает вызывать некоторые

подозрения. Потом приходится возвращаться к нормальному варианту, и

при этом без всякой уверенности, что это именно он... Вот написал я

всю эту умность, да и подумал: а к чему, собственно, мне так уж

стараться, возвращаючись? Какая у меня особенная нужда в варианте, где

последовательность событий наиболее близка по отношению ко мне к

случайной? А не подгоняю ли я цепь следствий к наиболее, по моему

мнению, вероятному варианту этой цепи? Подгоняю, как не подгонять. А

можно ли этого избежать в полной мере? А вот этого вот никак

невозможно. Принципиально. Так за что я цепляюсь? И кто это - "я"?

Думая о персонажах вроде Сена, Данияля, Исишии Леекии, даже дав им

рабочее название "тени", я, понятное дело, не мог не поразмыслить и

над маленьким вопросом: а почему, собственно, они - мои "тени"? Почему

я уверен, что не наоборот? Отвечаем, потому что я об их существовании

оптом и в розницу могу, при желании, знать все, а они о моем - даже не

догадываются. Понятия не имеют, что внешняя по отношению к ним

событийная конва, - не вполне, что ли, спонтанна. Но откуда могу я

быть уверен, что сам не являюсь чьей-то "тенью"? Что кто-то не дергает

время от времени за веревочки, чтобы только поглядеть, что из этого

выйдет? Бр-р... Не хотелось бы. Но, хотя утверждать нельзя, вариант

этот маловероятен: Я САМ ПРИШЕЛ. Так что, если в данном случае и есть

аналогия, то не с шитьем кукол, а, скорее, с деланьем детей: в конце

концов получается равный тебе. Надолго меня, однако, не хватит: я

насильственно удерживаю себя прижатым к одному уровню существования и

при этом все более сомневаюсь, что это имеет хоть какой-то смысл.

Согласитесь, - комбинация весьма даже разрушительная для устоев.

Похуже будет, чем истово блюсти монашеские обеты, усомнившись в бытии

Божьем. Плоскость, обретшая еще одно измерение, уже тем самым

перестает быть плоскостью, и напрасны будут ее уверения прежним

товарищам, что я, мол, братцы, все тот же, свой, и с вами у меня все

будет по-прежнему... Но я же ДЕЙСТВИТЕЛЬНО тот же, прежний!!! И любовь

моя та же, при мне, только моя, к "теням" моим никакого отношения не

имеющая! Да?! Как, однако же, ловко у тебя получается! А если у вас

дойдет до... понятно чего, ты постановишь считать, что она для тебя,

как ты для нее - первая? На время прикинешься собственной "тенью", как

какой-нибудь бог из античных спускался с небес на землю, дабы

осчастливить брюхом смертную деву? Как же так вышло, что вот обрел я

по сравнению с прежним бытьем просторы безграничные, возможности, о

которых пока и не догадываюсь (тут даже того, что знаю - и то хватит

для злокачественного головокружения), - а тошно мне? Так тошно, что и

передать не могу. Впрочем, учителя наши, - древние греки, как и

всегда, подсказывают выход, хоть и в неявной форме: поменьше думать и

жить, как живется, примирившись со своим существованием, как с новым

законом природы. А ничего другого, похоже, у меня просто не остается.

И очень скоро примирюсь я с тем, что стал совершенно беспощадным (не

жестоким!) как беспощадны были античные боги. Точнее - бесчеловечны в

силу своей не-человечности, потому что даже чувства их - только часть

бесконечной игры их, и не было у них никакой настоящей необходимости в

чувствах. Не даром Христос пришел к ним на смену, но для меня навсегда

непонятным останется, как смог Христос не быть бесчеловечным, будучи

богом, и оттого и путь этот навсегда останется закрыт для меня. Потому

что совершенно невозможно сочувствовать тому, чего не понимаешь

изначально или же перестал понимать просто потому, что так получилось.

      Я слыхал о сочинении одного философа, которого у нас называют

идеологом или даже теоретиком фашизма: разумеется - не читал,

совершенно негде взять, даже у проф. Ив. в библиотеке нет, но у

сочинения потрясающее название, оно одно в свое время запомнилось: "По

ту сторону добра и зла." Вот только раньше казалось мне, что это

просто фразеологическая красивость, эффектное высказывание, и

высказанное исключительно ради его эффектности. Теперь, к сожалению,

не кажется. Раньше я не понимал смысла этой формулировки, - теперь, к

сожалению, понимаю. Понимаю, как перестают быть человеком, потеряв

человеческие критерии добра и зла. Так-то вот: достаточно с

пренебрежением или наглой самоуверенностью отнестись к чему угодно, и

кара становится неизбежной и всегда одинаковой: утыкаешься мордой в

пренебреженное. Откуда же тогда взялись легенды о бодисаттвах? Какое

дело до людей и людской "кармы" может остаться у того, кому доступна

нирвана? От непонимания этого у меня словно бы зудит под черепом, а

еще несколько месяцев тому назад я даже представить себе не мог, что

когда-нибудь вообще буду думать над подобными вопросами. В этих моих

раздумьях кристалл мне не помогает совершенно, хотя он, сам по себе,

тоже становится с течением времени все более сильным и "умелым":

очевидно, - вовлеченное в сферу его деятельности является своего рода

"материальной периферией" кристалла (как мы все, сколько ни есть нас

на свете, имеем полное право считаться отдаленной материальной

периферией Солнца: не чьи-нибудь, его энергетические потоки,

причудливо изгибаясь, движутся в нас, движут нами, являются нами)

многократно усиливая и усложняя его действие. Появились некоторые

признаки того, что в сферу его действия попадают люди, которых я

специально не совмещал с его исходным гиперобъемом... Вот я тут

сетовал, что мне не с кем поделиться своими сомнениями, а бояться,

пожалуй, следует другого: если хочешь чего-то, то уже тем самым, по

определению находишься в поиске, будь то поиск сознательный или же

вполне безотчетный, и в случаях с кем угодно другим это дело

нормальное и самое что ни на есть обыкновенное... НО Я-ТО ВЕДЬ

НАЙДУ!!! Я неизбежно найду искомое, чем бы оно ни было, даже вроде бы

как вопреки собственной воле.



КОЛЛИЗИЯ "БОЖЕСТВЕННОГО МИЛОСЕРДИЯ" - "ВЫСШЕЙ

СПРАВЕДЛИВОСТИ" В СВЕТЕ КОНЦЕПЦИИ "ЦАРСТВА БОЖЬЕГО"

И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА (Тезисы)



      "Состояние" - весьма непростое понятие, далеко не столь

однозначное, как это может показаться при поверхностном взгляде на

проблему. В нем, как в составной игрушке, прозревается множество

смыслов, существующих одновременно: состояние человечества, как

богатство, сумма информационного, материального и морального наследия

всех поколений к настоящей эпохе, или "со-стояние" как

"со-существование" людей, классов, наций, овладевших массами идей.

Состояние - состав, стояние, - то, на чем стоит, зиждется

человечество, и, в частности, цивилизация. И, наконец, внимания

достойно это самое "со-": "состояние", - как исход "стояния", путь,

направление. Как-то само собой, без деклараций, установилось, что

духовное движение в обществе происходит преимущественно в трех сферах:

научном, моральном и эстетическом. Кроме того, во многих странах с

сильной религиозной или религиозно-философской традицией (маркером

может считаться наличие в той или иной стране достаточно массовой

религиозной политической партии) четвертой автономной сферой может

считаться эта. Естественно, - между сферами существует взаимодействие.

Безусловно, - с течением времени возникает масса заимствований. Но

неизменно остаются лежащими порознь, непересекающимися цели этих

способов движения человеческого духа. В последнее столетие чрезвычайно

наглядными являются успехи точных и естественных наук, которые, в

конечном итоге, выражаются в увеличении способности человечества при

помощи все меньшего исходного усилия добиваться все больших наглядных

результатов. При этом в качестве аксиомы, в самый базис научного

познания заложено, само собой подразумевается, что накопление сил само

по себе ведет человека к счастью, делает более счастливым в среднем

каждого члена гигантской человеческой семьи. Это можно оспорить,

поскольку со времен палеолита и до середины двадцатого века по крайней

мере все сколько-нибудь важные технологические достижения проявлялись

прежде всего в увеличении численности человеческих сообществ.

Представляется, что даже прогресс самой науки носит в значительной

мере стихийный, и, тем самым, как это ни покажется странным,

закономерный характер, проявляясь в виде случайного успеха отдельных

личностей. Как стихийный процесс, каждый отдельный акт познания не

преследует своей целью человеческое счастье и не имеет какого-либо

морального содержания. Трудно сказать, насколько более счастливым

сделало человечество и отдельных его представителей открытие ядерной

энергии, создание сверхзвуковой авиации, зарина, вируса "Ген-Х"

Апокалипсис", ЛСД-25, фенциклодония-гидрохлорида, кое-каких

саморазвивающихся производственных систем типа пресловутого

"Пик-Прогресс", генетических ядов а также продукта "Октет"

широкоизвестной фирмы "But", по сравнению с которым (по свидетельству

Достойных Доверия Лиц) ядерная бомба вкупе с ботулотоксином кажется

детской игрой в войну. Могут привести примеры с увеличением

продолжительности жизни и, наоборот, - со снижением длительности

рабочего времени в день и в неделю, увеличение комфорта, улучшение

питания, повышение возможности перемещаться и т.д. Но здесь весьма

существенным, если не решающим обстоятельством является то, что

счастье совершенно невозможно подсчитать хотя бы в силу его

принципиально-индивидуального характера. Вместе с плюсами, по крайней

мере - не отставая от них, нарастают и минусы, минусы по крайней мере

четырех принципиально-разных типов загрязнения, включая сюда и

поражение биосферы, необратимое социальное загрязнение и загрязнение

чисто-информационное, весьма неоднородное по своей структуре. Все эти

факты достаточно хорошо известны, и на их фоне понятие Царства Божия

отстоит очень далеко от вопросов, находящихся в центре внимания даже

самых строгих и традиционных морализаторских и целеполагающих

религиозных идей. Поиски счастья и Смысла Жизни ведутся в самых

неожиданных, экзотичных, да и попросту нелепых направлениях и формах,

меж тем как самые основополагающие принципы христианства под

позднейшими напластованиями толкований, деформаций, своекорыстных

трактовок, глупых дополнений размылись и стали малопонятны большинству

верующих, - как бы второстепенны по сравнению с

примитивно-морализаторской и чисто обрядовой компонентой учения. Между

тем концепция Царства Божия есть, в значительной мере, дерзновенная и

гениальная в своей дерзновенности попытка провидеть не пути даже, а

самую цель человеческого бытия и существования человечества. И если в

целом Сredo христианства кажется местами

достаточно-непоследовательным, а части его порой бывают весьма

неудачно подогнаны друг к другу с чисто-логической точки зрения, то

ядро учения, каковым с полным на то основанием можно считать именно

концепцию Царства Божия, не только полностью лишено даже внешних

признаков такого рода непоследовательности, но и может считаться

примером практически-совершенной синтетической концепции. То, что в

наше время может показаться недостатком, на самом деле есть просто

недостаточная точность изложения и формулировок, неизбежная хотя бы в

силу отсутствия знаний и концепций, наработанных за две тысячи лет

после Христа, и, разумеется, ни в коей мере не может быть поставлена в

вину создателям концепции: про них можно сказать, что они сделали

несколько больше, чем позволяли им даже их гениальные способности.

      В концепцию Царства Божия непротиворечиво заложены и

взаимодействуют две основополагающие аксиомы христианства, каковыми

являются, безусловно, свобода воли, которая является прямо

божественной чертой человека и исполинским шагом вперед по сравнению с

предшествующими восточной и античной и последующей исламской

концепциями "рока", "судьбы", "фатума" или Книги Судеб, - и концепцию

Всеблагости Божьей с Божественным Милосердием. Именно на базе этих

постулатов непротиворечиво решена задача о цели человечества и о

пределе самой идеи Человека при условии соблюдения справедливости. Ибо

что обозначает, что может обозначать это самое "восстание из мертвых",

Страшный Суд и прочее, как не символ вечной жизни или чего-то, ее

заменяющего - для каждого? Концепция Рая-Ада, Верха-Низа,

Неба-Инферно, Пряника-Кнута по сути своей неизмеримо примитивней и

является искусственной "пристройкой", исполняющей преимущественно

технические функции религии, ставшей Церковью, организованным течением

всемирного масштаба. Мораль, основанная на страхе перед вечной

пыточной камерой Ада и на тяге к вечному блаженству Рая, обычно

представляемому с неизмеримо-меньшей фантазией, по сути своей

низменна, но главное - это то обстоятельство, что дуализм "Рай-Ад"

страшно, до невозможности в истинном значении этого слова противоречив

внутренне. И прежде всего следует задаться вопросом: одинаково ли

Райское Блаженство для совершенно-разных душ, или же оно носит, так

сказать, индивидуализированный характер? Очень трудно представит себе

равный рай для святого Александра Невского, бойца, охотника, и

любителя опасностей, Фомы Аквинского с его исполинским интеллектом  и,

скажем, Иоанна-столпника? Либо "один и тот же" рай был бы неприемлем

для них, либо души в раю становятся чем-то, для чего одинакова

божественная благодать, и, тем самым, неразличимыми, лишенными

индивидуальных черт, сглаженными монадами. Последняя ситуация

равносильна уничтожению души и истинному характеру "земной" смерти,

поскольку человеку безразлична судьба души, ставшей "не его",

потерявшей какое-либо отношение к его памяти, чувствам, побуждениям, -

всему тому, что и составляет неповторимую личность.

      Разрешением противоречия было бы создание Божественным

Милосердием и Полнотой Всезнанья своего, неотличимого от какого-то

полномасштабного и полноценного мира со всеми его атрибутами, Рая для

каждого праведника, от отведение ему именно того места, к которому

стремилась бы именно его, а не чья-нибудь еще душа. Теологи совершенно

резонно возразят мне, что ни о чем подобном в Священном Писании не

говорится. Тогда следует рассмотреть вопрос с другой стороны: грешник,

грешными своими путями добиваясь блага для себя, добивается в Юдоли

Земной существенно иного блаженства, нежели праведник или же просто

спасенный мирянин; убив, ограбив, украв, грешник-злодей ищет

наслаждения в существенно ином обществе и обстановке не только в силу

возможности, но и в силу внутренней тяги своей души. Атмосфера

свинства, грязи, грубого разврата с извращенностью, буйного, шумного,

уродливого, воровского веселья показалась бы адом Христовой Невесте,

но, аки запах падали - для гиены, привлекательна, лакома, пряна для

нераскаянного грешника... И в свете этого попробуйте сравнить

Вальгаллу и Сад, Осененный Звездой Бетлеэма с его ангельскими хорами и

тихим блужданием с оливковой ветвью, а после представьте себе Рагнара

Кожаные Штаны - с оливковой ветвью в руках, а Блаженного Августина -

за столом Одина. А христианский аскет попросту не простил бы себе

самой мечты о мусульманском раю с гуриями и дармовой выпивкой. Даже

само представление о рае и аде у разных обществ несопоставимо-разное

точно в той же мере как и представление о "праведном" и

неподобающе-грешном поведении, а в соответствии с этим не может идти

речи о равных наказании и награде для всех. Поэтому трудно даже

представить себе нечто столь же противоречащее принципу Божественной

Справедливости, по определению своему - совершенной, как "втискивание"

сохранившей свою индивидуальность души - в неподходящее ей окружение.

На это могут возразить, что пути Творца - неисповедимы, а один и тот

же Эмпирей, вовсе для смертного непредставимый, может обеспечить

равно-совершенное блаженство любому, достигшему Предела Стремления. Но

для сохранившей себя души (другой вариант мы условились не

рассматривать) это прямо означает, что душа займет в Эмпирее свое,

только ей соответствующее, по сути - только для нее СУЩЕСТВУЮЩЕЕ

место-соотношение. Но... ведь это же попросту эквивалентно

существованию своего "рая-ада" для каждого! Создается не двуполюсная,

чудовищно-контрастная система "Эмпирей-Инфернро", а некое

беспредельное "пространство пространств", где для каждой души есть

свой, обеспечивающий ей максимальную меру Благодати, мир, причем

оценка принадлежности его к "раю" или "аду" - сугубо относительна,

индивидуальна и попросту НЕ ПОДЛЕЖИТ в этом смысле однозначной оценке.

Блюстители религиозной нравственности от кнута с пряником могут, даже

просто обязаны поднять по этому поводу скандал: как так!?  И грешник,

и праведник равно (хоть и по-разному) наслаждаются загробным

существованием? Где справедливость?!! Простите, но это справедливость

такого рода Высшего Судии, милосердие которого ничуть не отличается от

милосердия судьи самого земного, специалиста по посадкам: заработал -

так и получи. Но, даже если оставить в стороне концепцию божественного

милосердия (А это - ЯДРО христианства! Без него христианства попросту

НЕТ!), приведем иное рассуждение: человек с одним и тем же характером

может быть праведником или грешником просто в силу тех или иных

обстоятельств. Смелый, буйный, решительный воин может быть и жестоким

насильником-бандитом и благородным защитником, причем две эти ипостаси

одного человеческого типа, судя по историческим сведениям, в прошлом

могли великолепнейшим образом совмещаться. А какой мерой мерить князя

Дмитрия Донского - спасением Руси или массовым избиением татар? Или

нам, по распространенному убогому представлению, взвешивать, что

перетягивает в делах? А если данная роль - вынуждена? Если и убивал

бы, - да обстоятельства и собственные интересы вынуждают защищать?

      У нас нет доказательств загробного существования, оно

недоказуемо по условию и обсуждению не подлежит, но концепция (в том

числе в данном, "примиренном" виде) - существует и дает то, чего не

дают наука или мораль поотдельности, - цель, концепцию Царства Божия

со сверхчувственно провиденными восстанием из мертвых и концом

Времени. Ослепительные вспышки поистине боговдохновенного прозрения не

соединены в единое целое и, зачастую, слеплены при помощи довольно

убогой и приземленной логики позднейших служителей церкви, сведя же

воедино прозрения Нового Завета можно получить достаточно логичную и

моральную концепцию Царства Божия с воздаянием по заслугам и

Всеблагостью. Вообразим себе материализацию любых абстракций: это было

бы эквивалентно возможности выбора любого желаемого мира, где события

случайным образом свернули не по той дороге, по которой, в свое время

- в нашем. Не такое значение "С", а другое. Не такой набор

аминокислот, а другой. Прародительница человечества погибла в детстве

или не родилась, а род людской имеет другую праматерь. Погиб не

сержант А., а рядовой Б., - и так далее, вплоть до элементарных

событий, принципиально не позволяющих различить альтернативность

миров. Теория Осуществимости Абстракции предлагает всего одну лишь

цель: осуществимость для КАЖДОГО. С единственным Абсолютом -

человеческой душой, а все остальное, от участия в атомной войне и до

предводительства Исходом евреев из Египта или бесед с Бертраном

Расселом, от реальных полетов к реальным звездам и до обладания

гаремами и внешностью греческого бога - да было бы результатом свободы

ее выбора и прихода. В конечном итоге Царство Божие и есть возможность

беспрепятственного перехода от одного мыслимого мира к другому,

непременно сохраняя при этом память о других мирах. По сути - это все,

но это же - и конец Времени, поскольку при таком воосуществлении,

разумеется, нет речи ни о прошлом, ни о будущем, не существует ни

ошибок, ни непоправимого, а единственный смысл Времени состоит в его

однонаправленности. В то же время есть все основания судить, что

восхождение по этому пути от начала его и до Конца Времени есть не

одномоментный акт, а весьма сложный по своей структуре период, по

отношению к которому качественно неприменимы наши обычные

представления о продолжительности.

                                          Оберон."







*Первое Включение. Иов*





1.



       0, если бы не эти сны, он, наверное, так ни на что и не решился

бы. Но он решился, потому что это были не сны, а бог знает что. Нельзя

так с живыми людьми, если им и без того хреново. Нельзя чтобы людям,

которым... короче, - которым как ему, снилось бы такое, и уж тем более

нельзя, чтобы после этого приходилось бы еще просыпаться. Это началось

совсем недавно - всего позавчера, и только поэтому решимость пришла

сейчас, а если бы это началось давно, все тоже произошло бы давно. Это

началось совсем недавно, но его уже вполне хватило для того, чтобы

необходимое, наконец, произошло. Это не могло быть сном, поскольку оба

раза он не мог проснуться. Еще - потом он не мог вспомнить каких-либо

особых несообразностей по ходу самого действия, столь характерных для

любого сна, хотя все остальное он запомнил отлично, как

истинно-бывшее, даже лучше. Еще, - и это самое главное, - он в этих

снах (как, впрочем, и до сих пор) знал и помнил такое, чего раньше не

знал и знать не мог, потому что нельзя чувствовать себя таким, каким

ты никогда не был. Не бывает так. Все можно, но все-таки нельзя влезть

в чужую, - пусть чем-то и схожую, но-таки существенно-чужую, - шкуру.

Даже во сне нельзя. На что человек обречен, так это на свою душу, даже

если это не душа, а душонка, и человеку совсем не нравится. Потому что

человек, сменивший душу, просто-напросто не тот человек, а прежнего с

полным правом можно считать вроде как даже и мертвым. Теперь за этим

дело не станет. Впрочем, судите сами, - первый сон был таким.

      Черт задрал его необыкновенно рано, в четыре-полпятого утра,

когда все добрые люди спят, и просыпаются только рыболовы и им

подобные психи. Он с дрожью зевнул, с легкой завистью поглядел на

друзей, и, все так же дрожа, выбрался из спального мешка. Было уже

довольно светло, он подошел к погасшему, но все-таки дымящемуся,

потрескивающему кострищу, и начал греть над углями озябшие руки. Кроме

того, легкий дымок все-таки отгонял в какой-то мере крылатых

кровопийц, коих было здесь видимо-невидимо. Вечером, при свете ручного

фонарика насилу подушили всех в палатке, и то один какой-то,

избегнувший массовых репрессий, потом зудел в темноте, пока не был

хитроумно приманен на голую руку и сунут в рот Владом. Сволочь-место.

Кому - как, а ему какой-нибудь такого рода фактор вроде переизбытка

комаров перевешивает все красоты, чистые воздуха и прочую неизбежную

романтику вылазок "с ночевой". Хотя погода стоит превосходная, а места

действительно красивые, - но все равно с-сволочные в силу своей

закомаренности...

      Над речкой - туман слоями, небо ясное, от солнышка все

непередаваемо-розового оттенка, который только таким вот ранним

погожим летним утром и можно увидать. Кругом - ольха, вяз, ивы всякие,

но больше тонких, ручеек заболоченный и заросший... От него и комары,

вот говорил вчера, никто-о не послушал из умников! Он хитроумно сложил

две дымящиеся головешки, сунул горсть тонюсеньких прутиков, и они,

дымя все сильнее, вдруг с тихим хлопком занялись чистым, желтым огнем.

Теперь только подкидывать... Так вот, за ручейком, - если по во-он той

тропочке а потом по бревнышку, - начинается крутизна высокого правого

берега реки, а на нем уже располагается реликтовая дубрава из редко

стоящих, огромных дубов, место веселое и светлое... Предлагал же

вчера, так все: "Нэ-эт! Нэ-эт!"- купаться им далеко, видите ли... Но

есть и соснячок на песчаных местах... А еще есть тропиночка довольно

странная, ведет которая в сырую ложбину, заросшую непролазной чащей

тоненьких, чуть потолще удилища деревец. Туда-то кто торил тропку и, -

главное, - на хрена? Слазить бы, пока другие спят, - так есть

опасность опять врюхаться... Как он поступает периодически лет,

приблизительно, с десяти. Вообще интересная комбинация из пристрастия

к длительным пешим прогулкам непонятно куда - с полным отсутствием

умения ориентироваться либо же, по крайней мере, запоминать дорогу. Он

отошел к невысокому песчаному пригорочку, поросшему скудной травой и

увенчанному корявой, суковатой, полусухой сосной, - как и не сосна

вовсе, прости господи, - и по сухим веткам, как по лестнице, полез

вверх. Там он, молодецки держась одной рукой и столь же молодецки

смастерив, на манер богатыря с известной картины, козырек от неяркого

солнца из другой, молодецки полузвис, оглядывая соблазнительные дебри

сверху. Они сильно напоминали зеленое, без проплешин, море, и только

кое-где, выделяясь богатырским ростом и темной зеленью крон, над морем

худосочных растеньиц островами виднелись редкие дубы. Они выглядели

вполне довольными жизнью а значит, - это он логический вывод сделал, -

особенной топи в этой чаще быть не должно... А, значит, и он

как-нибудь, - боком-скоком, - проберется. Целью наметим... Во-он ту

проплешинку, до нее как раз километров пять-шесть.

      И хотя за время его акробатических изысков порядком рассвело, на

облюбованной им стежке царила почти полная темнота: очевидно, здесь и

в полдень стоял в лучшем случае сумрак. Над головой мелколесье

смыкалось в один зеленый коридор, а под ногами, как он и ожидал,

хлюпало, чавкало, а когда приходилось перепрыгивать, то из-под корней

и обломанных зеленых прутьев, что и составляли по преимуществу почву

этой тропы - брызгало. Порой тропа становилась такой узкой, что

приходилось протискиваться между пружинистыми стволиками, но все-таки

она ни разу не прерывалась вполне. И не сказать, чтобы он так уж любил

пешие прогулки... И не то, чтобы так уж любил он одиночество... Не был

он также искателем приключений или, как это бывает порой, прирожденным

бродягой, а вот поди ж ты, - вечно убредал ото всех, лазил бог весть

где, успевал перетрястись перед вечным своим кошмаром - возможностью

заблудиться, и бледный, потный, неизменно ничего не доспевший,

возвращался обратно, и каждый раз больше половины дороги спешил,

ничего перед собой уже не замечая. Как-то раз, поискав определение

этому свойству своей души, он назвал себя Унылым Бродягой, - а как

еще, спрашивается, назвать человека, блуждающего не от необходимости,

не по болезни, и не ради удовольствия? Уж какое там удовольствие...

Пару раз тропа разветвлялась на два русла, но потом стежки эти, как

правило смыкались, сливаясь заново. Зелень, запах сырости. Скучно до

зевоты. А ответь мне, о Зевающий На Пиру, какого зрелища, какого ожога

для пресыщенных чувств своих взыскуешь ты, чтобы перестать скучать

тебе? Я отвечу тебе, о чрезмерно-любознательный: если бы я знал -

какого, то уж наверное не пошел бы на поиски его. Но ведь не столь уж

много успел ты испытать и увидеть за недолгую и лишенную особого

буйства жизнь твою, так откуда же мог взяться весь этот мир, сумевший

заранее надоесть тебе? А вот это, сукин ты сын, во-первых - не твоего

ума дело, а во-вторых - дело обстоит не вполне так, хоть я и сам не

знаю, - как именно. Тропка, извиваясь, то повышаясь, то понижаясь,

мало-помалу вела все-таки вверх, давая уверенность, что он все-таки

достигнет своей цели, которая ему, собственно, и не нужна вовсе. А мы

придем, - тирлим-бом-бом, - к своей ненужной цели...

      Ненужной не более, но и не менее, нежели куча камней на вершине

какого-нибудь Эвереста, упитанный ледяной торос на Том Самом Северном

Полюсе, или тоже куча камней, но уже на Луне. И не надо, не надо вот

этого, - не надо обвинять меня в цинизме: циники сидят себе в креслах

и из кресел изрекают свои нивелирующие откровения, а я - я сам иду во

всякие там заведомо ненужные мне места, и всей разницы между нами -

то, что я осознаю их ненужность, а вы - нет. Вы непременно с помпой

обставляете свои крайне трудоемкие Покорения всяческой дряни, даже и в

одиночку демонстрируя при этом массовый героизм, но по трусости своей

никогда в жизни не задумаетесь, - а зачем вам это надо? Да и кому бы

то ни было? Заметьте! Я не хочу утверждать, что "незачем" и что -

"никому", я только спрашиваю. Для меня это вопрос сугубо шкурный,

каковое обстоятельство, разумеется, может быть весьма похвальным с

точки зрения формального цинизма, но ни в коей мере не делает

циническим сам вопрос, потому что меня до глубины души интересует,

волнует и оставляет глубоко неравнодушным, почему я упорно делаю вещи,

которые сам считаю глупыми, которые к тому же меня ни в малейшей

степени не волнуют и не возбуждают и никак не санкционируются

Обществом. Потому что если я узнаю, зачем это нужно вам, то пойму

может быть, зачем это нужно самому мне. Я иду, - кстати, куда дольше,

чем ожидал, - кормлю комаров, прыгаю с корня на корень, до боли в

челюстях жую умственную жвачку, и, к тому же, еще знаю, куда иду. Я

врал, - каюсь, - когда утверждал противоположное, потому что только

сейчас понял, куда иду: как и обычно - никуда. Оботрем затянутыми в

брезент боками последние стволики, перешагнем последние измочаленные

корни, наклонимся в последний раз, и, повернув в последний раз почти

под прямым углом к прежнему направлению, разогнемся...

      Разогнувшись, он увидел нечто, достойное внимания: проплешинка,

которую он увидал издали и до которой добирался дольше, нежели

рассчитывал, оказалась поляной идеально-круглой формы: он, во всяком

случае, не видел неправильностей у этого круга, ограниченного ровно

обрезанной, словно от штампованной стеной непролазного мелколесья и

имевшего около полукилометра в диаметре. Поляна густо, сплошь поросла

голубовато-зеленой, густой, ни в одном месте не травленой скотом или

дичью травой. Чуть приглядевшись, он понял, что голубовато-сизый отлив

дают почти спелые колосья травы, и вдруг нелепо удивился, что это

вроде бы как рановато, - по срокам-та. По нашим, по мужицким... Круг

был достаточно обширным для того, чтобы здесь не было мертвого

затишья, время от времени ветерок проникал откуда-то на его

пространство, и тогда колосья с едва слышным шелестящим гулом, от

которого совершенная тишина этого места казалась только еще более

полной, шли переливчатыми волнами, потому что издали волны на

колосящемся поле есть именно волны цвета, света и тени, блеска и

глубины в рост колоса. А в самом центре поляны, именно там, куда

Вычертивший Круг вонзил иглу своего циркуля, где дикарь или Совет

Лизоблюдов совершенно одинаково, не сговариваясь и не обмениваясь

Передовым Опытом, установили бы, - каждый свое, - Идолище, возвышался

Пень. Точнее - это был остаток чудовищного ствола, и тогда тихо-тихо,

стараясь не мять лишней травы и даже дышать потише, он двинулся к

этому средоточью поляны, но так, будто ноги сами несли его туда, будто

влекла его бесшумная, широкая, ленивая волна вроде тех, что гуляли,

порой, по этому полю, и - остановился шагах в шести от желтого,

бугристого, косо изломанного обелиска, окруженного широким кольцом

бурой трухи. Когда-то, при жизни, был дуб, судя по всему, истинным

чудовищем, и огромные, четырехсот-пятисотлетние дубы пресловутой

реликтовой дубравы по сравнению с ним показались бы в лучшем случае

подростками. Когда кора покрывала его, ствол этот имел никак не менее

семи метров в обхвате, а высоту его кто ж вам теперь вспомнит?

Простояв посередине этого замкнутого, непонятно кем обведенного круга

как бы ни полную тысячу лет, дерево некогда вдруг начало терять кору.

Она отваливалась целыми пластами, - черная, вся вдруг пошедшая

круглыми дырками, со слоем враз побуревшего луба изнутри, обнажала

желтую, шишковатую, покрытую мельчайшими бугорками древесину, и по

весне дуб не выгнал новых листьев. Только постепенно-постепенно, не

вдруг начали отпадать, рассыпаясь ржавым прахом, веточки, ветки,

сучки, сучья. Постепенно-постепенно от мертвого дерева остался только

сухой, неимоверной толщины ствол, и длилось это долгие годы.

Сухостойный дуб даже червь не берет, и только бурая гниль способна, в

конечном итоге, одолеть эту более, чем железной стойкости древесину, а

она, как известно, нетороплива. Медленно, десятилетиями грызла, она

ствол, пока от него не осталось такое вот подобие исполинского гнилого

зуба здешней земли, с косо торчащим вверх острым сколом более

сохранившегося края, а середину его почти целиком разъедало бурое

дупло, до середины заполненное ржавым прахом, и само дерево имело цвет

старой, пожелтевшей, гнилой кости, как со вскрытого скотомогильника. И

- ничего между Пнем и окоемом из мелколесья. Ни деревца, ни кустика,

ни клочковатой кочки, ни единого пучка дикорослого бурьяна, только по

ту сторону пня виден узенький, теряющийся в траве ручеек. Он

осторожно, боком, по-прежнему стараясь не шуметь, пошел вкруг мертвого

чудища и увидал за ним три древних серых валуна, наполовину вросших в

землю. Именно из щели между ними и выбивалась тоненькая струйка почти

до невидимости прозрачной воды, падала в малую ямку до белизны

отмытого песка и заставляла плясать в вечном танце малое число

песчинок. Именно этот родничок и был началом ручья. Ишь ты, - но до

чего же дешевая декорация! Все это символично просто аж до омерзения,

- вот только посидеть, подумать, какую именно фигу в кармане хотел

всем этим скрутить автор. Нет, обчий смысел, понятное дело, ясен -

весь этот антуражик так прям и требует квасного п-патриота с бородой и

в белой рубахе навыпуск, - интересен смысл только некоторых нюансов,

столь изячных, что даже не верится, будто все это по-настоящему а не

нарисовано на лакированной, до отвращения слащавой картинке. А чего

это, собственно, он так обозлился? Чего раскипятился-то? Потому что, -

воистину, - нельзя придумать большей умности, нежели бурное возмущение

по поводу эстетической безвкусицы и пошлости ненарисованного пейзажа.

Надо бы охолонуть маленько, ежели уж так вышло, водички выпить... Он

нагнулся, окончательно затенив криничку, зачерпнул в ладонь воды  и, -

раз за разом, - напился. Прислушался к ощущениям: вкус - превосходный,

то есть - никакой, как то и положено вкусу воды. Кстати, на свете есть

довольно много вещей, которым нужно быть по возможности никакими,

чтобы быть превосходными. Достаточно универсальный принцип, хотя и не

новый. Только после этого он заметил, что в достаточной мере

отражается в светлой воде и пригляделся: на него глянуло насквозь

знакомое, тысячи раз виданное лицо, которое, - в осесимметричном

построении, - передавало его облик. Но на какой-то миг, за который,

будто бы падая, вздрагивают во сне, за который дает сбой сердце,

пропуская удар, - он не узнал себя, и на этот же миг - испугался, а

потом успокоился. Худое, вытянутое, с тяжелым, но не чрезмерно,

подбородком, украшенным глубокой ложбинкой посередине, с черной

полоской молодых усов на верхней губе. Впалые щеки, высокий узкий лоб,

несколько тяжеловатые губы. Черные волнистые волосы, глубоко

посаженные мрачные глаза. Все его, родное, узнаваемое: вплоть до

черных точек угрей (хоть без прыщей, слава богу!), вплоть до воротника

клетчатой рубашки, уголком выглядывающего из-под куртки. И не то,

чтобы он увидел в этот первый миг что-то неожиданное: точнее было бы

сказать, что в глубине души (А вот есть еще один интересный вопрос:

КАКОЙ из них?) он ожидал увидеть неизвестно что, - но другое. Даже

намек на такого рода раздвоение, - наставительно подумал он, по

привычке самоанализируя, - есть характернейший признак шизофрении.

Поднялся, отряхнул брюки на коленках, снова взглянул на Пень и перевел

взгляд повыше: и - ничего между резко изломанным силуэтом верхушки Пня

и ослепительно сияющим Небом, на которое сейчас было больно смотреть

из-за его чуть металлического даже отблеска. И тут что-то словно

взорвалось в его душе, и всем своим существом ощутив вдруг, что это

Место - по-настоящему, он вдруг оскалил зубы в распахнутое небо и

страшно, как застигнутый ясным днем волк-оборотень, со скрежетом

завыл. И слова, что вдруг явились ему на язык (а обычно он был весьма

молчалив и вовсе не склонен к упражнениям в красноречии!) поистине

изверглись в беспощадную, равнодушную ясность неба с неудержимостью

пьяной рвоты:

      -Ладно! Даже ты - есть, и ты достал меня, но я, - я понял твои

дешевые трюки! С тех пор, как помню себя, я не понимал страшных

сказок, кто бы их ни сочинял, - неграмотные деревенские бабки или отцы

церкви! Сказать, - почему, ты?! Потому что никогда не мог себе

представить ничего, что было бы для меня по-настоящему страшным! Что

мне все твои страшные места, если я плюю на свою смерть?! Душа в

вечном рабстве и бесконечных страданиях у какой-нибудь мерзкой твари,

что есть в запасе у Тебя? Моя душа, - ха!!! В жизни не слыхал ничего

смешнее! Если она и есть у кого-то или кое у кого, то только не у

меня!!! Я не хвастаюсь, я действительно никогда в жизни не ощущал ни

благ от ее присутствия и ни невзгод, и вовсе это не вызов, не

богохульство, потому что даже для того, чтобы стать преступником, надо

иметь, что преступать! А мне преступать нечего! И всегда было нечего!

Кто же знал, что все окажется так элементарно и дешево в своем

коварстве?! Кто знал, что смысл твоих страшных мест - это снятие

давления?! Чтобы я взорвался, как вытащенная на воздух глубоководная

рыба?! Чтобы меня вывернуло наизнанку, как п-пустой мешок?! Чтобы

потроха мои, наконец, сожрали твои дьяволы?! Как это остроумно, как

изящно, как благородно, - протащить человека через узость и потом враз

поставить перед твоей проклятой пустотой, чтобы в ней он как в зеркале

увидал свою суть и лопнул бы, как кровавый пузырь? Вот ты, значит,

как?! Вот так, да?! Да чего же тебе, хоть ты и не Тот, нужно-то от

меня? А-а-а...

      Он замолчал, чувствуя тем не менее, что

убийственно-стремительное истечение взрывных газов, в которые только

что так просто и без натуги превратился он сам, продолжается, перевел

дыхание и продолжил:

      -И не думай, что этот блестящий жестяной лист наверху хоть

как-то может меня обмануть! Я - из тех, кто даже днем видит черную

пустоту над головой и все эти зве-озды! Ясно, как видят их из черноты

бездонного колодца все остальные! Я из тех, кто всегда смотрит на мир

из черного колодца, можешь себе представить такое, ты?! Кто бы ты там

ни был!!! А чистенькое здесь местечко, - он медленно огляделся, - и

сверху, и снизу, и по краям. Увы, - он развел руками, - после меня это

навсегда останется ис-спачкано, потому что здесь навсегда останется

мой след, мой отпечаток. Моя Печать. Как тебе такое, а? Или подобные

мест у тебя - что патронов на Лахновском складе и они такие же

одноразовые? Но это все-таки, наверное, второй сорт: и дуб дохлый и

газон какой-то нестриженый...

      Смутно чувствуя, что во спасение избрал привычный свой тон и

убедившись, что коронный, в плоть и кровь въевшийся прием не помогает,

он вдруг замолк, хитро улыбнулся, погрозил пальцем Пню, опустил руку,

подождал малость неизвестно чего, погрозил пальцем небу и медленно,

постепенно ускоряясь, двинулся боком к устью своего лаза, но чем

быстрее он двигался, тем сильнее шатался. А когда, на середине пути, в

окончательной уже панике, он осмелился, наконец, повернуться к

Средоточию спиной, то бежал уже, спотыкаясь на каждом почти что шагу,

ничего перед собой не видя и не соображая. Пока вдруг не упал у самой

своей цели, - мягко, словно из тела его разом вытащили все кости, - и

не остался лежать.

      Очевидно, - беспамятство его постепенно перешло в сон, потому

что он не пришел в себя, а именно что был разбужен бодрым, не то,

чтобы громким, но очень каким-то целеустремленным, деловым треском.

Треском, - и запахом дыма. Он осторожно поднял голову, - день заметно

клонился к вечеру, а Пень посередине замкнутого круга пылал жарким,

гудящим, почти бездымным пламенем. Рядом виднелась зловещая,

неподвижная, затянутая в черный плащ фигура Поджигателя. Наверное,

именно так приходили в себя оглушенные во время артобстрела взрывом и

видели, открыв глаза, неподвижные черные фигуры победителей в своем

захваченном городе. В этом проклятом месте, все было не по-людски, -

сейчас он как-то всем телом вспомнил, что не враз потерял все

сознание, а, наоборот, некоторое время катался по земле просто потому,

что так было удобнее, а изо рта у него текли совсем уж незапоминаемые

слова, что уподобились вдруг жидкости с прожилками, которые тоже были

жидкими, но только на какой-то иной манер. Это обстоятельство сейчас

вызывало у него определенные сомнения, но то, что он катался по земле,

сомнения вызывать как раз не могло: колосящуюся травку здешнего

нестриженого газона он помял, как пара хороших лошадей, выпущенных

пастись на полную ночь. Так что не следует особенно рассчитывать на

то, что неизвестный ему вандал не заметил его присутствия на этой

заповедной поляне. Но сейчас он совершенно точно смотрел на огонь, а

не на него... И, - то ли на самом деле, то ли так казалось из-за

расстояния и Искажений, столь свойственных влиянию стихии огня, - но

только показалось ему, что телосложения Поджигатель, скорее, легкого,

ежели не сказать - хрупкого. Это немного, - промелькнула Хладная Мысль

Труса, - но легче. И тогда он, для начала, сел, а потом, убедившись,

что тело слушается его, бесшумно встал на ноги. Из самому ему неясных

побуждений, он двинулся к незнакомцу крадучись, чтобы незаметно

подойти сзади и неожиданно тронуть за плечо, и затея эта удалась как

нельзя лучше, и человек в черном плаще ни разу не повернулся, пока он

не тронул его за плечо, осведомившись охрипшим (не нарочно!) голосом:

      -Ты что это здесь делаешь?

      Но вандал повернул голову на удивление спокойно, как будто все

время ждал чего-то подобного. А-а-а, вот в чем дело! Баба! Точнее, -

особа приблизительно его возраста, и особенно хрупкой не назовешь,

просто небольшая совсем. Русоволосенькая, глаза как молодая травка, и

румянец до неприличия здоровый, что называется, - кровь с молоком.

      - Отпустили его, - деловито ответила она, указывая пальцем не

гудящее неподалеку, исполинское кострище, - так для покою надо, чтобы

огонь тело его мертвое, проклятое изъел. Это ты его отмолил?

      - Что? А-а, ну, можно сказать, что и отмолил... Я вообще-то

говорил какие-то вещи, и даже с очень большой горячностью, но без

особого смысла и неизвестно кому. До сих пор понять не могу, как это

меня угораздило...

      Она едва заметно свела прямые, по летнему времени, - почти

золотистого цвета брови:

      - Что-то и я тебя понять не могу. Вроде бы и вроде бы и людскими

словами говоришь, а о чем - смысл смутен, как дорога туманным вечером.

Как попал-то ты сюда, ежели не зван и не прислан?

      - Шел по тропинке, - пожал он плечами, - да так вот и вышел.

      - Именно в этот день? Похоже, ты и впрямь не ведаешь, что

творишь, как то сказано в Книге Распятого... Или тобой ли творят?

Только кому-то было сильно нужно, чтобы отпустили его, пожалел там или

еще чего...

      - Кого его-то?

      - Да кто ж сейчас имя-то вспомнит? На то и проклят, чтобы тело и

имя его померли, и быть бы ему через то дважды неприкаянным. Но ты,

видать, добрый, отмолил, хоть и корысти тебе в том никакой быть не

могло.

      - Я добрый?! - Проговорил он, чувствуя, что лицо его стягивает

жуткая, вовсе не присущая ему улыбка. - Правду сказать, - первый раз

слышу про себя что-то подобное. Если дело обстоит именно так, то я

очень сильно в себе ошибался. Так что спасибо за информацию, мне было

оч-чень интересно.

      Она помолчала, как будто стараясь повнимательнее к нему

присмотреться.

      -Да, если правду говорить, то ты мало похож на предстателя. Но,

как говорят, порой и свой глаз лукавит.

      -Предстатель? Это имеет какое-то отношение к предстательной

железе?

      -Но, может быть, - она продолжала, будто и не слышала его

просунутых между ее словами, аки жало - через щель, речей, - он как-то

сумел сам привлечь тебя, да искупить бы делом свое проклятье? Может

быть, у него еще оставалась толика силы?

      -Это - да, что касается пороха в пороховнице, то с этим все было

в порядке, и это не шутка. Рассказать?

      -Как хочешь, - она медленно пожала плечами, - время гореть

костру покамест еще немалое, а до той поры не уйти... Худо не поспеть

к своим такой ночью к урочному часу, да, видно, ничего не поделаешь.

      -Он, имени которого ты не знаешь, сумел каким-то образом

поставить меня перед самим собой, и пробил дырочку, но оттуда ничего

такого не хлынуло, только пыль пошла, и все внутрь начало

проваливаться, как на корню иструхшее, мертвое дерево. Я, сколько себя

помню, ничего не боялся и никогда не жалел ни о чем, хотя и зла

нарочно никому старался не делать, - просто мама так воспитала, не сам

по себе, а тут... Не то, чтобы струсил, а - как себя потерял и

заметался, как безголовая курица. Как НЕ Я был, - понимаешь?

      -Может, и не ты, как знать? Бывает. Но, так или иначе,

искупление его взвешено и найдено угодным, сам ли он или за него

кто... А ты попробуй, оглядись окрест, не переменилось ли что на твой

глаз?

      Он оглянулся, и первое, что заметил и о чем с излишней

поспешностью хотел сказать себе: ничего не изменилось. Но кольцо

тонких стволов - как цветная гравюра того потрясающего японского

художника, - как бишь его? - что он с год тому назад видел у Юрки, да

начал мудрствовать вместо того, чтобы просто глядеть, и потому

наверное и не понял ни хрена, Каждый ствол - как один мастерский удар

кистью сверху-вниз, и кисть из того сорта, который делают тоже великие

мастера, и дух захватывает при одном взгляде на гениальную

самодостаточную простоту этой неизъяснимого изящества зеленой ограды

под раскошной, набравшей к вечеру густоты  синевой неба, по которому

тот же гениальный мастер разбросал прозрачные мазки редких перистых

облаков. Он разом ощутил, что волны, бегущие по

кристаллически-правильным кистям колосьев, каждая ость которых

казалась выписанной нечеловечески терпеливым пером в нечеловечески

твердой руке и была видна в прозрачном воздухе с невероятной ясностью,

пробегают и по чему-то, что находится внутри его. И он вдохнул воздух

летнего дня к вечеру, который впору бы запечатать в бутылки со всеми

запахами и оставить бы для собственного употребления на случай

жестокой хандры, тяжелой зимы или же присущих Часу Быка ночных мыслей,

и даже запах разломанной и раздавленной им травы - как нота Жертвы,

падения в рассвете, через которое единственно и возможна на стоящая

жизнь, и даже тонкая горечь дыма от сухого, как кость, грешного дерева

каким-то образом оказалась уместной в этой мастерской, ничего лишнего

не содержащей и все-таки всеобъемлющей композиции запахов. И... Да

будь она трижды проклята, эта привычка все тут же переводить в слова,

разнимая целое на части, аки труп в анатомическом театре! И кружилась

голова, и сладко щемило сердце, и вдруг словно размягчилось лицо, что

было извечно зажатым от излишней обособленности от всего, вокруг

сущего. И еще ощутил он, - та, что пришла сюда поджигать, - напряженно

следит за ним, даже если и не смотрит сейчас прямо, то прислушивается

и настораживает сейчас спину. Чего-то она ждет, что-то ей нужно, этой

поджигательнице. Он обернулся:

      -Ну? Что ты хочешь сказать, да все никак не можешь решиться?

      Она пристально, не говоря ни слова глядела на него, и зрачки ее

сейчас казались огромными, как у ночной птицы. Очевидно, - у нее по

какой-то причине сохли ее яркие, налитые губы (слишком яркие, слишком

налитые темной, густой кровью), и она все время облизывала их.

      -Меня можно понять. Нынешнюю ночь без людей проводить - грех, да

и сам себе не простишь. Но больно уж из тебя пара-то неподходящая, так

что даже не знаю, как мне и быть-то?

      -А кто ж это тебя спрашивать-то собирается, - проговорил он,

глядя ей в глаза и ощутив вдруг внезапную одышку, так что после

каждого слова приходилось делать вдох, - а пока дело не сделано, тебе

отлучаться не велено... Как быть-то нам обоим, ежели я уходить не

захочу, а? Что скажешь?

      -Не захочешь, так не захочешь, - она пожала плечами, - мне-то

что за дело?

      -Ой ли? - Проговорил он, прищуриваясь и чувствуя, что слова его

- не без угрозы. - И надолго ли такое?

      Солнце ушло за ближний ряд деревьев, и тени, что давно уже

тянулись к точке Востока на компасе Круга, - коснулись ее, и только

редкие ярко-розовые блики от последних, пробившихся между листьями

лучей еще горели на враз потемневших стволах. Дыхание его все не

становилось реже, даже щеки начали неметь, будто от избытка хмельного,

и загорелись ледяным огнем, и, одновременно, мышцы его начали

наливаться сосредоточенной, тяжелой, какой-то свинцовой силой. Ноги

сделались подобны сваям, намертво укореняющимся в любом грунте, так

что лучше и не пытаться никому его с места стронуть, но он

сдерживался, сдерживался от... От каких-то сокрушительных, - он сам не

знал - каких, - проявлений этой силы, что рвалась наружу.

      -А ты-то сама, - проговорил он приглушенно, не отводя от нее

упорного, бесстыжего взгляда, - ты сама-то здесь за какие грехи? Иль

просто так тебя отправили жечь деревянные мощи? Кто ты? И почему так

страшно, если ты такая красивая?

      -Подожди. Костру еще долго гореть, и время для таких разговоров

еще не наступило.

      -Подожди. Я никогда здесь не был, но где-то здесь растут белые

цветы. Прежде, чем зажгутся первые звезды, я хочу, чтобы они были

здесь и светились бы во тьме призрачным серебром. Укажи мне путь,

чтобы я не искал его слишком долго.

      -Иди. Костру еще долго гореть, и я буду танцевать для тебя,

когда ты вернешься. Иди по ручью, и он приведет тебя в ложбину,

заросшую колючей белой розой с цветами, которые как снег - днем, и

ночью - как серебро. Он шел по ложбине, и отсюда, с ее дна, уже видны

стали первые звезды. Собственные движения отчего-то казались ему

сейчас необыкновенно плавными и замедленными, словно шел он по дну

моря или ступил на почву мира с куда меньшим тяготением, не столь

настойчиво приземляющим смертных, и даже воздух здесь казался тягучим,

теплой струей вливаясь в грудь, когда он полу-шел, полу-парил над

песчаным, к реке скатывающимся дном ложбины. И там, где она

заворачивала, чуть поднимаясь по склону видна была более, чем все, ее

окружающее темная зелень дикой розы, здесь и сейчас казавшаяся почти

черной, и на этом фоне белые цветы светились фосфорным блеском и

тянули вперед (он каким-то образом видел это) осторожные пальцы своего

запаха. А потом он возвращался назад и сжимал челюсти в отчаянной

попытке сдержать рвущийся из груди голос, и смотрел вверх, на

темнеющее небо, и от всей той обыкновенности, которую он видел сейчас

чувствовал, что сознание его опять становится опасно-зыбким, слишком

легковесным, будто хозяин здешних мест, к освобождению которого он

приложил каким-то образом руку, все еще не оставляет его без внимания.

Но не сказать, чтобы сейчас это казалось очень уж страшным, и с

внезапно обретенным знанием, что служить, принадлежа телом и духом

тоже может быть сладостно, он ступил в залитый тенью круг. Посередине

его золотом горела огненная пирамида погребального костра, оттеснившая

Тень из середины - пообочь и бросавшая во тьму неожиданные блики. Он

поглядел на букет у себя в руках так, будто в первый раз увидел его:

      -Где раньше росли вы, мои белые цветы? Почему прежде не сказали

мне, что вдруг выходить с узкого места на просторное - опасно для

меня, что в таких случаях я становлюсь обыкновенно не только собой, не

вполне собой да и черт тогда со мной? Только п-потому, что раньше не

знал просторных мест Я? А теперь с дымом и этими золотыми искрами,

которым нет числа, улечу и составлю компанию проштрафившемуся Богу,

потому только, что рухнула стена, что сдерживала меня?

      -Ты вернулся, и опять говоришь непонятное?

      Некоторое время он глядел на нее, будто не в силах узнать, о

потом, скривя губы, произнес голосом ржавым и скрипучим, как у

толстого гвоздя, насильственно извлекаемого из твердой древесины, в

которой он пробыл достаточно долго:

      -А-а-а, похоронная команда... Интересно, а когда пенек прогорит,

- то же какой-нибудь ритуал сыщется? Посадка желудя в теплый пепел с

политием оного ключевой водицей и произнесением надлежащего Наговора

или еще что-нибудь столь же символишное? Ты только не слушай меня,

потому что скверные вещи я говорю, хотя вообще-то кажусь себе

расколотым надвое, ровно клином.

      -Если захочешь, - сажай желудь, или же делай что-нибудь другое.

Мне-то что?

      -Спасибо. Непременно. Прямо сейчас приступим?

      -Что!?

      -Да ничего, ничего... Ну тебя к черту. Хотя, - он вдруг

усмехнулся этой своей новой, но даже самому себе неприятной ухмылкой,

как будто за него кто-то глумливо кривил губы, - погоди покуда, можешь

еще не идти... Ты, кажется, обещала мне станцевать? Так валяй, не

стесняйся... Могу даже первым подать пример, - он с недоумением

поглядел на материю рукава собственной куртки, - а это еще здесь к

чему? Кажется, здесь достаточно тепло...

      И он, с треском отрывая пуговицы, потащил с себя через голову

куртку вместе с рубахой. С кроссовками подобные номера не проходили, и

он преувеличенно-аккуратно расшнуровал и снял их, после чего поднял,

изящно оттопырив мизинец, кверху и шваркнул вдруг ни в чем не повинную

обувку через плечо, так что она совершенно пропала из вида. Скоро он

оказался совершенно гол, во всей красе показав незнакомке и Небу свое

смуглое от природы тело. Худое, мосластое, оно обладало, тем не менее,

железной, совершенно неожиданной тяжестью и железной же, тяжкой силой,

что не то, чтобы радовало владельца, а - приносило ему в прежние

времена смутное удовлетворение. А мужское его орудие, хоть и было

сейчас в покое, даже ей, повидавшей всякое, показалось вдруг

непристойным свыше всяческой меры, и в таком-то виде он нагнулся за

светящимся среди темной травы на земле букетом, поднял его и с видом

необыкновенной галантности преподнес его Прекрасной Даме правой рукою,

- левую он, оскалившись в любезнейшей из улыбок, прижимал к тому

месту, где предполагал у себя наличие сердца.

      -Примите, прошу вас... Только непременно пообещайте мне, что

первый же танец сегодня - мой. И вообще, незнакомка, - возьмите меня с

собою. Возьмите, где б вы ни жили, возьмите куда угодно. Если

помыслить здраво, - чем же я вам не пара? Разве Несущей Пламя ґ не

ровня Носитель Тлена? Разве считают лишним в пламени Ада - Шакала?

      -Нет, право, - продолжил он, поворачиваясь к собеседнице в

пол-оборота, чувствуя очередной сегодняшним вечером прилив пьянящего

безумия и облегчение, почти счастье от этого прилива, - я везде тебе

пригожусь! Ты не смотри на мою худобу, я в пальцах своих могу сплести

кружево из гвоздей! Железный лом складываю вдвое! Как-то раз на спор

выпил две бутылки водки на вершине телевышки и спустился потом на

землю, только было это - скучно! Если кто-то посмеет докучать тебе, -

ты только скажи, и я сожру его с потрохами, кем бы он ни был при этом!

Я с-с наслаждением сожру человека, бога, зверя, Луну в небе, а не в

пруду, и пусть она даже и не рассчитывает отсидеться там, на

верхотуре! Потому что я не прыгну, я взлечу, как взлетаю сейчас!

      Внезапно, - она поневоле ахнула от неожиданности, - он бесшумно

сорвался с места, птицей взвился в воздух и враз перемахнул через

усеченную пирамиду ярко рдеющих углей, хоть и было кострище - в

поперечнике побольше пяти метров, а на далеких подступах к нему -

начинали трещать, сворачиваясь, волосы.

      -И ты, - с головой, задранной кверху, с воздетыми руками кричал

он в небо, - между прочим зря гордишься своей ложной бескрайностью,

своим необъятным якобы простором, потому что я всегда, и сейчас

например могу вместить тебя целиком, сколько бы тебя ни было в этот

миг! Со в-всеми твоими звездами! С-со всеми т-твоими проклятыми

з-звездами!!!- И - так же, не меняя позы, он вдруг взвился в

немыслимом скачке прямо вверх. То ли время для него специально

нарушило свой бег, то ли скачок этот удался на славу, только вдруг

показалось ей, что тело его, вертясь вокруг собственной оси во

множестве пируэтов, взмывает на немыслимую высоту. Опустившись, он тут

же бросился в еще более головокружительный прыжок вверх, и опять -

так, что каждый последующий был (или так только казалось?) выше

прежнего. Но каждый раз он все-таки опускался, пока, издав исполненный

злобного разочарования вой, не махнул вдруг разом на середину пышущей

жаром груды углей, и не затанцевал там, взметая фонтаны искр, замирая

на краткие, но кажущиеся при этом бесконечными, мгновения на одной

ноге, пока другая неуязвимо, загребая, разбрасывала в стороны и вверх

жутко рдеющие угли.

      Хоть и прощен ты, Проклятый... Но если, чая прощенья, ты

выпустил на свободу того, кто был запечатан... Боюсь, что даже

прощенный, ты дважды Проклятым станешь... Потому что хуже измены в

глупом усердии дело.

      Между тем он выскочил из трещащего, свистящего влагой, что до

сей поры еще сохранялась у пожираемых сейчас пламенем корней, кострища

он неистово заскакал на согнутых в коленках, невредимых ногах, и

разило от него горьким древесным дымом и потом, который мгновенно

выступил, чтобы тут же испариться, и по темному телу, по темному лицу

его метались дикие, малейшей гармонии лишенные, угловатые огненные

отблески, а она вилась вокруг него живой струей розоватого пламени и,

так же, как пламя, казалась лишенной веса. Именно в этот момент некто

Противостоящий, не выдержав, покинул окончательно это тело. Она как-то

вдруг, будто пелена упала с ее глаз, увидела, как красиво его

сумрачное, огнем и тьмой нарисованное лицо, и с каким восторгом следят

его глаза за той игрой огня и тьмы, которая была сейчас ее бедрами, ее

волосами, ее грудью.

      -Послушай, о, послушай меня сейчас, пока не вернулся ко мне, как

возвращается тошнота, обуревающий меня! Пока мечется он, истошно визжа

и не находя пристанища, - молю тебя, выслушай! Ты первое, что есть,

потому что до тебя у меня ничего не было. Ты - начало и конец, и это

истина, которую я спешу высказать тебе, пока не вернулся тот, кто

превращает небо в заплеванный коврик, вино - в уксус и анатомирует

радость...

      Две статуи, два силуэта, выполненных огненными мазками,

двигались теперь в дивном согласии, хоть и не касаясь друг друга,

только исподволь раздался, почти незаметно усиливаясь, глубокий,

могучий гул.

      -Я думаю, и я имею основания надеяться, что Подобный Тошноте не

вернется к тебе. - Шепнули губы, может быть, - налитые слишком сильно

слишком густой и темной кровью, и он с верной надеждой потянулся к

этим губам - своими, но волна звука уже настигла их, накрыла,

беспощадно унося друг от друга в совершенную недосягаемость...

      Так вот, хоть это и приснилось ему, он категорически заявляет,

что ничего подобного он ниоткуда взять не мог: у него никогда не было

ни друзей, ни подруг, ни своей компании. Он никогда не бывал в лесу с

ночевкой и не лицезрел Пня. Обуреваемый расчленительской страстью

Огнеходец никогда и ничего не боялся, а он ни разу не посмел

сколько-нибудь пристально взглянуть ни на одну девушку. Когда грань

сна разделила их, его подушка оказалась мокрой от слез. Потому что

нельзя так с живыми людьми, если им и без того хреново во вполне

достаточной степени. А вы никогда не испытывали, каково это, -

просыпаться, разом теряя все? Силу, рвущую цепи, такие вот, похожие на

полеты, - прыжки к этим проклятым звездам, абсолютное, пусть и от

бесчувствия происходящее бесстрашие, миг единения с Проклятым и

Прощенным, девичьи губы у своих губ. Даже мамаша обеспокоилась, когда

в то утро он не смог подняться, исходя слезами. Они лились без

душераздирающих каких-нибудь рыданий, но и удержать их он был

совершенно не в состоянии. И это при том, что он вовсе не был слезлив,

- как бы ни наоборот, а вот случилось такое, истекал слезами, как

истекают только кровью. Мама настолько обеспокоилась, что даже

произнесла утешительные слова, - не будем только уточнять, - какие

именно. Но, как будто бы мало ему было одного урока, на следующую ночь

он получил следующий:

      Опять-таки он проснулся, и сразу же почувствовал под щекой

теплое, пахучее, чуть корявое дерево. Солнце светило прямо в глаза,

потому что "било" - было бы явным преувеличением, потому что лучи

здешнего светила не были слишком яркими, а небо казалось сероватым,

тусклым и даже имело какой-то желтоватый оттенок. Горизонта в этих

краях не было вовсе, потому что взгляд, проникая на вполне приличное

расстояние, в конце концов все же увязал в этой легкой желтоватой

дымке, а солнце над головой оказалось рыжеватым, неярким и совершенно

лишенным ослепительной белой лютости Повелителя Жизни. Впрочем, было

очень тепло, и он с некоторым трудом сел, разогнув окостенелое от

длительной неподвижности тело. Плот, на котором он находился, едва

заметно покачивался на поверхности желтой в белых разводах жижи,

напоминавшей очень сильно густой гороховый суп-затируху. Куда ни

кинешь взгляд, - была только вода, мутная желтая жидкость без конца и

края, и нигде не было берега. Земля - была, вот и теперь метрах в

трехстах от него виднелась узкая коса, почти отмель, и только на

гребне ее, на самом верху, виднелась трава и угрюмые приземистые

деревья с тысячами протянутых в воздух тонких отростков. Такие же или

подобные полоски суши попадались кое-где и в других местах. Поначалу

показалось ему, что плот стоит на месте, но нет - ближайший островок

поворачивался едва заметно глазу и проходил стороной. У вогнутой

стороны острова щетинились заросли тростника, а сам он казался

равнодушным, далеким и никому не нужным. В самом деле, - какое дело

ему до острова? Какое дело острову - до него? Но и помимо островов

здесь было не так уж далеко до земли, потому что там и сям прямо из

воды высовывались, невысоко поднимаясь в парном воздухе, жирные

белесые стебли, прихотливо изогнутые. И еще где-то совсем уж далеко,

на грани уверенности и несуществующего, исполинскими, невообразимой

величины призрачно-розовыми тенями чудились горы, гигантские стражи

этой страны.

      Плот под ногами был диковатый, состоявший из разновеликих и

разной толщиной обладавших древесных стволов разных пород,

неошкуренных и с грубо обрубленными сучьями. Ни ветерка, - только

вечная, застойная духота и космы рыжих мертвых водорослей на

гигантских бревнах. Резкий скрип за спиной заставил его обернуться:

коренастый человек в тряпке, обматывающей его бедра и середину

туловища, пытался, упершись спиной в обрубок огромного корня, сместить

массивное, грубо тесанное из целого дерева весло. Это незнакомцу, в

конце концов, удалось, и, закрепив его в новом положении, он обернулся:

      -А, очнулся?

      Он смотрел как-то немного боком, а желтоватая кожа незнакомца

блестела, словно намазанная жиром. И сам он был присадистый,

сытенький, упитанный, со слоем жирка поверх весьма солидных, массивных

мускулов на толстых костях. Юхан промолчал. Он вообще был молчалив и

терпеть не мог отвечать на риторические вопросы.

      -Ну и откуда же ты залетел в наши тихие места?

      В ответ он только пожал плечами, сохраняя на лице вид полнейшего

равнодушия. Хозяин его только еще больше выкатил ближний к Юхану,

бычий глаз и, задрав кверху бороду, вдруг широко улыбнулся, показав в

шальной ухмылке длинные, как у грызуна, узкие зубы и красные десны.

      -Ну конечно! Разве ж ты скажешь? Только мы тут, у себя, тоже

кое-что слыхали... Да ты не бойся, тут тебя никто не сыщет, даром что

все - как на ладони.

      Он замолчал, внимательно вглядываясь в лицо гостя:

      -Вот только не пойму, из каких ты будешь, этакий белобрысый...

Из Бород? Или, может быть, от Фарома, благослови его Небо?

      Осознающий себя Юханом медленно покачал головой и вдруг услыхал

собственный голос:

      -Из Змей.

      -Ну!? - Поразился его собеседник. - Родичи значит? А ты что

думал, - Змеи только в песках в ваших живут? А, - он с досадой ткнул

себя пальцем в лоб, - ты же, наверное, кушать хочешь?

      И с этими словами он достал откуда-то из щели  между бревнами

тонкий костяной стержень с зазубренным наконечником и бесшумно влез в

воду. Именно влез, погрузившись в желтое варево, как крот - в нору,

без малейшего плеска, брызг и нырка. Без следа, только ленивые круги

неторопливо расползлись по тяжелой поверхности этой воды. Недаром у

хозяина была такая широкая грудь: Юхан даже обеспокоился его

длительным отсутствием, но все на свете кончается, и кудлатая,

фыркающая голова плотовщика вдруг возникла метрах в шести от плота. Он

с неуклюжей, цепкой надежностью вполз на бревна, и тяжелые капли разом

скатились с его маслянистой кожи. Он стоял себе, как ни в чем ни

бывало, будто и не лазил только что в этот гороховый суп, только на

остроге его билась проткнутая чуть позади головы широкая, мясистая

рыба, покрытая крупной желтой чешуей с красной каймой по краям.

      -Ты не думай, - уверил его ныряльщик, словно гость его утверждал

что-то противоположное, - тут жить мо-ожно...

      Скоро на глиняном очаге затлели куски коры и сухие водоросли,

разожженные несколькими сухими стружками, хранимыми где-то про запас,

а потом мужчины приступили к трапезе, присаливая сочные куски чуть, на

вкус Юхана, недожаренной рыбы.

      -Тут и рыбы полно, и вообще... Так ты бы рассказал все-таки, как

там Молот вам всем всыпал, - вдруг проговорил он безо всякого

перехода, и осекся, увидав, как гость его вдруг замер, сжав кулаки и

опустив на бревна враз позабытый недоеденный кусок. Картина страшного

разгрома вдруг встала перед его глазами, словно живая. Как появилась

вдруг у горизонта зловещая траурная кайма, и как налетела потом Туча.

Как черный полог, который в критический момент набрасывают на голову

врагу, чтобы ослепить его. Как дракон, только не из того числа,

которым рубят головы смелые витязи, а из породы застилающих солнце,

апокалиптических чудищ из самых жутких и шизофренически-беспросветных

мифов, которые только известны по всему Полю Миров. Нет, этого лучше

не вспоминать... Лишь бы только уцелел Пролагающий Пути, - и тогда

ничего еще не потеряно, а Молот успеет еще пожалеть о подлой своей

выдумке...

      И потянулись дни и недели. Рыжеватое неяркое солнце ненадолго

пропадало в желтоватой, никогда не меняющейся мгле, и на небо

выползали, в окружении радужных ореолов, красновато-пепельный Сервус и

зеленоватая на этом небе Регина. Он-то знал ее другой, серебристой с

голубым отливом, он ходил по бескрайним ее ледникам, распоротым

многокилометровыми трещинами, по ледяным горам ее, с отрогами в форме

серпа и иглистой поверхностью. Он помнит ослепительный блеск этого

совершенно невозможного, немыслимого в пустоте льда - на фоне

запрещающей его Черной Пустоты. И они достигли Регины сами, без помощи

таинственных Птиц со всем их могуществом, да они в то время не знали

даже о самом существовании Птиц... Они много о чем не знали и не

думали в те беспечные времена, а главное - они и помыслить не могли,

что вежливый, малоразговорчивый сын кузнеца, однокашник

Прокладывающего Пути в своих Подпирающих Небо горах... В дворце своем,

что стоит перед стесанным и отполированным до вертикальной,

километровой высоты грани, отрогом целой горы... Они еще, помнится,

спросили его, зачем это нужно, а он только пожал плечами и ничего не

ответил. Очевидно - не желал тратить времени на разговор с идиотами...

Сидел себе на троне в Лиловом зале, в своем простом, лишенном

украшений халате темно-серого тяжелого шелка, в туфлях на толстенной

мягкой подошве, с бесстрастным своим лицом. Широкоскулый,

крупноголовый, узкоглазый. Скучный. А вот теперь уже ОН сидит здесь,

на краю плота, опустив ноги босые в парную воду, да удит рыбку.

Кормовое весло поставлено чуть вкось: так плоту легче следовать

медленному-медленному, - как и весь здешний мир, - течению, бесконечно

кружащему желтой водой, что налита в исполинскую чашу в кольце

высочайших гор.

      Ни море, ни озеро, ни болото. Одно слово - местность Тубан.

Примерно дней за сорок, - а точнее ему знать пожалуй что и незачем, -

плот описывает полный круг, и при этом иногда целыми сутками не

чувствовалось никакого движения, словно бы они зависли неподвижно в

каком-то безмерном желтом пространстве. Собственно, - он и про горы-то

узнал только от безымянного своего хозяина ("А к чему нам имена?" -

проворчал он в ответ на вопрос об имени. А действительно, - к чему?),

а видны они были только в одном месте, там, где течение ближе всего

подбиралось к отрогам гор. Иногда налетал ветерок, и тогда желтый

туман клубился и вился причудливыми жгутами, а полосы мелкой, стойкой

белой пены наползали друг на друга, неторопливо сливаясь либо же

перекрещиваясь, образовывая новый узор на поверхности Желтых Вод.

Иногда в этих местах шел дождик, неизменно-короткий и всегда мелкий. В

таких случаях желтая мгла несколько редела, но ненадолго, скоро со

всех сторон наползали новые клубы, и все опять становилось, как

всегда. Это он только так думал, утешая себя и обманывая, что плот все

время кружит и кружит себе по одному и тому же месту, - точно знать

это он, разумеется, не мог. Когда желтая дымка сгущалась, и плот

неподвижно зависал в мутно-желтом, бесконечном пространстве, начинало

казаться, что тело потеряло вес, опору и способность к движению.

Хозяин его в подобных случаях немедленно ложился и засыпал, а он

страдал нестерпимо, чувствуя, что вот-вот сойдет с ума. Поначалу его

посещали необыкновенно-яркие и последовательные сновидения на

различные сюжеты из недавнего прошлого, но постепенно угасли и они.

Желтая жижа в разводах белесой пены затопила и эту часть его "Я": даже

и во сне его теперь клубился туман, тяжело колыхалась желтая вода, да

проплывали однообразные, словно дни, островки либо же стебли белесых

растений.

      -Слушай, почему это ты говорил, что меня здесь не найдут?

      -А кто это будет искать здесь? И зачем? Умер, нырнул в

Зазеркалье, ушел с Птицами... Или, к примеру, угодил в местность

Тубан. Какая разница?

      -Так ведь можно же доплыть до берега!

      Человек без имени, прикрыв глаза, медленно помотал головой:

      -Не выходит. Он, - тут узловатый палец достойного потомка

Прародителя Змеи ткнул куда-то вниз, - не пускает. Бывало, гребешь,

это, гребешь к каким-нибудь горам, ан глядь - гребешь на самом деле от

них. И поправляться, выходит, без толку...

      -Да кто это - он?

      -А-а-а... Тот самый, кто когда-то давным-давно выкопал эту ямину

да и лег себе под ее дно.

      -Да кто выкопал-то?

      -А кто ж это знает? Говорят...

      -Ну а говорит кто? Скажи толком.

      -Собеседник его подумал, в глазах его на секунду появилась

толика некоторой неуверенности, но затем он утвердился и ответил

вполне даже уверенно:

      -Кто-кто... Все говорят.

      -Но я же все-таки добрался сюда как-то. Значит, можно и

выбраться.

      -Ничего не значит. По-твоему - так выходит, что ежели помереть

довольно легко, то и воскреснуть, этак, через полгодика тоже ничего не

стоит.

      -И никто никогда не выбирался?

      -Почему? Птицы забирали кое-кого, кто хотел.

      -А Птицы как?

      -Птицы - статья совсем особая, да они на глазок в таких вот

местах и не летают. Им это ни к чему, у них карты ихние. Не даром они

пуще глаза их берегут.

      -Вот ты говоришь, - кто хотел... А что, бывало отказывались?

      -Дак а чем же тут плохо? Тишина, покой, ничего не надо...

      Разговор совершенно отчетливо становился бесполезным: они

слишком плохо понимали друг друга. Неужели же это - навсегда? Не на

Птиц же рассчитывать, в самом деле? Только, видать, не судьба; когда

было уже почти темно и на небе светил один только Сервус, откуда-то

сверху послышался вдруг натужный, скрежещущий вой, и поперек неба

проползли два крошечных на таком расстоянии, расположенных рядом

факела. Явные не-Птицы, незнакомцы также не могли быть людьми

Прокладывающего Пути, поскольку пластичные, в воздухе струящиеся

машины его дела летели почти бесшумно, только в кабине слышался

басовитый свист, как от гигантской стрелы. Похоже, - Люгэ-Молот

забрался-таки в небо... Это надо же! Его ищут, а он вроде бы как и не

рад. Потом они еще не раз слыхали этот тоскливый звук в следующие дни,

но только издалека, и самой машины тоже не видели ни разу. А еще был

случай, когда он сидел на краешке плота, а вода перед ним вдруг

забурлила, и четырехметровое членистое тело, бешено загребая

множеством веслоообразных лап, не то проползло, не то проплыло мимо,

оставляя за собой дорожку взбаламученного ила и крупнопузырчатой,

радужной пены. Над водой выдавались два выпуклых глаза да острейшие

кривые клешни, приподнятые кверху. Темно-оливкового цвета тварь явно

направлялась куда-то по своим делам и мимо, но рядом с Юханом вдруг

возник его хозяин. Глаза его горели истовым голубым пламенем, а сам он

с решительным видом размахивал особо-зазубренной острогой на длинной

бечеве. Юхан так и не успел как-либо предотвратить готовую свершиться

глупость, - оружие со свистом прорезало воздух и пронизало панцирь

неизвестного деликатеса чуть позади пучеглазой головы, после чего

началась настоящая буря. Трофей бился так, что брызги разлетались

кругом на целые десятки метров, но охотник намертво уперся в

поперечный брус своими мощными коротковатыми ногами и начал потихоньку

выбирать веревку. Тупая тварь, меж тем, только билась и рвалась, не в

силах сообразить - да и попробовать на веревке клешни. Закрепив

бечеву, хозяин в азарте сбегал куда-то и приволок другую острогу -

очень острую и лишенную зазубрин. С близкого расстояния он

размахивался и - Гэх! - всаживал ее раз за разом глубоко в тело твари,

вызывая этим новую вспышку волнения на море, а потом вытаскивал ее

снова. Наблюдая таким образом за битвой гигантов, он поневоле увлекся

и оттого не обратил внимания, как появился, усилился, а потом стал

оглушительным трескучий рев импульсных двигателей, разработанных

выкормышами Люгэ. Машина подобралась к ним с тыла и опустилась на

озерную поверхность, опершись на нее длинными поплавками. К этому

времени они как  раз одолели тварь и теперь выволакивали ее,

переставшую сопротивляться, едва шевелящуюся, на бревна. Безымянный

азартно орал что-то, и мускулы валами вздулись на его коренастом теле.

Не шум, а именно что слабый, но вовсе непривычного типа толчок

заставил их обернуться. Машина, малость дотянув по воде, ткнулась в

плот поплавками, и на плот выскочили двое в одинаковых куртках и

широких штанах из грубой черной домотканины, а на головах у

незнакомцев красовались глубоко, на уши нахлабученные картузы. У

поясов вновьприбывших болтались короткие, широкие сабли, а сами они,

не обратив ни малейшего внимания на хозяина, прямиком направились к

нему. При этом лица их, широкие, с массивными скулами, обтянутыми

терракотовой кожей, были прямо-таки до ужаса серьезны и суровы. Он

хорошо знал подобный тип людей: важное задание, - или то, что они

таковым считали, - резко возвышало их в собственных глазах и делало их

оч-чень величественными с немалой долей пафоса. Тяжелые головы

пришельцев казались посаженными прямо на плечи, да и вообще были они

коротковаты и доставали Юхану только до подбородка. Он усмехнулся:

понятное дело, - послал на его поиски Молот-Люгэ не худших своих

людей, однако же сами по себе, лично они не знали его, друга и

ближайшего сподвижника Воплощенного...



2.



      Так вот, хоть это и приснилось ему, он категорически утверждает,

что ничего подобного никогда не видел, не слышал, не читал и ни

малейшего не имел представления. Нельзя, нельзя так с живыми людьми.

При его жизни либо уж не видеть ничего подобного даже и во сне, либо

уж вовсе бы не просыпаться, причем последний вариант, разумеется,

гораздо, несравненно лучше. Уже давным-давно, как бы не целый год уже,

мысли о "не проснуться" стали постоянными, привычными, и даже при

некоторой своей навязчивости какими-то уютными, на манер комнатных

тапочек. Проснешься утром, настроение как обычно, сдохнуть бы в самую

пору, а тут как вспомнишь, что очень даже скоро все это, так или

иначе, кончится, - оно и легче становится. Хоть и считал он себя до

необычайности малодушным и нерешительным, относительно этого решения

он был совершенно уверен в его твердости. Следовало только все как

следует подготовить и дождаться подходящего случая. Подходящий - это

любой случай, когда никто не мешает. Когда, по возможности, никого

нет. Потому что всего больше он тяготился навязанным ему жизнью

постоянным людским присутствием. Находиться в обществе громогласного,

грубого, самоуверенного существа любого пола и возраста было для него

нестерпимой мукой. Подобные особи, как правило со страшной

уверенностью несли жизнерадостную, непогрешимую, бодрую чушь, а он

жалко поддакивал, даже в тех случаях, когда собеседником его являлся

узколобый, злобный дебил, по этой причине особенно собой довольный. Им

от него требовалось одобрение, хотя и вовсе непонятно, - зачем именно,

потому что они явно своего собеседника не слушали и не слышали. Если

он только чувствовал в тоне, манере, всем облике собеседничка хотя бы

малейшую примесь агрессивности, то сразу же впадал в тоскливую панику,

в мучительный ужас привязанного к пыточному столу, в застенке, когда

основное действие еще не началось. И родителей своих он относил к

такому вот, - навязанному ему, - обществу. Иногда казалось, что они

нарочно мучают и дразнят его, специально заставляют делать то, что для

него невыносимо, тягостно, совершенно противно его натуре. Каждая

фраза и почти каждое слово отца коробили невыносимой смесью

самоуверенности и идиотизма, и всегда было - по этим его словам,

потому что так - тоже сойдет. И, были почему-то совершенно уверены в

собственной непогрешимости и образцовом характере собственной жизни.

Он просто-таки отдыхал, более того - наслаждался, когда их не было

дома, когда они по какой-то причине одновременно покидали их тесную

двухкомнатную квартиру, в которой некуда было спрятаться и остаться,

наконец, наедине с самим собой. Нет, не для того, чтобы

сосредоточиться или собраться с мыслями, не для того, чтобы

беспочвенно помечтать даже, а - так просто. Чтобы безопасно побыть

одному, а не с кем-либо. Кажется, подходящий случай, наконец,

подвернулся: родители ушли на свадьбу, и все было готово, и решимость

его тоже созрела, наконец, полностью. Он специально зажег только одну

лампочку из трех, чтобы свет был тусклым в этот сумрачный вечер, чтобы

добрать необходимую для действия долю тоски, но и торопиться особенно

тоже было некуда. Для затравки, для зачина он почитал (раньше это

могло считаться единственной его отрадой, но потом способность

прятаться в книги тоже засохла, умерла), а потом, в мрачноватом

электричестве пустой комнаты постепенно поднял глаза от страницы,

неподвижно, безотрывно уставившись в пустую беленую стенку напротив, и

так застыл. С приоткрытым ртом, с неморгающими, остеклянелыми глазами,

он не осознавал даже того, что находилось прямо перед ним. Сумеречный,

на тоске замешанный гипноз остановил, усыпил, умертвил время

оцепенением, в котором вовсе не было мыслей, и это состояние вовсе не

было сном, а - чем-то более тонким, чутким и легко прерываемым, но

все-таки потом он не смог бы поручится даже, что дышал в это время.

Очнувшись, он прочитывал еще пару страниц, широко, сладко зевал,

сглатывая жидкую слюну, и снова впадал в оцепенение. В промежутках

между периодами такого вот смутного безмыслия он лениво думал, что

лучшее в его жизни - такие вот редчайшие минуты не-жизни, не-бытия,

свободы от постоянной муки существования. Существования его, личности,

раздавленной непостижимым ужасом перед жизнью и судьбой. Ожидания

судьбы, кромешного мрака будущего, завесы непроницаемой и тончайшей, -

всего этого не было в одиночестве и безмыслии пустой комнаты. Если

смотреть не прямо перед собой, а слегка развести глаза, попросту

расслабив их, - вот так, - то уже через несколько минут в смуте прямо

перед лицом исподволь возникало и густело облако сумеречной дрожи,

какого-то неуловимо-быстрого трепета... И ни в чем никогда не было

радости, и это тоже не радостью было, а просто отдельно - другим

агрегатным состоянием души, в котором было по крайней мере в тысячу

меньше муки, вечного его, неизбывного ужаса, который просто не имел

пространства для своего существования, когда бывало вот так. Оставался

только детский страх тени за диваном, зеркала в сумраке, стука

собственного сердца в прижатом к подушке ухе, что был похож на

ритмичные, подступающие шаги неуклонно приближающегося враждебного

существа... На столе стыл, отслаивая тонкие, прозрачно-тающие ломтики

пара, красноватый, до самого дна чашки просвечивающий, что стоял прямо

под лампой, так ни разу и не тронутый. Вот так бы вот и умереть:

никого не видеть, ничего не слышать и не чувствовать... Нет, - тоньше.

Не умереть, а оцепенеть навовсе, свернуться в комочек, в зародыш, и -

заснуть. Не смерти бы, а вечной дремоты, чуткой, но и бестревожной.

Нечто шевельнулось в его душе, он включил было телевизор, но терпения

выносить наглый, ртутный блеск экрана хватило не более, чем на

пятнадцать минут. Выключив устройство, он посидел несколько минут с

закрытыми глазами, решив было и вовсе погасить покамест свет, но

раздумал: темнота - это хорошо, но она нечто совсем другое, нежели

такие вот электрические сумерки. Похожее чувство вызывает только

оранжевое пламя заката поздним летом, накануне осени, но и оно не

сколько отлично. В коридоре, где и вовсе царил полумрак, он подошел к

большому, очень мрачному сейчас, зеркалу и, опершись о раму, начал

упорно вглядываться в темное стекло. И кто может знать, что вызывало у

него такие чувства, но только казалось ему, что пространство в

зазеркалье не в пример глубже, глуше, таинственней, чем отражаемая

этим стеклом комната. Сколько он помнил себя, - зеркала в полутемных

комнатах притягивали и засасывали его, словно омут, заставляя замирать

перед собой на целые часы. И сейчас, - он казался себе центром пустого

сумеречного шара вроде серебристого мыльного пузыря, а от шара во все

стороны исходят крытые мягким совиным пером черные крылья, и это - его

внимание, настороженная, напряженная, тянущаяся во все стороны корона

чувств, напоминающая солнечную корону. И где-то на пределе

досягаемости эти сумрачные нити ощущали на своем конце какое-то биение

и вздрагивали, но хозяин их не мог понять источник этого трепета. Не

ви-идно, не слышно  вблизи. Не видно, не слы-ышно и да-альше... Вокруг

тишина и покой. Во дворе - пустота, потому что идущие сейчас через

вечер по своей безличности для него подобны куклам, бездушным манекенам

 с вытаращенными глазами. В зеркале, за собственным его темным

отражением, в глухой тени мерещился чей-то неподвижный силуэт, и,

подождав некоторое время, он оглянулся, хотя и был свято уверен, что

позади - никого, и даже почувствовал смутное разочарование, когда

позади и впрямь никого не оказалось. Никто-о ему не нужен, и терпим

единственно только он - этот призрак Вечерней Тоски, тень в темном

плаще, та, что способна своим мимолетным посещением довести до

самоубийства какого-нибудь жизнерадостного сангвиника. А вот ему она -

убежище и спасение, он сжился с ней, как ветераны сживаются со

смертью, узники - с темницей, а пожираемые заживо - со жрущим их

чудищем. В темном стекле от усталости глаз замаячила быстрая рябь, все

то же суетливое, извилистое мельтешение линейного узора, серым - да по

серому фону. Вот тут - все принадлежит ему, он увидит все, что

захочет, и для этого нужно только вглядеться. И когда глаза устанут

малость посильнее, то непременно увидишь в темном стекле что-нибудь

этакое... Ну-ка, кто там, в зеркале, спрятался в тень? Не очень,

однако же, человеческая у него голова, уж не рогатая ли, на самом-то

деле? А по мере того, как он вглядывался, начинало казаться, что и в

самом деле... По шее - вниз, на спину пробежали щекотные мурашки, и он

снова оглянулся. Разумеется, - никого. Да и там, в зеркале, не рога, -

какие там рога! - скорее, рогатая шапка навроде короны каких-то

северных королей. А ведь что интересно, - взглянешь мельком, - так нет

ничего, а вглядываться, - так не только несуществующую серую тень

узришь, но и какие-нибудь дурацкие, никому не нужные от той тени

подробности... Нет, - будет с него. Сейчас он вернется, сядет на

диван, а сам завернется в одеяльце поплотнее, чтобы и у шеи щелей не

было. Осторожно, крадучись неизвестно от кого, шагнул к комнате и,

поворачиваясь, краем глаза успел заметить, что тень в зеркале сделала

шаг вперед, а не назад, как надо бы по всем правилам. И снова по коже

его словно мороз прошел, но теперь он не повернулся, потому что боялся

убедиться, что позади и действительно кто-то есть. Померещилось

конечно же, потому что пустоте свойственно вызывать этот специфический

страх незащищенной спины. Но покоя не было уже и в тепле одеяла на

диване, лицо горело, а голова была налита тоскливой тяжестью. То, что

отсюда не было видно зеркала с его двусмысленной услужливостью,

оказалось только хуже, теперь мнилось, что там, за дверью успели

воспользоваться его отсутствием, и сквозь исчезающе-тонкую преграду

горят из глубины мрачного стекла багровые глаза серой тени и уже

ломится кто-то сквозь несуществующую почти преграду к ним сюда - с

другой стороны, и поверхность раздела прогибается, идет буграми от

страшного напора, и вот-вот послышится вслед за беззвучным треском

Прорыва алчное сопение гостя. Да неужели же только из-за сомнительного

удовольствия видеть свою физиономию люди допустили в этот мир такую

жуть, как вечерние зеркала? Тут он перевел дыхание, и задумался

мимолетно, - а сколько времени он до этого вдоха не дышал? Дверь со

страшной бесшумностью приоткрылась, и он окаменел в своем теплом

гнезде, увидав в щели, во мраке коридора смутное колебание серого

морока. "Кто здесь!?" - дико крикнул он, испугавшись звонкого выстрела

собственного голоса, - "Кто там ходит?!!" Словно в ответ на его крик,

дверь раскрылась пошире, и в комнату с той же бесшумностью медленно

вплыла тонкая серая фигура. А может быть, - тонкой она казалась от

острого капюшона, скрывавшего лицо входящего. Тень придвинулась прямо

к столу и бесцеремонно уселась за него - прямо напротив, уставившись в

глаза его непроницаемыми прорезями капюшона. Некоторое время они

молчали, хозяин - потому что был парализован ужасом, а гость - потому

что, похоже, разговоры вообще не входили в его намерения.

      -Сгинь! Пропади!! Чего тебе здесь надо?!! А-а-а-а...

      С этим криком он резко крутанул головой, и вдруг изо всех сил

сжал в кулак руку, как бы со стороны услыхал жалобное свое скуление, и

проснулся все так же, как и был, - на диване, с накинутым одеялом. В

комнате никого не было, кошмар оказался скверным сумеречным сном на

тяжелую голову. Не-ет, хватит! Решение его твердо, но уморить себя

страхом собственного производства, при всей этой оригинальности идеи,

было бы все-таки слишком... Кстати, - оно и пора уже. Переживаний...

Никаких не осталось, так что - вперед... Он поднялся и, ссутулившись,

двинулся к столу. Давно немытые, жирные волосы его были, за

укоренившимся полным пренебрежением к себе, запущенностью, были

всклокочены. Под голубой майкой с лямочками на безвольно ссутуленной

костлявой спине выпирали лопатки, линялые "тянучки" пузырились на

коленях. Глянув на это зрелище и припомнив вычитанное где-то замечание

об "омегах" в звериных стаях и о том, что у этих "омег" отличается

тусклостью и свалянностью, он еще раз укрепился в своей решимости.

Пора было отдать последний долг и, наконец, покончить со всем этим. Он

множество раз со сладостью представлял себе, как это произойдет, и

всегда что-то, - только не пресловутая любовь к жизни, - останавливало

его на самом краю. А продумано у него все давно, в деталях, так что

будет вполне надежно, и никто не сможет помешать ему. Смерть его

спроектирована так же, как профессионал-конструктор проектирует

машину, впрочем за то время, которое он вынашивал свой проект, можно

стать профессионалом... Достав из ящика стола чистую тетрадочку в

клетку, он косо, жирно, крупно начертал на ее обложке угловатыми,

будто из железных прутьев сваренными буквами: "ВАМ"- и раскрыл тетрадь:

      "Шестнадцать лет - это только кажется, что мало. Мне - так

вполне хватило, чтобы ясно осознать свою полную никчемность,

обреченность и полное отсутствие перспектив в этой жизни, причем ни в

какую другую я тоже совершенно не верю. Человеку, даже для того, чтобы

просто жить, совершенно необходимы только воздух, хлеб с водой и

перспектива, потому что без одежды кое-кто и кое-где обходятся

совершенно спокойно. Но без перечисленного жить нельзя совершенно, что

ни вынь. За хлеб и за воздух спасибо, а вот за все остальное я вас

поблагодарить не могу. Судя по тому, каким я у вас получился, вы

никогда друг друга особенно не любили, а то, что вы друг терпеть не

можете сейчас, видно и так, без всякой оптики. Мне попросту непонятно,

зачем вы, серые, злые, некрасивые, тупые люди  вообще поженились? Ведь

не могли же, в самом деле, не понимать, что обрекаете себя на

совершенно беспросветную, скучную муку до конца жизни? Ладно, это ваше

дело, и не сказать, чтобы мне было вас сколько-нибудь жалко, но то,

что вы родили меня, - это уже гадство. Вы не имели никакого права

производить на свет свое подобие и непосредственное продолжение, да

еще с дефектом. Потому что тонкая шкура, которая так сильно отличает

меня от вас, - страшный порок для нашей жизни. Вы оба просто обожаете

скандалы, любая ссора вам просто в кайф, ругань - вместо развлечения,

а меня, - вроде бы плоть от плоти вашей поганой, - истошный крик,

выкаченные глаза и оскаленные, слюнявые пасти с самого раннего детства

повергают в панический ужас. Подобному вам тупому, некрасивому и не

слишком здоровому человеку и без того-то незачем жить, а уж если он

еще и тонкокож, то жить ему еще и нестерпимо. Я вовсе не ценю свою

жизнь, и у вас еще будет случай убедиться в этом самым наглядным

образом. Несколько больше я при этом странным образом боюсь смерти, но

и не настолько, чтобы это помешало мне, в конце концов, закончить всю

эту тягомотину. Так почему же, ответьте мне, - а я совсем замучил себя

этим вопросом, - я так дико, до готовности на любые унижения, до

вполне реальной возможности уписаться, боюсь драк, грубых угроз с

выкатыванием глаз и сжиманием кулаков, учителей, милиционеров,

хулиганов, продавцов и вообще любых конфликтов? С чего мне, казалось

бы, бояться драк? Ну, в крайнем случае, убьют (да и не убьют сроду,

даже не покалечат сильно), чего же мне бояться, если я не дорожу

жизнью? Ведь в любом же случае лучше, чем самому, хоть разок дать в

морду кому-нибудь из моих мерзавцев-сверстников, этой удачной породе,

получившейся от скрещивания хорька с павианом, - так нет же! Помимо

слабого, холодного человека, не любящего жизнь, во мне живет еще и

заяц, вопреки всем резонам очень-очень боящийся хорьков, и он-то как

раз и решает, как себя вести моей неочевидной внешней оболочке. Мне не

стоит надеяться, что когда-нибудь, хотя бы в отдаленном будущем я

смогу хоть что-нибудь для себя добыть, потому что ВСЕ РАВНО ОТНИМУТ,

если это будет что-нибудь мало-мальски стоящее. Таким образом, я

обречен при любом раскладе, и слава богу (или нет?), что овец у нас

все-таки не едят в прямом смысле этого слова: во всяком случае, - если

они скромно соглашаются быть овцами и не оспаривают неотъемлемого

права продавцов, учителей, хулиганов и прочьего Начальства при

необходимости их кушать. В наши укромные времена такой вот правильной

овце великодушно разрешают быть лет до шестидесяти регулярно

стриженной, а потом просуществовать еще лет десять, потому что на мясо

она уже не годится. Но быть от рождения типичной овцой и понимать это,

- слишком для человека и тем более слишком для любого живого существа

не столь мерзкого, как человек. Если жизнь создана для тех, кто с

наслаждением притесняет, бьет и мучает, для наглецов и агрессоров, то

жизнь таких, как я, нужна только им, но уж никак не мне. И как только

моя порода не вымерла в соответствии с Дарвином? Так что естественный

отбор нуждается в помощи, потому что я не хочу быть харчем для любого

желающего, и если я понял это, то, значит, прожил достаточно. Судя по

тому, что я редко ошибаюсь в людях, и почти никогда - в оценке

ситуаций, соображение у меня, во всяком случае, не ниже среднего, и

это, понятное дело, не радует, поскольку для подобных мне умишко -

только дополнительный источник горя. Работы серьезной от себя мне

ожидать не приходится, потому что я заранее жду поражения, а,

дождавшись, сразу же затоскую и лягу куда-нибудь на диванчик.

Девочки... О, это особая статья! Поскольку они относятся к той же

самой породе, ожидать от них можно только того же самого. Даже хуже,

потому что они изощреннее, потому что лучше умеют находить слабые

места. Настолько изощреннее, что подходить даже и не стоит. Я смотрю

на них только издали, не скрою, что они как-то волнуют меня, но при

этом я настолько вижу их пустые, злые, вздорные, тщеславные их и

беспощадные души, что не могу даже сказать с уверенностью, что хочу

какую-нибудь из них или ВООБЩЕ какую-то - для тела. Мерзость полового

созревания, эта дополнительная несвобода, этот очередной произвол со

стороны нашей скотской природы, не миновала и меня, всей выгоды от

этого - только сальные волосы с перхотью да нечистая кожа. А ночью

снятся известного сорта сны, но и в них у меня как-то не клеится,

сказывается, наверное, та же зажатость наяву, и оттого на мою долю

остается одна только ручная работа с неизбежностью во время и диким

омерзением к себе после. А ведь и это вовсе не обязательно. Я же знаю,

что кое-кто относится к таким вещам совершенно спокойно, как к

необходимости есть или ходить в туалет. Более того, этим чуть ли не

хвастаются, хотя, разумеется, в тысячу раз больше врут про лихое

обращение с "бабами". За свою жизнь я узнал достаточно, чтобы не

питать в отношении нее иллюзий, значит жизнь у меня уже достаточно

долгая, и живу я плохо, в тоске, страхе, скуке и заботах, которые

кому-нибудь другому показались бы совершенно непонятными, а меня не

отпускают ни днем, ни ночью. И я твердо уверен, что дальше - лучше не

будет, а будет только хуже. И этот отечественный, наследственный, в

природу въевшийся страх в чем-нибудь ошибиться, оплошать или просто

попасть под раздачу... У людей вообще есть особое свойство, роднящее

их только с крысами: я имею ввиду свойство убивать слабого без прямого

насилия, одной только "раздачей". Я недопустимо затянул эту писанину,

а главное в ней то, что я не только не хочу, но и не буду жить, это

точно. С тем, что от меня останется, можете поступать, как хотите:

хороните, сжигайте, или на помойку выкидывайте, - мне все равно. Знаю,

- вы поплачете, понедоумеваете, как же так, но во всем этом не будет

любви, а будет только привычка к привычке, тупая обида и стремление

соблюсти приличия, созданные такими же, как мы, ублюдками..."

      Ему послышался сдавленный смешок за спиной, и, помедлив, он

обернулся. Разумеется, - никого, только на краткий, почти неуловимый

миг, как раз такой длительности, чтобы непонятно было - видел он

что-либо или же все это ему показалось, помстилось: как будто не

только в коридоре, но и здесь, в комнате вспыхнуло темное зеркало, в

котором отражалась погруженная почти в полный мрак комната, либо же

открылся проход в еще одну комнату, которой до сих пор не было в этой

квартире сумерек. Он повернулся к столу, но ощущение - взгляда

направленного ниоткуда в его спину, чувство, - что кто-то смотрит на

него, прицеливаясь. Из таких ощущений, судя по всему, и родился во

времена оны домовой, какое-то существо пустого дома, дух его в те

моменты, когда хозяев нет дома. Но настроение его как-то смялось, и он

торопливо дописал:

      "Кончаю. Как написано в одной книге, в лучшей на свете книге,

которую вы не читали и никогда не прочитаете: "Измерено, взвешено и

разделено."



3.



      Положив же ручку и разместив на видном месте закрытую тетрадь,

он с характерной для всех людей последовательностью отправился в

переднюю, потому что ему вдруг позарез понадобилось выяснить,

напоследок, кто бился на другом конце, как угодившая в паутину муха,

заставляя дрожать давешнюю сумеречную нить тогда, перед явлением

выдуманного им самим незнакомца в клобуке. Включив на этот раз свет,

он быстренько переоделся, не забыв надеть зеленую брезентовую куртку с

эмблемой "Минмонтажспецстрой" на руке, повыше левого локтя. Посмотрел

на себя в равнодушное, нестрашное такое при свете зеркало. Как ему

вдруг, помнится, захотелось этой куртки! Дело, в общем, вовсе для него

не характерное, а тут ґ захотелось до смерти, как алкашу ґ водки, как

жаждущему ґ воды. Почему-то помстилось тогда, что она придаст ему

совсем другой вид, а с видом, с обликом, глядишь, и внутреннее

ощущение измениться… Маманя, ясное дело, сказала, чтоб не мучился

дурью, - без злости, так просто, это у нее ритуал такой, ей непременно

нужно было на эти деньги купить ему штаны того мерзкого фасона,

который он носил с первого класса и до сих пор. Но неожиданно встрял

папаша, и куртка была куплена. Ей и цена-то, как спецодежде, девять ґ

пятьдесят… Ну, - купили, ну и что? За год она перестала казаться

длинной, но по-прежнему висела на нем, как брезентовый мешок ґ на

колу. Душераздирающее зрелище. Фыркнув, он пригладил волосы и вышел за

дверь.

      Выход на улицу, - это не такая вещь, которую можно позволить

себе без всякой разведки. Вот и он, в соответствии с этим золотым

правилом, поначалу высунул голову, прежде, чем выходить. Бесполезно.

Есть люди, которым палка неизменно достается не тем концом, и он ґ

самый яркий типичный экземпляр этой породы. Поганая, многократно

ломаная, вкривь и вкось забитая подручным материалом, постоянно

срываемая то с пружины, то с петель скучающей молодежью, перекошенная

дверь издала пронзительный скрип при осторожной попытке приоткрыть ее,

поэтому поздно было давать задний ход. И с лавочки раздалось

неизбежное:

      - А, кого я вижу! ґ Это было сказано жирным, зловеще-радушным

тоном, от которого мурашки пробежали вдоль всего его позвоночника, а

волосы зашевелились на голове. ґ Лысый Таракан собственной персоной!

Сколько лет ґ сколько зим!

      Из всех омерзительных тварей этого страшного мира Карлуша Гинтер

был последним существом, которое он хотел бы встретить нынче вечером.

Старший из братьев Гинтеров, первый плод бурной страсти Сони

Гольдберг, горластой, обильной телесами еврейки из Николаева, и

сварщика Эгона Гинтера, огненно-рыжего поволжского немца, который в

этом самом Николаеве проходил на судоремонте действительную.

Результатом такого марьяжа, неизбежно должно было произойти нечто

выдающееся. Не слишком высокого роста, поскольку курить начал классе в

четвертом, плотного телосложения, с толстыми корявымы пальцами и

совершенно железной, стихийной какой-то силой. Со счастливой

способностью по малейшему поводу впадать в сокрушительную ярость. С

двухсантиметровой полоской лобика между светло-рыжими бровями и густой

шапкой короткостриженных волос. Уже темно-рыжих. С чудовищно,

бесконечно бесстыжим, бестрепетным взглядом прозрачных, чуть

прищуренных глаз. В настоящий момент Карл Эгоныч сидели с каким-то

незнакомым ему парнем, плотным и черноволосым.

      - Идь сюда!

      Делать было нечего, и он, с той же охотой, с которой

направляются в пытошную, на ногах, одновременно подгибающихся и

деревянных, - подошел.

      - У!!!

      Карлуша сначала выдавил на морду некую гримасу, которая должна

была изображать ласковую улыбку, а потом резко взметнул правую руку,

вроде бы как замахиваясь, - жертва при этом, разумеется, чрезвычайно

забавно дернулась, а он взял, - да и пригладил себе волосы. Это была

одна из его любимых шуток. Другая состояла в столь же резком движении

по направлению к гениталиям собеседника, который при этом, понятно,

сгибался и отступал. Действуя вполне по Павлову, время от времени ґ

хватал. Это уж какой стих найдет на Карлушу. Великим людям вообще

бывает присущ в высшей степени бесхитростный юмор.

      - Представляешь, - жизнерадостно проговорил он, - вот такое вот

чмо ґ и живет! Сколько раз, бывалоча, глянешь на него, все, думаешь,

готов, - а он не-е. Ничего не делается!

      - Чухан? ґ Деловито осведомился черноглазый Юрок, вперив в него

твердый, как оружейный ствол, взгляд пристальных, немигающих глаз. ґ В

натуре?

      - Ну! ґ Так же радостно ответил Карлуша, а потом, переведя глаза

на съежившегося клиента, небрежно кинул, - пошел на хер!

      И он развернулся и пошел, изо всех сил удерживая себя от

спотыкающегося бегства, и не зная, зачем, собственно говоря,

удерживает, и зачем-то старался выпрямиться, следя, однако же, за тем,

чтобы выпрямляться не слишком. И почти уже спиной услыхал твердый

голос деловитого Юрка:

      - Вафлили? На четыре кости ставили?

      Чувствовалось, что, в отличие от дилетанта Карлуши, этот плотный

парень твердо знает правила обращения с чмырями и чуханами. Старые,

добрые, проверенные опытом поколений.

      - Ну-у-у, - протянул Гинтер тоном крайнего отвращения, - его

лишний раз и тронуть-то противно. А то б давно убил… На хрена? Вон

Раиска из интерната, - хоть ща, хоть во все дырки. Только ноги кривые…

      - Все равно, - сурово ответил Юрок и сплюнул, друзья вообще все

время сплевывали, совершенно захаркав перед собой весь тротуар, - с

чухами порядок должон быть. Не хочешь ґ не надо, а окрестить чухана…

      Он отошел от лавочки уже довольно далеко, весь покрытый холодным

потом, и потому то ли не расслышал последних слов Юрка, то ли не

посмел, побоялся услышать его последние слов. Услыхал только

заливистый, полный искреннего восхищения хохот Карлуши и последовавший

за ним окрик:

      - Стой! Идь сюда!

      Не он ослушался. Что-то внутри него ослушалось. Сердце вроде бы

как подскочило в груди и забилось, как бешеное, все тело обдало огнем,

и он бросился бежать, куда глаза глядят, со страшной силой. И то, что

за спиной послышался тяжелый, неуклюжий топот и хриплое дыхание

погони, буквально окрылило его. В драпе своем он ни о чем не думал, не

задумывался о последствиях, он просто бежал, стараясь постоянно

сворачивать. Потому что предложенное деловитым Юрком непременно

оказалось бы хуже смерти, хуже всего на свете. Проклятием, от которого

не избавила бы даже смерть. Тем, что достанет даже по ту сторону ее.

      Вокруг было очень тепло и тихо, но, однако же, душно. И вообще,

- была вокруг разлита непонятная тревога, напряженная готовность к

чему-то. И сейчас, как и с утра, как уже несколько суток подряд, по

небу окрест бродили небольшие, бурно клубящиеся тучи, насквозь

светящиеся множеством молний, непрерывно рокочущие громами и летящие

будто бы сами по себе, каждая - со своим собственным ветром. Потом он

несколько опомнился, ощутив, что совсем запыхался, а в правом боку ґ

угнездилась колющая боль, но и погони за спиной тоже слышно не было,

ее трубные клики постепенно удалялись, пока, как теперь, не смолкли

вовсе. А потому, нырнув в очередной проход, он прекратил свой темный

бег, перейдя на быстрый, размашистый шаг, чтобы успокоить дыхание.

      Было похоже, что он попал в какой-то парк, потому что кругом

сильно и свежо пахло какими-то цветущими растениями, но разглядеть

что-нибудь в этом темном саду было почти невозможно: тут почему-то

вовсе не видно было фонарей. Даже скала какого-то огромного здания

поблизости была совсем темной, и на непроглядной поверхности его не

светилось ни единое окошко. Затянутое низкими тучами небо едва заметно

светилось мутно-розовым светом, и оттого в непроглядной темноте еще

смутно белели облака цветущих кустарников, и едва виднелся ряд

каких-то странных лавочек. Замедлив шаг, он неторопливо побрел вдоль

этого ряда, а потом поневоле напряженным глазам его почудилось, что на

очередной скамеечке, расположенной в нише, образованной громадным

кустом, кто-то сидит. Это почему-то несказанно удивило его: сегодня,

невзирая на теплынь, ему на улице встретилось на редкость мало людей.

Можно сказать, ґ совсем не встретилось.

      Любая, любая вечерняя встреча чревата страхом и неприятностями,

поэтому он, не ускоряя шага и не замедляя его, направился мимо,

стараясь как-нибудь этак не зацепить тонкой оболочки незримого пузыря,

имя которому ґ чужое одиночество, даже взглядом. Потому что прямой

взгляд, - это очень серьезная вещь, - за него непременно приходится

отвечать. Когда ему немножечко, самую капельку, - везло, ему было

присуще нечто вроде умения, - оставаться по своей воле вроде бы как и

на глазах, а незаметным. Как и нет его. Даже в самых агрессивных

компаниях, так и ищущих, к кому бы придраться. Только хватало этого

умения ненадолго: рано или поздно он чувствовал вдруг, как в

совершенно особом, специальном таком, месте, аккурат между лопаток,

вдруг обильно выступал холодный пот, - и его тут же ЗАМЕЧАЛИ. Страшное

ощущение, как будто тебя накололи на булавку, и некуда деться от этих

прикалывающих взглядов, всегда одинаковых вне зависимости от цвета

глаз. Но главное в этом умении, это, конечно, уметь не смотреть в

глаза, даже боковым зрением не заглядывать, это Гоголь правильно

насчет Вия, он подтвердить может. Вот и сейчас надо просто-напросто

превратиться в тень, а ежели не слишком медлить, то, глядишь, оно

времени-то и хватит на то, чтобы просквозить мимо и никого не задеть.

Вот он поравнялся с началом лавочки, вот уже серединка, вот он миновал

"створ" конца ее… Еще чуть-чуть, и уже можно будет перевести дух, а то

непременно потечет пот, а тогда обязательно заметят, обратят внимание,

где ты ни будь… И почти не зрением даже, пусть и самым, что ни на

есть, боковым, а почти что затылком он ощутил, как бесшумно встал

сидевший на лавочке. Вот у него, например, как минимум, два

дополнительных органа чувств: затылок и то самое место между лопаток.

      - Простите, пожалуйста, вы не могли бы подсказать, где здесь

проезд Зеленый, дом два? Хотя дом я тогда найду…

      А что, - очень приятный такой голос, немного торопливо говорит

от опасения, что вот сейчас он не расслышит, скроется, а обладатель

приятного голоса до самого утра так и не узнает, где находится проезд

Зеленый, дом два. Чистое такое, глубокое меццо-сопрано… Дух все-таки

переведем, а вот повернуться ґ повернемся. И, невзирая на чувство

громадного облегчения и все эти высокоразумные мысли, повернулся он

без всякого изящества. А, продвинувшись деревянной походкой к

незнакомке, бездарно замер на нелепом расстоянии.

      - Не знаю. Никогда про такую улицу не слыхал. Наверное, это

где-то совсем не тут, потому что я, вообще-то, местный. - И вдруг

спросил, хотя это, вообще говоря, было совсем не его дело. ґ А вы что

ґ приехали откуда-то?

      - Приехала. Да. Я с Юга приехала. С Юга…

      - И что, - прямо так, без багажа?

      - Нет, почему?

      - И только теперь он заметил, вдруг, что у нее в руках, -

довольно объемистая сумка в форме длинного горизонтального бруса, на

длинной ручке.

      - Да, неудачно. А тут еще, похоже, собирается дождь…

      - Похоже, - кивнул он в темноте, - и давно собирается.

      - Вы не смогли бы тогда показать мне какой-нибудь… постоялый

двор?

      - Чего? Гостиницу?

      - Ну да… Гостиницу, конечно.

      - А вы, похоже, издалека приехали, - хмыкнул он, - гостиницу! Да

там сроду никогда никаких мест не бывает.

      - А, может быть, вы согласились бы предоставить мне кров? На

одну только ночь? У меня нашлось бы, чем заплатить…

      - Нет. К сожалению, - он нелепо развел руками и покачал головой,

- это совершенно исключено. Рад бы, и родителей как раз нет, но на эту

ночь у меня назначено совершенно неотложное мероприятие. Совершенно.

Если не сегодня, то никогда.

      - Свидание?

      - Ну что вы. Можно сказать, - наоборот. Этой ночью мне

необходимо свести кое-какие счеты. Понимаете? Совсем.

      - А здесь что, - осторожно спросила незнакомка, - принято

пользоваться услугами наемных убийц?

      - А?!!

      И когда до него дошло вдруг, что именно она подумала, он

захохотал так, как не смеялся уже очень, очень давно. Повизгивая и

задыхаясь, не успевая вытирать текущие из глаз слезы.

      - Ты это про, - он вынужден был прерваться, чтобы перевести

дыхание, - меня? Компаньеро Стасик! Боец Фронта Национального

Освобождения имени Ф-фарабундо Марти… Тигр освобождения Тамил Илама!

Н-ночной Демон! Позвольте представиться, - знаменитый киллер по кличке

Лысый Таракан! Даже Крестный Отец где-то! С той же кличкой! Ой, не

могу-у!!!

      - На протяжении всего этого времени она стояла, молча глядя на

этот буйный приступ несколько истерического веселья. А он,

насмеявшись, еще раз вытер слезы и решительно сказал:

      - Ладно! Хотя это, конечно, и совершенно невозможно, но ты ТАК

меня насмешила, что я все-таки приглашу тебя в гости. Только так:

завтра в пять ты уходишь, хоть там дождь, хоть что… Трамваи еще и

пораньше ходить начинают. Договорились?

      В темноте, там, где едва различимо, смутно виднелось светлое

пятно лица незнакомки, вздохнули с явным облегчением:

      - Не знаю, как вас и отблагодарить…

      Ну, это она зря. Знает, конечно, только виду не покажет. А если

умная, так еще и понимает, что это ґ не тот случай.

      - Между прочим, - проговорил он с непривычным оживлением, крутя

головой и удивляясь собственной словоохотливости, - я тут

расхвастался, типа, что я местный, а вот тут я почему-то никогда не

был, и места этого не узнаю… Странное оно какое-то… Ну да ладно, я тут

драпал, вот и угодил сюда, но, по-моему, недолго. Так что вряд ли это

слишком далеко от дому…

      - Во время бегства трудно оценить, как долго оно продолжается.

Во время бегства легко пробежать гораздо дальше, чем можно себе даже

вообразить. Во время бегства оказываются в местах, в которые не попали

бы ни по одной другой причине из числа причин существенных.

      - Ну, ты чешешь!

      - Я? Нет, это цитата из "Истинно Бывшего", так называемый

"Дженский Список". Но хорошо сказано, правда?

      - Гм, - он хмыкнул с некоторым сомнением, поскольку от цитаты

повеяло на него чем-то непонятно чуждым, как было что-то странное и в

этом темном парке без фонарей, где даже отсвет зарева на облаках

казался слишком тусклым для центра города, - да, только немножко

слишком красиво.

      - Давно говорили, - пожала плечами она, - тогда были другие

слова. И по-другому говорились, хозяин.

      Между тем они, мало-помалу, шли в том направлении, откуда он так

недавно появился в этом месте, он некоторое время молчал, обдумывая ее

слова, а потом осторожно заметил:

      - А ты не знаешь, что и сама несколько по-другому говоришь

несколько другие слова? Нет? А не мешало бы… Погоди…

      Свернув несколько раз, они оказались перед каким-то проходом

между двух бетонных столбов, за которым, впрочем, тоже было темно, как

в пещере. С некоторой нерешительностью он шагнул туда, - она шла

рядом, - и с облегчением перевел дух: просто-напросто глухая стена

двухэтажного, кирпичного, безумно уродливого кильдима довоенной еще

постройки. Поэтому-то и было так темно. А там, дальше, все в порядке,

- вон там вон, возле забора, темнеют железные гаражи с вовсе уж

непроглядными проходами между ними, и несет оттуда правильно, гнилой

мочой, не цветами никакими, а дальше и вообще пятиэтажка, полускрытая

высокими тополями, с редкими горящими окнами. Можно сказать, что там,

где присутствуют такие вот жизненные реалии, он попросту дома.

Возникала даже иллюзия, что, увидав подобное где угодно, дорогу в

родной дом он отыщет автоматически, без ошибок. Потому что тут уж

никак невозможно ошибиться. Покрутив головой и еще немного, он и

вообще узнал этот дворик с глухой стеной кирпичного кильдима. Это,

действительно, было недалеко.

      - Так вот я говорю, что, ежели ты думаешь, будто хотя бы на

десять минут можешь сойти за местную уроженку, то ошибаешься. Я не про

город говорю, и дело не в незнании местных особенностей… Я говорю про

больше, про страну, и тут твоя убогая гипотеза про какие-то там юга не

прокатит…

      - Он мельком, опять-таки чтобы не зацепиться взглядами,

оглянулся на спутницу.

      - Продолжай. Это интересно.

      - Сказать, на кого ты больше всего похожа? Человек

подозрительный сказал бы, что на шпионку, только больно уж это глупо.

Так что больше всего ты похожа на дочку каких-то эмигрантов, и

родилась, наверное, там… Угадал?

      - Ты умный. Очень близко к истине. Весьма, да.

      - Но не совсем?

      - А совсем не бывает никогда.

      Меж тем, пробиваясь сквозь тучи, посверкивать начало уже

всерьез. И, почти навстречу им, только чуть наискось, двигалась

очередная низкая тучка-чудище, тучка-кулак, розовая от постоянно

трепещущих в ее нутре молний, рокочущая громами, и весьма живописная,

похожая на живое существо, движущееся по собственной воле.

      - Кажется, нам надо бы поторопиться, - сказал он и вдруг застыл,

как вкопанный. ґ А ч-черт!

      - Что-то случилось?

      - Как тебе сказать… Я, понимаешь ли, забыл кое-что. Так что и не

знаю, как мы в дом-то будем проникать…

      - Заперто? Ворота до утра не откроют?

      Нет, ей-богу же она достала его своей наивностью. Вопросы все

как, прям, нарочно.

      - Да нет, - он с досадой махнул рукой, - какие там ворота… Там,

прямо у подъезда, сидит один тип, делать ему нечего. Прямо хоть в окно

лезь, только вот этаж четвертый…

      - Он что, - спросила она уже с явной осторожностью, - что-то

вроде влиятельной персоны?

      - О-о-о, да еще какой! ґ Провыл он, закатывая глаза, но потом

вспомнил вдруг, что до нее его сарказм, скорее всего, просто не

дойдет. ґ Какая там персона. Сам по себе, - так ведь нет ничего,

ничтожный человечишка, полу-дебил. Только здоровый страшно и наглый.

Из этих, знаешь? Которые всегда чувствуют себя, как дома… То-то и оно,

что ничего, ничего из себя не представляет, просто этакая тупая,

злобная тварь, а как вспомнишь, так прямо-таки жить не хочется и белый

свет не мил…

      Уже говоря последние слова, он вспомнил вдруг о нынешних своих

намерениях и осекся, будто поперхнувшись.

      - Вениамин говорил о Звере Судьбы. Он утверждал, что они бывают

истинные и мнимые. С мнимым достаточно проявить немного выдержки,

чтобы он попросту исчез. Если же Зверь Судьбы настоящий, - то нужно

либо, поняв это, подготовиться и все-таки сразиться, либо… либо

попросить кого-нибудь сделать это за тебя. Очень может быть, что этот

кто-то справится без особых затруднений.

      - Опять мистика? Что за зверь такой?

      - Да нет, это просто так называется… Это может быть и вправду

зверь, и демон, и человек, и любая другая сущность, единственное

назначение которой ґ сожрать чужую судьбу. Заесть век, понимаешь?

      - Убить?

      - Редко. Чаще ґ не дать сделать то, к чему человек предназначен,

провалить, лишить в нужный момент удачи, остановить, не пустить,

оставить в ничтожестве. Это любимый их вариант, - сделать так, чтобы

человек и не знал, что у него вообще есть какая-нибудь судьба.

      - И считал бы себя дерьмом?

      - И считал бы себя ничем.Тут очень похожий случай. Они как раз

такими и бывают. Ничем не проявляют себя ни до, ни после того, как

обломят кого-нибудь. Они считают себя людьми и, как люди, имеют

родителей, документы, семью. Какую-то биографию. Иногда ґ даже

каких-то детей, всегда ґ ничем не примечательных. Понимаешь? Вся жизнь

Веллингтона до, вся жизнь его после Ватерлоо, - это довольно небрежная

декорация и никакая не жизнь.

      - Это… безнадежно?

      - Нет. Тяжело только. Вон Чингис-хан в конце концов одолел-таки

Джамуху. Дело в том, что со Зверем Судьбы самым удачливым изменяет их

удача, и брать приходится только упорством и силой… Хотя, как я уже

говорила, кто-нибудь другой может разделаться с таким вот Зверем без

особенных усилий. Вся сила и все оружие его может быть предназначено

только против одного.

      - Красиво. Только думаю я, что ты ошибаешься. Потому что либо у

меня нет никакой судьбы, которую можно было бы сожрать, либо ВСЕ

вокруг меня такие вот звери. Все зверье, без исключения. Я не хочу

видеть никого из тех, кого хоть когда-нибудь знал. И никого из тех,

кого могу представить себе.

      - А ты и впрямь не наемный убийца. Масштаб не тот. Тебе бы всех

и сразу, да? Красиво, - она одобрительно кивнула, - чувствуется размах

и это, как его? Удаль, верно?.

      - Нет. Ты меня совершенно неправильно поняла. То есть, - с

точностью до наоборот. То есть той же самой цели не видеть, не

слышать, не зависеть и не страдать, можно достигнуть и другим

способом, прямо противоположным… А вообще-то… Знаешь, что было бы

лучше всего? Не надо было человеку происходить от обезьяны. И той ни

от кого не нужно было происходить. Ничему вообще не нужно было

появляться, и если этого никак нельзя поправить вообще, то очень даже

можно для себя, а это, в конце концов, - главное. И это самая

последняя истина, то самое, что обещал Христос: конец времени и,

наконец, никаких больше "завтра". После этого всякая другая мудрость

ни к чему… Вот опять ты умудрилась как-то так отвлечь меня своими

выдуманными Зверями, но только не до конца: так кто ты такая и что

здесь делаешь?

      - Да, я ведь не представилась, а это невежливо. Меня зовут Елена

Тэшик. Кроме того, разумеется масса всяких разных кличек. Более или

менее глупых.

      - А-а, да! Станислав. Полунин. Кличка только одна, я ее уже

назвал, так что, с твоего позволения, повторяться не буду… И с какой

же миссией тебя сюда направили?

      - Сама себя направила. А в характере миссии я еще разберусь, уж

это будь уверен.

      Она хихикнула.

      - Ты чего это?

      - Да уж больно ты чудной. Страшно серьезно ко всему относишься.

Особенно к себе. И всю эту чушь несешь с таким серьезным видом, что

начинаешь верить, будто все это и вправду всерьез.

      - Знаешь, что напоминает наш с тобой разговор? Вяґазкий такой,

тоскливый сон, когда ты ишешь чего-то, или куда-то стремишься, и тебе

все время что-то мешает. По мелочи, но все время. Ты превратила самый

обычный разговор в какой-то сюр.

      - Во что, - она наморщила брови, - превращает?

      - Ладно, неважно. Главное, что речь твоя ґ вылитый сон. Все

слова вроде бы понятны, а все вместе ґ не разберешь. Слушаешь, и все,

вроде бы, понятно, а потом никак не можешь взять в толк: а что ты,

собственно, понимал?

      - Тем более интересно будет прийти к взаимопониманию, понимаешь?

ґ И она, внезапно остановившись, вдруг приблизила свое лицо к его,

заглядывая в глаза, чего он всю жизнь избегал изо всех сил, а вот

теперь ґ не смог, и у него разом захватило дух. ґ Я, к примеру,

поняла, что тебя, кажется, чрезвычайно сильно волнуют твои сны.

      Он ґ молчал. До этого, слишком погруженный в свой План, или же

по какой-то другой причине он не приглядывался внимательно к своей

новой знакомой, хотя тут уже было достаточно светло. Она была

потрясающе красива. До немоты и вдруг пересохшего рта. Настолько, что

он вдруг смертельно затосковал, как с ним бывало в иных случаях при

встрече с чем-то очень хорошим, качественным, - и отвел глаза.

Хотелось плакать, как в давным-давно позабытом детстве, но он, с

усилием проглотив вставший в горле комок, вернул себе дар речи.

      - Волнуют, еще как волнуют. Как же не волновать-то. Кроме снов,

у меня почти что и нет ничего… Хочешь самый распространенный сюжет? ґ

Прошипел он, ощутив прилив особого, мрачного возбуждения. ґ Видишь ли,

у того, кто приставлен посылать сны мне, есть дежурная тема: нечто

вроде совершенно темной пещеры, полностью залитой водой и при этом

довольно тесной, грудь разрывается от нехватки воздуха, но еще

страшнее - судорожные поиски выхода из этой темной подземной ловушки,

когда его просто нет, и ты знаешь, что нет, но все равно ищешь. Этот

сюжет повторяется никак не реже раза в месяц, но иногда и пару раз в

неделю. Доброму человеку впору бы проснуться, но только у меня и явь

ничем не лучше этого сна. А кто-то, наверное, - тот самый сценарист, -

подсказал мне название, я уже говорил тебе о нем, только не говорил -

откуда: Завтра, Которого Нет. Понимаешь? Оно есть, но его в то же

время и нет. Не понима-аешь... А я - сразу понял, хотя пусть меня

убьют, если я помню, откуда взял эти слова. Я услышал, и тут же

представил себе длинную череду таких вот Завтра. Которых все равно,

что нет… Но это ничего,- продолжил он, задыхаясь, - это я привык, это

почти что и не доставало уже. Но в последнее время, пошли сны другого

сорта. Потрясающе яркие. Жизненные настолько, что и не отличишь.

Приятные. Из них я узнаю много такого, чего, - клянусь! ґ никогда не

видел, не слышал и не читал. Вот они-то как раз меня и допекли. Они-то

и оказались самым страшным. Знаешь, почему? ґ И сам же, не дожидаясь

ее, ответил. ґ Да потому что приходится просыпаться! А вот это

оказалось для меня уже слишком. Раньше мир и люди казались страшными,

угрожающими, отвратительными, но теперь, после тех снов, они стали

нестерпимыми.А еще я боюсь их, потому что и впрямь кое-когда не могу

отличить их от яви. Страшно не знать, во сне ты или наяву. Мне и

сейчас кажется, что все это ґ сон.

      - Это легенда, что есть такие сны, которые нельзя отличить от

яви. И способ есть самый простой. Нужно всего-навсего попробовать

прочитать любой текст. Ну, - хоть книжку какую-нибудь. Если

получается, - то, скорее всего, не спишь, а если сумеешь убедиться,

что он еще и не меняется в зависимости от твоего настроения, - то

тогда можешь быть уверен. Как-нибудь попытайся.

      - Непременно. ґ Он зло улыбнулся. - Да. Как-нибудь ґ обязательно.

      - Так и кажется, что ты пытаешься придать себе значительности,

намекая на какие-то обстоятельства, важные, но никому, кроме тебя,

неизвестные. Вид надуто-таинственный.

      - Пусть будет так… Но мы почти пришли.Как раз тот самый случай,

когда "почти" - не считается. Сидят, с-суки!

      В скудном свете одинокой лампочки было, тем не менее, вполне

отчетливо видно, что Карл Эгоныч со своим плотным другом, специалистом

Юрком, да, действительно, сидят, оседлав лавочку. Между ними виднелась

расстеленная газетка, на которой красовались надкусанные помидоры и

плавленые сырки с полусодранной фольгой. Тут же высилась емкость на

0,7 темной жидкости и два граненых стакана: в этакой обеспеченности

явно сказывалась близость к родимым базам.

      - Что ж делать-то? ґ Нерешительно проговорил он. ґ Хоть

взаправду с другой стороны, по стенке на болкон карабкайся. На

четвертый этаж…

      - Не-ет. ґ Она некоторое время молча приглядывалась к пирующим,

а потом, чуть помедлив и склонив голову к плечу, задумчиво продолжила.

- Мы постоим тут, за углом, и выждем надлежащее время. Хотя бы для

проверки его природы.

      В словах ее чувствовалась совершенно непонятная, но абсолютная

уверенность, такая, что он поневоле подчинился. ,а она снова подняла

голову к мрачно-кудлатому, розовому от городского света, чреватому

грозой и возбуждающей какой-то угрозой небу, и теперь оно почему-то

казалось оно куда более близким. А она снова пробормотала, как будто

бы себе самой и не вполне понятно:

      - Странно как-то: ведь типичнейшая же, махровая Окраина, а

плотность населения-а! Как бы не побольше, чем на Харральда…Что там не

говори, а есть что-то глубоко противное в улицах, особенно если их

много. Ты погляди только, - вот где ужас-то!

      И он поглядел, и почувствовал вдруг дикую, ненужную, душную

расчлененность, от которой начало тупо давить голову: ширмы,

скрывающие только другие ширмы, самоутеснение до безвыходности в самой

страшной его форме, когда, выбравшись из одной ловушки, попадаешь в

другую, более обширную, а один коридор ведет только в другой коридор,

и они бесконечно изгибаются, обходя что-то, ведут окольными путями и,

в конце концов, обходят все, минуют все и ото всего уводят. Когда он

опомнился, очнулся от своих мыслей о вновь и по-новому воспринятой

Безысходности, о том, что все это, - малость разбавленный и оттого

только еще более противный ад, лицо его было мокрым от слез.

      - Теперь есть повод еще раз спросить тебя: зачем ты явилась и

стала мне очередной помехой? Почему помешала мне, испортив такой

удобный момент?

      - В чем ґ помешала? - Рассеянно спросила она и замолчала, потому

что во двор, устало хрустя колесами по гравию дороги, вполз

милицейский УАЗ-ик, и она со страшным любопытством наблюдала за его

движением:

      - Интересно. И тут то же самое. Все до странности расчленено...

Коро-отенькие огрызочки из которых все и слеплено. Я кое-где видела

подобные штучки, но не до такой все-таки степени. Тут металл из руды

делают?

      - Из чего ж еще?

      - Тогда тем более непонятно. Рудное тело ґ само по себе

превосходная машина.

      Вряд ли милиционеры приехали по делу. Скорее, - привезли на

время или же совсем кого-то из своих, домой. Один, во всяком случае,

вылез из машины и целенаправленно отправился в один из соседних

подъездов. Водитель ґ остался на месте, а еще двое ґ выбрались из

машины и стали неподалеку, закурив. Один из них, тот что помоложе,

судя по тому, как выворачивалась из его непослушных пальцев сигарета,

был тяжело, застойно пьян. Он курил, покачиваясь, и медленно озирался,

ноздри курносого носа были раздуты от злобы даже не важно ґ на что,

просто так, а взгляд его почти бесцветных, остекляневших глаз был

полон такой бессмысленной лютости, что делалось страшно. Наконец,

взгляд этот наткнулся на двух выпивающих парней, и они почувствовали

его, и немедленно сжались. Страж порядка проснулся в пьяном

немедленно, глаза его несколько оживились, и он преувеличенно-твердой

походкой направился к нарушителям.

      - Так, значит? Распиваем в обш… оп-щес-ственном месте?

      - Не, не… - примирительно проговорил Карлуша, - уже уходим. Все

нормально, командир…

      Тот стоял некоторое время, пытаясь понять, что именно ему

сказали, но, в конце концов, все-таки понял, а поняв, - сделал выводы:

      - Щто-о?!! Щто ты сказал?

      За этим последовал короткий шаг вперед и сокрушительной силы

взмах дубинкой. Плотный Юрок, с потрясающей, крысиной юркостью

перекинул ногу через лавочку и бросился наутек. Гинтер, которому,

собственно, и предназначался удар, шарахнулся назад, увернувшись от

смертоносной булавы, задел задницей за стену, чуть не упал и кинулся

вслед за другом. Сила удара бросила милиционера на лавочку, он не

удержался на ногах, уронил фуражку и со страшным матом опрокинулся на

заплеванный асфальт. Тут же поднялся, на удивление быстро, и бросился

в погоню. Подобно велосипеду, набрав скорость, он одновременно набрал

и устойчивость. Был ли он хорошим спортсменом, или это злоба его

окрыляла, но только расстояние между ним и жертвами начало

сокращаться, и, очень может быть, что он так бы и догнал хотя бы

одного, не попадись ему под ноги проклятый поребрик. Он снова, со

всего размаху, плашмя шлепнулся на землю, сдавленно вякнул и замер в

такой позе. Друг его, докурив, вытащил из кабины шофера, поправил

фуражку, и направился на помощь к павшему товарищу.

      - Саня! ґ Ласково прогудел он, без особых усилий подымая

товарища на ноги. ґ Раз у подъезда сидел, так, значит, местный?

      - Ну?

      - А Валерка тут живет… Так что потом с ним разберешься, никуда

он не денется…

      - То… щно?

      - Ну. Я тебе говорю! Отметелим, а потом еще и возьмем… А там ґ в

прессовку. Так что пошли в машину, мы тебя домой отвезем…

      И он тут же, послушно, как это не так уж редко бывает с пьяными

буянами после приступа буйства, дал увести себя в машину. А гостья,

внимательно понаблюдав некоторое время за опустевшим полем битвы

своими спокойными, в этот момент ґ странно-прозрачными глазами, после

паузы подвела итог:

      - Если этот пьяный солдат не друг тебе… Если ты заранее не

попросил его оказать тебе услугу… Или не заплатил ему за нее… Тогда

нам оказалось достаточно выждать, и это - не настоящий Зверь твоей

судьбы и не тот, кто залег твой путь. Дутое ничтожество, мнимая

величина, и тебе совершенно незачем бояться его.

      - Тебе хорошо говорить, - проворчал он, успокаиваясь, - а

вообще-то, - в плане театральной критики, касательно той роли, которую

ты играешь, - учти, что разговариваешь ты навроде нудного профессора,

логика или математика. Отнюдь не девчонки. На диво педантичная манера

выражаться. Или и мышление такое же?

      - Скажем, - странно усмехнулась она, - эпизоды имеют место… Я

знаю за собой этот порок.

      - Или среди предков немцы со шведами были?

      - И опять, - она рассмеялась, - имели место эпизоды…

      - Ладно, - прервал ее он, - нам пора домой. Уже давно пора.

      И действительно, они уже шли к подъезду, когда первые капли,

тяжелые и холодные, как пули, буквально просвистели мимо их ушей,

наискось врезаясь в пыльную землю, пыльную листву деревьев, пыльный

асфальт и пыльный воздух, поэтому последние метры они буквально

пробежали, сгибаясь и втянув голову в плечи. А когда они, впопыхах,

влетели в подъезд, и дверь захлопнулась за ними, снаружи тут же

полыхнуло, а следом отрывисто, оглушительно, взорвался гром. По

инерции, стремглав, взлетев на четвертый этаж, они остановились. Он

открыл дверь ключом, делая вроде бы как приглашающий жест, но,

одновременно, как-то перекрывая вход. Он еще раз, на всякий случай

глянул на нее. Все верно. Потрясающая внешность. Ослепительная

настолько, что даже глядеть больно. Длинное оранжево-золотистое платье

из чего-то вроде тяжелого шелка. Надо сказать ґ ис-сключительно

подходящая одежка для ночных прогулок по этому городу. Она бы еще эту,

как ее? Парчу напялила. Златотканную. А на фоне стены, окрашенной

масляной краской неописуемо мерзкого цвета, испятнанной черными

кляксами "жучков", испещренной глубоко врезанными матершинными

граффити с грамматическими ошибками, Елена Тэшик просто-напросто

светилась. Так что снова пришлось отводить глаза, - чтобы не слишком

расстраиваться.

      - Моя мама, - проговорил он чуть шутовским тоном, - всегда

говорила мне, чтобы я никогда не впускал в дом незнакомых, - но так

как мы, вроде бы, познакомились… Проходи и чувствуй себя, как дома …



4.



      - Нет, здесь я не могу чувствовать себя, как дома. ґ Проговорила

она, непринужденно ставя свою сумку на доисторическую, шатучую

табуретку, установленную в передней как раз на этот случай. ґ

Подобного жилища я не видела попросту никогда. Бывала и в дворцах, и в

землянках, а вот точно такого, ґ нет, не видела. По-моему, подобное

можно построить только нарочно…

      Сумка была пошита из чего-то, похожего на толстый ковер,

украшенный яркими изображениями деревьев, похожих на кресты с

загнутыми кверху перекладинами, диковинных зверей о шести, восьми и

даже, кажется, двенадцати лапах. Цветами, высотой не меньше деревьев,

и кургузыми человечками с квадратными головами, квадратными пятками,

без шей и с угловатыми конечностями-обрубками. Интересно, в каком это

магазине она купила такой вот баульчик? За окном снова полыхнул

бешеный голубовато-зеленый зигзаг, на мгновение превратив все,

находящееся в комнате в подобие сверхконтрастной черно-белой

фотографии, и, слившись воедино с оглушительно-трескучим раскатом

близкого грома, послышался обвальный, устрашающий рев падающей воды.

Следующие вспышки молний показывали только полупрозрачный, пузырящийся

поток, сплошняком идущий по другую сторону оконного стекла, что мелко

дрожало под натиском ливня. Гостья, опершись на подоконник и почти

прислонив лицо к залитому водой стеклу, смотрела наружу, как будто там

можно было хоть что-то рассмотреть. Ее неподвижная фигура… производила

впечатление. А вот интересно, какого роста были боги-олимпийцы? Титаны

ґ титанического, гиганты ґ гигантского, а вот олимпийцы? У греков,

кажется, на эту тему не сказано вовсе ничего конкретного. Вздохнув, он

отвлекся от созерцания увлекательного зрелища ее спины и решил

проявить, - с учетом имеющихся возможностей, - гостеприимство вкупе с

определенной долей светскости:

      - У вас… там кофе ґ пьют?

      - Да, конечно… Спасибо.

У мамаши хранился определенный запас коричневых горьких зерен, к

которым имела право прикасаться только она сама, мотивируя это

пониженным давлением и частыми мигренями, причиной которых,

разумеется, было исключительно только общение "с ними, свиньями". Но

заваривать его он, тем не менее, умел.



      - Слушай, - сказала ему она, потрясая в воздухе той самой

злополучной тетрадкой, когда он спустя пятнадцать минут вернулся в

"столовую", - это ты, что ли, писал?

      Подойдя, он молча отобрал у нее послание, унес, и только после

этого счел нужным ответить:

      - Между прочим, - последнее это дело, - читать чужие письма.

Особенно если они вовсе не тебе предназначены!

      - Да откуда я знала! Нет, - но ты это - всерьез?!!

      - А вот это уж, извини, совершенно не твое дело!

      - Нет, разумеется, размолвки с родителями ґ дело нередкое, но…

      - Слушай-ка, - довольно бесцеремонно перебил он ее, задыхаясь, -

ты моих родителей знаешь? Нет!? Тогда заткнись, ради бога!

      - А тут не может быть, - осторожно спросила она, - что это все

под влиянием минуты? Знаешь, как бывает, - с вечера одно, а утром,

глядишь, и другое. Как говорил один мой знакомый, - спьяну и с

похмелья ґ два разных мненья?

      - Вот тут ты, знаешь, ошиблась. Тут не импульс. Тут исход

до-олгой агонии. Эта душонка как раз долго и изобретательно боролась

против этого простого, ясного, единственно верного решения. Я очень

боюсь, что она и сейчас хитрым образом извернулась, когда вдруг, ни с

того, ни с сего я решил привести сюда тебя.

      - Единственное? ґ В голосе ее слышалось явственное сомнение. ґ

Но так, прости меня, не бывает. Когда человек перестает бояться

смерти, решив, что жить или умереть ґ не так уж важно, он обретает

громадную силу. Невиданную неуязвимость. Не достойнее ли был бы путь

какого-нибудь отчаянного поступка, прямо ведущего к цели? Потому что

как можно победить отрешившегося от попытки выжить?

      -Э-э-э, - он мимолетно улыбнулся хитрой улыбкой придурка,

поймавшего, по его, придурошному, мнению, собеседника на явной

нелепости, - тут то-онкость есть... Не дорожить жизнью и не бояться

смерти - вещи очень даже разные. Я не дорожу жизнью, совсем ее не

люблю, но смерти боюсь. И того гаже, - больше смерти боюсь людей, их

ярости и любой ярости вообще. Меня и сейчас, когда я решился, и, если

б не ты, уже был бы… по ту сторону, можно заставить пойти на любые

унижения самым элементарным хамством… Да я же писал все это… Так что я

тут подумал-подумал, да и понял совершенно ясно, что живу по чистому

недоразумению. Этого просто не должно было быть. Понимаешь? Э-э-э, -

он безнадежно махнул рукой, - ку-уда тебе! Из тебя радость бытия и

уверенность в себе прямо-таки прут, это видно невооруженным глазом. А

у нас говорят, что сытый голодного не разумеет. Очень правильно

говорят.

      - О, я, кажется, нашла! Скажем так: ведь возможны же разные

способы и несколько попыток. Так кому же будет хуже, если первая

попытка окажется неудачной? Разумеется, если избранный сценарий будет

достойным предприятием?

      - Я сказал тебе, по какой причине это совершенно не подходит для

меня, но ты все-таки выскажись. Потому что сдается мне, что ты имеешь

ввиду что-то, что хорошо знаешь. То, как, наверное, поступают в

подобных случаях где-то там у вас.

      - Там, у нас, в подобных случаях отправляются в Брод. Не только

в подобных, конечно: в некоторых компаниях того, кто не был в Броде, и

за человека-то не считают… Но когда бывает вот так (хотя есть у меня

доля сомнения), - то почти без исключений.

      - Я сейчас опять начну про разговоры во сне. Ты не видишь, что я

вовсе тебя не понимаю, и понятия никакого не имею, что такое этот

самый Брод? У нас ґ это мелкое место, в котором можно перейти, к

примеру, речку…

      - Ну… Это когда уходишь один в неизвестное, пустое, неизвестно

чем чреватое место. Куда угодно - только от всех своих.

Основоположником считается Прародитель Тартесс. Он был зрелым мужем,

но потом, как-то само собой, это стало делом самых молодых. Когда

что-то начинает теснить тебя, ты просто уходишь в Брод. Туда, где ты

никому ничего не должен ни за какие благодеяния. По традиции принято

считать, что уходящему в Брод ВСЕ РАВНО - жить или сдохнуть. Так или

нет, но такая позиция помогает... Не знаю, как объяснить... Жить

полностью, всеми клетками и нервами, в полную меру. Твердых правил

нет, но все-таки не слишком похвальным считается брать себе вещи из

дому... У друзей, у чужих - да. Так что помех нет.

      -С ум-ма сойти! До чего же забавно выходит-то. А у нас, знаешь

ли, - не поймут. Заберут в милицию и, по выяснении обстоятельств,

вернут домой. И ничего, кроме ободранной КПЗ, в нашем варианте Брода

не увидишь. Только один вариант. Так что, - увы! Ты это, - пей кофе…

Вроде бы получился.

      - Ага, - она рассеянно кивнула, и задумчивость эта в ее

исполнении, в сочетании со всем ее обликом выглядела отчасти даже

устрашающе, - у меня бренди есть, довольно приличное. Давай за

компанию?

      Он пожал плечами, - мол, почему бы и нет? Гостья достала из

своей диковинной сумки довольно причудливую кубическую бутылку

радужного стекла, плеснула в дымящиеся чашки толику бледно-желтого

содержимого, и вкус у кофе стал ґ как огонь, и огненный аромат этот

воспринимался не носом, не небом даже, а как-то всей головой, рождая

буйство мыслей.

      - Ты рассказал мне достаточное количество достаточно-страшных

вещей, но есть и то, о чем ты не подумал: представь себе чувства того,

кто по своей воле попал в необратимую ситуацию. Не тесная, залитая

темной водой труба под землей, о которой ты говорил, а водоворот,

черная воронка, которая засасывает тебя, и поздно становится:

сожалеть, и тщетно: говорить, что пошутил и не хотел ничего такого.

Только те, кто совсем уж ничего не понимают в смерти, могут думать,

что это один только миг. Это только со стороны, а для любителя простых

решений миг может растянуться в тысячелетия. И ты тысячелетия будешь

кружиться в этом черном вихре, и будешь вопить снова и снова, что

ничего такого не хотел, что ты не думал… Нет, это и впрямь будет самое

правильное определение: не думал.

      - Слушай, тебе сколько лет, а? Тысячи три? Или, правильнее

сказать, миллионов двадцать? Больше? Вопрос не имеет смысла? А?

      - Гораздо меньше. Примерно шестнадцать. Хотя, конечно, в

каком-то смысле… Пожалуй, ты снова прав: вопрос не имеет того смысла,

который ты, наверное, в него вкладывал.

      - Ага, - чутье, окрыленное гремучей смесью крепкого кофе с

дьявольским напитком, устремилось напропалую, - это, наверное, значит,

что у тебя есть еще и другие рецепты?

      - Вряд ли это можно назвать рецептом. Везде, во всех обществах,

есть те, кто по слабости или в силу убеждений отказались от насилия и

любой борьбы вообще. Кое-где их считают находящимися под защитой

волшебных сил, кое-где, как, к примеру, монахов, ґ под особым

покровительством Бога, кое-где, - ничего такого явно не думают, даже

презирают слегка, но все-таки не трогают. Нигде.

      В таком случае ґ поздравляю. Ты, наконец, отыскала исключение.

Тут трогают всех, и никто не может считать себя в безопасности, не

имея зубов, когтей и наглости. Тут не скажешь, как в детстве, чур

меня, не спрячешься в понарошечном "домике", не укроешься под

призрачной броней. Нету никаких таких границ, понятно? Разом угодишь в

придурки, и все сразу же станет еще хуже. В десять, в сто раз.

      - Но ведь был тот же Христос! Он проповедовал ненасилие, но как

можно назвать слабым того, к кому шли за помощью… нет, не так: за

Спасением?

      - Ты это про того, кто обладал куда большим, чем любое мужество,

пусть даже самое большое, - божественной сутью? Это было бы смешно,

если бы не было ересью. Впрочем, - я, на самом деле, не верю и говорю

только про то, что написано. И я знаю, что говорю. Потому что есть

смысл в хороших людях и в злодеях, в серых личностях и в уродах. Даже

в безмозглых идиотах есть очень большой смысл, а вот я - недопустимое

по определению противоречие. Не в смысле сложной, противоречивой

натуры, как говорят у нас, желая оправдать выходки какой-нибудь

заслуженной и высокопоставленной сволочи, а в смысле

холодильника-кипятильника или корня квадратного из минус единицы.

Такого просто не должно быть, а уж наделять такую вещь душой… Это уж

такое недоразумение, что любая вера в Бога сама по себе становится

кощунством, потому что нельзя приписывать такое Всевышнему. Так что

Бога все-таки нет, а потому пусть и невозможное - не существует.

      Во власти какого-то мрачного вдохновения, охватившего его в эту

ночь, хотя, вообще говоря, ему не было присуще испытывать какое бы то

ни было вдохновение, он машинально, как воду, выпил содержимое

неизвестно откуда взявшегося широкого бокала изысканно-криволинейных

форм, словно у причудливого цветка орхидеи, и решительно поставил его

на стол. Вот так! Не истечение в слезы и жидкую слизь, а ґ Воля К

Смерти. Сейчас, вместо исполнения Плана, он предпочел бы шагнуть в

пропасть: пусть последний, но все-таки Шаг. Потому что впервые в жизни

к словам его и намерениям отнеслись всерьез и дали себе труд

выслушать. Потому что музыка грома, воды и ветра, вся это окончательно

взбесившаяся к этому времени стихия за окном вызывают душевный подъем,

пусть даже подъем этот ґ перед падением. Потому что… Потому.

      - Мы с тобой что-то заболтались, а, между тем, на улице такая

Погода, которую не так уж часто можно встретить в наше упадочное

время. Упустить такое, - вовсе непростительный грех… У тебя тут есть

какая-нибудь терраса?

      - Ага. Как раз между бассейном из черного мрамора и зимним

садом. Висячим, как у Семирамиды, только в полтора раза больше.

      - Понятно. А что есть?

      - Балкон и сколько угодно крыши. Только туда люк забили еще

прошлым летом. А балкон, ґ вот она, дверь.

      Елена Тэшик, обладательница множества глупых кличек, снова

распахнула свою сумку, и ему тут же захотелось протереть глаза, потому

что в руках ее он увидал очень на вид добротную, солидно выглядящую

флейту. Он всего пару раз видел похожие, а в руках не держал никогда.

Следом гостья вдруг потянулась, как тяжелая, бесшумная кошка, и ее

диковинное платье вдруг словно само собой соскользнуло с ее тела. На

это… Стоило глянуть. При всем изяществе пропорций, это тело не назвал

бы хрупким даже записной льстец. Еще можно было бы сказать, что ее

нагота ґ ослепляет, если бы от нее не веяло в этот момент какой-то

сосредоточенной, тяжелой, почти пугающей мощью.

      - Пойдем, проводишь меня. В таких случаях без хозяина ґ никак…

      Балкон был, как балкон, два с половиной метра на полтора,

заваленных всяким хламом, который якобы мог когда-то в будущем

пригодиться. Сейчас вода с неба шла таким потоком, что не было видно

даже перил. Не было видно ничего, кроме сплошной водяной завесы, в

которой, дробясь радужными искрами, почти вязли даже сполохи молний.

Кроме молний, подсвечивая непроглядный ливень, пробивался неизвестно

откуда все тот же слабый, но, однако, вполне заметный мутно-розовый

свет. Она, как положено вежливому гостю, сделала вид, что без него ґ

никак, а он, как гостеприимный хозяин, сделал вид, что этому верит.

Вода валила с неба таким потоком, что чудом казалась даже сама

возможность дышать, а длинные сатиновые трусы мгновенно прилипли к

коже настолько мерзким, холодным пластырем, что он вдруг решил

поверить в собственную невидимость, содрал их и швырнул в светлый

проем двери, пока еще тот был виден.

      Уже давным-давно перила должны были преградить им путь, но они,

отфыркиваясь от заливающей лицо воды, все шли вперед по теплой

пузырящейся воде, покрывающей теплый, ровный камень. И уже несколько

раз ему казалось, что босая нога его нащупывает вроде бы стыки между

плит. Он оглянулся ґ и не увидел светлого прямоугольника двери, глаза

не могли видеть дальше, чем на несколько метров, но какое-то чувство

подсказывало ему, что вокруг ґ бесконечный, ничем не ограниченный

простор, непостижимо вымощенный плитами, озаряемый непрерывно

сменяющими друг друга молниями и накрытый сплошной завесой

гигантского, теплого, почти безветренного ливня. И казалось, что

ливень этот так же заливает весь мир, все миры, всю вселенную, так же

вымощенную теплыми каменными плитами, соединенную в единую равнину,

которой поистине нет границ и пределов.

      Разумеется, он никогда не смог бы поверить, что звук флейты

будет слышен средь непрерывного рокота громов и рева падающей воды, но

холодный, как льдинка, чистый, негромкий вроде бы свист древнейшего из

инструментов рассекал царящую вокруг какофонию без видимой натуги, как

безупречное, бесстрастно сверкающее лезвие в руках молодого, а от

молодости ґ очень серьезного и беспощадного бога рассекает

непроворотную толщу косной материи. И непонятно, как она вообще

умудрялась играть, но, тем не менее, очень скоро начало казаться, что

поступь громов и движение водных потоков подчиняется этому отрешенному

свисту, следует за ним, и уже в чередовании вспышек на небе

обозначился некий ритм, закономерность. Точно она пасла стихию, как

пастух пасет вольно кормящийся на лугу скот. В десяти шагах, вся в

пелене струящейся воды, ее фигура то застывала на миг грозным черным

силуэтом, окруженным огненной каймой очередной вспышки молнии, то

обращалась в смутную тень, едва видимую все в том же всепроникающем,

непонятно откуда исходящем мутно-розовом сиянии. Потом он не мог бы

сказать, сколько прошло времени, прошло ли хоть сколько-нибудь, и

имело ли смысл само время, прежде чем фантастическая тема для одинокой

флейты в бесконечности с небесным оркестром начала приходить к

завершению. Последний звук замер, потерявшись в ровном шуме дождя,

Елена Тэшик медленно подняла склоненную голову и отбросила назад, за

спину темные водоросли длинных мокрых волос. Стоять под этим дождем,

глядя на свою непостижимую гостью можно было бесконечно, и это снова

было оцепенением, только другим, совсем не тем, что в сумрачной

комнате и в ожидании неизбежного конца, с темным зеркалом,

подстерегающим в темной передней. И, занятый этими мыслями, он не

сразу заметил, что идет с ней бок о бок, полуобняв ее мокрое, голое,

твердое тело и сам обвитый ее гибкой рукой и чувствует скользкие,

тяжелые струи ее мокрых волос. И опять, так можно было бы идти

бесконечно, бездумно ступая босыми ногами по теплой воде и чувствовать

рукой и плечом ее тело, и если рай отличен от этого, то он, конечно

же, хуже, потому что ничего лучше попросту не может быть, это

немыслимо ґ быть лучше…

      Неплотно притворенная балконная дверь со светом, видимым через

стекло, возникла перед ними вдруг, будто вынырнув откуда-то, и

оказалась в двух шагах, и сразу же мир, словно прорвавшись сквозь

непроницаемую завесу, обрел свою обыденную реальность и вещественную

ощутимость.



5.



      Завернувшись в какую-то полосатую накидку тонкого полотна,

бывшую наподобие бурнуса, и извлеченную из таинственных, неисчерпаемых

недр все той же сумки, она расчесывала мокрые волосы и это тоже

неожиданно оказалось тем еще зрелищем, глаз не оторвать. Он и смотрел,

да что там ґ смотрел, пялился непрерывно и совершенно неприлично, и

понимал это, но ничего не мог поделать с собой. И все-таки она снова

удалилась от него, и вообще все стремительно и неудержимо возвращалось

на круги своя, а вместе с этим возвращалось давешнее отчаяние. И тут

ничего, совсем ничего нельзя было поделать. Нет никаких путей и

возможностей.

      - Послушайте, - задумчиво проговорила гостья, впрочем, не

оборачиваясь и продолжая изучать себя в зеркале, - вот я стою к вам

спиной и все равно чувствую обращенный на себя непрерывный взгляд… С

моей спиной что-нибудь не так, или есть еще какая-то другая причина?

      - А… Да, извините. - Угрюмо пробормотал он и тяжело потупился,

но от этого отчаяние, наполнявшее его, как полая вода, прорвало все

запруды и хлынуло через край:

      - Да… - Он замолк, изо всех сил пытаясь проглотить шершавый

сухой комок, застрявший в горле, а потом его вдруг прорвало. - Да ты

вообще имеешь хоть какое-нибудь представление о силе своей красоты?

Понимаешь, как она может подействовать на какого-нибудь обычного

человека, особенно ґ здесь? Все знаменитые красавицы, все эти призовые

кобылы с бесчисленных, как морской песок, конкурсов, перед тобой ґ как

серый пепел, как стылый уголь, как старая ветошь. При взгляде на твое

тело любой честный скульптор разбил бы все свои статуи, отрубил бы

себе руки, выколол глаза… Или пошел бы в отшельники от отчаяния…

Потому что нестерпимо, когда то, что находится на расстоянии

протянутой руки, на самом деле оказывается дальше самых дальних звезд

и куда недоступнее, чем звезды, и не взять, и не достать… Ты за

пределом, далеко за пределом, и любому мужчине ґ мука глядеть на тебя,

а для меня ґ это и вообще нестерпимо, убийственно. Если бы бог был,

если бы я верил в бога, я попросил бы Его, чтобы Он позволил мне

умереть именно от этого… Гос-споди!

      Прикрыв лицо руками, он отвернулся, и забормотал монотонно, как

читают молитву, отчаявшись, как убеждают самого себя, что это ґ не

смерть, как зовут умершего ребенка.

      - Но тебя же нет, правда? Тебя нет, потому что не может быть.

Подъезд этот есть, вонючий двор ґ тоже. Есть Карлуша Гинтер с

приятелем, даже тот пьяный милиционер, наверное, есть где-нибудь, хотя

и непонятно ґ зачем… Скука есть, страх, убожество, а тебя ґ нет… Нет!

      - Для того, чтобы убедиться в обратном, достаточно всего-навсего

обернуться и посмотреть…

      - Не хочу даже смотреть!

      Но, разумеется, обернулся все-таки, и после этого он замолчал,

внезапная немота овладела им, он уже не слышал и не смог

разговаривать, и только беззвучно шевелил губами, силы и выдержка

изменили ему, он двигался к ней какими-то дергающимися шагами, словно

через силу, кривя лицо натужной гримасе, а, подойдя, судорожно, с

неистовой силой вцепился в ее одежду, пытаясь что-то сказать, но не

смог. Колени его подогнулись, и он, закатив глаза, повалился на пол у

ее ног. От растерянности красавица подхватила его на руки и без

заметных усилий уложила на диван. Когда, спустя несколько минут, он

открыл глаза, они смотрели неподвижно, а лицо его было залито слезами.

Гостья пыталась хоть как-то расшевелить его, но он молчал, по-прежнему

уставившись в одну точку. И это длилось довольно долго, пока она не

поинтересовалась:

      - Интересно, а почему тебе непременно нужно было, чтобы я ушла

до прихода твоих родителей? Они что, вообще против того, чтобы ты

водил женщин домой?

      И этот наивный вопрос неожиданно подействовал там, где не

действовало ничего. Лицо его исказила злобная гримаса:

      - Ха! Каких ґ женщин? Нет, ты что, - не поняла? Не читала разве

или решила, что я это просто так? В шутку?

      - Нет. Не знаю.

      - А если нет, то какие, к хрену, у меня могут быть женщины?!!

      И получил достойный ответ.

      Например, - сказала она, приблизив свои глаза к его и легко

целуя в губы, - вот такие. Если уж под рукой нет ничего более

подходящего.



      - Ты, наверное, не поверишь, но никто, никогда не говорил мне

ничего подобного. Странно, правда? ґ Голос ее звучал несколько

растерянно. - Это… приятнее слушать, чем я думала.

      - Гос-споди! ґ Пораженный ее словами, он резко откинулся на

подушку. ґ Да о чем ты говоришь-то?

      - Нет, на самом деле…

      - Никогда в жизни не слыхал таких глупостей!

      - Нет, правда…

      Дискуссия это происходила в краткий миг равновесия, когда он еще

мог сдерживаться и не начать целовать ее снова. Дикое признание ее, -

нарушило хрупкое равновесие. Приподнявшись на локте, он смотрел на

тело лежащей на спине Елены, воображая, что смотрит на него просто

так, как на прекрасную вещь. Что вообще способен на нее просто так

глядеть.

      - Я до сих пор не верю в… Ну, во все это… А ты! Всего того, что

я наговорил тебе, - этого еще слишком мало, и слов таких по-настоящему

нет. Ты ґ совершенство, но только не застывшее какое-нибудь, а живое,

мягкое, те-о-оплое…

      - Ну постой, ну погоди хоть немного, я…

      Но он уже и снова ничего не слышал, погрузившись в

восхитительную, теплую влажность, лучше которой на свете ничего нет и

не может быть. Это был уже не первый раз за недолгое последнее время,

и потому он смог оценить, что миг проникновения ґ прекрасен и сам по

себе, а не только тем, что за ним следует. Потому что самый первый раз

не оставил в его памяти никаких подробностей. Любовное искусство, -

это, все-таки, когда не очень надо. Или даже очень, но все-таки не

совсем. Потому что когда совсем, это не назовешь искусством. Как не

назовешь искусством грозовой разряд вроде тех, что давеча полыхали за

окнами и над головой: просто-напросто в какой-то миг напряжение

становится слишком большим, и тогда просто-напросто вспыхивает

слепящий нестерпимым, запредельным светом зигзаг, оставляющий после

себя черный, выжженный след в глазу, без деталей и промежутков. И то,

что испытываешь, когда сквозь твое хрупкое тело проходит такой вот

разряд, язык как-то не поворачивается назвать ощущением, хотя бы даже

и сильным. Удар молнии, черный след, выжженный в памяти, то, что

нельзя вспомнить и описать, когда не остается в памяти даже чувства

неотвратимости до, - а только потрясенное смятение, неудержимо

дрожащее тело после. Это не хорошо и не плохо, это вне оценок лукавого

рассудка, по ту сторону и зла и добра. Это вот сейчас, хоть и

судорожно стиснуты объятья, так что не разожмешь, хоть и темнеет в

глазах, которые и без того изо всех сил зажмурены, - все равно

хорошо-о… о… о-о-о!

       А еще он тогда, в незапамятные времена, аж час сорок восемь

тому назад, схлопотал от гости оглушительную, искросыпительную,

огнепальную затрещину. И происшествие это находилось в определенной

связи с тем, что ослепительная Елена Тэшик оказалась некоторым образом

девицей. Когда, после всего того, что произошло, он, при всей своей

неопытности, осознал этот факт, и у него хватило глупости показать

свое изумление.

      - Почему, - пораженно спросил он, - почему ты сделала это?

      - А что мне еще было делать? ґ Угрюмым тоном спросила она. ґ У

тебя был такой вид, будто ты без этого вот-вот помрешь… Очень похоже

было. Ты хоть помнишь, что говорил до этого? И как? Есть народ, не из

самых опасных, но все-таки его считают довольно воинственным. Когда

они, на войне, решают, что им все равно, остаться в живых или умереть,

то повязывают головы зеленой такой повязкой, и у них при этом бывают

такие лица… Так вот, - у тебя вчера было еще хуже… Так что делать,

если человеку очень, прямо-таки ґ позарез, нужно?

      - Да нет! Тебе-то зачем было нужно… - Он перевел дыхание,

безуспешно пытаясь подыскать нужные слова, но язык ґ словно бы

окостенел у него во рту. - Ведь говорят, что для девушки очень важно,

ну… когда в самый раз… Так за что же вдруг такая жертва?

      И вот тогда-то, после этого вопроса, как раз и треснуло

оглушительно, и зазвенело в левом ухе, как раз и посыпались искры из

глаз, а щеку словно бы ошпарило крутым кипятком.

      - За что!??

      - З-за упорство в глупости!!! ґ Медовые глаза ее сейчас пылали

лютым желтым огнем, и было как-то уж очень хорошо понятно, на что она,

в случае чего, способна в ярости. ґ Сколько бы тебе ни твердили,

сколько бы ни объясняли, - а я сегодня только этим и занимаюсь! ґ ты

так и не понял, что не свете единственно важно! Потому что все

остальное не стоит ничего! И уж тем более так называемый Цветок Моей

Невинности!

      - Извини. Но я все равно ничего не понимаю.

      - А я про это и говорю! И добавила уже куда более спокойным

голосом. ґ Дурак. Все испортил, разбираться начал… А душа бывает сыта

именно тогда, когда отдаешь просто так, ни за что, просто потому что

другому очень нужно, и даже мыслей нет о том, что кого-то там

облагодетельствовал. Просто так, понятно? Произвол. Единственное, что

ставит нас на одну ступень с любым Богом.

      Но на лице его уже блуждала умильно-подхалимская улыбка, в

глазах таяли, как тают комки масла перед жарко натопленной печкой,

последние остатки соображения, а сам он неудержимо, с вкрадчивым

упорством вьющегося растения тянулся к ее телу, потому что больше не

мог быть отдельно.



      - Ладно, - спросил он спустя некоторое время, когда они оба

отлично обходились без слов, - спрошу по-другому: почему тогда только

сейчас, почему не раньше? Если уж это так мало значит?

      Сказав это, он отодвинулся, демонстративно закрывая голову

скрещенными руками, но на этот раз никакой агрессии не последовало.

Вообще все реакции ее были настолько непредсказуемы, что сразу же

становилась ясна безмерная пропасть в их привычках, воспитании,

представлениях о должном и недолжном. Та пропасть, о которой так

славно забывалось в иные минуты.

      - А! ґ Елена беспечно махнула рукой. ґ Не знаю. По глупости. По

тупому упрямству. По дурному характеру, который от воздержания

становился и еще хуже… Нет, со мной и впрямь непросто. Недостаточно

просто. То, что ты начал со мной, поэтому вполне может превратить твою

жизнь в безумную скачку по бездорожью. ґ И задумчиво добавила. ґ Тебе

бы кого-нибудь другого.

      - Не думаю, - сказал он с легкой, только самую малость иронии

содержащей, улыбкой, как ему хотелось улыбаться всегда, да вот только

не получалось, - что мне удалось бы встретить кого-нибудь такого же

щедрого.

      - Вот видишь, у тебя уже возникло представление о какой-то там

щедрости. Именно это-то и есть возможный корень будущих сложностей,

именно об этом-то я и говорю. И никакой мистики. Потому что попади ты,

к примеру, в Рыбий Замок, тебе бы потом и в голову не пришли бы все

эти глупости о Жертве, Щедрости и Даре. И это, конечно, было бы

правильно. Но что сделано, то сделано, и переделывать что-нибудь уже…

Невозможно просто.

      - А что за замок такой? Рассказала бы пока что…

      - Ах ты, мерзавец! Пока что? Что это ты имеешь ввиду под "пока"?

      - Ну-у, - он  неопределенно повел руками в воздухе, - вообще

"пока"… Но ты все-таки расскажи.

      - А-а, это и впрямь интересно. Понимаешь, я во многих… местах

бывала, много всяких видела зданий и дворцов. Но нет ничего

причудливее и непонятнее Рыбьего Замка у меня дома. Да, именно что

дома, потому что Сулан с самого начала ґ на самом деле город моего

рода, рода Птиц. Это, - сравнительно молодой город, и, может быть, как

раз поэтому у нас так принято вроде бы как забывать, откуда взялись

некоторые вещи в нем. Понимаешь? Не помнить, не выяснять, чтобы

казались они ґ извечными, стоящими с незапамятных времен и возникшими

как бы чудом. И это в первую очередь относится к Рыбьему Замку. Иной

раз миф и на самом деле бывает нужен куда больше, чем любое точное

знание. Представь себе что-то среднее между куполом и морской звездой

с очень-очень короткими лучами. Знаешь таких? Вот-вот, очень похоже,

но только очень выпуклое. Он накрывает вершину холма на берегу, над

океаном, и между концами пяти коротких отростков, которые как будто

распластаны по склонам и погружаются в них, - метров триста пятьдесят,

не меньше. Высота ґ метров сто восемьдесят. Снаружи здание покрыто

сплошным слоем какого-то розовато-желтого вещества, усеянного

короткими тупыми шипами на широком основании, от двух миллиметров и до

пяти сантиметров длинной. Все входы ґ как косой срез спирального

коридора внутри раковины улитки. Снаружи ґ стены кажутся глухими, без

окон, но изнутри видно, что они есть и их ґ много. Замок диковинно

смотрится снаружи, но это ґ ничто по сравнению с его внутренним

устройством. Оно вызывает странное чувство какого-то увлекательного

безумия, фантасмагории, так что глаз отказывается верить всему

увиденному. Там ґ многоцветье, больше цветов и оттенков, чем можно

себе представить, но царствуют, конечно, всего три цвета: белое, синее

и золотое. К одному и тому же залу могут вести несколько наклонных

галерей-коридоров, и некоторые из них настолько круты, что тяжело

подниматься, а угодив в него, - рискуешь скатиться до самого низа ни

разу не зацепившись. Бывает так, что галерея из зала, расположенного

выше, опускается ниже уровня более низко размещенных покоев, никак с

ними не соединяясь, огибая своды поверху, бывает и по-другому. В

некоторых залах и перекрестьях коридоров собраны диковинные фигуры из

несокрушимого, вечного материала, похожего на фарфор, пестро

расписанные синим и золотым, с тяжелым основанием, в рост человека или

чуть выше, но, поднатужившись, сдвинуть все-таки можно. Если

вдвоем-втроем. Так что статуями их тоже не назовешь… Некоторые из

галерей и лестниц на разной высоте выходят наружу, а некоторые ґ ведут

вниз, глубоко под землю. Среди них есть и такие, что доверху залиты

водой, совсем-совсем прозрачной, чистейшей. Представляешь себе? Так и

уходят под воду, извиваясь, стены гладкие, белые, и ярко освещены

синими и золотыми светильниками, горящими прямо в воде, под потолком…

Это то же самое божественное "просто так", о котором я тебе говорила,

только сказанное по-другому, на ином языке.

      - А причем тут тогда я? Что дало бы мне посещение этого самого

Рыбьего Замка?

      - Это как раз очень понятно. Там, чтобы провести время в

темноте, сумраке или свете, собирается молодежь и еще те, кто устал от

однообразия впечатлений, ищущие новых знакомств и впечатлений.

Блуждание по лабиринтам Замка, - опьяняет, дарит ту крупицу безумия,

без которой пресной кажется любая жизнь. Кто-то сидит, к примеру, в

непонятно как замкнутом бублике Вольной Библиотеки, - это часа в три

ночи, - рядом идет мрачная и сосредоточенная пирушка какого-нибудь

землячества, а еще через зал идет анонимный фестиваль Звериных Танцев.

И в багровой полутьме дико мечутся, кружатся, прыгают фигуры в самых

настоящих тотемных масках, в шкурах, с подвязанными хвостами, и не

угадаешь, где ґ местные уроженцы, где ґ из переселившихся в иные…

места, а где ґ сарпразанты. Бывают и совершеннейшие чужаки, не

людского корня. Понятно, что очень-очень слабо действуют всякие там

табу на плотскую любовь, отказывать ґ мало принято, и царит

любопытство, - а каков будет этот индивидуум в сексе? Силен или слаб,

трогательно нежен или возбуждающе-груб? Умелец, каких поискать, или

робкий новичок? Говорят, что интерес вызывают буквально все. Так что и

на тебя нашлась бы стайка ряженых девчонок, помоложе меня, из тех, кто

вовремя начал, правильно, - когда появилось желание. Налетели бы,

затормошили, зацеловали… Потом начали бы отсасывать по очереди, - есть

такое модное развлечение, сосать ґ пока не попросишь пощады, а в

разгар развлечения кто-нибудь, войдя в азарт, непременно изъявил бы

желание съездить на тебе верхом. Ты верный месяц даже и не вспоминал

бы о бабах…

      - Помоложе? Почему непременно помоложе?

      - Потому что в моем почтенном возрасте люди уже находят себе

более-менее постоянного человека… или компанию, а не буйствуют, как

полая вода, в поиске… случайных приключений.

      - А ты?

      - И я буйствовала. Только по-другому.

      - То есть, насколько я понимаю, - подчеркнуто-педантичным тоном

уточнил он, - ты не относилась к постоянным посетителям этого самого

Рыбьего Замка?

      - Вообще ни к каким посетителям не относилась. Из глупой

привычки всегда поступать непременно поперек тому, что принято.

      - Хорошо, что получилось именно так, а не иначе. Ты, - чтобы ты

ни говорила, все равно самая добрая.

      - Я?! Я ґ Елена Тэшик, меня прозвали Елена-Ланцет за умение

резать, при необходимости, по живому. Когда я на Земле Т`Цанг Качена

летала на всем, что могло летать, а также кое на чем из того, что

летать, вообще говоря, не может, и дралась с пилотами Люгэ, на меня

как-то раз напали четверо дезертиров разом. Трое из них ґ выжили, но

только для того, чтобы быть повешенными. Высоко и коротко. Моими

подчиненными и по моему приказу. Без малейших переживаний потом.

      - Люгэ? Люгэ-Молот? Враг того, кого называли Прокладывающим Пути

и еще, почему-то, Воплощенным?

      Она, приподнявшись, заглянула ему в глаза, словно уколов

взглядом и неожиданно присвистнула. Резко и как-то вульгарно:

      - Так. Откуда ты знаешь эти имена? Ты никак не мог их слышать!

      - Вы не поверите, миледи, - проговорил он, нервно хихикая, - но

я знаю эти имена из сна, который приснился мне не далее, чем вчера.

      - И это ґ правда? Ладно, можешь не отвечать… Но тогда, надо

сказать, - хорошенькие же сны тебе снятся!

      - Да уж… И заметь: тот, что снится сейчас, мне тоже, в общем,

нравится. Даже побольше иных-прежних.

      - Видишь ли… Ты, похоже, прав куда больше, чем думаешь: наша

встреча ґ вполне может стоять в том же ряду, что и эти твои сны. Вроде

как дальнейшее их развитие. Ты так отчаянно искал выхода, что начал

находить его на этом пути, и уходил по нему все дальше и дальше. А

сегодня произошло то, что на другом конце совершенно случайно

оказалась я. Это не зов, это что-то вроде тоннеля, который копают с

двух сторон. Только мне пришлось прокопать совсем немного.

      - Ага. ґ Глумливым тоном проговорил хозяин. ґ Понимаю. Это у

меня дар такой, исключительный.

      - Почему ґ исключительный? Есть те, кто находят это совершенно

сознательно, от науки. Те, чей художественный гений позволяет им в

конце концов ясно увидеть то, чего другие не видят вообще. И есть те,

кто случайно набредает на что-то в этом роде, повинуясь смутному

чутью, безумию, яду. Или отчаянию, - как ты. В другое время и при

другом… скажем, - уровне самоуверенности ты прослыл бы чем-нибудь

вроде колдуна и кончил бы, скорее всего, скверно. Здесь и сейчас,

такой, какой ты есть, ты прожил бы обыкновенную, невеселую жизнь, в

которой время от времени происходили бы дикие, невероятные события. По

большей части, понятно, нелепые. Таких людей куда больше, чем у вас,

наверное, считают. А сами они, понятия не имея о сути происходящего,

считают, что все это ґ случайности, а сами они ґ просто-напросто

закоренелые неудачники. Или безумные какие-то счастливчики, везунцы,

баловни судьбы и любимцы фортуны…

      - А-а! Это можешь пропустить. Это не про меня. Ты лучше расскажи

о своих воинских подвигах. Надо понимать так, что ваша милость искала

вдохновения и тех самых новых впечатлений в драке с Люгэ и зверских

расправах над несчастными дезертирами? В замену Рыбьему Замку?

      Она фыркнула, ничего не ответив по существу.

      - Тогда ответь еще: у тебя это было нечто вроде того самого

Брода, которым ты чуть не соблазнила меня?

      - Да, что-то вроде, - нехотя ответила признанная специалистка

резьбы по живому, - причем довольно глупый вариант этого самого

"вроде". Папаша за эти самые за выходки запретил мне пользоваться

Пернатым Змеем, и теперь я вынуждена порхать своим ходом… И правильно:

жить или сдохнуть, - мое дело, дело Брода, а вот скотина ґ семейная, и

брать ее без спросу, было, конечно, делом весьма неприглядным.

Стервозной выходкой, причем ґ дурного вкуса и напрочь лишенной стиля…

      Он помолчал, а потом осведомился насквозь деловым тоном:

      - Так ты говоришь, - заездили бы? Уверена?

      - Что? А-а-а, - протянула она с явным сомнением, - да теперь уж

и не знаю. С тобой, похоже, абсолютно ни в чем нельзя быть совершенно

уверенным.

      - А на опыте проверить, - слабо?



      - О-ох, но их-то было бы много, а я-то ґ одна! Э, ты чего это

там делаешь?

      - Смотрю. Ну, любуюсь просто. Никогда не подумал бы, что она так

красива. Или это только у тебя? ґ Голос натуралиста был полон самого,

что ни на есть, возвышенного восхищения. ґ Знаешь, она похожа на

какую-то глубоководную раковину, когда она откроет створки. Внутри вся

как из розового перламутра.

      - Гос-споди!!! ґ Голос ее был полон такой страсти, что он,

вздрогнув, оторвался от исследований и замер, ожидая продолжения. ґ

Какой же ты все-таки дурак! Это что-то просто невероятное. Глянул бы

ты на свою глупо-счастливую физиономию! А какой контраст по сравнению

с выражением мирового отчаяния и вселенской скорби, которое ты носил

еще в начале этой ночи! Все! Ни малейших следов! Нет, это подумать

только, насколько мощным средством против мировой скорби, получившей к

тому же глубочайшее философское обоснование, - со скрытым шипением

излагала она, садясь на кровати по-турецки, - может служить даже самая

маленькая доза этого, - и она непередаваемым телодвижением еще раз

продемонстрировала ему давешний объект изучения, - раз, - и готово, и

мы уже совсем-совсем раздумали помирать…

      Слегка опомнившись после ее слов, он попытался было горько

усмехнуться, но при этом с некоторым смущением заметил этом, что ему

нужно вспоминать необходимое при сем напряжение мышц.

      - Знаешь, - меж тем продолжала гостья с каким-то скрытым, вроде

бы только в смысле содержавшимся шипением, - в этом есть своя, ни с

чем не сравнимая прелесть: вот так вот подсунуть юному филозофу,

мечтающему о романтическом самоубийстве на почве доморощенного

манихейства, чего-нибудь вроде самой обычной женской письки, к тому же

бесплатной, потому как собственная, и никто отчета не потребует, - и

любоваться крушением целой философской системы. Грандиозное зрелище!

Почти на уровне гибели целого Мироздания, не меньше! Я считаю, что

поступила правильно, но мне почти что жаль столь трагически погибшего

трагического образа.

      -Ты дьявол!

      -А мы, однако же, высокого о себе мнения, ежели всерьез считаем,

что нужны самому Отцу Зла. Ты себя святым считаешь? Подвижником?

Иисусом Христом? Но это все чушь, главное же, - теперь порыв твой

самоубийственный будет, - себя-то обманывать не стоит, - не вполне

э-э-э… искренним. То, что называется, - на смех. Так что можешь

выпустить пары и уже прекратить пыжиться…

      - Не-не, - заверил он, - это я так, разминаюсь. Только ты, между

прочим, - не притворялась. Орала так, что я боялся, как бы соседи не

сбежались, и требовала еще.

      - Ну… Тоже имеет место. Боюсь, что я теперь бы-ыстро наверстаю

все, что упустила за последние два-три года… В-вот ведь дура-то

упрямая!

      - Нет, ты права. Раньше была хотя бы убежденность, что жить не

стоит. Хоть какой-то стержень. А теперь, - да, я по-настоящему больше

не верю, не могу, потому что если бывает такое наслаждение, то грош

цена моим мудрствованиям, остались от них только рожки и ножки, вообще

ничего, пшик… А кроме ничего и не было, теперь и вообще ничего от меня

не осталось…

      - Ну! Не прибедняйся! По-моему, ты себя недооцениваешь: такие,

как ты, все с тем же незатейливым нытьем способны без малейшего вреда

для своего чахлого организма пройти сквозь ад и при этом ни на что не

обратить особенного внимания… Так что, сдается мне, что ты тут же,

быстренько отыскал себе новый Символ Веры взамен старому. С похвальной

быстротой и гибкостью убеждений.

      - Ты про это? Ну что ж, - замена… недурна, - и вдруг шутливый

тон его как будто бы сломался, и он продолжил, снова, враз впав в

тоску, - да вот только бесполезна-а! Слушай, раньше я не хотел и не

мог больше жить, а теперь, когда уже хочу? Будет еще только хуже,

потому что по-прежнему не могу, ведь ничего больше не изменилось…

Слушай!

      - А?! Чего?!

      - Но ты же все можешь! Я не такой дурак, я только на твою сумку

глядя понял уже, что ты точно так же можешь вывернуть наизнанку и весь

этот мир… Так что тебе стоит вывернуть наизнанку чью-то душонку,

которая еще то ли есть, то ли нет?

      - Еще раз треснуть? ґ Сонным, ленивым голосом, тоном, напрочь

противоречившим смыслу сказанного, осведомилась Елена, как раз

задремавшая. - Как ты не поймешь, что это и есть та единственная вещь,

которая совершенно неприемлема и лишена смысла? По определению. Легче

просто избрать новую модель, - но это уже вовсе не имеет смысла для

тебя. Так что в любом случае не имеет смысла… Каждая, как ты

выражаешься, "душонка" ґ бесценна именно из-за своей неповторимости и

имеет шанс стать всем.

      - Моя не имеет. Слушай, а, может, ты возьмешь меня с собой?

      - Чего? ґ Сонливость ее сняло, как рукой, так ее поразило это

предложение. ґ Куда это?

      - Ну… Откуда ты есть…

      - Слушай, - ты ж мне совершенно не нужен. Это не в обиду, а

просто ґ возня с тобой никак не входит в мои планы. Ты хоть

представляешь себе, чего просишь, куда собираешься?

      - Нет. Правду сказать, - сегодня я первый раз в жизни услыхал

про место, именуемое Сулан, про Рыбий Замок и про славный род Птиц. До

сих пор думаю, что Земля Т`Цанг Качена, - приснившаяся мне абракадабра.

      - Нет, ты это всерьез?

      - Вполне.

      - Чем бы это ни грозило? На свой страх и риск?

      - Ну да!

      - Скажите, какая решимость! И уже во снах не боимся заблудиться?

      - Они несколько отличаются от всех прежних. Так что можно и

рискнуть.

      И, неожиданно для себя, - зевнул. Сонливость парадоксальным

образом комбинировалась с дурным весельем, характерным для четвертого

часа бессонной ночи.

      - И что, - на лице ее проявилось выражение небезобидного

любопытства, - слушаться будешь?

      - Я буду все.

      - Это надо понимать так, что я приобрела в личное пользование

раба? ґ Елена-Ланцет захохотала, как бешеная. ґ За один-единственный

разик? Это у меня такие потрясающие успехи на поприще ритуальной

проституции? А что, - продолжила она, вернув себе способность дышать и

скорчив серьезную мину, - пожалуй, это тебе подойдет…

      - Послушай…

      - Нет, в самом деле! ґ Продолжала веселиться она. - Самое для

тебя существование, - покормят, погладят по головке, все за тебя

решат, что делать ґ скажут… Посекут, если что не так. И никогда

никаких страхов, - кроме одного-единственного, никакой борьбы

прямо-таки по положению! Попробовал бы только…

      - Вообще-то рабство у нас как-то не узаконено, и вообще до

неприятного напоминает тот сорт договоров, которые, по слухам, принято

подписывать кровью…

      -Да? Какой интересный обычай. Немного претенциозно, не без

этого, но не лишено своего стиля… Это надо понимать так, что ты

отказываешься? Жаль, я думала, что это все всерьез и рассчитывала на

хорошее приобретение…

      - Это более, чем всерьез, - угрюмо ответил он, - и уж ты, будь

добра, - отрежь так или иначе. Посоответствуй прозвищу.

      - Да? ґ Она вдруг перестала веселиться и тоже зевнула. ґ Тогда

давай-ка спать. Под словом "спать" я имею ввиду именно спать, как

состояние, исключающее бодрствование, а отнюдь не что-то другое. Тем

более, что алтарь все-таки побаливает.

      - Какой алтарь?

      - Тот самый, которому ты поклонялся с усердием неофита.

      - Да ну тебя! Спи.



      - Эй!

      Это было сказано со вполне отчетливым намерением разбудить,

сопровождаясь даже легким тычком локтя в спину, но все-таки, почему-то

свистящим шепотом.

      - У?! Че?!

      - Ты намерен и дальше просто так лежать?

      - А… Слушай, у меня все плывет и двоится. К концу, спросонок, я

уж совсем было решил, что все это мне приснилось, и как раз собирался

заплакать… И я буду валяться, как бесчувственное бревно, когда тут ґ

такое? Не-ет, это была бы уж слишком большая, непростительная

глупость… Но погоди, - он нахмурился, опомнившись, - ты ж говорила,

что у тебя болит?

      - Мало ль какие глупости я говорю? Кроме того, - она хихикнула,

- я тут вспомнила… Мне рассказывали о… альтернативных вариантах. Ты,

кстати, и сам порывался изобразить что-то такое.

      Он ответил с сосредоточенной хмуростью:

      - Это было природное чутье. Инстинкт. Так с чего начнем?



      - Слушай, я просто не знаю, чего делать. Раз, - ну и все, вроде

бы, а потом проходит минут пятнадцать-двадцать, и я вроде забываю, как

это бывает и страшно хочется вспомнить… Я не нимфоманка, а? Как ты

думаешь?

      Он добросовестно, нахмурив лоб, изобразил раздумия, а потом

медленно покачал головой:

      - Нет. Вряд ли. Просто темперамент могучий. И слишком долго без

использования. Кажется, это называется эксцессом, и ты в этом смысле

устроена похоже на мужчин…

      - Ну, спасибо! Где это я похожа? Где? Тут похожа?! Тут? О-ох…

Или, может быть, тут похожа?

      - Ой, нет! Нигде не похожа. Мужики ґ такие пр-ротивные,

костлявые, волосатые, все из углов, а ты… ты вся такая хорошая…

мо-окренькая…

      Фыркнув гигантской кошкой, она мгновенно вскочила с ложа:

      - В-вечно ты ляпнешь какую-нибудь… несуразность. Пошли в ванную.

Испачкал спинку, так мой теперь…



6.



      - Я все-таки не понимаю. Там, где ты воевала, где, говоришь,

поналомала дров, были ж мудрецы и герои. Были и просто специалисты по

женскому вопросу, такие всегда везде есть. Ведь подбивали ж клинья. Не

так, что ль?

      - Так. И это все так, и то, что после какой-нибудь заварухи,

когда сама себе не веришь, что осталась жива… В общем ґ жутко заводит.

Ну и что? Все эти мудрецы и герои выступали, в таком разе, в роли

обыкновенных кобелей. И постоянных своих дырок боялись. Так что мне

все время казалось, что они о-отличнейшим образом обойдутся без еще

одной игрушечки. Даже такой хорошенькой. Это ґ здорово вздыбливает.

      - Ага, им не нужно было, а мне ґ нужно, и только поэтому ты…

      - Это ґ хоть и небольшая причина, но зато законная. С точки

зрения моих собственных законов, понятно. А всякие там хочется - не

хочется, красивый-некрасивый, пора - не пора, все - не все, - это

лирика. Чешуя лирическая.

      - А самой, значит, никто так всерьез и не понравился?

      - О! Еще как! И запросы были… выше синевы, и губа не дура. Я,

понимаешь ли, в самого Воплощенного втрескалась. Как я сейчас понимаю,

это что-то вроде истерии было на сексуальной почве. Четырнадцать лет,

а он - ка-ак глянет, бывало, этими своими огромными, как черный

бархат, глазами, - и готово. Трусы мокрые. А когда видела его, так и

вообще пребывала в каком-то непрерывном восторге.

      - А он чего же? Нет, ты поверь, ты своей внешностью можешь

остановить уличное движение, - так неужто ж он не видел тебя?

      - Не знаю. Ну, во-первых, года два тому назад моя… персона была

куда менее великолепной. А главное, - у него ж Марта была. И трое

детей к тому времени. Они что-то очень рано поженились, и он, он ей

какой-то прямо невероятно преданный был… А, может быть, ему просто

повезло, и никто кроме ему просто не был нужен. Видела я ее, ничего

особенного. Дети ґ красивые. А!

      - Слушай, - торжественным голосом возгласил он, - я говорил

тебе, что ты чудо Природы?

      - От семнадцати и до двадцати раз. Точнее ґ не помню. А что?

      - Ну, во-первых, - подтверждаю, хотя и нет нужды, это даже и

фотоаппарату с первого взгляда видно, но я хочу еще и добавить: ты ґ

загадка природы…

      - У загадки природы прямо-таки сами собой закрываются глаза…

      - Они и час назад у тебя закрывались, - ехидным тоном перебил он

гостью, - и еще, помнится, у тебя что-то там болело в организме.

      - … А еще, - невозмутимо продолжала она, - интересно все-таки,

что скажут твои родители, когда вернутся.

      - Мне ґ все равно, - замороженными, ничего не чувствующими

губами  ответил Стас, - я пойду с тобой. Хвостом. Понимаешь? Куда ты,

туда и я.



      А утром их, спящих в обнимку, действительно застали спозоранку

вернувшиеся, похмельные родители. Мать подняла отчаянный визг, и

стояла у кровати, потрясая руками и поливая их сплошным потоком

отчаянной, талантливо-грязной ругани. Елена сидела голая на краю ложа

и спокойно расчесывала волосы, вовсе не спеша смыкать коленей. Уже

перебрав всех "курв", "шлюх" и все более русские синонимы этих

терминов, хозяйка от этого спокойного бесстыдства расстервенилась еще

больше. Не зная, что сказать еще, и от злости не подумав, как следует,

она позвала мужа:

      -Паша!!! Ну ты-то чего молчишь?!!

      Реакцию пришедшего на зов плешивого, низкорослого слесаря, в

общем, можно считать адекватной, но она все-таки явно ожидала чего-то

другого. Сорокалетний и выглядевший на все пятьдесят он, вместо того,

чтобы проявить крутость нрава, открыл рот и уставился на голенькую

красоточку, а потом на похмельном лице его выступила расслабленная,

вовсе не лишенная восхищения улыбочка, а почтенная мать семейства

вполне осознала свою коренную ошибку:

      -Чего вы-лу-пил-ся?!! У-у, паразит... Хоть в глаза ссы, все одно

утрется!

      -Да иди ты, на самом-то деле! На тебя, что ли, смотреть, коровье

вымя?

      -И долго ты так будешь сидеть, сучка аморальная?!

      -Недолго. Сейчас уйду. Оденусь, умоюсь и, пожалуй, все.

Завтракать, извините, не останусь ґ некогда…

      Он, успевший напялить трусы, с привычным пред лицом мамаши

параличом воли переводил взгляд то на мать, то на девушку. Миг, - и

все кончится, и ничего, никогда больше не будет. Собственно, - вчера

он уже решился, а это - уж по крайней мере не страшнее. Вздохнув, он

тряхнул головой, и, хотя внутри его все и выло, взывая к благоразумию,

сказал:

      - Я пойду с тобой.

      Родительница снова возвысила голос до визга:

      - К-куда ето еще собралси? Мало того, что эту прошмондовку в дом

приволок, так еще и шлендрать надумал?!! Покамест еще я тобою

распоряжаюсь!

      Елена Тэшик подняла на нее ленивый взгляд человека, некогда

имевшего серьезную привычку к убийствам, и та, ощутив вдруг что-то

такое, почла за благо заткнуться и услышала:

      - Уйдем мы ґ или не уйдем, КОГДА я уйду, говорю я, - вы

почитайте тетрадочку на его столе. Оч-чень поучительно может выйти в

плане дальнейшего... А вот вы с этого момента его потеряли в любом

случае. Так что распоряжайтесь... Чем-нибудь другим, короче. Так ты

что, - и вправду идешь?

      - Может быть, и рад был бы не ходить, только выхода нет. Идем.

      Она открыла дверь, а потом каким-то образом еще раз ее же, и

взявшиеся за руки фигуры стремительно поплыли в сторону, теряя облик и

становясь призрачными, пока не растаяли вовсе.

      -Пашенька!!! Что же мы теперь делать-то будем?!

      -Ничего, - пробормотал муж, опрокидывая рюмку водки из

принесенной со свадьбы "похмельной" бутылки, - раньше надо было реветь

и думать, как ему живется. Кроме того, я так думаю, - теперь ищи его -

не ищи… Сам припрется или милиция сыщет…

      Папаша замолчал и вдруг, словно вспомнив что-то необыкновенно

хорошее, счастливо улыбнулся:

      -Нет, и как это он только подцепил такую?

      А они шли раскисшим от давешнего ливня двором, а Елена

постоянно оглядывалась, будто в бесплодных поисках чего-то. Вид у нее

при этом был самый недовольный.

      - Как, однако же, неудачно…

      - В чем дело?

      - Говорила ж тебе, что вся топология у вас тут словно изгрызена…

Везде симметричные формы на расстоянии прямой видимости. Столб

напротив столба, стена напротив стены, дом напротив дома… Понимаешь?

Именно данный дом и стена, ничего такого, что могло бы быть в другом…

месте. Те, кто делают замкнутые пространства, замыкают не только

трехмерное… Это что ж теперь, - за город пилить?

      - Э-э-э-э…

      - Чего это с тобой?

      - Не мешай. Это я так думаю… О! Надумал. Тут Театральная площадь

есть, она вроде бы как и в центре, а сама ґ на обрыве. Обрыв порос

кустами и деревьями, между ними ґ тропинки. Кривые. Пойдет?

      - Пошли посмотрим.

      Он чувствовал себя пустым и легким, словно пузырь, но только при

этом, странным образом, замороженным. И уж во всяком случае, - это не

он двигался. Не он переставлял ноги, не он двигал очужевшими губами.

Все это ґ вообще происходило не с ним, потому что с ним ничего

подобного, разумеется, произойти не могло. Он НЕ МОГ привести ночью,

домой незнакомую бабу. Не мог плясать в голом виде под каким-то

чудовищным дождем. Не мог на протяжении всей ночи на разный манер

(включая те, о которых даже Дорогие Однокласснички в туалете говорят

между собой не иначе как с хихиканьем и подмигиванием) пользоваться

телом этой вот, - явно иллюзорной, - красавицы. Да чего уж там ґ

"пользоваться"… Др-рать впер-регр-реб!!! Причем не встречая ни

малейших возражений, а как бы не наоборот. Ослушался маманю и теперь,

сбежав из дому, вроде бы как (но это же все только кажется!) бредет к

своим невиданным и неслыханным дворцам, навстречу приключениям в

местах, которых никогда не было и нет. "Бред", кстати, скорее всего

тоже происходит от "брести". Это все не он. Не он. Не он!!! Он, скорее

всего, визжит и вопит от ужаса где-нибудь за миг "до" или "после"

"Здесь И Сейчас" опустевшего тела, равномерно переставляющего ноги. А

он еще, - какой глупый, наивный мальчик! - Темную Трубу всерьез считал

солидным, заслуживающим уважения ночным кошмаром! Нет, он сейчас

соберется с силами, и остановится. И пусть она там что хочет говорит

про тысячу и один способ совершенно надежного отличия яви от сна:

психи вон не различают, способы там или не способы. Но вместо этого

ноги сделали следующий шаг, а потом еще. А когда задумчиво молчавшая

по правую руку иллюзия вдруг спросила, что он думает о ней теперь,

после всего того, что произошло за какие-то восемь часов,

замороженные, отгороженные от него губы немедленно ответили, оставляя

его беспомощным свидетелем:

      - К сожалению, - то же, что и прежде. Ты самое прекрасное

существо из всех что были, есть и будут.

      - Это ты уже говорил. Скажи что-нибудь, что имело бы побольше

смысла.

      - Ты ґ человек долга, - с холодной корректностью проговорил

Чужак, которого он до сей минуты в себе не знал, - и это очень,

просто-таки непозволительно много. Беда только в том, что это гораздо

больше, чем ты вся.

      - Прекрасно. ґ Холодно констатировала она. ґ Но тогда, пожалуй,

я вынуждена буду настаивать, чтобы ты высказался до конца.

      - Ты действительно этого хочешь? Предупреждаю, что разбираться в

людях ґ мой единственный природный дар. А язык дан людям только для

того, чтобы скрывать от других правду. Так что лучше не настаивай.

      - И все-таки. Похоже, что с тобой сегодня происходит то, что в

иных местах именуют "кристаллизацией", этим грех не воспользоваться в

интересах истины.

      - Хорошо. ґ Он пожал плечами и следом с ледяным ужасом услыхал

собственные слова. ґ Ты ґ понятия не имеющая, чего, собственно,

хочешь, холодная, но при этом странным образом очень ебливая телка.

Это ґ суть. Все остальное ґ частности. То, что ты совершенно

беспощадна и, - если бы не Долг! ґ видела бы в людях только игрушки, -

это, скорее, нейтральное качество.

      - И ты решился сказать мне все это сейчас? И совсем не боишься?

      - От прежнего не осталось ничего. Нового еще нет. Так что не за

что ґ бояться. И раньше было не за что, жаль, что я этого не понимал.

      - И уже, - она посмотрела на него с некоторым научным интересом,

- никакой благодарности?

      - Подробно объяснив, как и почему я "все испортил", ты сама же

освободила меня от этого атавистического чувства. Как некий деятель

освободил подчиненных от химеры, именуемой "совестью". Ты так все

хорошо объяснила! Более того, - убедила! Утро, Демон Трезвого Утра

окончательно, как дважды два показали мне суть проблемы: пизда -

довольно распространенное явление природы в этом мире. И, похоже, не

только в этом. Так что ничего не следует ценить больше, чем оно того

стоит.

      - Вон ты какими словами заговорил! Я ведь могу обидеться!

      - А ты этого еще не сделала? ґ Холодно удивился он. ґ Странно.

Потому что я ждал чего-то такого с самого начала этого идиотского,

никому не нужного разговора.

      - И так-таки совсем не боишься?

      - Я уже сказал. И я ведь ни в чем не виноват: я предупреждал, а

ты сама настаивала. А главное, - голос его чуть ли ни впервые в жизни

обрел едкую, как самая сволочная щелочь, издевку, - в тебе слишком

много этого самого чувства долга, чтобы ты пошла в отношении

кого-нибудь на откровенную подлость.

      - Ну, молодец! Какой способный к расчету молодой человек! ґ

Глаза Елены по кличке "Ланцет" светились ровным, стылым, беспощадным

светом, бывшим, пожалуй, пострашнее, чем давешняя желтая лютость. ґ А

знаешь, как я могу распорядиться тобой вполне даже в рамках своих

представлений о должном?

      - У меня только узкоспециальная информация о твоей фантазии.

Поэтому точно сказать не могу, но думаю, что сурово. Может быть, даже

не оставишь в качестве комнатной собачки, потому что у тебя найдутся

более серьезные дела. Примерно так, а остальное ґ не так уж

существенно.

      Но она уже в полной мере обрела привычное душевное равновесие.

Человек, который на пятнадцатом году жизни только в личном зачете

обошелся Люгэ-Молоту в восемьдесят три сбитых машины и при этом еще

командовал одной из лучших истребительных частей, просто не мог бы

являться личностью неуравновешенной: скорее можно было ждать

редкостной, прямо-таки патологической уравновешенности и хладнокровия.

Правильное ожидание.

      - Говорили же мне, что все мужики ґ свиньи. - Задумчиво

проговорила она. - Говорили, что любой заморыш начинает считать себя

полновластным владыкой твоего тела и души, попыхтев над тобой минуты

две, чуть только отдышится. Надо же ґ не верила.

      - Я ґ не все. Все-таки, хоть ты и самое прекрасное существо на

свете, а есть в твоем характере что-то от существа хладнокровного.

Вроде хищной рептилии.

      - Очень, очень верное наблюдение. Надеюсь, ты обрадуешься,

услыхав, что у тебя есть все шансы убедиться в истинности своей теории

на своей же… На своем  собственном опыте.

      - Жаль прерывать такую продуктивную беседу, но мы, кажется,

пришли.

      - Ага… Сейчас посмотрим.

      Она оглядывала обрыв совсем не долго, после чего "агакнула" уже

по-другому, с явным удовлетворением.

      - Ты идешь? ґ С явным вызовом спросила она, подняв тонкие брови.

ґ Тогда пошли.

      И они, взявшись за руки, двинулись вниз по кривой, раскисшей

после вчерашнего земляной тропинке между высоких кустов и мелких

деревьев, и соблюдали осторожность, потому что обрыв в этом месте ґ

был достаточно крутым. Ему показалось только, что они идут вроде бы

слишком долго, а впрочем он очень сильно ощущал себя идиотом, попавшим

под глупейший розыгрыш. Спуск стал менее пологим. Кусты тут росли чаще

но при этом стали пониже и более редкими. Потом резкий порыв ветра

бросил в лицо пригоршню мелкой водяной пыли. Непонятно откуда

взявшейся, потому что, когда они выходили, умытое ночным ливнем небо

было совершенно ясным. Тропинка стала еще более пологой, но под ногами

откуда-то появились камни. Целые осыпи серых, довольно остроугольных

глыб. Потом заросли расступились, и перед ними, на широком прогале

каменной осыпи средь жилистых, кривых, перекрученных кустов появился

шатер.



      Они сидели на матерчатом полу уже несколько часов, и все это

время зеленоватые стенки шатра струились и выгибались под напором

могучего, ровного ветра, что однообразно выл снаружи. Когда же ветер

все-таки стихал на мгновение, слышалось короткое пение на миг

ослабнувших шнуров.

      -Отсюда, - без улыбки сказала Елена Тэшик, - с первой остановки

на пути к твоей Богом покинутой земле, мы скоро отправимся прямо на

Землю Юлинга. Я передам тебя прямо ему, и как решит Юлинг Об, так и

будет. Я весьма доверяю его мнению.

      - Послушай, ты это… Извини. Сам не знаю, что на меня нашло, что

я нес неизвестно чего…

      - А-а, одумался, - с непонятной улыбкой проговорила она, - а ты

поумоляй еще. Покланяйся. Может быть, - уговоришь еще, и я передумаю.

Пожалею.

      - Чего?!! ґ Голос его взлетел каким-то шипящим свистом, словно у

гигантского гада. ґ Ты чего это надумала себе, а? Решила, что я тебе в

ножки паду, чтоб смилостивилась?

      - Да знаю-знаю, что ты хотел сказать, не волнуйся… - Она

улыбнулась уже явной, хотя и холодноватой улыбкой. ґ Это я так, с

целью мелкого сведения счетов. Но ты все равно не извиняйся.

      - Почему? Нехорошо же вышло, я тебя вовсе незаслуженно обидел…

      - Ты все сделал правильно. Принципиально. Веди ты себя

по-другому, у меня могло бы возникнуть пристрастие к тебе, - вроде как

к своему творению. Как к облагодетельствованному, понимаешь? А это ґ

ненужные чувства, от них один вред. Ты своими словами помог мне решить

правильно а не так, как хочется в эту минуту. Всегда режь по живому…

Только сначала хорошенько отмерь. Только и за правильные поступки

приходится отвечать. Это в их природе, в отличие от поступков плохих,

но умненьких.

      - Не знаю, - повторил он, - что это на меня нашло. Никогда

такого не было, я не мечтал обижать людей даже тогда, когда меня

обижали…

      - Это как раз очень понятно. Ты с непривычки объелся сладким. Не

удивительно поэтому, что тебя начало рвать. Это между людьми бывает

очень часто, чаще, чем принято думать. Маятник ґ не более того. Важно

только это помнить и учитывать.

      - А можно я выйду?

      - Зачем?

      - Посмотреть...

      - Вообще-то нежелательно, - она поморщилась, - но, впрочем, как

хочешь...

      Он расстегнул пуговицы из резной кости и шагнул наружу, и

бешеный ветер тут же заткнул ему рот куском плотного, как масло,

воздуха, взъерошил волосы, остановил дыхание. На желтовато-зеленом,

блеклом небе гигантским углем пылало ярко-алое громадное солнце.

Кряжистые, перекрученные, с замысловато-изломанными ветвями и серой

корой деревья стояли, наклонившись к почве, словно стараясь прижаться

к ней, узловатые ветви вместо листьев были густо усажены

зеленовато-желтыми тощенькими щетинками. Под ногами его лежали мелкие

болотца и округлые валуны, нагло выпирающие сквозь тонкий покров

скудной, серой почвы. Ветер нес запах, напоминающий запах мокрого

можжевельника, только какой-то более сухой. Ни души и до самого

горизонта - одно и то же. Он вернулся, застегнул палатку и услыхал:

      - Поглядел? Земля Забвения. Паршивое место, и людей тут почти

нет… Не люблю я его.

      - А люди, говоришь, все-таки живут?

      - И в местах похуже живут. Все зависит от вкусов и Сути Вещей.

Далеко не все селятся в райских местах... особенно если знают, что в

любой момент могут туда перебраться.

      -А чего мы ждем теперь?

      -Надлежащего времени. Жди.

      Сама же она ждала безупречно, прочно усевшись по-турецки и

замерев в каменной неподвижности, казалось даже, - перестав дышать.

Меж тем ветер снаружи все выл, выводя нескончаемую, унылую ноту.

Наконец, она пошевелилась, - очевидно, Надлежащее Время подходило.

Затем они вышли из палатки, пригибаясь, прошли шагов двадцать против

ветра, и она сделала знак остановиться. Помедлив минуту, словно для

того, чтобы еще раз, окончательно проверить расчеты, взяла его за

плечи и резко повернула на сто восемьдесят градусов. Он ощутил

знакомое уже ощущение короткого падения - или легкого удара сразу по

всему телу, а потом увидел совсем-совсем другую местность.

Красноватый, сглаженный, уложенный в пологие бугры голый камень.

Низкое и плоское серое небо.

      -Вот так-то, - усмехнулась она, - определенные неудобства

путешествия налегке.

      -Не понимаю.

      -Ничего особенного. Я просто-напросто не знаю, где именно мы

находимся и как тут найти Юлинга.

      -Не верю своим ушам. Оказывается, есть такие места, о которых ты

не знаешь - где.

      -Шутки могут оказаться очень скверными. Пошли.

      В руках ее неизвестно откуда оказалась та самая сумка, из

которой она достала странные туфли из пестрой шкуры и на толстой,

многослойной подошве, провела пальцами по крутому своду небольшой,

гибкой ступни и обулась. Путь их пролегал по неглубокой борозде между

двумя каменными мозолями, и с каждым шагом их в воздух поднималось

аккуратное облачко тончайшей красноватой пыли. От нее сразу же начало

першить в горле и пересохло во рту. Час тянулся за часом, а пейзаж

вокруг оставался все тем же, безжизненным и безрадостным, но все-таки

дорога едва заметно шла под уклон. "Вот тут то мы и ляжем, - подумал

он, чувствуя боль в горле, - в самом начале. Как это глупо. И ведь не

сделаешь ничего. Ничего, где уклон, там должна быть и вода, но если

она даже километрах в семидесяти, то это все равно, что совсем нет."

От слабо светящегося неба и нагретого камня шел ровный, какой-то

упорный жар, словно от печи.

      -Слушай, а почему мы идем в этом направлении, а, скажем, не в

противоположном?

      -Не болтай, - голос ее был хриплым, - дело не в "куда", а в

"сколько".

И тут они как-то враз, одновременно увидели непонятное, стремительное

движение далеко-далеко, у самого горизонта. Что-то неслось к ним,

оставляя за собой плотный шлейф красной пыли. Три грубых, слегка

изогнутых полосы бурого металла образовывали некое подобие корыта,

либо же плоской, распяленной лодки. У кормы дикого сооружения, прочно

упираясь в его дно бугристыми ногами, стоял худой, жилистый старик с

длинным шестом в руках. Коричневая хламида, подхваченная узким

пояском, скрывала его фигуру до середины икр. Резко затормозив, он

сделал им жест подняться, а когда путешественники стали рядом с ним, -

размашисто толкнулся шестом, и "лодка" стремительно рванулась вперед.

Старик ритмично, словно автомат отталкивался от голого камня этих

мест, и плоская железяка стрелой летела вперед, все набирая ход с

каждым толчком и слегка раскачиваясь с одного бока на другой. Сразу же

после очередного толчка скорость бывала так велика, что дух

захватывало, а красные холмы по сторонам сливались в мутно-тошнотную

ленту. Здесь не за что было держаться, и он не смел глазеть по

сторонам. Возница их, казалось, был скручен из железной проволоки и не

ведал устали: костистые, узловатые руки его ходили, словно шатун

допотопной паровой машины, а сам он словно бы только входил в раж, все

чаще и резче отталкиваясь шестом. Над пустым горизонтом едва заметной

каймой розовела пыльная дымка. Елена Тэшик уселась посередине летучей

лодки и сидела спокойно, как на полу давешней палатки или же на тахте

в его комнате. Наконец, "лодка" нырнула во все углубляющуюся ложбину,

ведущую вниз.

      Тут пустынное плоскогорье все более круто обрывалось книзу,

дробясь гребнями, отлогими пирамидами и тупыми клыками черного и

красного камня. Передний конец неуклюжего летучего корыта все круче и

круче опускался вниз. Старик, переместившись вперед, какое-то время

умудрялся тормозить скольжение, ловко упираясь шестом в каменные

уступы, направляя движение вкось и зигзагообразно, но потом желоб стал

слишком крутым, и они посыпались вниз почти вертикально. Железяка все

стремительнее валилась вниз, только что не переворачиваясь кверху

дном, а они лежали на горячем металле, судорожно уцепившись за ее

неровные края, пока транспортное средство их не скатилось на пологий

склон, поросший желтой, жесткой колючкой, чуть не опрокинулось и по

инерции проскользило дальше. Туда, где рядом с нешироким бурным

ручейком поразительно-голубой воды возвышался сложенный из крупных

плит известняка домик. Все вокруг летело, качалось и тряслось, словно в

 лихорадке, их чудовищный слалом чуть было не закончился в воде ручья

под обрывом, но в последний миг хозяин как-то сумел зацепиться, а

потом выпрыгнул и привязал лодку к вертикально торчащему

столбообразному камню толстенной веревкой. Рядом с домом, среди

истертых вздыбленных плит того же известняка было втиснуто что-то

вроде чуть перекошенной каменной скамейки. Было здесь сыровато, и

потому подножье плит подернулось желто-зеленым налетом и пестрело

пятнами лишайников. Сюда-то и привел их хозяин. Он уселся на скамью,

вольготно откинувшись на спинку этого странного кресла и указал гостям

на камни перед собой. До сей поры ему фатальным образом не удавалось

разглядеть хозяина, все мешало что-то, как всегда мешают достигнуть

желаемого какие-то обстоятельства долгого, занудного сна, и только

теперь представился случай: изжелта-седые волосы спускаются ниже плеч,

костлявая нижняя челюсть, широкий тонкогубый рот, по дубленой коже

впалых щек пролегли две глубоких складки, горбатый тонкий нос,

иссохнув, окончательно стал напоминать клюв гигантской хищной птицы.

Но главное - огромные, серебристо-голубые, почти не моргающие глаза с

пронзительными шильями узких зрачков. Старик спросил что-то -

непонятно, и он узнал английский, которого, впрочем, не знал. Елена

ответила, а потом повернулась к спутнику:

      - Юлинг из Обов не владеет русским, вообще же это домашний язык

всего трех родов, хотя и крайне влиятельных. Поэтому буду переводить.

      После чего обменялась с хозяином несколькими фразами.

      -Так переводи же!!!

      -Я сказала, - спокойно начала она, - что привела ничтожество,

вовсе не дорожащее своей жизнью. Сказала, что жизнь твою купила, а

теперь хочу тебя, безымянного, продать ему, Юлингу Обу, чтобы он

поступил с тобой по своему усмотрению, а в жизни твоей и смерти был бы

волен. Он ответил, что уже стар и во всякой ветоши не нуждается во

всяком случае...

      Старик, по-прежнему почти не моргая, посмотрел ему в глаза, а

затем, обнажив в кривой ухмылке сплошные, длинные, желтые зубы,

обронил еще несколько слов.

      -Говорит, что взял бы тебя даром, но только при условии, что о

тебе не нужно будет заботиться... Больше я не буду переводить, -

начинается торг и всяческие разговоры о цене.

      И впрямь, - они проговорили несколько минут так, как будто его

здесь и вовсе не было, либо же напрочь забыв о его существовании, а он

тоской вдруг осознанной непоправимой беды оглядывал окружающий его

безысходный, унылый, навсегда грядущий ему ад. Наконец, Елена снова

обратилась к нему:

      -Все решено. Мы договорились и ты остаешься. Прощай!

      -Подожди! Тут вообще есть еще люди?

      -Понятия не имею, - она равнодушно пожала плечами, - знаю

только, что бывают на этой Земле... Не поминай лихом, а впрочем - как

хочешь...

       Она повернулась и пошла, а ставший отныне Безымянным снова

крикнул отчаянно, ни на что особенно не надеясь:

      -Да подожди же ты!!!

      Но она так больше и не обернулась, неуклонно поднимаясь на самую

высокую точку обрыва над ручьем, покрутила головой, словно пытаясь

сориентироваться, а потом медленно, с напряжением вытянула руки вперед

ладонями вниз. По контуру ее тела, отчетливо видного на фоне

жемчужно-серого неба, исподволь разгорелась радужная кайма, а потом и

весь силуэт ее уподобился сгустку трепещущего радужного пламени, форма

его исказилась, а потом многоцветный лоскут скользнул в сторону-вверх

и исчез. Юлинг из Обов поднялся и неторопливо подошел к нему вплотную,

взял ее за подбородок, страшно взглянул в глаза, медленно, с трудом

подбирая слова, проговорил:

      -Ты не нужен мне и даром, бесплатно. И совсем... никак за плату.

Я не хотеть только отказывать Птицам. Идь!

Безымянный шел, и казалось ему, что весь мир вокруг него смыкается

наподобие исполинской чаши, а он бредет по дну ее, всей душой ощущая

вокруг бесконечное безлюдье всего этого простора и поверил в него. Он

на дне, на самом дне, кругом истраченные старостью скалы и пыльные

плоскогорья, в которых не живет никто, даже ветер, плоское небо и

единственный на всю планету, страшный старик в серой хламиде. Все,

совершено все вокруг со страшной силой давило на него, грозя раздавить

совсем. Но, может быть, - наоборот? В здешних местах легче было

растаять, растечься в стороны по безмерной, мертвой безлюдности

бывшего мира, взорваться от отсутствия людей, как глубоководная рыба

взрывается от отсутствия привычного давления. Когда он вернулся в

хижину, его там ждал скудный ужин: горсточка каши из лишайника,

разболтанного в сырой воде. Впрочем, справедливости ради надо сказать,

что хозяин его съел ровно столько же.





7.Первое включение. Иона, Таммуз, а также Осирис



      А после того, как он, измученный и ошеломленный, уснул прямо на

сухом мху близь очага, утро для него не наступило. Не в силах

проснуться,

он долго ворочался на камнях, но когда проснулся-таки, выяснилось, что

глаза отныне совершенно бесполезны для Безымянного. Тело его лежало на

грубозернистой, мелкоизломанной наклонной поверхности в абсолютной

темноте. Он шевельнулся, мелкие камешки больно впились в его тело,

покатились под ним, а сам он медленно сполз под невидимый уклон. Ни с

чем не сравнимый, дикий ужас захолодил сердце и чуть не убил его,

когда, извиваясь гигантским червем и срывая ногти, он полз по

невидимому тоннелю вверх и все время натыкался на колючие, словно

каменноугольный шлак, непроглядные стены. И испытал странное

облегчение, когда устроился на некотором подобии выпуклой каменной

балки, такой же полуметровой полоске острозубого камня между двумя

провалами неизвестной глубины. "Зачем?" - выло и визжало все в его

душе: "За что?" Почему не просто смерть и мертвый покой, почему этот

дикий, безысходный ужас? Или, - мысль эта захолонула все его существо

жутью внезапного черного озарения, - никакого мертвого покоя вовсе

нет, и это, именно это ждало его после смерти и дождалось? Тогда и

впрямь земное житье наше - лишь смутный сон. Он попробовал вспомнить

бывшее совсем недавно и вдруг не поверил себе, что все это

действительно происходило с ним, а не приснилось. Приснилось - не

приснилось, какая разница? Ушло, и теперь реальны лишь тьма, бреши и

пропасти со всех сторон, да клыкастая твердость камня. Благо было не

так уж холодно, скорее - прохладно. И потянулось время, бесконечное,

тягучее, несуществующее время первобытного мрака, бывшего до рождения

вселенной. Он лежал на узких перемычках или на карнизах над невидимыми

и непредставимыми безднами или проползал по узким, извилистым

трещинам, где было самое страшное - ощутить вдруг, что тебе просто

некуда вдохнуть, потому что воздуху нет места в стиснутой камнем

груди. Было все равно, - куда двигаться и двигаться ли вообще; вполне

возможно, - он вообще оставался бы на одном месте, если бы эти темные

соты не обладали бы своим собственным характером. Перемычки вдруг

трескались, медленно проседая под его телом, и он судорожно убирался с

опасного места, и это было одной из причин того, что колени и локти

его почти сразу же превратились в сплошную рану, так же как одежда - в

клочья. Несколько раз он оказывался в глубоких воронках, дно которых

было изборождено острейшими зазубренными каменными гребнями и завалено

ножеобразными осколками. Воронки эти по форме очень приблизительно

напоминали узкий конус и казались вовсе безвыходными, когда, в поисках

выхода он, извиваясь червем, слепо ползал по этим адским застенкам, и

время тогда вообще переставало идти. А не искать было нельзя, потому

что каменные клыки не давали ни лечь, ни сесть, ни вообще как-нибудь

устроиться. А когда он, поначалу, пытался вставать, все в этой тьме

казалось кренящимся, голова кружилась, а ноги - подкашивались. Тогда

Безымянный с размаху падал на хищный пол. И все-таки в этих случаях он

находил выход: раз - отлого ведущий куда-то вниз, а раз - дико

изломанную, как зигзаг бешеной молнии, узкую трещину, что почти

вертикально вела наверх. Сил не было, им неоткуда было взяться, но он

все равно лез на бешенстве и отчаянии, заклиниваясь локтями, пальцами,

ступнями, ребрами, лез все вверх и вверх, хрипел самые страшные

ругательства, которые только знал и враз приходящие на ум. Тогда,

помнится, обычная каменная перемычка, - в полметра шириной, кривая, с

тупым продольным углом посередине и бог знает с чем по обе стороны, -

показалась ему почти что раем. И все-таки не "волчьи ямы" и, тем

более, не трещины были самым страшным. Страшнее страшного, страшнее

смерти и сильнее страха жить здесь оказалась жажда. Сначала во рту

пересохло, потом начало казаться, будто в глотку ему забита сухая

грязная тряпка, горсть раскаленного песка омерзительного вкуса. Затем

вкус ушел, зато появился сухой, безотвязный, неукротимый кашель, и он

как-то сразу принял его за приговор. Он перестал дышать, запретил

сердцу биться на время достаточное, чтобы в бесконечной дали услыхать

бог его знает сколько раз отраженные, изломанные ропот и журчанье

воды. Вверх-вниз, налево-направо, вдоль по диким уклонам, по дну ям,

напоминающих пыточные приспособления, по узким балкам и карнизам. А

очень часто - назад, когда все усилия найти выход из тупика ни к чему

не вели. Когда оказавшаяся впереди рука вдруг проваливалась в пустоту.

Когда под тончайший, на грани слышимости скрип, надежная вроде бы жила

предательской породы с коварством и плавностью хищной кошки,

крадущейся в ночи, начинала плавно проседать под его телом, и

приходилось стремглав пятиться назад, а один раз он даже вскочил и

побежал, - это здесь, в каменных сотах, где каждый шаг его запросто

мог стать последним, - и со смертным холодом, пробежавшим вдоль спины,

услыхал, как долго выли осколки камня, прежде чем до слуха его донесся

гулкий, дробный грохот их падения на дно пропасти. Последних же своих

шагов, точнее, - конвульсий и змеиных изгибов, - перед целью он не

помнил и очнулся только на мокром, грубом, остром песке, дотянувшись

распухшим, терку напоминающим языком до ледяной воды, кипящей

пузырьками какого-то лишенного запаха газа. Он пил, пил, пил - не

чувствуя вкуса, а только ломоту в зубах и блаженную тяжесть

наполняющегося желудка. Устал, пресытившись, и недоумевая, как это

пять минут тому назад готов был отдать жизнь за глоток такой простой

штуки, как вода? Затем он задремал, но через считанные минуты

проснулся, чтобы снова пить, а еще, роскошествуя, размочил засохшую на

лице кору из крови с пылью, после чего заснул по-настоящему. И

приснился ему необыкновенно-странный, по двум потокам текущий, с

каким-то двойным дном сон. Он как будто бы находился в комнате вовсе

ему незнакомого, древнего, полуразрушенного дома. Пол здесь

провалился, но он сидел в углу, уцелевшем более других, тут

сохранилась даже штукатурка на ободранных кирпичных стенах, и синяя

побелка - на штукатурке. Почти наполовину провалился и потолок, и там

сквозь отсутствующую крышу синело небо, а какое-то дерево просовывало

прямо в комнату густые, покрытые широкими темно-зелеными листьями,

тонкие ветки, напоминающие, скорее, прутья. Среди листвы факелами

горели сиреневые, белые и ярко-алые крупные цветы, а он почему-то

сразу же узнал в дереве некий "цветной лимон". Он сидел себе в этой

раз рушенной комнате и никуда не торопился, наслаждаясь безмятежным,

теплым покоем. И он же лежал в темноте безмерного пустого помещения с

закрытыми глазами, не в силах пошевелиться и слыша торопливый топот

множества ног и уверенную, разбойную суету вокруг себя. И знал при

этом где-то на третьем дне, что нет на самом деле никакого топота с

суетой.

      Вот он, был же, был ручей с колючей холодной водой, у самой

головы был - только руку протяни, - и вот нет его, а щека покоится на

сыром, но и быстро сохнущем песке. Безымянный попытался было подняться

на колени, но чуть не сорвался вдруг в пустоту и повис поперек

внезапно выпершего каменного бруса, и от неожиданности едва-едва

поспел, обливаясь слезами, на нем утвердиться. И все-таки встреча с

ручьем-бродягой стала началом некоего перелома в бесконечном его

заключении: убедившись в полной недостижимости выхода из молчаливого

этого ада, он перестал искать его, а искал теперь только пищу и воду.

Иногда вода являлась в давешнем ропоте и посвистывающем журчании, а

иногда, превратившись в одно сплошное ухо, он невесть где слышал:

"Тип! Титоп-тип! Ти-та-ти-тапу! Тип!"- и знал, что в какой-то

очередной из ям-карцеров невысоко над полом плачет вескими пресными

слезами вроде бы ничем не отличающийся от соседнего участок каменной

крыши, и спешил туда. Тут же находил он и скудную пищу себе в виде

толстых слоевищ жирного, сырым деревом пахнущего лишайника. Набрав его

полную горсть, человек без имени долго-долго жевал его, перетирая в

зубах, чтобы не потерять ничего питательного из своей добычи. Все

попытки задержаться в подобного рода благословенных оазисах, как

правило, кончались плохо: рано или поздно он засыпал, а за это время

яма превращалась в крутой откос, по которому он при первом же движении

скатывался, а потом был вынужден вползать червем, тараканом, гекконом,

берег ручья преображался в узкий карниз или дно ловушки, - чуть сырое,

но не более того, клыкастое дно. Поначалу ему казалось, что у него нет

ничего, и одно остается, - обшаривать камни в поисках трещин и ям,

проходов или карнизов, но потом как-то враз понял, что ошибается: у

него был голос. Теперь, угодивши в очередной склеп, узилище либо же

карцер, он начинал, поворачиваясь в разные стороны, выкрикивать разные

слова, то повышая, то понижая тон, и по отражению звука гораздо

быстрее находил свои узкие тропы, свои почти непроходимые пути.

Поначалу способностей его хватало, чтобы определить, - глухая стена в

искомом направлении, или же какая-то пустота, но постепенно умение его

развилось. Он кричал, быстро-быстро крутя головой из стороны в

сторону, дабы уловить, как и с какой стороны, и как далеко

изламывается, дробится, повторяется, либо же глохнет эхо его голоса.

Летучая мышь имеет аппарат в сотни раз более совершенный, но нет у нее

чудовищно-избыточного компьютера человеческого мозга, способного

скомпенсировать почти все, что угодно. Пара умелых выкриков, - и он с

уверенностью вновь обретенного зрения вворачивался в очередную

расщелину, а разница во влажности воздуха подтверждала верность его

пути к воде. А главное - была обретена способность концентрировать

свои силы до ранее непредставимой им степени, потому что в полсилы

ЗДЕСЬ не получалось ничего. Своими ороговевшими пальцами он щупал

ногти, что были сорваны множество раз, и ощущал нечто вроде покрытых

бороздами на манер морских раковин, железной прочности крючьев.

      Вот только сны, яркие, непонятные сны с чудовищными

подробностями, что не позволяли усомниться в реальности этих, никогда

не виданных им мест, - никуда не исчезали и продолжались, как никуда

не уходила уже с того, самого первого раза, их непонятная

многослойность. Уснув и видя во сне что-нибудь выпукло-зримое и

отрывочное, как живописное полотно без подписи и названия, он

продолжал, подвывая и скуля, ползти, и в голове его, отсеченной сном

от пятнадцатилетнего опыта, возникала-вырисовывалась форма очередного

его узилища, как бы заполненная голубым светящимся газом, и проходы -

как световые пятна. А когда он задерживался на одном месте более

обыкновенного, к этой пещере исподволь начинали пририсовываться другие

во всем их взаиморасположении и все более далеко отстоящие. Теперь не

только голос, но и простертые во тьме, вытянутые вперед пальцы

железных, трепетных его рук указывали ему дорогу. Так исподволь

кончилась еще одна эра его существования в преисподней и началась

следующая. Он вовсе перестал бодрствовать в общепринятом значении

этого слова, и жил теперь в многослойном сне, где была реальность

цели, подсознательное понимание окружающей жути, ощущение лживой суеты

вокруг, - непонятно только, в каком слое, - и сны, что надежно

блокировали прежнее его, бесполезное в этих условиях, излишнее и

мешающее сознание. Теперь, добравшись до воды и пищи, он даже и не

пробовал оставаться, а попросту бездумно перетекал туда, где, по

правилам неощутимо усвоенной им игры, вода окажется потом. Правила эти

не оставались неизменными, но и изменения эти шли по определенным, -

тоже текучим, - правилам. Теперь к лишайникам добавились слепые рыбы,

которых он с потрясающей ловкостью научился ловить в ледяных ручьях и

озерах, мелкие ракушки, попадающиеся кое-где средь камней, голых

слизней, рыхлых, словно грибы, и грибы, склизкие по-улиточьи,

умудрявшиеся тянуть какие-то соки из каменных осыпей. Он был сильнее

здешних обитателей на само представление о зрении, форме и целом, а

потому процветал. Линия, наикратчайшим образом связывающая две точки,

есть прямая, и это истина, потому что прямая из прежней его жизни

могла не соединить эти точки никак, а устройство сознания, в конечном

итоге, зависит от того, ЧТО в данных условиях является прямой. В

бесконечной череде пространств, заполненных голубым светом, в

бесчисленных голубых ходах плавно текло или же с жесткостью ожившей

стальной пружины протискивалось странное, без имени и внешности

существо с закрытыми глазами, погруженное в дробящиеся, сплетающиеся в

сеть сны. Он тысячи раз перевидел во сне всю свою жизнь и все, что

учил, и все, что читал когда-то, да только теперь все это было

пронизано и объяснено теперь Игрой Голубых Ходов, правилами жизни его

бесконечного мира здесь, где нужно двигаться, чтобы остаться в

подходящем месте, и, порой, достаточно было пребывать в неподвижности,

чтобы попасть еще куда-то, но, с другой стороны, что тогда - движение,

и что - покой? Кожа стала, за исключением отдельных мест, эластичной и

мягкой, и каменные гребни  теперь вминались в его тело чуть ли ни до

костей, не оставляя притом ни малейших повреждений. И было все равно,

где лежать, на коническом ли дне "карцера", что по рельефу своему

больше всего напоминало внутренность акульей пасти, или же на карнизе

шириной в пятнадцать сантиметров. И - никакой жесткости, полное

слияние с окружающим миром, ставшим таким родным, слияние сродни

струению водоросли в волнах прибоя. Жизнь снова сомкнулась в обыденный

круг безошибочных действий и бездумной, не требующей дополнительных

усилий оценки ситуации. И однажды он замер неподвижно с окостенелым

телом, и все потоки снов и яви слились, подчиняясь новой, вдруг

родившейся цели. А он - направленно отсек все сомнения, поскольку

место это было неподходящим для сомнений. Так проявилось все: душа

взглянула сверху, обозрев и путь наверх, на лживую покрышку Земли

Юлинга, и возможность вернуться назад, в мир погруженных во тьму

рыхлых осыпей, острых осколков и кротовьих нор. Так определилось

движение, и он двинулся в путь, вворачиваясь среди ячеистых каменных

пространств с пруткостью ящерицы среди трав в летний полдень или же

рыбешки среди ветвей коралла. Должно быть, так одолел он многие мили

трудного пути, но ни разу не сбился с него, двигаясь с неуклонностью

самонаводящейся торпеды. Не заметив этого, так и не открыв глаз

выскользнул из неприметной с виду, округлой вороночки, проскользил в

пыли средь гладких бугров под здешним ночным небом и снова ушел в

узкую трещину с зазубренными краями. Снова тело Безымянного показалось

под открытым небом уже совсем близко от берлоги Юлинга Оба, не медля,

поднялось на две ноги и бесшумно проскользнуло внутрь. Он не видел, не

открывал глаза, да и было это вовсе незачем. Клубились, перевивались,

складывались причудливые волны света и теней, что-то ритмично

пульсировало в этом сгустке расчлененности, - так был им воспринят

безмятежно спящий Юлинг. Тут, разом утратив цель, то, во что

превратился подросток, растянулось на каменном полу, непрерывно свистя

и поскуливая. После этого проснулся и Юлинг. Ему тоже не нужно было

света и не нужно было видеть, чтобы знать, кто пришел. Убедившись же в

каменной неподвижности пришельца, он почел за благо отложить

дальнейшее выяснение обстоятельств до утра. Он почти не спал, потому

что непрерывное, все время меняющееся свиристение и поскуливание были,

в значительной мере, - понятными, а смысл складывался - жутковатый.

Теперь одним из слоев Большого Сна Безымянного было чувство, что его

бесцеремонно трясут, пихают, хлещут по щекам, но удары и бессмысленные

окрики членились и расщеплялись по слоям, но не пробуждали. а Юлинг

стоял над безгласным и бесчувственным телом в растерянности и не знал,

что делать, потому что жуткое существо, очень мало напоминавшее

человека, никак не желало приходить в сознание. Нет, ухаживать за ним

не приходилось: время от времени мумия оживала и с ящеричьим

проворством кидалась к берегу, враз соскальзывая под обрыв, к воде, и

тем же путем возвращалась обратно, но все-таки нужно было что-то

делать, поскольку, помимо определенных обязательств, результат

происшедшего, - во всей его полноте, - вызывал холодное, но устойчивое

любопытство патриарха. И он принялся за дело, пытаясь вернуть

Безымянному сознание человеческое вместо непостижимого, заложенного

Землей Юлинга. Поначалу железный барьер Видения Голубых Ходов

оставался непроницаемым, но потом, проглянув через дикое сплетение

образов и понятий, просверкнул воющий голос: "Парень! Да очнись же ты,

парень! Ах, черт возьми..." Но почему, собственно, приоритет этим

немногим словам из многих тысяч слов и речей, звучавших в его душе

одновременно? Это запомнилось, но так и не стало тем крохотным,

необламывающимся сучком, за который смогло бы уцепиться прежнее,

человеческое сознание. Просверкнуло - и ушло, потерявшись в дремучем

лесу полуобразов-полусимволов, сложнейших абстракций и вычурных,

переплетенных сцен. Всего инквизиторского искусства Юлинга не хватало,

чтобы преодолеть это приспособительное, по сути своей глубоко ґ

рациональное, безумие, просто случайность, пустяковинка какая-то

натолкнула Зерно Духа Безымянного на эту цель, а уж выбираться из

лабиринтов он научился. Сон кончился сразу, отлетел в сторону, как

отдернутый занавес, целиком, а с ним покинуло его на миг мудрое

охранение.

      На десятую ночь пребывания Безымянного в хижине над обрывом

глаза его вдруг открылись, и ушла внутренняя слепота. Ночи на земле

Юлинга были достаточно темными, окна в хижине - узкими, огня никакого,

по ночному времени, не горело, и все-таки он, взвыв, закрыл глаза

ладонями и уткнул лицо в каменный пол.

      -А, очнулся...

      Жуткое существо подняло на говорившего свое лицо с судорожно

зажмуренными веками, из-под которых неудержимо текли слезы.

      -Ты, опять, - раздался невнятный, напоминающий смесь рычанья и

взревывания голос, - как дол-го...

      И тогда Юлинг Об прикрыл его глаза двумя выпуклыми темными

полушариями. Одно из технологических чудес Земли Оберона, - стекла

непонятным образом прочно держались на лице, хотя их ничего не стоило

снять руками. Человек, окончательно очнувшись, огляделся и вдруг, к

изумлению хозяина, усмехнулся уверенно и криво.

      -А я-то надеялся, что мне приснилось вообще ВСЕ... К сожалению,

ошибся.

      -Ну ты уж сделай милость, не суди строго!

      -Посмотрим... Но ты же, кажется, не говоришь по-русски?

      Старик зло расхохотался:

      -Птицы, - включая сюда и Птичек, - вообще страшно самоуверенны.

Я едва смог сдержаться, когда девчонка начала с умным видом

толмачить... Мне скоро стукнет не то восемьсот, не то девятьсот, я уж

не помню, я тысячи дел вел с Птицами, а среди Бород, - так и вообще

провел около шести лет.

      -Все это, конечно, хорошо, непонятно только, зачем ты засунул

меня в эту преисподнюю?

      В ночной темноте и с темными стеклами на глазах даже его глаза

не могли рассмотреть хозяина сколько-нибудь явственно, но он с лихвой

компенсировал это образом из Сплетенных Снов, воспринимая его, как

некий сгусток сплетенных в сложнейшее, уникальное переплетение

символов. Юлинг слушал его, повернув лицо чуть боком, и было оно у

него, как у хитрого маньяка:

      -Не-ет, дорогой мой, ты неправильно понял... Моя земля - такое

место, где каждый полностью свободен в своем выборе. За что и люблю

ее. За что и живу здесь, наскучив - всем и перепробовав - все. - И

тут, словно только сейчас осознав происшедшее, достойный отшельник

только развел руками. - И как это только удалось - ТЕБЕ!

      -А что, другие не возвращались?

      -Ты второй. Из пятнадцати.

      -Остальные умерли?

      -Никто-о не знает...Неужели же ты сам не почувствовал всей

относительности этого понятия?

      -Почувствовал. Даже более того - прочувствовал. Настолько, что

по сю пору удивляюсь, как это мне до сих пор удается не ввалиться

назад - в Сны? Сколько лет я провел там?

      -Лет? Несколько меньше девяти месяцев. От зачатья до родов

проходит больше времени.

      -Что ж... Это может быть, хотя и казалось мне, что прошли

бесчисленные века, причем у многих людей одновременно. Короче, - я

хочу, чтобы ты, старик, отправил меня домой, потому что рабство мое

кончилось.

      -Не могу. Это просто не в моих силах. Я знаю кое-какие фокусы

Птиц, но у меня нет их карт.

      - Позови Елену.

      - А больше тебе, - совсем ничего не надо?

      - Старик, - проданный в рабство сделал коротенький, какой-то

нечеловеческий шажок вперед и вытянул перед собой уродливые,

скрюченные лапы с изборожденными кривыми когтями, - я выживу здесь и

один, без тебя. А если у меня и нет какого чувства к тебе, то это

склонность к милосердию. И гуманизма совсем мало осталось. Ты понял

меня?

      - Придет утро, - спокойно начал Юлинг, и вдруг взорвался, - да

ты только  погляди на себя! Вот придет утро, ты и поглядись попросту в

воду!!! Куда и к кому ты собираешься возвращаться?

      Утро и впрямь пришло. Разумеется, - по прежнему не было и речи о

том, чтобы снять с себя глухие стекла с Земли Оберона, и оттого

виданное им в отражении оказалось особенно впечатляющим. Ртутно-серый

рассвет только еще разгорался, а из воды на него глянула морда

рептилии, гигантского хамелеона, с чешуйчатыми, омозолелыми шрамами на

впалых, туго натянутых на кости щеках. Еще более толстые и

страховидные нашлепки красовались на его лбу, месяцами упертом в битый

камень. Волосы, слипшиеся в жуткий серый гребень, и редкая белесая

щетина там, где не было шрамов, по виду очень сильно напоминавшая

бледные ростки погребного картофеля. Разумеется, к вышеописанному два

громадных, беззрачковых, матово-черных "глаза" подходили как нельзя

кстати. Тощее голое тело, покрытое омозолелыми, рубцовыми,

безобразными подушками, особенно толстыми на голенях и коленях, на

локтях и предплечьях, руки, больше всего похожие на лапы злобного

пресмыкающегося, скрюченные, стянутые рубцами, с отблеском первых

лучей ленивого, серого солнца на кривых когтях. И в ответ на его

движенье чудище в ручье тоже склонило голову на бок и издало глухой

хрип.

      -Ну, - спросил старик, тополиной пушинкой слетевший с обрыва и

вмиг оказавшийся рядом, - нагляделся? Только имей ввиду, что внутренне

ты похож на себя прежнего еще меньше, чем внешне. Ку-уда меньше!

      -Не страшно, - словно со стороны он услыхал свой спокойный

голос, - я научился искать пути, найду и этот. А что до меня, то я

теперь, скорее, не "не", а "не только" то, чем был раньше.

С этими словами он с уверенностью человека, лезущего к себе в карман

достал со дна ручья двух моллюсков, расколол их панцири один о другой,

и разом втянул в себя мякоть, после чего, подпрыгнув, вцепился в

неровности обрыва, прильнул к нему, словно прилипнув, вытянул вверх

руку и вмиг втянулся наверх. Там он сел в углу хижины и снова замер,

не отвечая на осторожные вопросы хозяина.

К следующему утру рубцы его полностью разгладились, кожа обрела

нормальный цвет, а жуткие, как у верблюда, омозолелости отслоились и

толстым слоем слезли с тела. Проснувшись поутру, Юлинг Об увидал перед

собой очень худого, прямоплечего, высокого юношу с довольно паршивой

белесой бороденкой. За долгие годы своей жизни человек из рода Обов

повидал много такого, что иному показалось бы прямо-таки невероятным,

привык ко всему, но теперь все-таки был поражен, хотя виду все равно

не подал и сказал только:

      -Ну резвец! А не с собой что-нибудь этакое можешь?

      Еще только проговаривая эти слова, Юлинг уже начал

спохватываться, но слово изреченное, как известно, суть вещь

необратимая. Стоявшее перед ним существо, услыхав такие слова,

вздернуло голову прежним своим птичье-ящеричьим движением, враз

утратив только что обретенное человекообразие, и вытянуло руки вперед.

Раздался уже знакомый ему звук, как будто бы одновременно свистели в

несколько маленьких свистков, а кроме того, - скрипели и поскуливали.

Юлинг Об попробовал было вдохнуть, но не смог, как не смог выдавить ни

единого слова из стиснутого безжалостной судорогой горла. Он сумел

только глухо захрипеть, после чего побагровел и начал медленно оседать

на пол. Бессмысленные тусклые шары таращились на него слепо и

беспощадно, как будто, сменив глаза, человек сменил и душу за ними.

Тогда, все силы, все остатки гаснущего сознания собрав, Юлинг все-таки

сумел сложить пальцы в иероглиф Априорного Языка, без перевода

знакомого всем, прошедшим Голубые Ходы Земли Юлинга. Хороший знак

многое может сказать даже без предварительного сговора, но к этому

моменту Безымянный и сам ощутил некоторую неладность складывающейся

ситуации и прекратил дальнейшие эксперименты. Юлинг Об сидел на полу,

сухо, задушенно перхая, и растирал шею, когда гость осторожно тронул

его за плечо.

      -Прости, старик. Я и впрямь не хотел ничего такого... Честно.

      -Верю, - тут он снова неудержимо закашлялся, - ты просто трогал

разные кнопочки, и смотрел, что получится... Все одно как дураку

доверить, к примеру, линейный активатор... Но ты ничего такого себе не

воображай. Я просто не ожидал.

      -Я справлюсь!

      -Нет!

      -Почему? Я же могу!

      -Потому что не каждый, кто может поломать часы, может считаться

часовым мастером, и не всякий, способный воткнуть нож, есть готовый

хирург.

      -Не хочешь ли ты сказать, что мне надлежит стать врачом?

      -Почему бы нет? Это не самое худое ремесло во вселенной. Верный

кусок хлеба, кстати.

      -Так ты знал?!

      -Нет. Только сейчас пришло в голову.

      -Так что тогда нужно делать?

      -Ты у меня спрашиваешь? - Юлинг как ни в чем не бывало заржал. -

Но ты ведь, кажется, в достаточной мере познакомился с моими методами?

Собеседник его охотно, - даже, может быть, слишком охотно

присоединился к нему, а потом, в самый разгар веселья, вдруг разом

оборвал смех. Патриарх, впрочем, кажется даже и не заметил этого и

продолжал хохотать, судорожно трясясь и вытирая мутные слезы, всей

душой радуясь своей шутке. Гость вежливо дождался окончания и только

потом отреагировал:

      -Остроумно. Но мне почему-то, - вы только поймите меня

правильно, - почему-то не очень весело. Будьте добры, - поясните.

      -В глубокое место. Сразу. Безвыходно. Лично я рекомендую

Суланский, к примеру, университет. И даже не столько его ученые мужи

(хотя у них хватит ума, - по крайней мере не портить), сколько больные

и гости со всего Поля Миров и извне. Будешь слушать, смотреть и думать.







*XVII. Первый виток. Гончар*



      Наверное, не нужно было этого делать. Почти точно - не нужно. Но

я, к сожалению, начал входить во вкус, а соблазн был велик. Не нужно

было этого делать, но оч-чень хотелось, и искушение оказалось слишком

велико для меня. Это бывает. Кроме того, - я начал искренне опасаться,

что со временем такая роскошь, как искушение, попросту перестанет для

меня существовать. Есть риск, что со временем я просто перестану

понимать, почему это может быть "нельзя", если мне хочется. Да я

давеча так и начал:

      -Лучше бы, конечно, этого просто не делать, но слишком велик

соблазн.

      -Какой?

      И она подняла на меня такие в этот миг спокойные глаза, такого

бесконечного доверия полные, что мне стало страшно.

      -Чисто мальчишеский, дурацкий соблазн, исключительно с целью

похвастать.

      -Что мальчишеский - хорошо, а что дурацкий, - так я просто не

поверю.

      -Факт. Месяц сейчас называется маем, самое начало, а тепла

настоящего мы еще не видели, а ты б-ле-едная, как рыбь-е б-рю-ухо, а

потому есть соблазн пригласить тебя в одно исключительно симпатичное

место, где это можно будет поп-пра-авить.

      -Угу. Это как в тот раз? А того самого дедульки не будет?

      -Скажем - это оч-чень маловероятно.

      -Тогда конечно. А когда? В воскресенье?

      -Ни в коем случае. Есть предложение смотаться с географии.

Только, чур, - не паниковать и не впадать в изумление.

      -А что - опасно?

      -Вряд ли... Скорее, - может быть неожиданно.

      Парк "Имени Тридцатипятилетия ВЛКСМ" был типичным творением

эпохи Превращения-Родины-В-Цветущий-Сад, только спустя надлежащий

период времени. Поближе к входу - узкие асфальтированные дорожки, на

обочине которых высились оштукатуренные кирпичные тумбы неизбежного

цвета "беж", увенчанные бетонными чашами. Чаши, в свою очередь,

содержали окаменевшие остатки земли, из которой некогда произростали

"анютины глазки", а на нынешнем этапе сохранилась только редкая травка

самого жалкого вида. Тут же поблизости, за высоченной оградой из

металлической сетки виднелись аварийные, испокон веку не работавшие

качели-карусели, а также вообще непонятно для какой цели сделанная

железная дорожка окружностью метров в двести, с намертво

законсервированным подвижным составом и проржавевшими рельсами,

которая, по свидетельству папы, не работала вообще никогда. Еще близь

входа кое-где виднелись облезлые, покосившиеся, вечнозапертые киоски и

столь же облезлые, но еще и почерневшие гипсовые пионеры с неизбывным

воодушевлением дули в свои гордо задранные гипсовые горны, да кое-где

еще скрипели и брякали жалостно вымирающие фонари с вылупленными

лампочками под насквозь проржавевшими жестяными колпаками. Чуть же в

глубину парк незаметно, без всякого усилия переходит в обыкновенный

пригородный лесок, частью которого он, по сути, и является. Из

которого, вообще говоря, и возник путем насильственного привнесения

некоторых черт цивилизации. Из-за своей удаленности он никогда не был

особенно популярен среди тельняшечной молодежи и посещался

преимущественно любителями природы, одиночества и влюбленными

парочками. Как, например, нами. А в это время года здесь и вообще было

безлюдно. Асфальтированные дорожки с окружающим их серо-зеленым

гипсовым гарниром мало-помалу перешли в обыкновенные кривые стежки.

Ковер прелых листьев прокалывали тонкие зеленые иглы первых в этом

году травинок, а воздухе чувствовалось то неуловимое, неразлогаемое на

части, что называется "пахнет весной". Сырость? Таящийся в тени

холодок? Чуть-чуть почему-то гарь? Листовой тлен? Сумасшедшая

решимость почти что никакой еще травы? Или все это вместе с чем-то

еще, да, кроме того, не гул ли крови в собственной буйной голове?

Есть, конечно, время и поопаснее, это начало лета, но об этом почти

никто никогда не догадывается. Дорога поначалу...

      "Дорога поначалу исподволь шла вверх, взбираясь на один из тех

бесчисленных пологих холмов, что рассекают на множество частей наши

равнинные места, а потом также плавно перекатилась вниз. Здесь она

больше напоминала рытвину в насквозь промытом рыжеватом песке, и

девушка не сразу заметила произошедшую вокруг перемену. Стряхнув пот

со лба, мимолетно удивилась еще, что от недавней прохлады не осталось

и следа, солнце греет по-настоящему, а налетевший незнамо откуда

ветерок пахнул в лицо истинным, без подделки зноем, но потом она

все-таки подняла голову, огляделась, и почувствовала, как сердце ее

вдруг словно бы ухнуло в какую-то невидимую яму. Потому что вокруг, по

сторонам, на склонах холма расстилался совсем - совсем иной лес.

Гигантские, неимоверно-ветвистые деревья с трещиноватой черной корой

росли довольно редко, будто старались держаться друг от друга

подальше, а громадные ветви их, что по размеру сами не уступали

хорошим деревьям, были густо покрыты лиловато-сизой, блестящей, темной

листвой. Лето. Горячий воздух неподвижен, разморенно-дремотен, в

необъятных кронах - ни движения.

      -Что это, - пораженно спросила она севшим от волнения голосом и

словно со стороны слушая собственный голос, - куда это мы попали?

      -Ш-ш-ш, - провожатый ее счастливо наморщился, прижимая палец к

губам, - ведь договаривались же, кажется... Обыкновенная дубрава,

крахмальные дубы.

      И, словно в подтверждение своих слов, он разворошил ногой

толстенный слой палой листвы и извлек оттуда побуревший прошлогодний

желудь размером побольше собственного кулака.

      -А представляешь себе, если по голове?

      Она с опаской взглянула вверх, но услышала его веселый смех:

      -Ну-ну, не сезон, не бойся... Лучше дай-ка сюда пальто и прочее,

а не то испечешься.

      Он помог ей раздеться, а потом снял и свое рябенькое пальтишько

на "рыбьем меху". Открыв свой объемистый, потрепанный портфель,

украшенный расплющенными многоугольными пупырьями по кожезаменителю,

он сноровисто запихал туда все одежду, а потом каким-то очень

естественным, но совершенно незапоминаемым движением свернул и

портфель, - так, что тот исчез без следа, и деловито проговорил:

      -Так оно надежнее будет... И руки свободны, и не денется

никуда... Понимаешь, - он мельком глянул на спутницу, - в этих местах

подобные штуки еще сходят, а вот подальше - там будет сложнее...

С этими словами он опять-таки непонятно откуда извлек потертый кожаный

пояс с висящим на нем кривым ножом в металлических ножнах и

подпоясался.

      -А это еще зачем?

      -А это, понимаешь ли, на всякий случай... Места здесь, вообще

говоря, безлюдные, однако же случиться может всякое. Вот дорога, к

примеру, откуда-то появилась же... Хотя...

При том, что заслуженный нож, по идее, не должен был подходить к

потертому школьному костюмчику, он странным образом не выглядел

ряженым: перед ней, чуть ссутулившись и держа несколько наотлет

длинные, жилистые руки, стоял настоящий носитель Такого Вот Ножа, и

тело его смотрелось по-кошачьи упругим и постоянно готовым к действию.

Склон, по которому спускались они, становился все более пологим, пока

не перешел, наконец, в обширную равнину, и здесь же кончился лес

громадных деревьев. Отсюда, с некоторого отдаления, бугристые,

покрытые наплывами, скалообразные стволы казались еще более

величественными, отрядом испoлинов-богатырей, что собрались для

какого-то общего для всех богатырского дела, но и при этом остались по

отдельности, каждый сам по себе . Лесистые валы расходились в стороны,

и по другой стороне виднелся такой же приземистый пологий вал,

поросший черным лесом, и только далеко-далеко за ним висели, словно

подвешенные в небе, снега трех высочайших горных пиков. Образованная

ими долина, таким образом, имела форму треугольника, - вот только с

третьей стороны, как раз там, где посередине бледно-сиреневого неба

висело яростно-белое светило, не было ничего, кроме чисто

символической линии горизонта.

-Прошу, - чуть поклонившись, он указал рукой именно в эту сторону, -

ежели, конечно, желаете.

      -Где мы?

      Говоря эти простые слова, она чувствовала свои губы

странно-чужими, даже как будто онемевшими. Сделанность. Говорила она -

и еще кто-то кроме, как будто кто-то другой двигал за нее чуть

непослушным языком.

      -Что? А, это преддверье Страны Сокэй-Ман. С одной стороны -

горы, с другой - море, между ними - такой вот лес, так что ничего

особенного. Людей нет почти совсем, что в данном случае особенно

удобно...

      Долина почти целиком, насколько хватало взгляда, поросла мощным

кустарником с темными, кожистыми листьями, несущими по краям мягкие

белесые иглы, и горящими под ослепительным солнцем, словно миллионы

темных зеркал. В темной листве там и сям светились продолговатые

желтые плоды чуть побольше куриного яйца. Над распаренными, совершенно

неподвижными растениями дрожало знойное марево, - такое бывает только

зрелым, устоявшимся летом и никогда больше. Стоячий, знойный воздух

был перенасыщен сладким, терпковатым запахом кустарника, и они шли

между растений никуда не торопясь, в том особом бездумье, которое

способен навеять только дремотный, знойный летний полдень, что стоит

над таким вот бесконечным, безлюдным простором, над жутковатым в своей

безлюдности привольем. Почувствовав, что ей щекочут ладонь, она

вздохнула, выходя из блаженной оглушенности:

      -Войдите.

Ответ был вполне традиционный, но произнесен он был вполне

автоматически, потому что истинные мысли ее разбрелись бесхозными

овцами и блуждали теперь неизвестно где.

      -Между прочим, - проговорил он, подавая ей один из плодов, -

вполне уже съедобно, хотя и недозрело малость... Хочешь?

      Она отрицательно помотала головой, даже не очень отдавая себе

отчет, что делает, но плод все-таки взяла, после чего немедленно о нем

забыла. Заросли желтоглазого кустарника постепенно изредились, сошли

на-нет, а из-под тонкого покрова почвы истинной сутью здешних мест

стал проглядывать кое-где суровый черный камень. Его становилось все

больше, фактически - они шли теперь по монолитной черной скале,

кое-где разъеденной наплывами серо-фиолетового лишайника, одного из

шедевров Фермера и чуть ли ни самого любимого его детища. А потом

скала оборвалась вниз отвесной, чуть слоистой ступенью пятиметровой

высоты, и внизу были только дюны в черную и розовую окраску - и море.

Зеркально-гладкое с отблеском полированного металла, чем дальше, тем

светлей, в бесконечной дали без видимой границы сливающееся со

светло-сиреневым небом. Не грозная портупея, а, скорее, суконные

штанцы и пиджачок смотрелись теперь этаким маскарадным костюмом.

Рухлядью, в которую намеренно переоделся герой некоего детектива,

чтобы сбить с толку врагов, и здесь, у края обрыва, он поступил вполне

в стиле, - ловко спрыгнул вниз, по щиколотку уйдя в черном песок,

оборотился и расставил руки:

      -Прыгай, ловлю!

      Она замотала головой.

      -А, боишься?!

      -Нет. Ловить не надо!

      Но, спрыгнув, она, конечно же, потеряла равновесие, и спутник,

конечно же, подхватил ее, - только не стал пользоваться выгодами,

вытекающими из роли Опоры, пусть и мимолетной. Где-то в глубине души

ей даже стало на секундочку обидно такое вот противоправно-слишком

порядочное поведение.

      Крупный, до зеркального блеска отполированный черный песок под

ногами с виду больше всего напоминал качественную металлическую дробь

и горел под лучами яростного светила миллиардами и миллиардами

ослепительных радужных искр. Высоченные волны песка, как и везде,

красовались своим точеным, раковинным изяществом, и только самые

высокие дюны выглядели ветхими и завороженно-неподвижными. Именно на

них лежал лиловато-розовый покров, -как, впрочем, и в некоторых

ложбинах между холмами песка, и когда с моря доносились слабые порывы

ветерка, то вместе с солью, свежестью и йодом моря приходили с розовых

дюн волны одурманивающего аромата. От него сразу же, как от легкого

хмеля, начинала кружиться голова, и замирало, полное готовности лететь

невесть куда, сердце. Заинтересовавшись, девушка подошла поближе:

прямо на голом песке росли, густо покрывая его, коротенькие,

проволочно-упругие стебельки, мохнатые от густого фиолетового пуха, в

котором прятались крохотные зеленые чешуйки листьев. На самой вершине

каждого из растений горела маленькая белая звездочка цветка, который и

был источником переполняющего здешний воздух запаха.

      -Песчаная Свечка, - прокомментировал находку ее спутник, -

именно она в свое время остановила ползучие пески Большой Пустыни, и

теперь неуклонно сжимает кольцо... Я не вполне уверен, что она так уж

уместна на пляже, но, с другой стороны, когда пляжей полторы тысячи

километров...

      Он замолчал, и, сощурившись, полоснул ее каким-то непривычным,

диковатым взглядом. Сказал протяжно:

      -А ты не робкого десятка...

      -Так ты же сам сказал, - она совершенно потрясающе, безупречно

пожала плечами, - что здесь никого нет. Чего же бояться?

      -Так-то оно так... Места здесь и впрямь безлюдные, но все равно

они остаются Побережьем, а значит - владеньем Людей с Песчаных

Берегов. В любой момент из-за дюн выскользнет десяток тощих, раскосых

парней в черной одежде и с ножами за поясом, а предводительствовать

ими будет мой... знакомый. Знаешь, что тогда будет?

      Она не знала, и он продолжил:

      -Так как я по своей воле не уйду и живым не сдамся, им придется

меня убить. Тут, как видишь, все просто... Зато тебя ни в коем случае

не убьют, сильно не искалечат, и специально мучить не будут, даже до

жилья какого-нибудь проводят - ПОТОМ. Но уж перед этим попользуются в

полной мере, а у моего знакомого та-акой темперамент и столько

скверных привычек...

      -Да ну тебя!

      -Да и сам я, - продолжал он, словно бы и не слыша ее слов, -

вдруг чего взбредет в башку? Ведь никто и никогда не сыщет, даже если

и жива будешь.

      Она слышала его учащенное дыхание, смотрела в глаза, бывшие в

этот момент необычайно яркими, как у хищника, пристальными,

беспощадными, и на миг почувствовала страх, кружащее голову дуновение

опасности. Хищно-пружинистое тело, неуловимо-легкие, исполненные

ловкой силы движения, - действительно, что захочет, то и сделает, не

убежишь и не воспротивишься.

      Но, переведя дух, все-таки ответила решительно:

      -Нет, все равно не боюсь. Это уж слишком на тебя не похоже.

      -Люди, знаешь ли, меняются. А кроме того мне порой кажется, что

здесь я и впрямь не слишком-то похож на себя. И ты - не вполне ты.

      -Глупости говоришь, - она на всякий случай критически оглядела

юбку, туфли, пятнадцать лет уже, как свои ноги, - я - это я.

      -С одной стороны, конечно, так, но... Впрочем, - сама увидишь.

Под этим солнцем и в этом воздухе у всех появляется легкий сдвиг. А

теперь не скажете ли, какие у вашей милости планы?

      -Н-не знаю... В смысле?

      -Например, - эз фор ми, то я пошел купаться.

      -Так у меня... ничего такого нет.

      -Э-э-э, - он высунул язык, дразнясь, - можешь и в трусиках

искупаться, ты еще маленькая.

      -Перебьешься! Ишь, чего захотел!

      -Тогда так: я пойду во-он за ту дюну, а ты останешься здесь. Так

и быть, обещаю не подглядывать, ты знаешь, я никогда не вру. Если что

случится, - кричи, и вот еще что - поосторожней со здешним

солнышком... Вмиг превратишься в недожаренный шашлык.

      Он ушел, а его Мушка некоторое время глядела ему вслед,

испытывая непривычное чувство легкого смятения. Когда маленькая

фигурка, тянущая за собой две цепочки слоновьи-округлых, рыхлых,

пышных следов исчезла за отрогом черно-розовой дюны, она быстренько

разделась, впервые в жизни оказавшись совсем голой перед лицом такого

ошеломляющего избытка простора, песка, моря и воздуха. О, она и не

представляла себе, что две узенькие полоски материи могут столько

значить! Теперь и солнце, и ветер трогали ее везде, где хотели,

исподволь разжигая незнакомое ей, ни на что не похожее ощущение пожара

в крови, дикого, неистового возбуждения. Глянув на море, она увидела

довольно далеко от берега мерно вздымающиеся руки и черноволосую

голову среди низеньких гладких волн. Свято выполняя договор, парень

ходко удалялся в море, и за ним даже оставался реденький пенный след,

как за лодкой. Не-ет, черт с ним, с предупреждением, - соблазн такого

вот солнца после пятимесячной зимы все равно сильнее. И с этим

решением она рухнула ничком, как подкошенная, на песок, но и тут не

обрела успокоения. Коснувшись пересушенного, рыхлого песка, соски ее

вдруг отвердели и напряглись, вовсе не способствуя покою, а солнышко

продолжало свои предательские ласки, так что уже минут через десять

возбуждение переросло в непреодолимое желание буйствовать, кататься по

песку, или же просто танцевать какой-нибудь центральноафриканский

танец в несколько увеличенном темпе и визжать во весь голос,

вознаграждая себя за пятнадцать лет (Какой долгий срок все-таки!

Особенно если это вся жизнь.) ПРОКЛЯТОЙ, никому не нужной

сдержанности. Но нет, - он может услышать, а поэтому лучше всего будет

немножко поохладить свой пыл, а к тому же - полет лучше буйства, а

чем, как не полетом, может быть парение в такой вот хрустальной воде?!

Вода (чуть холоднее ее крови) с готовностью приняла легкое тело, и тут

уж она нашла выход распирающей ее энергии. Руки все чаще и чаще

вонзались в прозрачнейшую воду, ноги гребным винтом толкали тело

вперед, но нет, внутреннему зуду недостаточно было даже этого бешеного

темпа. Быстрее! Быстрее! Еще быстрее!!! И только чуть запыхавшись

все-таки, она начала воспринимать что-то вне своего тела. Увидев берег

непривычно далеко от себя, она вдруг зло усмехнулась, вспомнив слова

своего провожатого: и впрямь она здесь - не вполне она. Давным-давно

(например - прошлым летом) она начала бы истошно звать на помощь,

просто увидав себя на таком удалении от твердой почвы. А сейчас об

этом даже как-то смешновато подумать. Ты! Вода была так прозрачна, что

почти беспрепятственно пропускала взгляд на всю свою толщу, туда, где

виднелись ажурные белые кубки, по-модернистски приземистые вазы с

роскошно-сложным и изысканным черно-красным узором, огромные, чуть

сплюснутые шары с ячеистой поверхностью. Тонкие пурпурные ветви сами

собой складывались, переплетаясь, в таинственные, неизреченного смысла

исполненные иероглифы давным-давно позабытого языка и навевали смутные

воспоминания о том, чего, может быть, вовсе никогда и не было. И,

внося акценты, резкие мазки в эту изящную абстракцию, там и сям горели

огромные цветы необыкновенно-ярких актиний. И тогда, по-змеиному

изогнув тонкое тело, она ушла в тишину и невесомость водной толщи.

Распущенные волосы темными водорослями стелились позади, отброшенные

трепетали по воле водных струй, как при сильном ветре, дующем в лицо,

а кораллы, пестрые раковины и причудливые рыбы Прибрежья с неудержимой

силой притягивали к себе, и вдруг напомнившая о себе нехватка воздуха

вызвала прежде всего досаду. Чем не полет? Только лучше, потому что не

требует усилий для самого состояния парения. Но и здесь, в

холодноватом, прозрачном сумраке она не смогла окончательно уйти от

соблазнов этой страны. И пусть здесь не было солнца и ветра,

вызывающих зуд возбуждения, зато была вода, которая завихривалась

маленькими водоворотами во впадинах и выпуклостях тела, коварно

проходилась вдоль позвоночника, обтекала грудь, и без того ставшую в

последнее время что-то уж слишком чувствительной, крохотными бурунами

закручивалась между бедер. И, не в силах противостоять собственной

неутомимости но и сознавая одновременно скучную необходимость

прекращать буйство и все-таки выходить, она изо всех сил рванулась к

берегу. Нет, не сердце, - в груди гудела не ведающая устали турбина. С

бредовой, торпедной легкостью преодолев расстояние до берега, она

бегом пробежала полосу рыхлого, раскаленного песка и добралась до

одежды. Все, хватит! И с этой благоразумной мыслью она уселась на

песок, прикрыв голые плечи кофточкой, что добралась до этих мест,

будучи перекинутой через руку. Спокойно, насекомое, я обсыхаю, просто

обсыхаю... И ничего больше. Необходимо просто-напросто восстановить

давешнюю лень путешествия через ленивую, заросшую кустарником равнину.

И сердце постепенно смирило свою неистовую, избыточно-могучую

деятельность, а раскаленная здешним светилом кровь перестала гудеть в

голове.

-Эй! - Раздалось из-за песчаной ширмы между мужским и женским пляжем.

- Ты уже набезобразничалась? Тогда одевайся скорее, потому что я

иду-у!!!

Она живо вскочила на ноги и звонко, безотчетно радуясь звучности

собственного голоса, как это бывает, по слухам, с хорошими певцами,

прокричала:

      -Не уверены, не входите! Я сей-ча-ас!

      Стряхивая сухой песок с тела, она еще раз критически оглядела

его: может быть, он оттого и не подсматривал, что смотреть особенно не

на что? Ну да! Может, вообще оно и так, но только не для него. Уж

она-то знает!

      Им не пришлось, как она того слегка опасалась, карабкаться на

крутую каменную стенку. Спутник ее шел себе вразвалочку, никуда не

торопясь, деловито и чуть равнодушно поддерживал девушку под руку, и

так они поднялись мало-помалу на заросшую "песчаной свечой" гигантскую

дюну и двинулись по ее щетинистому, щекочущему голые ноги гребню.

Давешнее перевозбуждение сказалось, их слегка разморило, и утомившиеся

от воды и солнца тела отяжелели. Вдруг с необыкновенной остротой

захотелось есть, казалось даже, что ноги дрожат от неожиданно

подступившей слабости. Окинув ее внимательным взглядом, он понимающе

кивнул:

      -Ну что тебе сказать... Могу тебе пообещать зузгу вскорости и

что бог пошлет - несколько позже.

      -Так ты говоришь, - чмокающе просвистала она несколько погодя,

обливаясь сладким розовым соком, пахнущим неведомыми духами, - малость

недозрелая?

      -Да, - он с чуть преувеличенной уверенностью кивнул головой, -

говорят, кстати, неплохое слабительное.

-Ну? - Она на мгновение задумалась, а потом снова потянулась к

импровизированной авоське из пиджачка с завязанными на узел рукавами.

- Тогда придется умереть. Маме передашь, что ее дочь погибла в борьбе

с соблазном.

      -Это я тебе обещаю.

      Произнесши эти слова со всей возможной прочувствованностью, он

тяжело вздохнул и запустил зубы в очередной плод. Сахар - это прямо в

кровь, она наглядно убедилась в этом, когда силы постепенно, но и не

мешкая возвратились к ней вместе с легким, игривым сумасшествием

сегодняшнего дня. Тогда она твердо решила быть хорошей девочкой и

теперь с некоторыми усилиями, но, в общем, придерживалась избранной

линии поведения. К этому времени гребень дюны исподволь перешел в

удивительно ровную каменную дорогу, все глубже врезавшуюся в скалу, и

с каждым их шагом, с каждым поворотом стены по сторонам становились

все выше и круче.

      -Куда это мы идем?

      -Видишь ли, обратной дороги нет, и возвращаться так или иначе

придется другим путем. Но время еще есть, и мы успеем посетить по

дороге одно тут местечко.

      -А мы не слишком долго? Солнце заметно сдвинулось с тех пор, как

мы пришли сюда.

      Повернув ее к себе лицом, он с минуту смотрел ей в глаза, а

потом, словно одолев какое-то навязчивое желание, усмехнулся и провел

пальцем по ее щеке.

      -Эта страна напоминает страну эльфов навыворот. Мы можем пробыть

тут до вечера, провести несколько дней, проработать месяц или

состариться, - и все равно мы вернемся в тот же час и только что не в

ту же минуту. В нашей воле только выйти, когда захотим, да и то не

вполне.

      Девушка зябко повела плечами и разом посерьезнела, хотя, если

разобраться, в словах его не было ровно ничего страшного. Кроме, разве

что, безвозвратности.

      А за очередным поворотом будто нарочно построенная дорога вдруг

окончилась тупиком. После относительно-добродушной внешности

окружающих предгорий разом открывшаяся перед ними глубокая долина

выглядела воронкой  от какого-то исполинского, совершенно

невообразимой силы взрыва, или, - скорее, - удара чудовищного молота,

чуть ли не насквозь пробившего горную страну. И, ясное дело, это было

не так: далеко-далеко внизу, в пропасти полукилометровой глубины выла

и грохотала бешеная горная речка, которая подточила и опрокинула

здешние скалы, породив долину. Посередине, в кольце пропастей

нынешнего и бывшего русла высился остров, - уцелевшая часть

плоскогорья, чудовищных размеров приземистая башня со страшно

обрывистыми стенами. Вообще же скалы в этих местах были пронизаны

частыми, удивительно правильно расположенными вертикальными трещинами

и состояли, по сути, из соединенных боками каменных столбов, высоких и

узких многоугольных призм. Часть их, поваленная века назад,

громоздилась поленницей исполинских дров, аккуратным штабелем, но те,

что упали раньше, за тысячи лет стали просто грудами остроугольных

глыб. Ширина каменной цитадели в кольце пропастей составляла километра

четыре, и совершенно дикой, неуместной на фоне этого космического

пейзажа выглядела пышная растительность посередине мертвой скалы.

Кроны деревьев переливались через какую-то высокую белую стену, что

казалась необыкновенно-нарядной по контрасту с диким, груболоманным,

серым камнем. А дальше, чуть возвышаясь над темными кронами деревьев,

виднелись, - или только виделись им, - светлые башни дома.

      -Что это?

      -Одно из гнезд рода Птиц, потомков матери-прародительницы Птицы.

      -Хочу туда!

      -Ты в этом совершенно уверена? Это довольно-таки утомительное

занятие для всех, кто не Птица.

      Но она только упрямо выпятила подбородочек, явно считая

излишними всяческие дальнейшие дискуссии.

      -Для начала, - невозмутимо, будто и не видя выражения ее лица,

продолжил он, - надо будет изыскать способ спуститься вниз...

      С этими словами он подошел к краю пропасти. В глухом реве и

грохоте буйной воды то и дело слышался короткий, зловещий лязг, как

будто смыкались исполинские челюсти, - это сталкивались между собой

каменные глыбы, которые ворочала злобная речка. Казалось, что для

достижения любого места ему ПРОСТО нужно было идти. Что достаточно

самого по себе факта хождения. Так и теперь: пройдя десятка два шагов

по-над пропастью, они нашли подобие неимоверно крутой лестницы. По

сути, это была глубокая вертикальная трещина в каменной стене обрыва,

и кто-то не пожалел времени, вырубая разновысокие, порой едва

намеченные ступени. В этих местах решившийся на спуск едва удерживался

в каменном желобе, а оступаться тут не следовало, - поток внизу ждал

неосторожного, чтобы схватить, изломать, растереть острозубыми

челюстями скал и сожрать, и он-таки успел здорово ссадить руку о

камень, когда упрямая девчонка все-таки оступилась, и он едва сумел ее

удержать. Грохот в замкнутом с трех сторон пространстве желоба все

усиливался, пока не стал страшным, всепроникающим, с почти физической

силой давящим на сознание, вопреки доводам рассудка вызывающим

ощущение близящейся катастрофы. Когда же, наконец, обрыв на всю свою

высоту встал над ними, а их ноги ступили на груды каменных валунов по

берегу реки, он указал рукой в сторону реки и гигантского каменного

пня за ней:

      -Все, спустились. Теперь остались мелочи: вплавь перебраться

через вот эту вот реку а потом забраться вверх... Кстати тоже ничего

страшного, это вроде как по стене небоскреба высотой в семьсот метров.

      -Ты что, с ума сошел?

      -Я-а?!! Так это, оказывается, я придумал без всякого снаряжения

штурмовать крепость, задуманную, как совершенно неприступная?

      И только совершенно убедившись в искренности ее раскаяния, он

сменил гнев на милость:

      -С другой стороны, - бояться им тоже особенно нечего...

      Черный вал, обрубком исполинского бревна преграждавший поток,

только притворялся камнем: этот сгусток тьмы, прочно упирающийся в оба

берега, совершенно противостоял натиску здешней всесокрушающей смеси

бешеной воды с ленивыми каменными глыбами. А приглядевшись, можно было

заметить нечто еще более поразительное. Под водой, что была в этом

месте раскатана тонким слоем, и над черной полированной гладью

непрерывно вспыхивали тысячи голубых и зеленых огней. Казалось даже,

что вода в этом месте течет поверх подстилающего ее слоя призрачного

пламени. На берегу, нависая над уходящим в него концом черного вала,

возвышалась наклонная плита той же совершеннейшей черноты. Воздух над

ее поверхностью странно струился, делая зыбким облик всего, что

располагалось позади, а над самым краем вспыхивали прозрачные, едва

заметные блики, напоминающие отблеск электросварки на прозрачном дыме

жаркого костра.

      - Вот это и есть, по всей видимости, опора предстоящего нам

моста...

      И, хотя плита была отменно видна со стороны, в тот миг, когда

они ступили на нее, окружающий мир исчез, скрывшись в густом,

переливчатом мареве. Тогда, взявшись за руки, путники сделали шаг с

края плиты, и что-то медленно текло под их ногами, и несло потерявшие

вес тела, и, куда ни глянь, виден был только светящийся, суетливый,

переменчивый радужный туман, и кружилась голова, потому что не было

здесь ни верха, ни низа, ни земли, ни неба, только медленное, едва

ощутимое движение. Когда же туман рассеялся, оказалось, что невидимый

ручей, подвешенный в небе, выплеснул их на гладкую, чуть наклонную

дорогу, ведущую вниз, а путь им преграждала Стена. Ручей, что по

крутой дуге, идущей снизу-вверх, принес их, терял в этом месте силу

Синего Огня и обычной водой, покорно скатывался по наклону дороги - к

ней, словно бы вырастающей из скалы и вздымающейся более, чем на

двадцать метров. Возносящейся кверху сотнями и тысячами струй

какого-то белесого, полупрозрачного материала. Достигая внизу толщины

хорошего древесного ствола, выше они дробились множеством ветвящихся

жил, истончающихся, двоящихся, расходящихся веером и снова

срастающихся так, что местами образовывалось некое подобие паутины.

Внизу же преграда вовсе не была непроницаемой: через треугольный

проем, образованный двумя толстыми, срастающимися вверху жилами, они

спокойно проникли во двор гнезда.

      -Ты, - потрясенно спросила она, - уже бывал здесь?!

      -Здесь - нет. И, должен сказать, это Гнездо не слишком похоже на

другие. Те, что я видел, много проще, - валун, грубые каменные стены,

газоны из неистребимой низенькой травки, на травке - два-три планера

или Крылатых. Иной раз - несколько десятков плодовых деревьев. Это

либо выстроено значительно позже, либо у хозяина особые вкусы. Общего

только безлюдье... Или, по крайней мере, крайнее малолюдье: последнее

время все больше Птиц проводят время в разных удаленных или вовсе

непостижимых местах. Так стало после возвращения Вениамина.

      Вокруг необыкновенно изящного в своей простоте трехэтажного

дома, одной стеной прилегающего к ограде, был разбит парк, а весь

дальний угол двора занимал печальный, с едва заметной, - очень в меру,

- печатью заброшенности. Дом с трех сторон окружала терраса, на

которую вели низкие и широкие ступени, частью спускающиеся прямо в эту

темную воду. И над водой, над яркими и бесконечно-разнообразными

цветами, между густыми кронами деревьев извивались, перекрещивались

причудливо перекрученные водяные ленты - родные братья того самого

мостика через пропасть, а светило, стоявшее все еще высоко, дробилось

в этих висячих ручьях множеством отраженных, изломанных радуг.

      - Либо новая мода, либо... Либо личная прихоть хозяина.

      - Он здесь один?!!

      - Как правило, - в Гнезде хозяйничает один из старейшин рода.

Важная Птица в прямом смысле. Остальные живут по мере надобности...

Говорил же, - они теперь очень редко бывают дома.

И сад, и пруд производили странное впечатление сочетанием изысканности

и некоторой запущенности: там, где ступени вели в воду, горело розовое

пламя лотосов, а позади, у стены, бурела непросохшая илистая грязь, из

которой торчал пожелтевший, причудливо перекрещенный тростник с

метелками на конце коленчатых стеблей. На поверхности неподвижной воды

этакими символами бренности Всего Сущего лежали первые,

немногочисленные еще сухие листья.

      - А где хозяин?

      - Так кто ж его знает? Летает где-нибудь по своему птичьему

обычаю...

      Но тот оказался легок на помине: едва они начали подниматься на

террасу, у арочного проема высокой двери появился словно бы ниоткуда

возникший высокий мужчина в светло-лиловой безрукавке и легких штанах

до середины икр. Безусловно, незнакомец был мускулист, мощен телом и

атлетически сложен, и руки его висели тяжкими якорными цепями, но

всего этого было явно недостаточно, чтобы объяснить чувство страшной,

сосредоточенной, нечеловеческой мощи, которым веяло от его неподвижной

фигуры, от всего его облика. Впрочем, когда он, при виде молодых людей

проговорил что-то по-английски, улыбка его и выражение глаз оказались

вполне доброжелательными.

      - Не понимаю, - развел руками гость, - мы, к стыду своему,

толком говорим только по-русски.

      - Хвала богу и Праматери, - это невеликое препятствие в общении

с нашим коленом... Но, право, как удачно, что вы явились именно

сейчас: еще пара минут, - и вы не застали бы меня дома. Я залетел

буквально на мгновение, чтобы прихватить кое-какие карты...

      И, словно в подтверждение своих слов, он потряс ящичком

серо-фиолетового дерева, который казался маленьким и хрупким в его

бугристых лапах, поросших густым золотистым волосом. При первом же

взгляде в очень спокойные, серо-голубые, огромные глаза хозяина, у

Мушки пересохло во рту. Но, несмотря на это и совершенно неожиданно

для себя, она вдруг спросила:

      -А можно поглядеть?

      -Пожалуйста, - он с некоторым сомнением оглядел девушку, - а ты

раньше когда-нибудь видела наши карты? Из Основной Последовательности?

      -Нет.

      -Это несколько меняет дело. Видишь ли, ты рискуешь сильно

испугаться, потому что карта карте - рознь...

      -Нет.

      -Тогда, по крайней мере, присядь!

      И только после того, как она уселась в плетеное из серых,

покрытых пухом прутьев кресло, хозяин открыл ящик. Все померкло перед

глазами путешественницы, и окружающий мир исчез из ее глаз. Исчез дом

с садом, исчезло небо и солнце, бесследно сгинули, позабылись бывшие с

ней люди. Вокруг кресла, служившего опорой ее телу, расстилалась

черная бездна без конца и края. По левую руку светилось множество

необыкновенно-ярких, разноцветных звезд, справа - они редели, сходя на

нет, и только в безмерной дали, в кромешной тьме виднелись слабые

белесые пятна удаленнейших туманностей. Вся эта грандиозная картина

плавно, но и не слишком медленно поворачивалась вокруг незримой оси, с

боку - на бок проходившей, казалось, через ее тело. При первом же

взгляде на бесчисленные светила среди бездонного мрака у нее захватило

дух, но когда из-под кресла вдруг вынырнуло исполинское, светящееся

тусклым красно-оранжевым накалом светило, храбрая искательница

приключений судорожно вцепилась в подлокотники (А они были у того

плетеного креслица?). Появившись снизу, раскаленное ядро описало

страшный в своей беззвучности полукруг, прошло прямо над ее головой и

скрылось позади, чтобы через минуту вынырнуть вновь. Так и пошло:

восход-закат, восход-закат, мерно, со вселенской амплитудой и

совершенно одинаковым периодом оборотов. После десятка повторов ей

стало не по себе, и уже откуда-то появилась во рту масса жидкой слюны,

но хозяин очень вовремя закрыл свой ящичек.

      -Ты в порядке?

      -Да-да, не беспокойтесь... Но вообще - класс! Даже не

представляла себе! Ты з-знаешь...

      -Дети! Я очень спешу и, к сожалению, не могу вас принять, как

положено. Поэтому хозяйничайте сами. Все, что найдете - ваше. Кроме, -

хозяин поднял вверх указательный палец, а гость понимающе кивнул, -

правильно. Карты. То-есть можно брать, смотреть, копировать, но очень,

просто очень желательно положить потом на место и в целости... Да! На

Островах мне буквально всучили небольшого битого поросенка, - вроде

как в благодарность… С одной стороны - он мне, понятно, вовсе ни к

чему, а с другой - если не взять, да еще у Радуг, то обида получится

смертная... И хотел ведь выкинуть, да в последний момент рука не

налегла. Перст судьбы.

      - А все-таки, Мастер, - что произошло-то? Я же вижу...

      - А случилось то, что в предгорьях появился отряд амазонствующих

молодых бабенок, как обычно, из Змей. В этом, понятное дело, еще нет

ничего особенного, дело житейское, и обычно ничего особенного такие

вот партии не творят: ну, мужика там украдут какого-нибудь, ну,

пограбят где-нибудь без особого даже хамства, но только вот на этот

раз во главе их стоит какая-то Волчья Кровь, и манера Змеек совершенно

изменилась... Никто ни малейшего понятия не имеет, кто она такая и

откуда взялась, но выглядит все это весьма подозрительно и скверно. Ни

на одной Карте не прослеживается ее линия! Да она вообще не имеет

права на существование! Мы бы, понятное дело, сочли ее выдумкой, но

она, похоже, к сожалению, все-таки существует. А этого не может быть,

потому что топологию любого события и любого человека, являющегося

следствием Исхода, Основная Последовательность определяет совершенно

уверенно... Никто ничего не знает точно, но слухи об этой банде упорно

ходят самые нехорошие. Так что, ежели увидите какой-нибудь бабий

разъезд, будьте поосторожнее. Ну, счастливо!

      И он по-козлиному сиганул с веранды в сад. Через миг что-то

вроде узла из пересекающихся световых лент и плоскостей мимолетно

растаяло в небе, а над садом прозвучал и погас тяжелый аккорд басовой

струны.

      - Ты лопать хочешь? Если честно, между нами?

      - Если честно, то ужасно.

      - Тогда я пошел готовить, а пройдись тут, погляди, что и как.

Тут есть чего посмотреть... Должно быть.

      -Да неудобно как-то...

      -Тебе же говорили - Карты. Все остальное имущество для Птиц,

можно сказать, и вовсе не в счет. У них есть все, а если нет, то будет

завтра, только захоти. Да сама увидишь...

      И она увидела. Прежде всего в глаза бросалось необыкновенное

пристрастие хозяев к коврам. Они здесь были практически всюду: в

коридорах, почти пустых, просторных комнатах, даже в обширных

кладовых, которые, наоборот, были сплошь заставлены низкими шкафами.

Тут были однотонные зеленые или зеленовато-серые ковры с ворсом такой

длины, что ноги тонули в нем, словно в траве, по другим, густым и

пушистым, вился сложный, но одноцветный геометрический рисунок из

сложно пересекающихся прямых линий. И тут же, за ближайшей дверью, дух

захватывало от варварской пестроты красок, а следом что-то

непередаваемое, но явственно видимое подсказывало, что этот рисунок

предназначен для глаз не вполне человеческих, для чуждого опыта и

чувства красоты. Ковры гасили звук шагов, и оттого тишина в безлюдном

доме казалась почти пугающей, ковры ласкали подошвы босых ног, и

оттого в душе, как давеча, на берегу невозможного моря в двух

километрах от автобусной остановки, снова начало подниматься

возбуждение, странный хмель здешних мест, ощущение неиспытанной ранее

полноты жизни, когда грань между возможным и невозможным делается все

более тонкой. Как-то раз ей пришлось наблюдать за работой художника,

писавшего акварелью; как атлет играет непомерной силищей, небрежно

швыряя неподъемные тяжести, незнакомый дядька играл мастерством.

Быстрые, размашистые, вроде бы небрежные мазки, которые поначалу как

будто бы ни на что не были похожи, - и вдруг наступил момент, когда из

хаоса проступила картина, и вовсе непонятно стало, как можно было не

видеть этого с самого начала. Маленькой она была, почти ни о чем не

умела думать, но чудо превращения бессмысленных частей в единое целое

каким-то образом запало в душу. Как праобраз озарения, тоже весьма

мало замешанного на рассудке. А вот сейчас всплыло, потому что

отдельные впечатления страшного нынешнего дня точно так же, мазок за

мазком, стали складываться в Настроение. В настроение такого рода,

которому тесновато в  обычном, привычном для нее объеме души. Которое

и пережить-то доводится далеко не всем, а только тем, кто однажды

переходит Рубикон. Невозможное море. Радужные ручьи, что текут в

воздухе над головокружительными, грохочущими, лязгающими пропастями.

Карты, что мгновенно швыряли во мрак Космоса, напрочь вырвав из ткани

мира. Сладкий сок, текущий по подбородку, и белое светило, разжигающее

пламя в крови. А теперь этот дом, где с каждой новой точки, дающейся

буквально каждым следующим шагом, открывался новый вид, и не было ни

единого места, откуда можно было бы видеть все доступное, с вовсе

непохожими объемами, которые тем не менее как-то перетекали друг в

друга. И - наоборот, наглухо отсеченный тяжелой дверью зал о двадцати

двух гранях, со стенами черного камня, покрытыми разноплоскостными,

зеркально полированными, фасетчатыми гранями. Тяжелым, тревожным

красным светом освещался зал, но грани каким-то чудом отбрасывали в

лучи густо-золотого цвета, и те перекрещивались в воздухе, образовывая

необыкновенно-прихотливую пространственную решетку, в ячейках которой

и ютился, дробясь багровыми иероглифами, этот темно-алый свет, и

стекал на багровый, о двадцати двух углах ковер, затканный золотым

узором. Тысячами яростных красных глаз горели, проникая в душу, грани

на стенах, и поднимался из глубин ее вопрос, бывший сродни воплю: кому

и зачем могла прийти в голову такая тяжеловесно-причудливая и недобрая

затея? Потому что покинувшему зал казалось, что за пределами его даже

дышится легче.

      А после очередного поворота ширмы разгораживали совсем другое

помещение. Здесь стены до высоты в два человеческих роста покрывали,

соединяясь в непрерывные ряды, одинакового размера квадраты

причудливых изображений. Они не были ни нарисованы, ни гравированы, а

как бы сотканы из туго-натуго натянутых волокон серебристо-зеленого,

бледно-золотистого и платинового цвета, изображая что-то вроде

фантастических, угловато-схематизированных насекомых самого

разнообразного вида. В зависимости от точки зрения, блескучие нити

каждый раз по-новому отражали свет, изображение менялось, и тогда

казалось, что холодновато-гротескная тварь на картине шевелится.

      Ширмы были выполнены в той же гамме, в той же технике, только

площадь имели побольше, и оттого твари, подобные настенным, здесь

изображались на фоне густых, дремучих трав. Кое-где за ширмами

скрывались высокие напольные вазы в серебристо-зеленых, блеклых тонах

с изображенными на них густыми, тонкостебельными травами, и стояли в

них - высокие, жесткие, сильно и тонко ветвящиеся стебли. Все тут

дышало холодноватым, мудрым покоем, действительно успокаивало, - но и

при этом было еще одним мазком той самой кисти. Коридор вдруг

расширялся, ощетиниваясь смертоносным железом тысяч самых

разнообразных клинков, и ясно было, что где-то точно так же стоят и

лежат еще более опасные в своей зловещей элегантности игрушки. Она

вроде бы и не испытывала никакого интереса к подобным вещам, но вот

рука ее как будто сама собой протянулась и взяла один из экспонатов, и

рукоятка легла в ладонь так, как будто находилась в ней всегда, словно

они давным-давно знакомы, век не виделись, а теперь страшно рады

встрече. А ведь и впрямь, - знакомая вещь. Если и не ей, то кому-то из

предшествующих приходилось тысячи раз вот так же держать такую же

рукоятку, и по-другому не может быть, потому что тело - не обманешь.

Черная, матовая ручка, и даже металл чуть изогнутого лезвия - насквозь

черный и матовый, без блеска. Ночной клинок для ночных дел, а в ней

самой, оказывается, скрыто много больше, чем она сама могла

представить.

      В небольшой, залитой приглушенным светом комнате с обычными для

здешних кладовых рядами шкафов, так густо стояли и так сложно

смешивались сотни ароматов, что сомнений в характере этой коллекции

быть не могло. Положив черный кинжал на один из шкафов, она открыла

его дверцу. Кособокие глиняные горшочки размером чуть поменьше

куриного яйца и с тонкими горлышками, заткнутыми полированными

камешками. Толстостенные и неровные склянки мутно-зеленого стекла.

Стеклянные или хрустальные конуса, пирамиды, цилиндры, шарики на

подставке, разноцветные, с простой или же все более сложной гранью.

Флаконы из белой керамики, украшенные утонченными миниатюрами.

Заканчивался ряд стеклянными сосудиками прихотливо-криволинейной

формы, напоминающими орхидеи или еще какие-то диковинные цветы,

прозрачнейшими, содержащими радужные прожилки, или же, наоборот,

состоящими, казалось, из одних только многоцветных мазков, тающих в

воздухе. В соседнем шкафу коллекция продолжалась, и было в ней

похожее, но ни один образец все-таки не повторялся. Дрожащими от

волнения руками взяв одну из самых грубых глиняных корчажек, она

вынула из перекошенного горлышка плотно пригнанную пробку и осторожно

поднесла к расширенным ноздрям. Тяжелое, темное масло предложило ей

свой запах, - густой, сладкий, кружащий голову и откровенный, как

бесстыжий взгляд в глаза. Ночной-аромат-не-для-нашего-брата, - это уж

точно. Это для слишком уж архаичного, слишком неутонченного,

слишком... да просто слишком далекого и непохожего на наш вкуса.

Тщательно закупорив корчажку, она аккуратно, в самой этой аккуратности

находя неизреченное наслаждение, поставила ее на место и перешла к

следующему образцу. Иногда исследовательница осторожно, чтобы не

переборщить, знакомилась с несколькими ароматами подряд, а потом, -

своя рука владыка, - вдруг брала попавшийся на глаза "за понравилось"

или из элементарного произвола. И за двадцать минут этого

благочестивого занятия она довела себя до такого состояния, что сама

почувствовала неладное и решила покамест прерваться: лучше-де прийти

еще раз, чем сразу же заработать головную боль. Эх, милая...

Приблизительно такому вот воздействию была подвергнута некая Саджихх

во время вполне даже деловых по замыслу переговоров с лжепророком

Масламой. Согласно преданию, - со вполне удовлетворительным успехом.

Запахи, в значительной мере беспрепятственно преодолевая фильтры и

барьеры самонадеянных Высших Функций, действует прямо на глубинные,

древние, по-крокодильи плоские, но при этом оч-чень туго знающие свое

дело механизмы, что сидят на самом источнике эмоций и мотиваций, и,

уходя от них, рискуешь никуда не уйти от оказанного ими действия. Тем

более что следующая коллекция оказалась в своем роде ничуть не легче.

Более того, - не будь здесь огромного, во всю торцевую стену размером,

зеркала, она могла бы оказаться и вовсе не в подъем (как, впрочем, и

следующая).

      В низком ящике первого шкафа лежали массивные витые обручи из

обычного, без претензий золота, оно тускло мерцало в волосах, давило

на голову и страшно не шло к юбке, блузе и чулкам из нейлона. Это уже

слишком, к этому обручу хорошо было бы длинное платье самого простого

покроя, лучше синее и... и неплохо бы, если б из тонкого льна. В

следующих ящиках и шкафах так же, образуя ряды, таились вещи похитрее,

поизощреннее. И если она еще могла узнать браслеты для рук или же для

ног, ожерелья, кольца, серьги, кулоны или головные уборы из цветных

металлов и самоцветов, то для некоторых вещиц, равно сверкающих

нетленными металлами, эмалями и цветным камнем, названия или же

определения попросту не находилось. Запомнился страшный, с ладонь

размером, черно-красный паук на иссиня-черных ногах с самоцветными

глазами на кошмарной голове и с рубиново-красным иероглифом на

угольной спинке. Маленькое чудовище застыло в угрожающей позе, злобно

блестя разноцветными огоньками глаз. А уж среди камней тем более

попадались вовсе незнакомые, никогда не виданные. В густо-оранжевом

камне обделанном под мелкую, едва заметную грань, горела восьмилучевая

золотая звезда. Ярко-красный самоцвет в когтистой оправе из синеватого

металла в глубине своей таил мрачно-фиолетовые огни, как двоедушный

человек таит ненависть на дне улыбающихся глаз. Камни черные, как

ночь, гладко шлифованные, непостижимым образом горели мельчайшими

радужными искрами. Цвет, блеск, игра разноцветных огней, оттенки

работы в брошах и изощренно-сложных перстнях, геммы в непрозрачном

цветном камне. Металлы желтые, серебристо-белые, синевато-фиолетовые,

голубовато-серые, даже зеленые и небесно-голубые. И все это утомляло

своей чрезмерностью не меньше, чем парфюмерия прежней коллекции, и так

же вызывало, в то же время, тяжелое возбуждение.

      Меж тем приготовление трапезы подходило к победному концу,

взявший на себя обязанности кормильца уже несколько раз принимался

звать свою подругу, но она не отзывалась, и он, пожав плечами, занялся

исконно-мужским делом, то есть спустился в подземелье, где, по его

расчетам, должны были находиться запасы вина. Он не ошибся, и теперь

проблемой стало выбрать среди колоссального количества бочек,

бочонков, пирамид пыльных бутылок и рядов черных, серых, красных или

же кирпичного цвета кувшинов, хранившихся в каменном, скальном холоде.

Среди узоров, картинок, надписей непонятными знаками на непостижимых

языках. И, надо сказать, по возрасту своему, интересам и характеру

знаний, во всем этом он не разбирался почти никак, а потому, как то

надлежит решительному мужчине и неисправимому романтику, отправился в

самый дальний и темный угол, а там отыскал самую пыльную, самую

грубую, самую причудливую из всех, бывших там, тяжелую бутылку. Теперь

оставалось только покрасивее сервировать в комнате белого камня стол

из расчета трапезы на двоих. Отыскав среди бесконечного количества

подобных два прихотливо-ассимметричных бокала из многоцветного стекла

без граней, тарелки и блюда, напоминавшие полупрозрачные плоские

раковины с самых больших океанских глубин, с голубыми и розовыми

тенями по перламутровой глазури, он неожиданно встретил свою

заблудившуюся в темных чувствах спутницу, мельком на нее глянул,

потом, осознав, глянул еще раз и едва не уронил свою хрупкую ношу. Ей

пришла фантазия нарядиться в длинное платье из тончайшей

синевато-зеленой материи. Нигде не превзойденное искусство мастеров

одного островного государства расцветило ее причудливыми крабами в

шипастых доспехах, диковинными рыбами, актиниями более яркими, чем

любые цветы, переплетающимися лентами водорослей, и когда проклятая

девчонка с нарочитой, змеиной вкрадчивостью выступала по ковру, платье

закручивалось вокруг ее длинных ног, и удивительные изображения

оживали, маленькая каракатица взмахивала пупырчатыми руками,

переползали бархатно-алые морские звезды, шмыгали рыбки. И сквозь

ткань просвечивало, делаясь почти видимым, тело. Он, понятно, не мог

знать, что в какой-то момент, не выдержав убийственного контраста со

здешними нарядами, его спутница сбросила и закинула в угол свое

бельишко, и теперь наслаждалась прикосновениями свободного,

скользкого, прохладного шелка к коже, которая все-таки обгорела

малость на здешнем веселом солнышке. И теперь воздух, подчиняясь

колыханию ткани, беспрепятственно пробегал по телу от шеи и до туфель

на ногах, а в ушах едва слышно позвякивали серьги из длинных

бледно-зеленых камней и почти без оправы. Глянув на него своими

блестящими глазами, она коротко сказала:

      -Закрой рот.

      Надо сказать, что услыхав что-то родное, он немедленно опомнился:

      -У нас сегодня, - болтал он, ловко расставляя, накладывая и

разливая, - отчасти первобытный ужин... Хлеба нет, лепешки я печь не

умею, а потому дареную чушку будем есть с чем-то вроде пресных блинов.

      От блюда жареной поросятины, истекающей жиром, приготовленной с

кислым соком С-сливы, исходил запах, способный свести голодного

человека с ума. Горка желудей крахмального дуба была уже после варки

освобождена от скорлупы и полита желтым маслом, а чрезвычайно

аккуратная пачка блинов достигла в толщину двадцати сантиметров. Вино

же из почтенной бутылки оказалось невинно-розовым, цвета доброго

восхода, и добродушно-вкусным на любой вкус. Каждый глоток его ровным

теплом проходил по горлу и неслышимой волной таял в теле. Некоторое

время за столом царило молчание, потому что за время своего пребывания

здесь они нагуляли и наплавали поистине зверский аппетит. У нее слегка

кружилась голова, горело лицо, а в теле снова начала исподволь

разворачиваться могучая пружина, не то зуд в позвоночнике, не то

неутолимое желание бега, драки, скачки, сражения. И, не замечая того

сама, она начала вытягиваться в своем кресле то на один, то на другой

бок, чуть скручивая тонкую спину, глубоко и медленно дыша. Что-то

такое передалось и ему, он нахмурился и напряженно затих. Медленно

извиваясь всем телом, девушка плавно перетекла из кресла на ковер с

высоченным ворсом и начала так же тихо и плавно, с почти судорожным

напряжением всех мышц перекатываться с боку на бок, едва слышно

приговаривая:

      -Ай-йяа-а!.. Ай-йа-а... Ай-йа-а-а...

      Вдруг, словно впервые заметив его, она разом оборвала свое

буйство, и сказала, оскалив в кривой усмешке белые, острые, как у

зверя зубы:

      -Дай мне вина!

      Он поспешил подчиниться, опускаясь на колени и протягивая бокал

вина. Она, с трудом удерживая себя от того, чтобы снова не вытянуться

на ковре, небрежно отстранила его:

      -Не так! Ты обольешь меня! Из губ...

      Но, когда он приблизил наполненный вином рот к ее губам, она,

резко рассмеявшись, отстранилась и с каким-то змеиным свистом

оттолкнула его сразу двумя руками.

      -Ты глянь на себя! Здесь ты выглядишь, как раб, и что бы я

сейчас ни чувствовала, что бы я не испытывала сейчас, говорю я, это не

для раба    предназначено! И лучше было бы мне умереть, чем нынешнее

мое бешенство отдать тебе!

      Зрачки ее медовых глаз были сейчас огромными и черными, она не

моргала, глядя в его лицо, и цедила слова своей тирады медленно, и

только змеисто, извилисто улыбаясь с угла на угол вытянувшихся в

нитку, сухих губ. И запах от нее исходил, - тонкий такой, легкий,

сухой. Неуловимо знакомый, - да только никак не вспоминающийся.

Потихоньку проникающий в душу, чтобы взбаламутить ее до самого дна,

где лежит древний, тонкий ил. У этой пятнадцатилетней школьницы был в

своем роде безошибочный вкус: из нескольких сотен ароматов она выбрала

именно тот, который был запрещен к изготовлению и использованию в

своем мире, а это, как известно, является очень большой редкостью

(Даже Птицам известно только три примера запретной парфюмерии, чтобы

запрещены были именно запахи, как таковые). И если ему тоже ударило в

голову, то что же испытывала глупая девчонка, воспользовавшаяся

тайной, и друг от друга скрываемой привилегией высшей аристократии

Построения Дэбен с Земли Оберона? И это на фоне всего остального!!! Он

встал и глянул на себя в зеркало, и то бесстрастно отразило

черноволосого бледного подростка в слегка вспузырившихся на коленях

брючках и тесноватой рубашке, края воротничка у которой были

аккуратнейшим образом починены матерью. И, увидав эту картину, он до

земли поклонился подружке, которая прямо на глазах  его превратилась в

нечто стихийное, и в два неуловимых шага выскользнул из комнаты.

Потому что воистину преступлением показалось ему являть собой такой

противный контраст победному великолепию окружающего и, особенно, этой

потрясающей, невероятной красавице! Тьфу, черт, - что за слова-то

тухлые, почти ничего не значащие?! Богиня, взрыв в голове, блеск меча,

раскалывающего голову!!! Вихрь лихорадочных мыслей, неукротимая скачка

сравнений, попытка выразить невыразимое, гул в голове, готовой

взорваться, все то время, пока он шел, и тогда, когда он начал менять

свою человеческую оболочку.

      Это решение пришло к нему вдруг, и с этой минуты он больше не

колебался, нарядившись в прямые шаровары и куртку тяжелого красного

шелка. Одеяние было заткано золотыми цветами, крылатыми колесами и

птицами с многоцветным оперением и женскими головами, на ногах -

красные сапоги мягчайшей кожи с загнутыми кверху носами, на золотом

поясе - прямой тесак в красных сафьяновых ножнах. Теперь на него из

благородно-приглушенного зеркала по смотрел очень еще молодой, но, -

видно же! - очень небезопасный владыка, рано и жестко взявший в

костлявые, юношеские еще руки поводья великой власти. Всяк рад

обманываться, и ему в тот момент хотелось думать, что и в день

нынешний, как во все предыдущие, удастся отделаться какими-нибудь

игрушками в этом роде. Как только он покинул трапезную, у жертвы

женского любопытства отказали последние тормоза: она каталась по

ковру, изгибаясь дугой  и дотягиваясь пятками почти до шеи, терлась

бедрами о ворс ковра, вскакивала, начиная трястись в хлыстовской

пляске, которая сменялась медленными, волнообразными изгибами до

предела напряженного, неизвестно чего жаждущего тела. И только в

редкие-редкие мгновения она смутно осознавала, что шутки выходят..."

      Я с первого взгляда понял, что шутки выходят скверные. У нее был

мутный взгляд омерзительно-пьяного человека, волосы растрепались

совершенно недопустимым образом, и сверкающая заколка торчала в них

так, что должна была причинять боль, а платье было перекручено и

скомкано где-то в области подмышек. Я тогда скоренько сунул в угол

невысокую тиару, которую, кретин, приволок с собой, и сгреб ее поперек

туловища, потому что безобразничала моя Мушка страшно, и взять ее

каким-либо более удобным способом не удавалось. Потом я еле перехватил

ее руки, когда она пыталась вцепиться ногтями в мою физиономию, а

потом она каким-то хитрым приемом уронила меня на пол, к себе, тут ее

снова перекорежило, и она без всякого перехода потянулась ко мне своим

фирменным знаком. Зрелище было еще то, тем более, что бедра ее, попка

и все прочее было таким розовеньким… разгоряченным. Я говорил, что к

железным людям не отношусь, но тут, слава богу, перепугался за нее до

смерти, и оттого стало мне не до зрелищ. Сразу же начал действовать по

всем правилам самообороны, увернулся, подхватил ее на руки и уволок на

воздух (И какого, спрашивается, черта мы не сели есть на террасе?), а

она то прижималась ко мне всем, чем у нее могло получиться в такой

позе, то начинала биться, как какая-нибудь здоровенная рыбина, и при

этом выла несуразное, что-то вроде: "Сладил, да? А теперь - убей! Все

равно не могу та-ак!! Ну съешь меня, сожри, чего ж ты?!!" - и всякое

такое прочее в том же духе. На террасе я сунул ее приблизительно лицом

в пруд, хорошенько умыл лицо и шею, и положил на лавочку, -

проветриться. Сам тоже сел рядышком, на всякий случай и чтобы тоже,

заодно, поостудить свой пыл, к этому теперь была возможность,

поскольку мне удалось, с третьей попытки приблизительно, пристроить на

место ее подол. Я отлично знал, что проклятый Путь Ночного Солнца,

строго говоря, не является наркотиком, а относится к группе так

называемых "глубинных ассоциантов", т.е. к не столь уж большой группе

факторов, способных вызвать развернутую цепь ассоциаций не в

Неокортексе, а вовсе даже наоборот, там, где у людей они как правило,

не возникают. Знал, что при неподходящей прочей обстановке действие у

этого одеколончика может быть почти вовсе никаким. Знал... Только вот

утешало все это очень мало! Потому что обстановка была как раз очень

подходящей. Настолько подходящей, что даже без духов из Построения

Дэбен могла бы довести непривычного человека до истерики. Потому что

для горожаночки, вырванной из школы, из по-мартовски холодного мая и

из мира такой вот день, - как хорошая, сытная похлебка из жирной

баранины с бобами - двухмесячному младенцу. Время от времени она снова

порывалась изобразить что-то такое, и мне приходилось со всем усердием

ее удерживать от всякого рода опрометчивых поступков. Спустя

приблизительно минут двадцать она, наконец, посмотрела на окружающее

почти вменяемым взглядом. Поначалу Наталья Андреевна посмотрели все

равно куда, и только потом увидели меня, после чего изволили встать и,

закусивши губу, отправились в дом. Не оглядываясь. При этом мокрый

подол из бесценной Ткани Западного Дома волочился по полу на манер

этакого хвоста, и уже по ее горделивой спине я, как по обгорелой

бараньей лопатке смог провидеть будущее, и видение это ни чуточки мне

не понравилось. Неразличимы были некоторые подробности, но я отлично

отдавал себе отчет в том, что надлежащее прояснение наступит

достаточно быстро, и на подготовку времени оставалось всего ничего.

Она появилась из дома еще минут через десять, переодетая в свою

прежнюю одежонку и гордо, на манер шпагоглотателя, прерванного при

исполнении (губа, понятное дело, по-прежнему закушена), отправилась

непонятно куда, но все равно - прочь с этого места. Короче, -

продолжение истерики в полный рост, только в другую краску. Подождав,

пока она с некоторым замедлением отойдет метров на десять, я,

по-прежнему не поднимаясь, любезно осведомился:

      -Ты куда это собралась?

      Тут она дернулась, как будто в нее по меньшей мере выстрелили,

чуть ли не прыжком обернулась назад, и вызверилась на меня, как лютая

тигра (тигр женского пола в роли тигра):

      -А тебе какое дело, а?! Что тебе до меня?! Ты оскорбил меня на

две жизни вперед, я жить не смогу с таким позором! Не-на-вижу!

Слышишь?! Ненавижу тебя так, что ты тоже не будешь жить, проклятый,

потому что не может быть, чтобы ты после этого жил!!!

      В тех случаях, когда нужно поступать подобающим образом, помехой

бывают даже самые высокие чувства. Я был виноват, разве что, в

некотором легкомыслии, и все равно у меня сердце разрывалось от

идиотского чувства вины, и от жалости к ней, и не было бы ни вины, ни

жалости, не люби я ее до головокружения, настолько, что и дошло-то это

до меня только сейчас. Так вот, - я запрятал все это подальше и запер

на замок. Вот так, глупо поддавшись эмоциям, уподобиться побитому псу

и потерять единственную на всю жизнь любовь? Слуга покорный! Поэтому я

поудобнее развалился в кресле и, глядя ей в глаза самым бесстыжим

взглядом, на который только был способен, лениво сказал:

      -Видишь ли, я не большой поклонник скотоложества и, как правило,

не ебу пьяных мартышек. Так что извини, уж так...

      Тут кризис пришел к грани своего разрешения, и она с диким

визгом бросилась на меня, норовя вцепиться когтями в глаза. Вам

никогда не приходилось отдирать от себя осатаневшую кошку? Самую

обыкновенную, домашнюю? Тогда непременно попробуйте, вам понравится! А

если в кошке пуда три? Хорошо еще, - был в какой-то мере готов к атаке

и довольно жестко, - только чтобы не ушибить, - протащил ее по дуге

"пчелы, садящейся на цветок", с заломом предплечья. При грамотном

исполнении соискатель как раз и утыкается в землю носом, остается

только навалиться ему на спину. Так вот, - она несколько раз чуть не

встала, поднимая меня на себе. Чувствуя под собой этакий сгусток

бешенства со стальными мышцами, я мало-помалу тоже увлекся, и тогда

она довольно быстро проиграла и только натужно дышала, не тратя сил на

вопли.

      -Вот так, - говорю, - вот и умница... Пьяных мартышек не люблю,

а строптивых девок - очень даже одобряю...

      Тут я стал заворачивать кверху ее юбку, а она снова принялась

трепыхаться. В итоге я окончательно осатанел, и уж не помню, как

вышло, что я слегка прикусил ей шею чуть пониже затылка, - совсем

несильно, но только она вдруг перепуганно затихла подо мной, и уже не

сопротивлялась, когда я сдирал с нее штанишки, и прижимался животом к

ее круглой попке. Говорят, и в этом содержится немалая доля истины,

женщинам не доставляет удовольствия первая близость. Можно, конечно,

обсудить, что может обозначать само слово "удовольствие" применительно

к данному случаю, но само это правило к нему нельзя применить тем

более: по-моему, - уже при первом же прикосновении, по-моему, - даже

до того, как я пробил ее щит, Мушкино тело стало каменным на ощупь, и

послышался дикий, кукарекающий какой-то крик, и плоть ее взорвалась

при первом же прикосновении, как взрывается при самом легком

прикосновении ножа корка переспелого арбуза. До сих пор не понимаю (И,

тем более, не помню!) как это я умудрился избегнуть серьезного

увечья... Потом она рассказывала, что у нее как будто что-то вдруг

взорвалось в крестце, а ноги без всякой боли оторвались и улетели

прочь, и это последнее, что она помнит, потому что потом в черные

клочья разлетелось все тело, мир почернел и погас. Да и со стороны это

выглядело страшновато, - закаченные глаза, прикушенный язык, лицо,

налитое кровью. Как при падучей, ей богу! Даже не дышала чуть ли не

полминуты, в пору было искусственное дыхание делать. Но, разумеется,

гораздо больше, больше всего на свете, горше смерти и вечной погибели

души боялся я, как никогда не боялся и, наверное, не буду, мгновения,

когда она откроет глаза. Вот уж, без преувеличения, холодный пот и

озноб. Потом я понял, что она уже пришла в себя и глаза уже не

открывает просто так, на всякий случай, уж не знаю из каких темных

побуждений. Так что можно было ждать чего угодно, от давешнего полного

ненависти взгляда и до простого, хорошего "падающего орла" в голову,

проведенного с полной внезапностью и в любой момент. Кроме того, в эти

минуты я, между страхом и ожиданием, ради разнообразия предавался

раскаянью: мол, это ж надо ж быть таким идиотом, чтобы не сообразить,

чем кончится такая вот экскурсия! Хотел, видите ли, как лучше!! Совсем

забыл про шоссе, вымощенное благими намерениями!!! А теперь вот

исключительно по собственной глупости моей жизнь мою следует считать

конченой и-черт-бы-с-ней-так-ведь-еще-испортил-жизнь-хорошему-человеку

- и КОМУ! И это тоже самооправдание, тоже страусиная политика, потому

что нечего прикидываться, что ничего такого не знал, потому как знал

ведь, с самого начала знал, чем все это кончится, догадывался по

крайней мере, и все равно устроил эту отвратительную гадость, а для

чего, спрашивается, вот задал бы себе этот вопрос, попробовал бы, а то

не задал, потому что для чего же ЕЩЕ, в конце-то концов? Уф-ф... И тут

моя Мушка открыла глаза.





СОЦИАЛЬНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ОСОБОГО ТИПА КАК СЛЕДСТВИЕ

ТОРГОВО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ КОНКУРЕНЦИИ



      В математике существует достаточно строгие понятия "финитивного"

процесса или "трансфинитивного" числа. Некоторые, весьма специфические

процессы в современном обществе самим своим характером буквально

вынуждают использовать данные выразительные термины, предварительно

придав им иное, далекое от математического толкование. "Финититивный"

процесс - выводит к пределу, за которым рассматриваемое явление уже не

может считаться самим собой и неизбежно принимает иную,

"трансфинитивную", за-конечную форму существования, общеизвестным,

хотя и не вполне научным примером которой является загробная жизнь. На

наш взгляд, к такого рода "финитивным", Приводящим К Концу процессам

относится торгово-технологическая конкуренция в том виде, который она

обрела в современную эпоху. Тот факт, что именно развитый механизм

конкуренции, в конечном итоге позволил цивилизованным странам доказать

экономическую несостоятельность коммунизма, привел к поспешному и

ошибочному выводу, что современный тип торгово-технологической

конкуренции хорош и сам по себе. Что он сам по себе благо, и является,

кроме того, неотъемлемой, органической частью современной цивилизации.

На самом же деле развитие этого механизма ведет к логическому и

лишенному особого трагизма завершению человеческой цивилизации, как

таковой. В последнее время достаточно много говорится о различных

аспектах экологии вообще и экологии человека в частности, но возникает

впечатление, что понимание важности именно этого, интересующего нас

вопроса, до актуальным. Тем более, что мы оставим в стороне такую

важную, сама по себе, проблему, как урбанизация, тоже, в конечном

итоге служащая целям удешевления массового производства и не имеющая

более никаких достоинств.

      Основной предпосылкой данной работы служит утверждение, что в

настоящее время для создания новых технологий и образцов техники

нового поколения корпорации во всем мире готовы буквально на все.

Положение усугубляется тем, что в отличие от предыдущих эпох

отставание в какой-то одной области технологии может привести к

отставанию во всем и навсегда, и, соответственно, к краху. Вновь

создаваемые комбинации устройств или процессов относятся уже по

классификации к разряду сверхсложных систем. К решению современных

задач даже чисто-технического порядка становится просто безнадежно

приступить без мощных вычислительных и интеграционных средств с

соответствующим программным обеспечением. При этом основная масса

задержек всякого рода происходит, как и следовало ожидать, в зоне

"сопряжения" человека - с машиной. Тот, кто хотя бы однократно сумеет

оторваться от конкурентов в способности к быстрому проведению

научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР), имеет

шанс обрести непреодолимую фору. В настоящее время кажутся

практически-исчерпавшими себя традиционные методы повышения

эффективности НИОКР через более совершенную организацию взаимодействия

сотрудников: для многих областей деятельности здесь практически

достигнут предел. Другим путем является совершенствование интерфейса

до такого предела, при котором человеческий мозг становится

практически единым целым с компьютером, и начинает воспринимать

возможности электронного устройства, как всецело свои собственные, а

для всей системы в целом превращается в один из процессоров

многопроцессорного устройства, своеобразный

координативно-ассоциативный блок такой "гибридной" системы. Следующий

возможный путь - это такое совершенствование периферийных устройств

компьютера, что необходимость человеческого участия в решении и даже

постановке задач НИОКР становится узкой до предела с тенденцией в

дальнейшем вовсе сойти на-нет. В чисто-теоретическом плане не следует

исключать вариант с возникновением каких-либо методов увеличения или

интеграции чисто-биологических возможностей человека: здесь речь может

идти о создании новых способов "эксплуатации" человеческого мозга,

внесении в него прижизненных корректив, создание на основе животных

монстров с мозгом, пригодным для решения тех или иных

интеллектуално-управленческих задач, и, наконец, вмешательство в

генетическую структуру человека для получения людей со

сверхпродуктивным (на порядки) мозгом. Легко заметить, что во всех

этих случаях результатом является "мозг", далеко превосходящий по

своим возможностям обычный человеческий, причем такого рода объект

возникает ЗАКОНОМЕРНО, в отличие от случайного, неуправляемого

рождения гениев в былые эпохи. Практически не возникает сомнений, что

система такого рода неизбежно обретет свои цели, причем в корне

отличные от  обычных человеческих. Непредставимым целям неизбежно

будут соответствовать и непредсказуемые мотивации поведения."

      "В то самое мгновение, когда в результате того или иного

процесса возникнет и осознает себя, как таковую, система более

интеллектуальная, чем человек, человечество перестанет быть движущей

силой прогресса, потому что принципиально невозможен контроль за

действиями, смысл которых слишком сложен для понимания, и тем более

принципиально неконтролируемыми будут мотивации и действия

сверхинтеллектуальных систем комбинированного или однородного

устройства. Это не обозначает немедленной или даже скорой гибели

человечества, как биологического вида: просто в структуре цивилизации,

которая возникнет после этого "момента "0" человечество станет

архаичным пережитком, а прогресс цивилизации по крайней мере

перестанет быть прогрессом человеческой цивилизации."

      "Разумеется, целью этой статьи не является столь банальный,

более подходящий для дешевого научно-фантастического прогноз. Цель в

том, чтобы продемонстрировать существование механизма, делающего почти

полностью неизбежным осуществление этого прогноза. Опыт истории учит,

что невозможно наложить мораторий на те или иные пути исследования,

если они реализуемы принципиально и обещают какую-то выгоду. Одна из

договаривающихся сторон, начав проигрывать в "игре по правилам",

неизбежно найдет предлог для одностороннего разрыва соглашения, а если

даже подобного не произойдет, то не исключено появление новых игроков,

не связанных установленными правилами игры, возможно, - с

полукриминальным происхождением исходного капитала, которые не

преминут воспользоваться любой открывающейся возможностью для

эффективного проникновения на новое поле деятельности. К сожалению,

практически нет надежды на то, что все возможные фигуранты рынка

высоких технологий по принципиальным соображениям откажутся от

реализации проектов с финитивным и трансфинитивным исходом, точно так

же нет особых сомнений в том, что технические возможности к созданию

интеллектуальных систем класса "over" возникнут на протяжении

ближайших десяти-пятнадцати лет если, разумеется, не существуют уже в

настоящее время, и не послужили к хранящейся в глубокой тайне

реализации подобного проекта."

      "Существуют и хорошо известны разнообразные устройства военного

назначения, способные в случае своего применения уничтожить

человечество и подавляющее большинство современных форм жизни. В самом

обобщенном виде это создание такой концентрации энергии в таком

масштабе, что существование известных форм жизни становится

невозможным. В настоящее время можно считать доказанным, что

информация и энергия - суть разные аспекты одной и той же универсалии,

проявляющейся в той или иной способности системы к изменению, и, в

полном соответствии с этим утверждением, можно точно так же

утверждать, что создание сверхвысокой концентрации информационных

потоков так же является разрушительным для системы или сообщества

систем, где такая концентрация является существенно более низкой. Так

происходящая на наших глазах деградация биосферы является, в конечном

итоге, результатом аномально-высокой на момент возникновения

концентрации информации в человеческом мозгу, а впоследствии - в

человеческом сообществе."

      "Могут возникнуть концепции, согласно которым человечество, - не

более, как "зерно" цивилизации, и удел его - неизбежная гибель на

определенном этапе развития, как гибнет зерно, прорастая в колос. На

это существует возражение: если у нас нет существенных сомнений в том,

что выбор, обусловленный конкуренцией гибельный выбор человечеством

уже сделан, и точка возврата оставлена далеко позади, то сомнения в

том, что ныне избранный путь есть вообще единственный для разумных

существ вообще и для людей - в частности, весьма основательны."

      "То, что существующие в нынешнем обществе тенденции с

неизбежностью ведут его к совершенно определенному исходу, и то, что

для человечества в целом преодоление этих тенденций совершенно

нереально, еще не делает этот исход приемлемым для отдельных людей. Я,

человек, НЕ ХОЧУ вымирания человеческого вида в результате нынешних и,

- что самое отвратительное, - накопившихся в прошлом глупостей и

преступлений, что продолжают жить как бы в виде самостоятельных

сущностей, независимо от воли отдельных людей. В тех случаях, когда

аргументы "рro" и "Сontra" вроде бы как уравновешивают друг друга, а

разум путается в сложном кружеве добра и зла, "хочу" - становится

вполне приемлемым аргументом и лучшим руководством к действию. Так

вот, я - НЕ ХОЧУ, и постараюсь найти выход хотя бы для себя.

                                            "Нэн Мерридью"





XVIII



      Тот миг, когда она открыла свои глаза, а я увидел их, я буду

почитать за второе свое рождение, потому что именно в это мгновение я

перешел от состояния не-жизни (В русском языке есть роскошное

выражение: "Ни жив, ни мертв." - так вот я теперь его оч-чень даже

хорошо понимаю.) поистине к новой жизни. Открыв глаза и увидав мою

бледную и перекошенную физиономию, она несколько секунд молчала, а

потом сказала самым, что ни на есть, жалобным тоном:

      -Я еще есть? Погляди...

      Я проглотил комок, до этого момента непрерывно пребывавший в

горле, а потом не нашел ничего более умного, нежели ляпнуть:

      -Есть.

      -Значит, еще что-то осталось?

      -Осталось.

      -И ноги на месте? Ты повнимательнее погляди.

      Я честно поглядел и искренне ответил:

      -Похоже, что так.

      -Но этого просто не может быть. Я точно помню, что они

оторвались и улетели во-он туда...

      -И так бывает.

      -Ну хорошо. Я еще полежу чуть-чуть, а ты посиди рядом, ага?

      Еще бы не "ага"! Уж тут такое прям "ага", что и не знаю! Она

повернулась на бочок и прикрыла глазки, взяв меня за руку, и так

лежала с совершенно умиротворенным видом минут пятнадцать, а я сидел и

боялся лишний раз дохнуть. Потом и мы поднялись и тихонько, под ручку

отправились домой. Я, понятное дело, старался помалкивать и больше

слушать.

      -...теперь я понимаю, почему в последнее время все чаще веду

себя, как последняя стерва. Казалось мне раньше, что нестерпима бывает

только нехватка чего-нибудь, вот как воды в пустыне, или голод, когда

совсем нет никакой еды, это я могла себе представить, хотя, конечно,

никогда не бывала в пустыне и не голодала по-настоящему. А сегодня я

вдруг очень живо представила себе, как жаждет взрыва душа бомбы. Как

лежит она себе где-нибудь на складе, ничего не видит, в безвыходном

одиночном заключении своей оболочки, и жаждет взрыва, как жаждут

глотка воздуха на второй минуте пребывания под темной водой. И из меня

рвался взрыв... теперь я понимаю, что это уже давно, но все-таки не

так, как сегодня, как в этот раз, когда кто-то, может быть, всегда

живший во мне и ждавший своего часа, поднял голову и присвоил себе

право распоряжаться моим телом, и уже не могла понять, где мои мысли и

намерения, а где проявление Тяги к Взрыву. Я закрывала глаза, потому

что казалось мне, что головокружение это происходит от того, что я

вижу вокруг себя, но и закрыв глаза видела только нашу кошку Мурыську,

почему-то на красном фоне, как она валяется с боку на бок, надоедливо

так орет и винтом скручивает туловище, будто у нее судороги, и оч-чень

хорошо понимала - кошку. Может быть, так оно и лучше, чем по мелочи,

не понимая, что со мной происходит, по мне даже точно лучше, чтобы

целиком, как сегодня - чтобы ничего от меня не осталось. Чтобы знать

чего я хочу и не врать себе, не пытаться заклеить лейкопластырем

пропасть в горах, хоть что-то знать о себе по-настоящему, а не так,

как нам рассказывают родители и учителя, и все врут, и не знаю только,

зачем? Вот, говорят, про людей "на взводе", "заведенный", "завести", и

я раньше говорила так по привычке, не задумываясь, а вот сейчас

подумала, потому что если считать, что сегодняшний день меня завел, то

значит было же все-таки чего заводить, было и раньше горючее в этой

машине для буйства, драки, побега или погони, для того, чтобы сойти с

ума, когда нельзя умствовать и нужно попросту отдать себя в руки тому,

кто нас такими задумал и сделал или вот в твои руки, как сегодня...

Хотя кто знает, может быть это одно и то же и только по-разному

называется. Наверное так вот и начинали проповедовать, вдруг увидев

однажды, как твоя кровь разлетается ослепительными черными звездами и

поняв, что и ты - все равно, как снаряд, и создан именно для вот

такого взрыва, и после этого перестать слишком сильно эту жизнь

беречь, потому что если ее беречь, то она и не стоит, чтобы ее

берегли, понимаешь, вообще не стоит ничего, и тем более не стоит того,

чтобы о ней еще беспокоились... А я-то, я всю жизнь боялась, кто чего

скажет, и НИКОГДА не делала того, чего хочу, а если и делала, то

украдкой, правда что как будто крала, а значит не то, что хочу

все-таки, или не так, как хочу, а это правда же одно и то же? И...

о-ой, что же мне теперь делать-то? Как же я теперь буду жить, как

прежде, и со ф-фсем уважением относиться к училкам, которых на самом-

то деле хочется убить, причем без всякой злобы, а этак мимоходом, как

муху, которая надоела умеренно, но все же лучше пришибить, как я смогу

теперь не прийти к тебе, как твоя женщина, если мне вдруг этого

захочется, как я смогу носить эти мерзкие тряпки после того, как

видела настоящую одежду, как смогу зайти в наш зассанный подъезд, он у

нас как раз возле арки, после того, как побывала в пустом Гнезде...

        Я слушал все это молча, но про себя удивлялся страшно, потому

что все ее речи ни стилем, ни употребляемыми выражениями, ни мыслями,

которых, насколько я помню, раньше просто не высказывалось, - ничем

буквально не напоминали мою Мушку, которую я знал раньше. Или думал,

что я знаю, или просто придумал ее такой и упорно принимал за правду.

Потом постепенно начал склоняться к мысли, что это действует

остаточное возбуждение сегодняшнего дня, но этого было все-таки

недостаточно, а потом во мне ухнуло от догадки, как от удара

горилльего кулака ухает в груди гориллы. Я даже остановился ни с того,

ни с сего, и вперился в нее неподвижным взглядом, но ничего такого,

слава богу, не увидел (или не смог увидеть). Зато припомнил кое-какие

слова ее, сказанные в марте, и поразился своей глупости: ПРЕДПОЛОЖИЛ

видите ли, СЕЙЧАС, то, что по-другому просто не могло быть. А не

образовалась ли (этак чисто случайно) и у нее связи с чередой Теней,

хотя бы и слабенькой связи? А как, как ПО-ДРУГОМУ? Впрочем, если это и

было несравненно более существенным, то, в данном случае, не главным.

Я чуть-чуть расфокусировал внимание, как делал это уже давно, еще до

Кристалла, и речь ее представилась мне чем-то подобным свободно, даже

с облегчением истекающей жидкости, отдельные же слова напоминали не то

радужные мыльные пузыри, то ли какие-то невесомые кристаллы легче пуха

и воздуха, и это не было возбуждением, а, скорее, чем-то, напоминающим

действие некоторых наркотиков, когда человек становится страшно

разговорчивым и говорит много не для того, чтобы заглушить

беспокойство, а потому что испытывает наслаждение от самих своих

речей, как испытывают потрясающее удовольствие от собственного пения

или игры на рояле. Но! Если человек смог один раз, значит, он это

может и вообще, и я знаю не один уже случай, когда человек после

какого-то случая вдруг обретает потребность беседовать, проповедовать,

учить. Вообще, - дар к Большому Общению как у Сократа  или апостола

Павла. Но было обстоятельство, которое порядочно мешало мне слушать: я

искоса поглядывал на нее время от времени и она была сейчас

потрясающе, невероятно и непривычно-красивой. Не так, как в Гнезде,

когда она, одетая тканю с Островов, молча бесилась передо мною, когда

сама красота ее стала пугающей, и оч-чень понятно стало вдруг, почему

очень разные народы, не сговариваясь, покланялись разным веселым

богинькам вроде Гекаты, Кали, Иштар, Сохмет, Персефоны или Эрешкагиль,

когда в комнате воздух уже стал потрескивать от напряжения, а я думал,

идиот, что это у меня от излишней впечатлительности... Покой, румянец

на щеках, расслабленная полуулыбка и невероятная ее, струящаяся

походка. Вот говорят: "Не идет, а танцует", - вот пусть кто-нибудь

попробует ТАК станцевать! И я тоже ТАК глядел на нее, что как-то само

собой привел ее в Чиджига-Гап, хотя и было это вовсе от другой стены:

натурально, до горизонта все поросло розами, густо-лиловое небо,

зеленое солнце, все, как положено. Укололся, но все-таки преподнес,

капая кровью, розу цвета запекшейся крови, почти черную, розу

светло-желтую с красным краешком, и еще одну бледно-розовую и только

распустившуюся. Вообще говоря, было там, скорее всего, вполне

безопасно, но я двинулся оттуда со всей возможной поспешностью. Не

люблю это место. Она тем временем, кажется, выговорилась и спросила:

      - Скажи, а они там, ну... там, где мы были, всегда так живут?

      - И еще как! Только держись... И все всегда по-настоящему.

      - А почему получается так, что куда бы мы ни попали, там либо

совсем нет людей, либо их самая разве что малость?

      - Не знаю, - говорю, и сам правда не знал, не задумывался

как-то, - наверное, - потому что, когда я с тобой, мне уже никто не

нужен. Активно не нужен. Оттого так и получаются места хорошие, но

безлюдные.

      - А этот страшный океан роз, он откуда?

      - Хороший вопрос. Место это называется Чиджинга-Гап на Земле

Летнего Подворья, и в свое время мир этот считался преддверием рая,

колонисты успешно укоренились тут, размножились, а потом вдруг чего-то

не поделили, и порадели друг другу так талантливо, что кроме роз тут,

почитай, и не осталось ничего, - и дураков этих в первую очередь.

Когда Птицы подоспели, сделать уже ничего было нельзя... Сами-то они

разобрались, как это было сделано, но никому не говорят.

      После этого она перевела разговор на Птиц, и видно было, что ее

этот предмет по-настоящему увлекает. Я в меру отвечал, а потом и

говорю:

      - А ты знаешь, что мне сказал Пьер Тэшик, когда ты общалась с

одной из первых карт Основной Последовательности? Не зна-аешь... А он

спросил меня, из какой семьи его рода ты происходишь, и как так могло

получиться, что он тебя раньше не видел. Я ему сказал, как есть, что

вообще ничего подобного, и ты вовсе не из этого рода, а он поморщился,

и сказал, что это я так думаю, а на самом деле это совершенно

невозможно, и ему знать лучше. И, знаешь ли, я вопреки всякой логике

ему поверил... Вот так-то, золотоглазка.

      Там оставалось недалеко, и уже через пару десятков шагов мы

мало-помалу оказались на поляне, охваченной газовым пламенем пролесок,

пробившихся сквозь парящую палую листву. Я развернул портфель,

развернул и достал оттуда нашу верхнюю одежку, подал ей пальто, а она,

пристально глядя за моими действиями, вдруг потребовала сказать, как я

это делаю.

      - Хороший вопрос, - говорю, - я умею это делать уже около

полугода, но вот еще месяца полтора тому назад не сумел бы тебе

ответить...

      - А теперь?

      - А теперь - могу...

      И очень просто все объяснил./Тут в тексте впервые приводится

графилон весьма сходный с теми, которые используются сейчас, только

менее стандартизованный и более адаптированный для непосредственного

действия на конкретный психотип (ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ)/ До нее и впрямь

все дошло, и по дороге она развлекалась тем, что сворачивала всякие

так коряги, пеньки, кучи листьев, а потом вдруг остановилась и

говорит, чуть снизу вверх заглядывая мне в глаза:

      - Не рой в другом яму, сам в нее попадешь. Вырыл? Значит,

попадешь, дай срок, вот заживет только...

      - Право?

      - А как же? У меня столько вопросов возникло! Больше всего меня

интересует, действительно ли меня не было, или, наоборот, было слишком

много?

      - А-а-а, так ты желаешь исследовать этот вопрос поподробнее?

      - Обяз-зательно. Почему-то мне кажется, что я нашла свое

истинное призвание и это, как его? А, вспомнила, - свое место в жизни.

Я буду исследовать этот вопрос тщательно и по всем правилам, чтобы не

осталось никаких неясностей. Но это, разумеется, зависит только от

того, насколько ты сможешь помочь мне в этом многотрудном деле.

      - Как это говорится со всей возможной скромностью, - по мере

сил...

      И тут она, не сводя с меня пристального взгляда своих кошачьих

глаз, поцеловала меня в губы так, что я как-то сразу поверил в ее

слова о призвании. Кристалл и я, я и кристалл зацепили ее, хотя я

ничего такого и не собирался, теперь, с нашей помощью - быстрее, без

нее - медленнее, но все равно неизбежно, она обучится, мало-помалу

обретет Расширение, совершенно от нас не зависящее, и через миры

протянется бесконечная и все более связанная цепь красавиц, не

признающих резонов, неуязвимых в бесконечной череде совершенно

невероятных приключений, оставляющих позади себя целый шлейф разбитых

сердец. Она сделает своими игрушками целые миры, только не думаю,

чтобы это было так уж страшно...





Первое включение. Петр



1.

      Вверх - вниз. Жадный старик пожалел дать лодку... как будто с

ней вообще что-нибудь может произойти, а отнимать силой... Черт его

знает, совесть - не совесть, а не захотелось как-то. Уже знакомая ему

каменистая пустыня, уложенная на редкость аккуратными, гладкими

каменными волнами. Идешь-идешь по борозде между двумя такими вот

горбами красноватого камня, поднимаешь в воздух маленькие, аккуратные

клубы здешней мельчайшей красноватой пыли, и сам не замечаешь, как

борозда исподволь раздваивается, возвышается и сама переходит в

округлый покатый горб. Потом опять вниз... На горизонте, в безмерной

дали горит грандиозное, подпирающее небо подобие тускло-огненного

цветка, неподвижный, причудливый зигзаг, - это здешнее странное,

скучное солнце горит на склонах древнейшего, порядком разрушенного, но

все-таки чудовищного, невообразимых размеров холодного вулкана. За

десятки миллионов лет стены конуса потеряли правильную форму, и,

изъеденные, рассеченные ущельями, превратились в целую горную страну в

форме кольца. Чудовище, некогда почти вовсе загубившее мир, совсем

потратившее всю подземную энергию планеты, уходит высочайшими своими

вершинами чуть ли не в самый космос, там, во всяком случае, не

продержаться и минуты, но ему не туда, ему, к счастью, отсюда, и

предстоящее свидание должно послужить именно этой цели. На очередном,

только чуть повыше всех предыдущих, каменном наплыве застыла,

дожидаясь его, неподвижная фигура, закутанная в плащ с капюшоном, а

когда он подошел поближе, то убедился, что это именно она и никто

другой. Лицо Елены Тэшик было бесстрастно, а кроме лица ее можно было

разглядеть только кисти рук, небрежно продетых через прорези у запаха,

а все остальное скрывала глухая, серая одежда. Рядом с ней, резко

диссонируя с ее плащом и унылой реальностью Скорбных Равнин

переливалось нечто, напоминающее клубок перепутанных радуг или своего

рода концентрат из полярного сияния. Контуров этой диковинной вещи

разобрать было невозможно, как, впрочем, и точного местонахождения.

Только что это средоточие чистейших тонов было здесь, - и вот оно уже

рядом, хоть и недалеко, но все-таки не на прежнем месте, а там вьются

только его бледные края.

      -Уцелел?

      Голос ее звучал как-то приглушенно, а он утвердительно кивнул:

      -Исключительно твоими молитвами.

      -О, злость?

      -Это от некоторой неуверенности в том, что окружающая декорация

- реальна. Я тут, пока мы не виделись, видел так много того, чего нет,

что все боюсь спутать... А ты, значит, подрядилась меня доставить?

      -Что-то вроде этого.

      -Оч-чень подходящий вид для перевозчика, зато лодка... Кстати, -

что это за машина?

      -А это, видишь ли, не очень машина. Пернатый Змей - это близко к

чему-то живому.

      -Раньше ты обходилась без верховых животных.

      -А кто бы это мне его  дал? Сбежала из дому, - это понятно, но

уводить из дому нужную вещь, это, прости меня… Но я тебе уже говорила.

А теперь папаша сменил гнев на милость…

      Говорила она ровно, без выражения и казалась невеселой. Это

путешествие здорово отличалось от ее прежних, - впрочем, мастерских, -

прыжков с кочки на кочку в трясине вселенной. Когда полосы радужного

света паутиной опутали их, соискатель сразу же почувствовал, что тело

его потеряло всякий вес, пейзаж Земли Юлинга виделся отсюда как будто

бы и прежним, но словно бы сквозь струю разноцветного газа или сквозь

гигантский, непрерывно меняющийся узор калейдоскопа. А потом вдруг

послышался первый плеск далекого серебряного колокола: "Дон-н-н!" - и

они мимолетно, вроде бы и не вполне мгновенно, без всякого толчка ушли

в темноту космоса, и светило тут ртутно-серое солнце Земли Юлинга, и

снова плеснуло звоном, отбросив их в мрачную пустоту, пронизанную

огнями миллионов звезд и остывающих кострищ туманностей. "Дон-н-н!" -

и Пернатый Змей с той же текучей неуловимостью оказался у берегов

пламенного океана гигантской золотисто-желтой звезды, и поспешно

покинул ее, а потом растаял, враз оставив их на плоской вершине

поросшего лесом холма. Стоял поздний вечер, а внизу, сквозь ветки

густого кустарника с родной приветливостью подмигивали городские огни.

Сердце его радостно стукнуло в трепете узнавания, и показалось ему на

миг, что все эти месяцы и века приснились ему, что их не было вовсе, и

совсем не было мысли о том, что он покинул свой мир, считая его

проклятой юдолью горя и чудовищного своего, неизбывного страха. Места,

где он не мог и не хотел жить настолько, что предпочитал даже умереть.

Нет нужды, - это позабылось, и осталась только животная радость

возвращения. И пахло тут так знакомо, знакомой травой и влажной

листвой леса или хорошего загородного парка.

      -Земля?! Ты привезла меня на Землю?!

      -Земля, - безучастно кивнула Елена, - Земля Лагеря. Она же Земля

Ушедших, Земля Исхода, Terra Nova - называй, как хочешь. Самая первая

и самая до сих пор ни на что не похожая планета Поля Миров, - голос ее

несколько потеплел, - и только здесь есть Гнезда рода Птиц, только

здесь мы дома, хотя нам бывает хорошо во многих местах. И я родилась

здесь. - Она замолчала, указывая рукой вниз. - А это Сулан,

единственный город на Земле Лагеря, хотя на других Землях здешние

уроженцы построили множество городов.

      Они обошли плотную шпалеру кустов, вышли на аллею и остановились

в свете фонаря.

      -Все. Теперь по лестнице и вниз.

      -А ты?

      -А я домой.

      -И не проводишь?

      -Это ни к чему. Освоишься, тут все осваиваются, уж такой город...

      -Да, все хочу тебя спросить: чего это ты какая-то смурная

сегодня? Не в себе вроде?

      Она невесело усмехнулась, и распахнула плащ, открыв обтянутый

мешковатым платьем, заметно округлившийся живот.

      - Мое, что ли?

      - Еще чего! Это месяца три спустя, я после тебя словно с цепи

сорвалась, пока не заметила вдруг, что попалась.

      -Так чего киснешь, дура?

      -А чего хорошего? Ра-ано еще, как ты не поймешь? Куда мне

ребеночка воспитывать, саму бы, дуру, кто повоспитывал годика два...

      Вместо ответа он вытянул вперед руки и начал осторожно

опускаться в Голубые Ходы, так, чтобы не застрять там всерьез,

потихоньку заскулил и засвистал на три основных и один вспомогательный

тон, в считанные секунды высветив и размыслив все, что творилось в ее

сути, и обнаружил только одну темную нить среди сонмища живых и

разноцветных. После двух осторожных попыток он сумел оживить и ее,

восстановив правильное движение и в этой, не слишком-то существенной

связи. Тут дело было несложное, и лежало на поверхности, тут вполне

хватило его собственных возможностей. Елена с ужасом смотрела на

замершего в полуприседе парня с мертвыми, закаченными под лоб глазами,

но тот, кого он потом начал называть Верхним Сознанием, как раз начал

выныривать, всплывать под перископ. Потом Безымянный вздохнул и зряче

глянул на нее.

      - И чего ты, право, - сказал он, как ни в чем ни бывало, словно

и не впадал в транс пару минут тому назад, - не пойму, у тебя отменно

здоровый мальчишка, с объемом ветвления редкостной величины...

Очевидно, ты не хотела бы видеть его отца - своим мужем, и в этом,

похоже все и дело. А уж про твое собственное лошадиное здоровье даже

говорить противно, так что, подводя итог, имею основания предположить,

что уже завтра ты начнешь с нетерпением его ждать, и родишь его шутя,

и будешь здоровенной молодой тигрой, мужичьей погибелью, когда он

будет уже вполне взрослым человеком. Успеешь еще набеситься, с большим

только соображением, тебе не повредит перерывчик в метаниях по мирам и

воздушных боях.

      - Откуда ты все это знаешь?

      - Потом расскажу, - мстительно проговорил пока еще Безымянный, -

самый подходящий разговор для "потом".

      Но, по правде говоря, сколько-нибудь внятно он и не сумел бы

рассказать. Даже весьма приблизительно передавая свои ощущения, он с

мукой подыскивал мало-мальски подходящие слова, и все равно получалась

чушь. Так или иначе он не стал объяснять, надменно поднял бровь,

сделал ей на прощание ручкой и, тонкий, невесомый, почти невидимый в

густых сумерках, спрыгнул на первую ступеньку лестницы, ведущей вниз.

Спускаясь, он опасался, что на городских улицах будет привлекать к

себе излишнее внимание, но, посмотрев на прохожих, успокоился:

длинноволосый худой юнец в отвоеванной у Юлинга бурой хламиде до

колен, он оказался просто еще одним из числа диковинно выглядевших

пешеходов, хоть и было их, по вечернему времени, не так уж и много.

Вообще это место мало походило на жилой квартал: очень чистая мостовая

слабо светилась под ногами белым светом, отнимающим тени у идущих, по

правую сторону тянулась темная полоса деревьев, а по левую

располагалось что-то вроде темной площади, на которой виднелись ряды

вертикальных каменных плит. Прямо навстречу ему попался глубоко

задумавшийся о чем-то приземистый человек в узорчатом одеянии,

подпоясанном лиловым кушаком и с широкими рукавами. Лоб незнакомца был

высоко, до темени подбрит, а в уложенных замысловатой прической

волосах сверкали фигурные шпильки. Тут оч-чень уместной была бы пара

хороших мечей, но ничего подобного не наблюдалось, - только лишь

квадратная сумка на длинном ремне, да толстая пачка желтой бумаги в

руках. Рядом с ним ритмично, как машина, шагал огненно-рыжий субъект с

невозмутимым бледным лицом в крупных веснушках, облаченный в полосатую

рубаху до пят. Вдоль его туловища праздно болтались голые до плеч

веснушчатые, жилистые руки. Рыжий неожиданно поднял на него глаза, и

на миг их взгляды встретились. Никуда не торопясь, мимо прошли,

взявшись за руки, две девушки: поразительной красоты снежноволоска с

широко раскрытыми фиалковыми глазами и еще одна, с каким-то лиловатым

оттенком кожи, странными чертами лица и наголо обритой головой,

затянутая в штаны из черного блескучего материала, узкую куртку и

высокие, до колен сапоги. Все-таки, видимо, слишком растерянный,

чужацкий вид был у него, слишком упорно глазел он на прохожих и тем

выделялся: они подошли к нему, и Снегурочка защебетала что-то

английской скороговоркой, и он отрицательно помотал головой.

      -Не понимаю! И что дальше делать тоже в толк не возьму...

      Девица с напряженным видом выслушала его, а потом подняла брови

домиком, протараторила что-то еще, и, взяв его за плечо тонкопалой

цепкой ручкой, повернула его в сторону, туда, где за пурпурным валом

кустарника виднелось какое-то массивное, темное сооружение. Пока

продолжался этот оригинальный разговор, лиловоликая, не моргая,

глядела на него желтыми ночными глазами и молчала. Идей у него не

было, а оттого он решил послушаться. Вообще начало у него выходило

многообещающее: здание, которое имело форму массивного куба со слегка

прогнутыми ребрами, встало перед ним темной, безмолвной и неприютной

громадой, и видно, с первого же взгляда видно было, что здесь ни его,

ни кого бы то ни было еще не ждут. Пожав плечами, он взялся за ручку

двери высотой в два его роста, и она неожиданно легко растворилась.

Здесь было темно, словно в покинутых им пещерах в самом начале, но

теперь, привычный, он увидел вторую дверь. И кто его знает, чего он

ожидал увидеть там, но чувство обширного пустого пространства за

дверью, огромного темного зала, почему-то поразило его, он даже

вздохнул от неожиданности. Ему-то не нужно было видеть глазами, чтобы

знать о сотнях квадратных метров гулкой пустоты впереди и по сторонам.

И вдруг, заставив сердце пропустить свой собственный очередной удар,

разнеслось: "Бум-м-м!!!" - глухой удар чудовищного барабана раздался в

темноте, и вместе с ударом вспыхнул на миг, слепя глаза, огромный

мрачно-сиреневый фонарь в виде низко висящего горизонтального

цилиндра. Удар повторился, и, размеренно, словно биение исполинского

сердца, будто гигантские стальные шары покатились по залу глухие

удары. Потом ритм усложнился: "Ду-ду-ду-ду-ду бум-бу! Ду-ду-ду-ду-ду

дум-бу!" - древней, какой-то дочеловеческой еще угрозой ревел барабан,

сгибая душу и подавляя волю, и в такт каждому удару в темноте

вспыхивал сиреневый фонарь. Свет его был неярким, но, в то же время,

каким-то режущим. Он вспыхивал на миг, и в нем пролетала стремглав по

полу, по далеким стенам тень музыканта с воздетой кверху массивной

колотушкой. Путешественник лег на пол, и по прежней, пещерной привычке

заструился вперед, подбираясь поближе к сцене. Вблизи мощь звука

показалась ему и вообще устрашающей: звук с почти физической силой бил

не по ушам даже, а как будто бы по всему телу, но лазутчик не обращал

на это внимания, разглядывая одинокого музыканта. Перед чудовищной

тушей наклонно расположенного барабана, чуть склонившись, стоял

человек с двумя колотушками в руках, и с дикой энергией поочередно

взметал их над головой. Насколько ему удавалось рассмотреть во время

коротких вспышек, - у человека было худое, остроскулое лицо с впалыми

щеками, а длинные волосы были скручены в тяжелый узел на темени,

который и вздрагивал в такт каждому удару. И вот так, в одиночку, без

слушателей, одинокий барабанщик играл с неистовой, дикой, мрачной

страстью, словно стремился выплеснуть из своей души непомерный для

смертного груз. "Дум! Дум! Б-бумм!!!" - разнеслись, редея, последние

три удара, он инстинктивно сузил зрачки и угадал: после минутной паузы

над сценой вспыхнул неяркий свет, осветив высокую худую девушку со

змеино-гибкими движениями. Словно бы специально для того, чтобы

подчеркнуть это, она и одета была в обтяжное черное трико с

жемчужно-серебряным сетчатым узором. Был у барабанщицы крупный рот с

чувственными и недобрыми глазами, изломанные брови, косо поднимающиеся

к вискам и непроглядно-мрачные раскосые глаза, сверкавшие черным

льдом.  Увидав непрошеного  свидетеля, она полоснула его злым взглядом

и, презрительно фыркнув, исчезла за какой-то портьерой, не забыв

прихватить за собой колотушки.





XIX



      Вчера, часов в восемь вечера, я услыхал глухой шум во дворе, и

меня как будто толкнул кто-то в бок: со мной и прежде случалось вот

так, нипочему, вдруг почуять запах жареного. По глухой стене

двухэтажного кирпичного здания Общества Охраны Природы, залезшего

своим закопченным задом в наш двор, медленно ползла Танюша. Она

сдвигала вверх по стене руку и подогнутую в колене ногу, и от них

начинало тянуться кверху что-то вроде уродливой сиреневой паутины из

неровных, изломанных дорожек, прилипших к стене. Она подтягивала тело,

держась на этой паутине с уверенностью паука-крестовика, и все

начиналось сначала. Позади нее сиреневая  плесень на глазах темнела,

трескалась и осыпалась вниз  сотнями плоских сиреневых многоугольников

(это я рассмотрел потом). Когда стена по своей высоте кончилась,

Танюша продолжила свой подъем, и все как-то разом увидели продолжением

почерневших кирпичей чуть наклонную скалу с косослойной ровной

поверхностью.  Кое-где  по скале шли бурые полосы какой-то колючки,

освещенной бог знает каким светилом, на которое даже и смотреть-то не

хотелось, а чуть выше скала казалась призрачной, ирреальной,

постепенно сходя на-нет. Неуклонно поднимаясь все в том же стиле, она,

наконец, миновала границу между стеной и непостижимой скалой,

поднялась на несколько метров и по ней, а потом и сама сделалась

подобием миража. Затем по удивительному видению пошла какая-то рябь, и

оно растаяло без следа, захватив с собой и Танюшу. Все, никаких

следов, кроме мозаичной россыпи полупрозрачных лиловых камешков.

Вообще все. Спрут закончил воспитание своего Маугли, воспитанница

спрута ушла навстречу своей непостижимой судьбе. И какой бы ни

оказалась ее судьба, это все равно лучше, чем десятки лет валяться

неподвижным, безмозглым, злобным и грязным бревном.  Странно,  но я не

могу плакать, не чувствую горя. Ужасно, да? Но это потому что мне

кажется, будто ей так будет лучше... Хотя, с другой стороны, что такое

"лучше" для существа, которым стала Танюша? Приложимы ли к ней

человеческие мерки добра и зла, ВООБЩЕ любые человеческие мерки? Ведь

она так и не стала человеком, хотя и уподобилась людям способностью

ходить на двух ногах, произносить слова, - и даже как будто бы к

месту! ґ да элементарно обслуживать себя.  Я совершенно явственно

видел, насколько все это имитация, камуфляж, подражание - как робот

совершенно бессмысленно имитирует человеческие движения. Лишний раз

довелось убедиться, что все в этом человеческом мире держится на

людях, каковы бы они ни были. Я и раньше видел: умрет, к примеру,

какой-нибудь  старик, с которым вообще, казалось бы, одни только

хлопоты, а жизнь вокруг него ломается: жена переезжает к взрослым

детям, разменивается жилье, деточки грызутся между собой, кому жить с

мамой. Вот так же и с Танюшей. Я не о родителях, они повели себя, в

общем, как это и ожидалось: мама слегка поплакала, но, похоже, больше

для порядка, а папа долго философствовал на тему

устройства-неустройства поминок, а потом пришел к Соломонову решению

поминок не устраивать но все-таки напиться. Все как-то сразу же

поняли, что уход ее - с концами, что это - все. Совсем все. Вот и для

меня - все. Когда она исчезла, я будто бы услышал глубокий мелодичный

звук, как от лопнувшей басовой струны, и как-то сразу осознал, что с

Танюшиным уходом оборвалась чуть ли не главная нить, привязывавшая

меня к дому и прежнему существованию. До звонкости ясно стало, что я

обманывал себя и рад был обманываться, когда сохранял привычный образ

жизни, ходил в школу и в магазин, болтал (Как прежде, с

удовольствием!) с друзьями, хотя, казалось бы, все это должно было

потерять для меня всякий смысл. Мне хотелось, чтобы все осталось вроде

бы как прежде, хотя как прежде УЖЕ не осталось, я прятал голову в

песок... Да нет, это я сейчас ее прячу, потому что самообвинение в

страусиной политике есть недопустимое упрощение и, значит, очередной

самообман. Я говорил, что ДОЛЖНО было потерять значение, но не

потеряло же! Да, многое делается по привычке, потерявшей смысл, но

привычки эти - в значительной мере - Я САМ. Но все это рвется, тает,

исчезает с пугающей стремительностью, и когда-то должен был наступить

некий предел. Когда Танюша ушла, ее присутствие оказалось таким

фактором, без которого все остальное предстало таким, как оно есть -

бессмысленной привычкой. Стал ловить себя на очень простой мысли: если

бы я двигался по-другому маршруту Обходимых Дверей (а я все чаще и

чаще пользуюсь ими, не замечая этого), то все, с кем я встречаюсь по

эту их сторону, были бы другими и имели бы совершенно иную судьбу, а

чуть подальше - не существовали бы вовсе. Тогда с какой стати

переживать мне за самостоятельную судьбу тех, чья судьба в

значительной мере создана мной? Выбрана - мной? Это похоже на

беспокойство за судьбу отражения на воде, вырезанного из бумаги

образа, плоского изображения объемной вещи, точнее /Здесь в тексте

приведен графилон. Прим. ред./ Хэ... Вот еще одно знамение времен:

владея надежным способом выражения мыслей, пользуюсь словами и фразами

на языке ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ непригодном для выражения этих мыслей; желая

сделать вид, будто ничего не произошло и не изменилось, пользоваться

при необходимости методами, невозможными, а главное - НЕНУЖНЫМИ для

меня прежнего. Вот она, матушка, - идеальная питательная среда для

микробов шизофрении. Бесконечное расщепление надвое всего, что было

целым - это она и есть. Нет, я внутри очень стесняюсь своих мыслей

относительно теней, отражений и марионеток, очень сильно сам себя

стыжу за них. Беда в том, что я, мягко говоря, вовсе не уверен в

ошибочности этих мыслей. Я боюсь, откровенно боюсь, что, отказываясь

шаг за шагом все более и более даже от мыслей на обычном языке, я

очень быстро потеряю все признаки прежней своей личности, стану

совершенно другим "Я", и, какими бы возможностями не обладала бы эта

новая личность, не равносильно ли это, по сути, самоубийству и

рождению своего рода наследника? Все равно-де помирать, а дети вроде

бы как есть, - так, что ли? Я постараюсь, постараюсь еще

побарахтаться, буду вести себя так, как вел бы себя в подобных

ситуациях прежде... Вот только надолго ли хватит моего понимания, как

бы я себя вел, если бы? А вот попробуйте мыслить, как новорожденный

младенец или, хотя бы, как трехлетка, - в лучшем случае у вас выйдет

скверная имитация. Я уже и сейчас с трудом вспоминаю, почему, как, на

каких вздорных основаниях боялся заплывов во всякие-разные Мушкины

гавани, почему мне казалось, что от такого рода воздержания кому-то

будет лучше? Бояться, скорее, следовало другого, - ее, как она

выразилась, "призвания". Страшно жалеет, что, несмотря на все

старания, не получается, как в тот самый первый раз, то есть с полным

взрывом человеческого существа, и освобождением духа, якобы

достигающего при этом Горних Высей. Теперь, видите ли, у нее отчасти

сохраняется контроль (кто бы видел, как выглядит осуществление этого

контроля!) и память о происшедшем. Последнее и действительно неудобно,

поскольку, желая повторения, она не может теперь сослаться на то, что

"ничего не помнит". Благо еще, что я сговорчив. Ни в чем не могу ей

отказать, а она пользуется. Когда мы, собравшись, организуем

взаимодействие на стратегическом уровне, она, кажется, готова меня

вообще не выпускать из себя. А когда засыпает все-таки, то, по крайней

мере, не выпускает его из рук. Проснувшись, принимается за свое снова.

Однако будем следовать установленному порядку. Очевидно, она и впрямь

каким-то образом сродни Пьеру Тэшику, поскольку все, связанное с ним и

его словами принимает что-то уж слишком близко к сердцу. Во время

одной из наших встреч она по непонятной причине являла вид крайней

задумчивости, а потом и говорит:

      -Меня интересует, что это за Волчья Кровь такая? Ты не можешь

выяснить?

      -Мой милый друг Наталья! Птицы не могут, со всеми их

возможностями и опытом... Они, понимаешь ли, занимаются тем же, что и

я, только больше ста лет и все. Да и вообще, с какой стати это тебя-то

интересует, не пойму?

      -Сама не знаю. Беспокоюсь как-то. Ну да бог с ней... А куда

тогда?

      -О, инициатива? Да куда угодно. Желаешь, например, в

Амстердам-альфа для тура в тропические районы вот уже полста лет как

вымершего Китая?

      -Как вымершего?

      -Да существует такой небезынтересный вариант. То есть сколько-то

там осталось, миллиона три или четыре, но, вообще говоря, посвободнее

стало. Заметно посвободнее.

      -Нет, давай туда же, где были.

      -Вот еще можно в Большую Паутину, на Землю Марка, там как раз

карнавал. Оч-чень рекомендую, совершенно уникальная культура,

непонятно даже, как это настоящие люди создали что-то подобное.

      -Нет, давай туда же, где были!

      -Насколько я понимаю, ты желаешь в Гнездо, чтобы осмотреть

художественную галерею и посетить библиотеку, да? Ты в тот раз их

как-то упустила из виду, а теперь жа..., - тут последовала попытка

вцепиться в мою физиономию когтями, я увернулся и продолжил, держа ее

за запястья, - ...леешь, правда?

      -Ты сейчас договоришься, и я отправлюсь туда одна! Заблужусь,

представляешь? До-олго буду дорогу домой искать, со вкусом. А ты тут

изведешься от переживаний и сердечных мук.

      -Давай по соседству с тем местом, но все-таки не туда, а?

Понимаешь, у меня там небольшой задел есть...

      -Ладно, только если мне не понравится, мы сразу же свалим, идет?

      -О господи... Само собой, кто нас заставит-то?

      Мы спустились вниз по Николаевскому спуску, перешли мостовую и

вышли на берег речки левее моста, прошлись метров сто по пляжу и,

обогнув кучу гравия, намытого по весне земснарядом, пошли от реки

наискосок, почти повернувшись к ней спиной. Перед нами уже не было

высокого правого берега с расположенным на нем центром города, перед

нами открылась бесконечная, чуть всхолмленная жаркая равнина под

безоблачным небом, мир желтого, красного, черного и

ослепительно-белого песка, мир маленьких камешков, из которых бешеное

солнце вытопило кровь, застывшую красновато-лиловой коркой. В голове

застучали тысячи молоточков и почти сразу же захотелось пить, но на

одном из песчаных холмов уже виднелось то, что я назвал "небольшим

заделом", - громадное решетчатое сооружение на четырех парах

неуязвимых колес высотой в полтора человеческих роста. Посередине,

тщательно уравновешенный и хитроумно расчаленный, висел под решетчатой

фермой двухэтажный, почти кубический домик с плоской крышей.

      -Так, - говорю, - нам сюда.

      -А это еще что?

      -Ничего особенного. Просто я решил, - чем нам по чужим домам

гостевать, так лучше обзавестись своим... Короче - увидишь.

      Мы поднялись на удлиненную несущую раму, которая в очередной раз

напомнила мне тело хищника, когда он, всеми лапами вцепившись в землю,

пружинисто напрягается перед прыжком, а оттуда поднялись по лесенке в

прихожую первого этажа. Первым делом я, понятно, поднялся на самый

верх и сориентировался на местности: силовой телескоп на колесиках тут

входил в стандартный набор оборудования. Все оказалось правильно,

черте-где на севере виднелись отроги хребта Нирис, на западе, вплоть

до окоема - расстилались безбрежные поля песка, каменно-жесткой глины

и покрытых пустынным загаром каменных россыпей. Зато на востоке,

километрах в тридцати, голубели водяные пары и прозрачно лиловела

растительность Гуннарова Тракта. Это, можно так сказать, - по левую

руку, потому что путь наш лежал на юг, - пока не надоест, а торопиться

нам было вовсе некуда. Потом я спустился в рубку и освободил рычаг

блокировки. Дом сразу же наполнился тихим позвякиваньем, шорохом, едва

слышными скрипами, плавно колыхнулся, и пейзаж за окнами медленно

поплыл на север. "Каток" двигался вверх по склону легко, равномерно,

без малейшей натуги и неторопливо. Проведя две недели в гостях у

мастера Марка (как его звали: "Марк, Выпавший Из Гнезда"), я был

совершенно очарован жизнью на катках, и тогда еще решил, - я - не я

буду. Дочка у него была чистый клад, - для того, кому он нужен,

конечно, - прехорошенькая, чудовищно здоровая, безобразно

уравновешенная, с железобетонной психикой, оч-чень неглупая и при

этом, чуть попробовав, оказавшаяся весьма склонной к хорошему, без

изысков, старательному сексу, с основательным темпераментом, - ноги,

по крайней мере, раздвинуть не отказалась ни разу. И сама время от

времени начинала лизать меня, к примеру, в ухо. Нет, не дай бог, я

вовсе не хочу ее изобразить этаким жизнерадостным примитивом:

просто-напросто я в нее не влюбился, а женщина, в которую даже не

влюблен - все равно в какой-то мере лишняя женщина. Кстати, она, к

счастью, тоже не воспылала ко мне сколько-нибудь высокими чувствами.

Было хорошо, но расстались мы без особого сожаления. Когда я закончил

дела свои кормчие и очнулся от приятных воспоминаний, когда вышел из

рубки, то обнаружил, что Мушка осваивает новое жилье в

экспресс-режиме. Что касается меня, я предпочитаю держать всякого рода

барахло и припасы свернутыми, в униполярном состоянии, но на то и

нужны женщины, чтобы иметь свои, кардинально отличные от наших,

взгляды на все. Ей требовалось, чтобы всего было много, чтобы место

было занято, - вообще чтобы была обстановка. Природа, как известно, не

любит пустоты, и судя по неудержимому стремлению заполнить все, что

только можно, Мушка, безусловно, явление природы, причем не из

последних. В кухне, на столике с крышкой в форме неглубокого корытца,

горой лежали желуди, зузга, лиловые помидоры, непременный в здешних

краях синий лук с горных участков, манго, приправы, которых не знала

ни она, ни я, древесная земляника чуть побольше моего кулака размером,

красная с черной коркой коврига сфанового, светло-желтая с коричневой

коркой коврига пшеничного, ее черный кинжал самого ужасающего облика,

два кухонных ножа, кособокое блюдо из зеленой глины, широкогорлая

стеклянная банка с водой, в которой шевелились два пресноводных ропста

устрашающих размеров, ядро оранжевого масла на куске полупрозрачной

гуниковой коры. Тут же стояла батарея всякого рода емкостей содержащих

жидкую часть меню, причем тут без драки соседствовало растительное

масло, просяное пиво с Саранды, "Дом Алонсо" четырехлетней выдержки и

водка из водорослей, более известная как "Зеленая Смерть". Тут же,

кстати, дожидаясь, когда я приду и настрою высокочастотную печь,

лежали обработанные тушки горных фазанов в количестве шести штук...

Услыхав шторм, бушующий в угловой спальне, я отправился туда и застал

его в полном разгаре, причем ложе размерами где-то три на три было уже

распаковано и теперь в воздух взметались, образовывали

двух-трехслойные комбинации и отбраковывались

шкуры-покрывала-простыни, налетали нешуточные порывы ветра и только

что не вспыхивали молнии.

      - Послушай-ка, ты что, решила накормить отдельную роту берсерков

после горячего дела?

      - Ну? В чем дело?

      - Да просто я процентов на восемьдесят упрятал провизию назад...

      Она оставила в покое темно-синее мохнатое покрывало жутких

размеров, опустила руки, задумалась на минутку и печально

констатировала:

      - Жмот.

      - Да. А водка с Юга по вкусу напоминает коктейль из гвоздей со

скипидаром. Вещь сугубо для любителей.

      - Алкоголик, - тем же тоном констатировала она, - но ты меня

уговорил: это будет отныне моим любимым напитком.

      - Я добрый: не буду ловить тебя на слове. Кстати: наш путь лежит

на Юг, и в конце ты сможешь припасть к самому его источнику.

      Тут в мою голову полетела подушка и я вынужден был в прямом

смысле этого слова прикусить язык.

      - Кстати, - кто это собрал такой вот набор... всего? Я не

очень-то верю, что ты.

      - Правильно делаешь. Одна моя знакомая, которую я попросил

исходить из вкусов предводительницы племени мумбо-юмбо с непреодолимым

тяготением к варварской роскоши. Настолько дикой, что начинает визжать

при виде обыкновенного бри... Э, э! Прекрати, это тебе не подушка,

разо...

      И поймал в воздухе вазу из бездефектного кристаллического

стекла, красивую, в цветных разводах, и, разумеется, совершенно

несокрушимую для слабых человеческих сил. Она тем временем, как будто

читая мысли, которые я пытался прочитать у нее, извлекла из тряпочного

вихря простыню черного шелка и в единый миг накинула ее на великанское

ложе таким образом, что та легла без единой складки, и на миг замерла,

задумчиво глядя на переливчатую ткань.

      - "Королевы Марго" начиталась? А я потом где-то вычитал, что

ра-аскочные шелковые простыни делались черными, чтобы на них грязи не

было видно.

      - Все равно не доведешь. Я твердо решила не доводиться. А черную

я просто хочу проверить... Мне идет?

      И не успел я ахнуть, как она оказалась лежащей на этой самой

простыне, причем в виде, совершенно не усложненном какой-либо

драпировкой. Не знаю, как грязь,  а она, тело ее, чуть позолоченное

солнцем за время, прошедшее с нашей последней прогулки, выглядели

потрясающе, как... как жемчуг в коробочке, высланной черным бархатом,

как деревянная статуя в кромешной темноте тропической ночи, вырезанная

великим скульптором и подсвеченная талантливым декоратором, как

античная камея, только куда круче, потому что от всего перечисленного

у меня сроду не перехватывало дыхание, а тут... Короче, - жалко, что я

не успел ахнуть.

      - Можно потрогать?

      -С какой это стати, - певуче прошипела она, - по-моему ты

подумал что-то не то. Так вот: и не думай.

      "Ну это мы посмотрим" - подумал я и для вида скромно потупился:

      - Ладно. Есть предложение устроить пир наверху.

      -Иди-иди, организовывай там... Я в коробчонке вскорости приеду...

      Я некоторое время просновал вверх-вниз по лестнице, оставил

поляризацию только в верхней части стекол - приблизительно на

четверть, собрал на стол и сел, дожидаючись.  Дом наш, приблизительно

со скоростью хорошего пешехода, двигался под очень острым углом к

воображаемой оси Гуннарова Тракта и приближался к нему очень медленно,

со склона мы уже, в общем, спустились и теперь под тяжким грузом

тихонько хрустел гравий, медленно покачивался горизонт с висящими над

ним небольшими продолговатыми облаками и бледное небо. До того еще,

как мы ляжем на курс, параллельный тракту, не миновать стать двигаться

по долине Кагарласс, узкому желобу, засыпанному пластинами

минерального стекла. Но додумать все эти интересные мысли мне не дали,

поскольку в дверях показалось Мимолетное Виденье во всей красе. Я

глянул повнимательнее и сел. Чтобы не упасть. Нет, не ткань с

Островов. Не та самая туника тонкого льна, что оставляет голым правое

плечо. Не набедренная повязка даже, чего я в отчаянии ждал и на что

тайком рассчитывал. Она возникла в дверях, облаченная в широкие черные

брюки и черный пиджак. На ногах - тяжелые черные ботинки, на левом

плече - голубой шнур, сложенный вензелем S, на груди - серебряный

щиток. Короче - полная форма сотника Черного Корпуса Внутренней Службы

времен Второй Республики в Дайгаре, только что без высокой фуражки. И

выражение полной сосредоточенной решимости на узком лице. В смысле,

близком к "а вот вам!". Она внимательно оглядела организованный мною

по мере слабых моих сил натюрморт и сурово осведомилась:

      - А где?

      - Что "где"?

      - Где здесь мой любимый напиток?

      - Ойй... Ты все-таки настаиваешь? Это так-таки и всерьез?

      - Да, стакан, сейчас и немедленно, полный.

      Чтобы достигнуть молчаливого компромисса, я налил ей очень

маленький стакан, проследил за тем, как она глотает чудовищную

жидкость, как давится, как кашляет и как не может перевести дух.

Совсем уж собрался было подсунуть ей для запивки простого, хорошего

питьевого спирта, но потом все-таки сжалился и подал ей, в такт

постукиваниям по спине, какого-то коричневого пива. Потом она

рассказывала мне, что я бесстыдно преувеличил достоинства напитка: на

самом деле он-де напоминает пригоршню раскаленного стекла, залитую

йодной настойкой. Наверное, именно поэтому крепкий портер с

Кристобаллиды показался ей ужасно вкусным, - вид по крайней мере был

именно такой. Я пронаблюдал за процессом до конца, а потом

сочувственно произнес:

      - О, как я вас понимаю. Некоторые даже не выживают, так что

вполне могло быть и хуже.

      - Не дождешься, я да-авно зна-аю, что ты смерти моей хочешь, -

тут она сделала длительную паузу, всецело погружаясь в жареную птичью

ногу, - и что? Мы так и будем все время торчать в этой ползучей дыре?

А делать-то что будем?

      - А вот доедим и обдумаем. На сытый желудок.

      - Обжора, - заявила она, по-прежнему не отрываясь от своего

увлекательного занятия, - это в дополнение к пьянству. Никаких

высокодуховных запросов. Вода в этой блуждающей забегаловке есть?

      -Это само собой. Тонн пятнадцать, а потом не будет проблем

закачать новый запас в ближайшей телли... А какие, к примеру,

развлечения изволит предпочитать ваше превосходительство, будучи в

нетрезвом виде? Бег в пинки по пустыне? Танцы на столе в голом виде?

Планерчик собрать? Тут как раз хорошая полуинерционка... Тер-скутер не

предлагаю даже и в шутку, - тут я спохватился, проклял и мысленно

прикусил свой поганый язык, но тут же решил, что уже поздно, и оттого

продолжил, - тут нужен хотя бы минимум практики.

      Она - молодец, она очень правильно ответила, не схватилась на

мужской манер за что-нибудь смертоубийственное, - расслабленно махнула

ручкой:

      - Да что мы, скутеров с планерами не видели? Потом разве что,

при случае... Э, погоди, а это у тебя там что?

      А ничего особенного, - далеко-далеко, у самого горизонта,

виднелась цепь едва заметных точек. Ну, надо сказать у нее и глаза. Я

перевел телескоп на максимальное увеличение, и то, что я увидел, очень

слабо напоминало случайность. Известен коренной недостаток сильной

оптики: на удаленную цель навести трудно. Зато от превращения едва

различимой точки в полноразмерное изображение со всеми деталями каждый

раз захватывает дух. К этому просто невозможно привыкнуть. Отменные

кони здешней породы во всей своей красе, непревзойденные скакуны

Большого Песка, почти все - голубой, даже вроде бы сиреневатой под

здешним солнцем масти, и в седле - порода. Резко согнув в коленях

ноги, о чем-то переговариваясь между собой, в седлах уверенно

раскачивались легкие, тонкокостные, большеглазые девицы с курчавыми

волосами, со смуглыми руками и лицами, густо намазанными сиреневой

мазью, - явные, неподдельные Змеи. Трое были на совсем другую стать,

но не они привлекли мое внимание: третьей от конца, на гигантском

голубовато-сером жеребце ехала весьма загадочная личность. Конь ее,

видимо, был полукровкой: обычному здешнему скакуну, пожалуй, не под

силу было бы тащить такую хозяйку. Сойди они с коня, ЭТА оказалась бы

на голову выше своих спутниц. Необъятный бюст и широченные толстые

плечи обтягивало что-то вроде кольчуги. Безусловно ее можно было

назвать толстой, но объемистый живот казался ощутимо-тугим, без

малейшей рыхлости, необъятные ляжки бугрились мускулами, а в

бревноподобных руках даже отсюда чувствовалось что-то каменное,

сосредоточенная, беспощадная мощь. Посадка ее тоже существенно

отличалась от манеры ее спутниц, но тяжкая глыба ее зада располагалась

в седле с абсолютной надежностью. А потом она, словно почувствовав

взгляд, повернула голову в нашу сторону. У нее оказались широкие щеки

с неровной серой кожей, между которыми носишко просто терялся,

выглядел этаким защипком, маленькие глазки смотрели внимательно, но

все равно как-то сонно. И тут мне дохнули в ухо и молча оттерли от

телескопа. Она прищурилась, - вряд ли для того, чтобы лучше видеть, -

и выражение Мушкинго лица стало при этом очень каким-то недобрым.

      - А ты говоришь... Что ты там говорил насчет планера? У нас

никакого серьезного оружия нет?

      - Разумеется нет. Сама посуди, зачем оно может нам понадобиться?

А насчет планера ты бы лучше покамест молчала.

      - Да, пожалуй, ты прав. Лучше покамест проявить умеренность

мыслей... И прямой поединок может оч-чень плохо кончиться.

      - Да что ты такое буровишь?

      - А ты что, не видишь, что это она? Та самая Волчья Кровь?

      - Да ты-то откуда можешь это знать?

      - Ох уж эти умники! Все им непременно надо доказывать, как

теорему. Будто на ее рожу глянуть недостаточно...

      И тут до меня начало доходить, что она причастна к тому, чтобы

эта встреча состоялась. Даже если сама не подозревает об этом. И

нечего тут удивляться, и винить некого и незачем в том, что это

создание ТОЖЕ начало развиваться, и в том, что направление ее развития

оказалось весьма отличным от моего. Я и раньше замечал, что мы

немножечко отличаемся. Но мне очень присуще то, что называется

"постановкой точек над "i" в неприятной манере:

      - Да тебе-то что? Почему тебя волнует ее деятельность?

      - Потому. Они сюда-то никак вломиться не могут?

      - Оч-чень это сомнительно... Да если и так, то ЧТО они могут нам

сделать, ты не задумывалась? Война с Файтом по телевизору, анекдот.

      - Людей жалко. Вон Пьер...

      - С какой стати тебе их может быть жалко? Это все равно, что

жалеть книжного героя.

      - А я и книжных героев, между прочим, жалею! Переживаю страшно,

даже плакать кое-когда начинала... Да и вообще, - "почему", "отчего"

переживаю, - а вот нипочему! Хочу, и волнуюсь, ни перед кем

отчитываться не собираюсь!

      А что, - надо сказать, - подход... Так мне и надо со всей моей

логикой и гнилым мудрствованием. Вид у нее меж тем стал весьма

озабоченным:

      - Слушай, тут больно концы велики, я никак ее зацепить не могу,

слишком близко, что ли? Помог бы...

      Тут и меня словно бы ошпарило ледяным кипятком: сходства в

общепринятом понимании тут ни с кем не было, но СУТЬ внешности Волчьей

Крови, экстраполяция возможной первообразной ее личности вдруг

заставили меня предположить и заподозрить ужасное. А и не сам ли я,

раб божий, не своими ли собственными ручками СОЗДАЛ это чудище? Тогда

я не имею права, если бы даже и мог достать ее и вывернуть наизнанку.

Мушка - другое дело, она пусть себе, как хочет, пока же она сидела

молча, то ли задумавшись, то ли на меня обидевшись, то ли со мной

слегка поссорившись.

      - Дай-ка еще водорослевки...

      Вот ведь упрямая какая девчонка! Я налил ей прежнюю дозу, она

глянула на стоящий стакан, и практически вся жидкость из него вдруг

исчезла, только отдельные изумрудные капли сиротливо скатывались по

цветному стеклу.

      -Мне пришло в голову, что вовсе нет никакой нужды проглатывать

это, чтобы оно оказалось внутри... А вообще-то я понимаю тех, кто ее

пьет: это вроде честности, как целку ломать - заплатить болью, чтобы

купить право на удовольствие…

      Тут она откинулась на искрящуюся, похожую на густой мех из

световых лучей "эманацию" с той самой Земли Марка, и отчетливо, хотя и

вполне умеренно поплыла. Глаза ее как будто бы плавились в своем

собственном желтом огне, а движения приобрели этакую размашистость.

      - И вообще нас бессовестно прервали, - заявила она, глядя на

меня непонятно чего ожидающим взглядом, - мы только начали обсуждать

культурную  программу, ты всячески хохмил, тебе было так весело... Но

мы ни на чем так и не остановились, поэтому продолжай.

      Я без прежнего жара продолжил, и процесс шел по затихающей, пока

я, засмотревшись в ее кошачьи глаза, не замолк окончательно. Она

короткое время выждала, а потом осведомилась:

      -Все? Знаете ли, милостивый государь, это на уровне пьяных

драгунов. До пьяных гусар не дотянули. Какая пошлость! А если так: я

сниму сейчас штаны, ты меня будешь в..., - тут она очень точно

указала, куда именно, - целовать, а... а я буду развлекаться. Каково?

      Вот вроде бы и ругательство, а употреби она любое другое слово,

вышло бы фальшиво и противно. А тут все прозвучало как надо, - я сам

не успел сообразить, что делаю, а уже стиснул ее, как падающий с

дерева стискивает древесный ствол, и впился в ее губы, как вампир - в

яремную вену молоденькой девушки.  И тут уже дошло до меня,  чего я на

самом деле хотел все это время, а в хотении этом трусил признаться

себе, а трусость эту в свою очередь прятал за шуточками, - и над кем?

Я судорожно сдирал с нее форменные штаны, а она судорожно выгибалась

дугой, помогая мне. А эти ее дурацкие ботинки! Когда мы справились и с

ними, то на пиджак, по экстренности дела, у нас не хватило ресурсов.

Мы поначалу следовали выдвинутой ею культурной программе, мне даже

голову чуть не отдавили, но хорошо это оказалось только в теории, а на

практике надолго ее не хватило:

      - О-ой! Хватит! Давай!...

      На этот раз она не уточнила - чего именно, но я понял. Этот ее

дурацкий пиджак! На него опять не хватило времени. Меня очень ждали и

были по-настоящему рады, поэтому мы немедленно пустились в плавание, с

которым, что бы там ни говорили поклонники всякого-прочего, в конечном

итоге все-таки не может сравнится ничто. Поначалу меня, - вероятно,

тоже из теоретических соображений, - обняли ногами за поясницу, потом

задрали ноги прямо вверх, потом закинули их мне на плечи, а потом,

наконец, она разом бросила все глупости и легла просто так,

прислушиваясь к собственным ощущениям. И почти сразу все поняла, чуть

прогнула спинку и после этого ей хватило буквально нескольких

движений. Потом меня приподняло в воздух и не вот опустило. И мне

вновь довелось услышать тот самый ее голосок, тот хриплый, абсолютно

нечеловеческий визг, услыхав который посторонний человек решил бы, что

Мушку пытают, - час, этак, четвертый подряд, неторопливо и без

особенной цели. Я тоже слегка испугался, но она сравнительно скоро

открыла глаза и первым делом ощупала себя снизу.

      - Вот не понимаю, - сказала после короткой паузы, - как это я до

сих пор могла без этого жить? Знаешь, после того раза мне кое-когда

впору было себе пальцы отрубить.

      - Бог ты мой... Ну и что? Самое что ни на есть житейское дело.

      - Дурак ты. Это значит лишить себя праздника, разменять грошами

золотой. Тут весь смысл в том, чтобы терпе-еть... А потом дать себе

во-олю.

      Тут она навалилась на меня и начала целовать в губы, а живот у

меня стал мокрым. ЭТО странно пахло, ни в коем случае не противный,

запах имел какой-то химический оттенок, ничем не похожий на остальные

присущие человеку ароматы, приятные и неприятные. Тем более он никак

не ассоциировался с Мушкой, от которой, вообще говоря, пахнет

потрясающе. Даже вспотев она, не в пример мне, грешному, пахнет чем-то

вроде свежезаваренного чая. Смысл существования формировался прямо на

глазах: это сильно напоминало нередкую ситуацию, когда какой-нибудь

парнишка, надравшись первый раз в жизни, поначалу просто в толк не

может взять, почему это люди не пребывают пьяными всегда?  Правда, - в

этих случаях Обратная Сторона Медали показывает себя уже минут через

двадцать, и тут заключается бо-ольшая разница. Она не нашла покоя,

пока я, после нескольких томительных минут не больно-то нужных ей

ласк, снова не вошел в нее, на этот раз сзади, на всю глубину, а она

только медленно выдохнула и прошептала:

      -Во-от... Больше ничего в жизни не нужно.

      И на этот раз довольно быстро нашла подходящее положение тела

применительно и для этой позиции, а потом, в надлежащий момент ее так

увело вперед, что я еле успел последовать за ней. Полежав некоторое

время лицом вниз, она вдруг спросила:

      -Ну и как он?

      -Кто "он"?

      -Вид сзади.

      Тут я с тяжелым вздохом откинулся на спину, заложил руку за

голову и начал рассуждение в лучшем стиле философствующего Кырь Пыря

(страшно и жалко глядеть: неизлечимый и нечастый случай совершенно

неразделенной любви к математике)когда он расцветает, после того, как

кто-нибудь задает с умным видом умный вопрос, на который он, к тому

же, способен ответить, - видите ли,  для относительной качественной

характеристики того, что вы назвали "задним видом", прямо-таки по

условию необходимо знакомство с тем, что в дальнейшем мы будем

именовать видом, соответственно, "передним"...

      Такого рода речи я, к восторгу пацанов, вел, бывало, минут по

двадцать к ряду, не сбиваясь и не допуская повторов.  Тут меня слушали

не более пяти минут, после чего высказались по сути:

      - Сам первый покажи...

      - Неужто не видела еще?

      - Когда бы это? Все времени не было.

      - Бедная! Но тут есть некоторая разница, поскольку у меня все,

как есть, видно, - не то что у некоторых. А впрочем, - пожалуйста.

      Тогда она и впрямь сползла пониже и, опершись на локоть левой

руки, в правую взяла препарат и начала внимательнейшим образом его

исследовать:

      - Очень приятная на ощупь штучка... И какая маленькая. Вот

внутри он почему-то куда больше кажется.

      В ходе исследования штучка исподволь стала уже не такой

маленькой, как вначале, и тогда она, нюхнув ладонь, осведомилась:

      -Это мною пахнет? К обжорству и пьянству еще и грязнуля...

И, очевидно, в подтверждение этого тезиса, попробовала предмет

обсуждения на вкус, - сначала не слишком удачно, а потом, увлекшись,

все более уверенно. Немудрено, что при сложившихся обстоятельствах

процесс увеличения продолжился и скоро достиг апогея, а дыхание у меня

по какой-то причине стало бурным и прерывистым. Тем не менее, когда

она, со свойственной ей деловитостью решила воспользоваться как раз

подвернувшимся случаем, я не дался:

      -А договор выполнять не надо?

      -Какой такой договор? Что-то не помню... Да ладно, ладно не

будем мелко хитрить. Кроме того, - было бы просто несправедливо лишать

тебя такого зрелища.

      Вот так вот, - со всей, столь присущей нам скромностью. А кроме

того она, по-моему, и впрямь в совершеннейшем восторге от вида

собственного тела и считает несправедливым, что другие этой радости

лишены. Правда, надо сказать, посмотреть там есть на что, она вообще

совершенство, с головы и до ног, никаких промежуточных пунктов не

минуя, и эта вещица у ней тоже потрясающе красива. Глядя на нее

более-менее трезвыми глазами поневоле вспомнишь о резьбе: великий

резчик именно что вырезал из безупречно-розового материала, по

безупречному лекалу - совершенный инструмент... Вот только кто это

способен смотреть на данное изделие трезвыми глазами?! Только не я!!!

Я некоторое время ласкал ее, и время это не было слишком долгим.

Вообще у нее оказался на редкость незамысловатый подход к сексу, -

чуть что, так, прямо, и впиваться в живого человека своим нижним ртом.

Из любого положения: сверху, снизу, на животе, на боку, на спине, на

четвереньках (По этому поводу, кстати, было величаво заявлено: "Это

другие раком. Я - Гордой Львицей."), как то и подобает истинному

спортсмену и мастеру спорта. Эту ее особенность я узнал в полной мере

только потом, а пока время проходило в разного рода частностях. Потом

мы ненадолго отвлеклись: откуда-то снизу раздался своеобразный

хрустящий скрежет, и она с обычной своей невесомостью оказалась у

окна. Все правильно: под лютым солнцем здешних мест нестерпимо

сверкали черные зеркала Стеклянной Долины и неохотно, не вот еще с

визгом лопались под колесами, и уже проплывало слева Охвостье со своей

буйной травой и с обычным своим ручейком, почти этой самой травой

скрытым, а спереди наплывало светло-сиреневое облако самой телли.

Именно там я и собирался сделать первый привал: люблю телли, сколько

бы их ни было. Ни один лес, ни один парк не сравнится, хотя это, может

быть, только на мой вкус.





МЕЛАНХОЛИЯ (Тезисы)



      А, однако же, противно жить в этом мире, созданном нами по нашим

же правилам... Те, кто будет возражать, что, дескать, мир этот создан

Богом, по его правилам, и уж никак не нами, безусловно правы конечно,

но говорят не о том. С Господом нашим все в порядке, делая этот мир,

работу свою он знал, он вполне снабдил неразумных детей своих всем

потребным для жизни, после чего, - и, по-моему, вполне справедливо, -

снял с себя дальнейшую ответственность. А чего, в самом деле? Ведь

РАЗУМ дал, чтобы выпутываться из всяческих неприятных ситуаций, а мы

его к чему приспособили? Я не буду повторять общих мест относительно

того, что через восемьдесят лет деградация биосферы приобретет

необратимый характер, или же о том, сколько раз можно уничтожить

человечество при помощи имеющихся запасов оружия, я о другом. Вот

теперь, иной раз, даже известно бывает, что делать во избежание того

или иного варианта Медленно Наступающей Ханы. В некоторых

достаточно-важных случаях принятие таковых решений ПРЯМО и СРАЗУ (не

всегда, конечно) выгодно большинству, но...

      Это задевает, к примеру интересы традиционных общественных сил,

и поэтому вопрос начинают обсуждать, обстругивать, откладывать,

решение тщательно обставляют массой кастрационных оговорок,

нейтрализующих поправок и в итоге превращают его в нечто неузнаваемое

и совершенно неописуемое. Самое страшное, на мой взгляд, это

прогрессирующая сверхинтеграция современного мира, все возрастающая

зависимость всех и каждого от общества и неотъемлемо связанных с ним

великих Систем Массового Обслуживания. Двадцатый век вообще можно

назвать Веком Непонятных Катастроф: ведь бред же, - собрали в

Соединенных Штатах хороший урожай, и в связи с этим ПО ВСЕМУ МИРУ

миллионы людей остались без средств к существованию. Эпидемия

самоубийств! Побоища в крупных городах! Голод! Бездомные! Без всякого

урагана, мора, землетрясения или засухи, - даже без войны, черт бы ее

драл, а вот так вот просто, на ровном месте. А нормальные люди,

наследники кроманьонцев, переживших ледниковый период и

благоденствовавших в это время, вдруг оказавшись чуть вне своего

обычного места в обществе, стали совершенно беспомощны, показали себя

тем, чем они являются на самом деле, - тупыми и беспомощными овцами,

обреченными на убой. О, они в этом не виноваты, их такими сделали.

Более того - у них не настолько уж испорчена наследственность, чтобы

сделать их физически неспособными приспособиться. Просто так уж

сложилось. Так уж сложилось, что обществу стали угодны люди, умеющие

делать что-то одно, и абсолютно, - чем беспомощнее, тем лучше, -

беспомощные во всех других отношениях. Таких не нужно связывать, сечь

плетьми и запирать в эргастулу, они и сами никуда не денутся,

поскольку вся и всяческая жизнь вне их ремесла оказывается несравненно

выше их компетенции. Человек современного нам общества некомпетентен

защитить себя в поединке или тяжбе, некомпетентен самостоятельно

сохранить хотя бы относительное здоровье, независимо от

социально-хищных личностей обеспечить себя жильем. Циклические или же

случайные общественные ситуации порой приобретают на этом фоне

характер истинного бедствия, и это положение еще усугубляется тем, что

централизованные системы массового обслуживания являются, видите ли,

более выгодными экономически. Поэтому малейший сбой в водоснабжении,

работе информационных служб, поставках электроэнергии может превратить

многомиллионный город в форменную зону массового бедствия. Даже если

не упоминать вариант с ядерным ударом, мегаполис является практически

идеальным, показательным объектом для развития эпидемий,

катастрофических беспорядков или массовой паники при производственных

авариях. Достойно удивления еще, насколько редко происходили до сих

пор подобные кризисы: есть соблазн отнести саму эту редкость на счет

человеческого умения делать такого рода системы безопасными для

применения, но как реалисты и люди честные мы должны признать, что

редкость до настоящего времени всякого рода "системных" катастроф

следует объяснить обыкновенным и сугубо временным везением. Тенденцию

концентрации людских масс и колоссальных мощностей следует сопоставить

и еще как минимум с двумя. Социальное загрязнение: невостребованные

способности людей в условиях массы окружающих нас всех соблазнов и

беспомощности перед лицом общества могут прорастать самым уродливым

образом. Дай только массам возможность без особенной опасности для

себя травить, гнать, истреблять кого-то, какую-то часть населения, и

эти самые массы - твои, можешь делать с ними все, что тебе только

заблагорассудится, и это относится к самым, вроде бы, законопослушным

и "цивилизованным" народам. Когда такой возможности не имеется, эта

неудовлетворенность, красиво именуемая "фрустрацией", проявляет себя в

виде индивидуальной агрессии, организации шаек, бандитских объединений

всякого рода, террористических групп, - формирования всякого рода

"Нашего Дела", подразумевающего его ОТДЕЛЬНОСТЬ от дела ОБЩЕГО.

Характерно то, что причины такого рода деятельности носят в наше время

не столько экономический, сколько, скорее социально-психологический

генез. Без всякой идеологической основы сунуть куски бритвенных лезвий

- в яблоки, стрихнинцу - в противозачаточные пилюли, едкого натра - в

стандартную упаковку глазных капель, зная, что никогда в жизни не

увидишь конвульсий вероятностной жертвы, или, во славу Аллаха, во имя

свободы угнетенного кикапукского народа, сроду ни о чем подобном не

просившего, подорвать казарму с солдатиками "угнетателей", сунуть

бомбу в авиалайнер, налить зарина в метро. Из почти чистого, близкого

к научному, любопытства, запустить в компьютерную сеть любовно

сконструированный вирус. Третьей тенденцией является значительное

увеличение возможностей отдельного человека наносить вред за счет

создания все более мощный и портативных образцов оружия во-первых и за

счет так называемого "информационного загрязнения" во-вторых. В

последнем случае речь идет даже не о колоссальных напластованиях лжи и

дезинформации, столь характерных в двадцатом веке, а, скорее, о

распространении вполне даже доброкачественной информации туда, где ей

вовсе незачем находиться, - в умы слабых и неподготовленных,

психопатичных и недовоспитанных людей, в доступности опаснейшей

научной, технической и производственной информации для любого

злонамеренного ублюдка. Очевидна опасность того, что в будущем даже

слишком обозримом все эти три тенденции совьются в канат мировой

катастрофы, когда отдельные негодяи вполне осознают возможность

нанесения колоссального вреда миллионам и десяткам миллионов людей при

относительно-небольших, в общем, усилиях и почти полной гарантии

собственной безопасности. Ма-аленький вред, умножаемый в силу

исполинских масштабов освобождаемой при этом концентрированной

энергии. Во множестве романов говорилось о весьма, надо сказать,

проблематичном ядерном терроризме или шантаже, а вот о варианте куда

более осуществимом почему-то не задумывались, потому очевидно, чтобы

никого не навести на эту мысль, потому очевидно, что больно уж это

страшно и лежит на поверхности. В том же самом метро, на многих

станциях и в нескольких многомиллионных городах сразу распылить, без

изысков, чуму. Это не так уж просто технически, но вполне осуществимо,

а что тут будет, даже подумать страшно. Можно даже не распылять, можно

только пригрозить и потребовать скажем, свободы каким-нибудь узникам и

миллиард в твердой валюте, - результат все равно получится недурной.

Так что противновато жить в этом мире, господа. Господь подарил нам

свободу воли, а что это, спрашивается, если не возможность

распоряжаться, по крайней мере, собой? ОН дал нам свободу воли, а мы

как поступили с ней? Исходя из экономической целесообразности?

Правильно! Мы либо не имеем возможности распоряжаться даже собой,

либо, когда у немногих из нас появляется возможность распоряжаться

многими, мы с похвальным постоянством решаем оторвать кусок, который

поближе, а там - хоть трава не расти! Что с того, что без этого

решения, говорят, мир обречен, у меня ПРИБЫЛИ понизятся! Обойдется

как-нибудь...

      Ну не устраивает меня ваш вариант спасения! А мой - вас, потому

что у вас тоже прибыли, конкуренты и оппозиция. На этом основании все

остается, как есть, и так будет до тех пор, пока не останется вообще.

Нет, к черту! Когда человек стал человеком, его было много. Людей было

мало, а вот каждого в отдельности, наоборот, много, в этом меня никто

не переубедит. Между ним, одиночкой, попавшим в пустынный мир, и самим

этим миром была колоссальная разность потенциалов, и никто как следует

не мог противостоять человеку - Энергетической Горе среди плоской

равнины безмозглости. Людей стало больше, а человек стал меньше из-за

своего многолюдия, и очень хочется все-таки побыть хоть сколько-нибудь

большим и поглядеть хотя бы, на что может быть способен нынешний

человек, если ему всего-навсего не мешают. Могут сказать, что вопить в

мир о несовершенстве этого мира может каждый, а вот что-нибудь

конкретное предложить куда посложнее будет... Да есть у меня

конкретные предложения, есть! Вполне даже действенные! Приходите, как

говорится, и берите! Предлагал, то, что у меня есть, за бесплатно, - и

все шло нормально до того самого момента, когда тот, что был из всех

этих дураков самым хитрым, не понял вдруг, что слова мои - не обычная

для яйцеголовых мозгачей прекраснодушная болтовня, а вполне реальная

возможность прийти к такому миру, в котором он и ему подобные не будут

ничем выделяться. Хуже того, - может стать куда менее существенным

делом само Получение Прибыли! Вот где ужас-то! Хоть ты и богаче всех

(окончательно такое не исключишь!) а подавляющему большинству с

высокой горы на это начхать вообще-то, - и НЕ ЗАВИСЯТ они. Ни от тебя,

ни от тебя подобных, ни от государственных образований. Ни в чем

существенном. Может зависеть, вообще говоря, только от собственного

характера и мозгов, почти вовсе никому не кланяясь. Так вот, когда до

него дошло... Хорошо, что до меня ТОЖЕ вовремя доходит, а то, пожалуй,

и не уцелел бы. Промахнувшись в первой попытке этак невзначай

перегрызть мне горло, и злобно позавывав от досады, они

убедились-таки, что я - не та дичь, к которой они привыкли, им - вовсе

не по зубам, и сменили тактику: они, наивные, решили меня переубедить,

и это им удалось. При столь глубоко зашедшей болезни мое

сильнодействующее лекарство, скорее всего, только ускорит все тот же

исход в апокалипсис, хотя и увеличит (признали!) шансы на последующее

возрождение цивилизации. Короче - то же самое уничтожение цивилизации

с последующим созданием на ее месте новой. Но неизбежность катастрофы,

к которой я буду лично причастен, разумеется, сделала для меня

совершенно неприемлемой дальнейшую работу по воплощению моих проектов

в жизнь. Тут они тонко рассчитали, знают, на чем взять нашего брата.

Зная, к какому отвратительному, малейшего благородства лишенному концу

все идет, и увидав, что САМ должен отказаться от собственного же

варианта спасения, собственными руками принести в жертву собственное

детище, я, право же, чуть не умер; друзья мои утверждали, что я

смахивал очень сильно на военный корабль, со всего размаха налетевший

вдруг на мину. Другое дело, что у меня оказался солиднейший запас

плавучести, и со временем я поднялся. Самоубийство - страшный грех, а

кроме того - глупость, а главное (я до-олго смеялся, когда понял, что

для меня главное) - со стыда же сгореть можно, чтобы я - и в петлю,

как поэтический юнец на почве несчастной любви... Поэтому надо же

как-то жить, и поэтому - если у кого-нибудь есть какое-нибудь

подходящее по площади место, - любое место, - то давайте построим

цивилизацию. Это возможно, потому что на памяти человечества

происходило уже не раз. Давайте построим цивилизацию и по этой причине

давайте уцелеем. Давайте хотя бы попробуем. Те, кто хорошо меня знают,

знают также, что у меня НЕ БЫВАЕТ недо-продуманных и недо-рассчитанных

проектов, так что с техникой и экономикой все будет в порядке. Очень

бы хотелось узнать, как это - жить по-человечески, не платя по чужим

счетам, не отвечая за поступки вовсе чужих и ненужных дядей, никому не

кланяясь и имея поэтому возможность не видеть тех, кого не хочешь

видеть.



Об.







Первое включение. Блик.



      Черт занес его в этот день на беседу школяров, занятых

неизвестно какими, достаточно непостижимыми, но явно далекими от

медицины науками. И ладно бы еще на свежую голову, а то, можно

сказать, вовсе даже наоборот, после пятичасовых напряженных наблюдений

за поразительными диагностическими трюками гроссмейстера Шала.

Впрочем, - попросту неприлично называть трюками то, что давало, -

пусть непостижимым образом, - неоспоримо-истинное знание о больном

человеке, - пусть в своеобразнейшем аспекте, столь характерном для

Земли Оберона. Спускаясь с холма после прощания с беременной

Еленой-Ланцетом, он, наивный, был уверен, что истинное знание о

предмете может быть только единственным, а все остальное истинным

назвать нельзя. Теперь оставалось только удивляться былому своему

простодушию. Мало того, что профессора, феррахи, кагушаманы, и

гроссмейстеры шли в лечении сугубо-разными путями, они еще, зачастую,

и цели перед собой ставили существенно-разные. Поначалу Безымянный,

уподобившись губке, жадно вбирал в себя все, что доносили до него

слова, картины, книги, диски и графилоны, но после, столкнувшись с

совершеннейшей, казалось бы, нестыкуемостью истин, впал в отчаяние, не

лишенное доли скепсиса, причем чем дальше - тем большей доли. Узнав о

характере задаваемых им вопросов, а из них - сделавши совершенно

правильный вывод относительно уксусно-кислого характера воззрений

нового слушателя, декан отозвал его в сторонку сразу же, как только

встретил на улице, напротив пустого в этот час двора Дома Циннами. С

коротким жезлом наперевес, ученый муж выглядел весьма воинственно.

      - По слухам, вы взяли на себя смелость судить, что истинно, а

что - ложно в обращенных к вам словах мудрости?

      - А разве же не умению отличать истину от лжи нас должны научить

в первую очередь?

      - А я, по-моему, несколько не об этом с вас спрашивал... Взяли

ли ВЫ, -палец его ткнул Безымянного в грудь, - на себя смелость СУДИТЬ

об этом?

      - Право каждого, наделенного разумом...

      - Нет. Судить имеет право только тот, кто знает. Только о том,

что знает. Тот, кто берется судить, не зная ничего, выглядит дураком,

да и, пожалуй, является им. При любых природных задатках.

      - Простите, - сказал Безымянный с едва заметным сарказмом, - не

думать по поводу узнанного просто-напросто не в моих силах.

      - Мало того, что вы самоуверенный недоучка (а это еще очень

мягкий эпитет), вы еще и явно не в ладах с логикой. Я ни слова не

сказал о вашей способности не думать. Я говорю о том, что на каждом

этапе существует надлежащий предмет для раздумий. Знающий - судит, но

вам еще далеко до определения главной для каждого момента думы, и это

всегда такой предмет, о котором бесполезно узнавать у других. Можно

узнать что-то и остаться при этом прежним, при раздумьях о надлежащем

становишься иным и меняешь саму манеру своего думанья.

      - Вот как? Так не предложите ли мне чего-нибудь вы сами? Для

примера и в качестве исключения?

      -Почему в качестве исключения, - изумился декан, - как лекарь

может отказать в костыле - безногому? Кроме того, - на твоем уровне

развития допустимо весьма ограниченное число предметов для

обдумывания, как для новорожденного - небогатый выбор блюд. Из них

безусловно первый: ЧТО именно ты делаешь, когда лечишь? И второй: КОГО

ты лечишь, когда лечишь людей?

      - Я не понимаю, в чем здесь заключаются вопросы?

      - А если бы ты это вполне понимал, то не учился бы, а учил, -

меня в том числе. У каждого своя мера понимания, а когда ее нет

совсем, то любые знания и задатки менее, чем ничто.

      Был декан беловолос, голубоглаз, в движениях - нетороплив, в

речи - медлителен и говорил, как будто бы растягивая гласные в словах.

И была у него смущающая манера безотрывно глядеть в глаза собеседнику,

и если он и моргал при этом, то поручиться в этом не смог бы после

разговора никто. Помолчав, он продолжил:

      -Вполне почтенные собратия наши прибегли к некоему приему

лечения, о подробностях которого нет нужды говорить, исход мог быть

самый разный, и человек пал, словно битый громом. Учти при этом, что

это не было так называемым даром легкой смерти измученному болями или

смертью души, содеявшие - были довольны результатом и не притворялись.

ОНИ бы ли довольны, Я, в те времена, два года тому назад, задумался и

задал около десятка вопросов, а ТЫ скривил бы губы, если не на лице

твоем, то в душе своей, и назвал бы их мясниками и дикарями, что

делают добрую мину при дурной игре. Почему так? Да потому что

бесполезно судить об удаче или неудаче дела, сами цели которого тебе

неизвестны. Это же элементарно! Так что попробуй-ка вообразить, каких

целей можно добиваться, даже и при том, что они не содержат умысла

сколько-нибудь недоброго.

      Помнится - именно после этих слов что-то быстро-быстро

промелькнуло в его пустой голове, отметилось и исчезло, так и не став

конкретной мыслью. А потом, когда он несколько дней подряд честно

предавался медитациям на заданную тему, хотя и не видел большого толка

в этом занятии, то проснулся поутру и понял, что все проще простого, и

мы просто-напросто уменьшаем долю вынужденного в поведении людей, и

несколько дней как дурак гордился своей концепцией, хотя и не говорил

о ней никому, и ворочал ее так и этак с одного бока на другой, как

ворочают во рту гладкие камешки, обманывая беспощадную пустынную

жажду. Во всяком случае, - уже то было добром, что он хотя бы понял, о

чем вообще толковал ему декан. В достаточно-безнадежных попытках

достучаться до рассудка наглого, самоуверенного щенка... Это только

после этого он обратил внимание, что серьезнейшие люди, владевшие

Цветной Игрой, умеющие "оставить вне" любой болезнетворный организм и

смонтировать индивидуально-подобранное гомеостатическое Расширение,

очень занятые, приходили послушать какого-нибудь колдуна в кожаной

накидке и при соответствующей случаю раскраске. Безусловно - слушали

не все и не всегда, но слушали и смотрели с неподдельным интересом.

Впрочем, - по причине того, что жизнь коротка, а познание длинно, -

абы кого не приглашали читать лекции в Суланский университет. И до сих

пор все-таки не было практического решения проблемы: что же, в конце

концов, делать с таким количеством ИСТИННЫХ подходов?

      Тот же гроссмейстер Шала, человек до крайности занятой,

потребовал, дабы все заинтересованные лица явились с рассветом. Так он

и появился перед ними при свете утренней зорьки, оказавшись невысоким,

худым, сивоволосым мужчиной лет шестидесяти, очень подвижным и очень

желчным на вид. Поприветствовав собравшихся строго-дозированным кивком

головы, он перво-наперво разулся и снял со спины довольно длинный меч

в лиловых лаковых ножнах, пошарил глазами в поисках подставки и

приткнул его между стеной и каким-то стендом. В Сулане Птицы

строжайшим образом следили за соблюдением моратория на ЛЮБОЕ оружие,

но для гроссмейстера закон, похоже, писан не был, и на компромисс

пошла все-таки служба Протектора: одна-де ознакомительная лекция, не

успеет он ничего мечом своим. Помолчав не более двух-трех секунд, он с

ходу начал излагать основы учения, заложенного еще в трудах Дэлы син

Рафа по кличке Белый тысячу двести лет тому назад. Несколько исходных,

независимо друг от друга меняющихся обстоятельств были достаточно

просты, с подобными же системами, на его взгляд - больше подходящими к

астрологии, он встречался и прежде. Затем на основе изощренно-сложных

выкладок выводилось состояние больного, и он только никак не мог взять

в толк, какое отношение имеет этот, больше всего напоминающий

невообразимо-сложную схему, результат - к реальной болезни обычного

человека? Старичок, поначалу выглядевший слегка замороженным,

постепенно вошел в раж, худое личико раскраснелось, жесты обрели

уверенную размашистость внешне-небрежных движений профессионала.

      Затем привели больного, относительно состояния которого шли уже

многодневные дискуссии. Гроссмейстер начертил в пыли квадрат, изломал

несколько разноцветных палочек и с размаху бросил их в образовавшуюся

фигуру, вгляделся в образовавшийся узор, что-то сердито бурча себе под

нос и жутко шевеля кожей на лбу. По-прежнему не отводя взгляда от

получившейся картины, он схватил кисточку, обмакнул ее в пурпурную

тушь и несколько раз с неподражаемым изяществом отчеркнул по листу

матово-желтой бумаги. Действо же, начавшееся впоследствии, более всего

напоминало фокус: следовавшие один за другим вопросы вскрывали все

новые подробности, а длинные плоские пальцы Гроссмейстера с цепкостью

осьминожьих щупальцев вминались, вклешнивались с особенной ухваткой в

тело больного, старичок монотонно проговаривал выжатую им суть и

очередным взмахом оставлял очередной мастерский росчерк на своей

схеме. Увенчав свой труд отображением взаиморасположения светил, он

развернул перед завороженными слушателями свою картину. Картину,

потому что это было истинное произведение искусства по своему

изяществу: прекрасное, абстрактное и неуловимо-зловещее в своей

странной небессмысленности.

      -Как видите, - проговорил Шала, поводя в воздухе

неожиданно-крупными для столь тщедушного тела кистями рук, как только

убедился, что пациент ушел, -мы имеем здесь дело с явными и

неоспоримыми бликами Ночного Солнца. Теперь посмотрим, что взять ему в

щит, да перестало бы это светило оказывать на него дальнейшее влияние,

а что - высветить Дневным Солнцем, в компаньоны ему взяв, как видите,

Золотой Гвоздь со светом его большой и вкрадчивой силы...

      По ходу лекции слушатель не раз и не два вытягивал к больному

руки, закатывая глаза, но поскуливать себе разрешал только в пределах

совершенно-необходимого, - чтобы не мешать другим и не привлекать

излишнего внимания к своей собственной особе. Так или иначе, та

картина, которую ему удалось получить при этом, высвечивала очень

непонятную картину на редкость сильно переплетенных токов, причем она

не становилась яснее, в какую бы проекцию он ее ни разворачивал,

Представляя. Первопричина, а также то, что он называл "трещиной" или

"швом" никак не находились, мучительно ускользали, вызывая зуд в

позвоночнике, и в душе вновь, невзирая на полученные плюхи, поднимался

вопрос: к чему? К чему слушать и смотреть все это, если оно не

совпадает буквально ни с чем в его душе? Однако же, верный данному

самому себе обещанию, он добросовестно отметил для себя все ухватки и

этапы гроссмейстерова действа, поскольку это трудно было назвать

лекцией, и прежде всего отметил, насколько основательно вбитым в

память все это оказалось. Старичок оч-чень умело, с доскональным

знанием законов восприятия мобилизовывал внимание слушателей и, тем

самым, был по крайней мере профессиональным педагогом и

психологом-практиком. Внедряя в сознание зрителей каждое действо своей

диковинной алгебры, он действовал на грани внушения, отчеркивая слова

жестами, интонацией, позами,  демонстрацией своей поразительной

каллиграфии. Теперь все это богатство, надежно впечатанное в память,

так и будет лежать там, не смешиваясь со всем остальным, аки слой

масла поверх темной, холодной воды... Нужно будет, когда все убудут на

танцы, опуститься в Голубые Ходы, где наверняка уже нет ни сомнений,

ни предубеждений, и уходит производный от единственного образца Прямой

пресловутый здравый смысл, а мысли и картины, освободившись от

надзора, привольно бредут друг другу навстречу, заключают браки и

производят детишек. Интересно, что получится на этот раз... Он помотал

головой, словно бы пытаясь вытряхнуть из усталых мозгов слишком

прихотливые правила игры мыслей. Но в этот день не было судьбы так вот

просто впасть в отдых (а в Сулане, надо сказать, он был важной и

незаменимой частью познания), и когда он кое-как брел поперек парка,

пересекая аллеи факел-дерева, по-научному именуемого "розой плодовой",

что как раз цвела Вторым Цветом, то вышел вдруг на веселую  круглую

лужайку в кольце диких кустов горной хлопянки. Окруженный кольцом

странно-молчаливой молодежи, посередине витийствовал грузный рыжий

великан с необыкновенно широким и низким покатым лбом. Время от

времени, произнеся очередную фразу, он замолкал с открытой пастью, в

которой колебался красный язык, и обводил собеседников внимательным

взглядом.

      - Отсюда должно быть совершенно ясно, что абстрактные объекты,

каковыми являются аксиомы, теоремы и следствия, есть не только та

информация, которая прямо в них излагается. Существует невидимая

периферия их, ускользающая от нашего сознания хотя бы в силу того, что

составляет его часть... Иначе почему бы это, спрашиваю я вас, иные из

абстрактных объектов взаимодействуют между собой, а другие - нет? Так

же, как химические элементы взаимодействуют друг с другом в силу

подходящего строения электронных оболочек, для взаимодействующих идей

также должно существовать что-то подобное, но, как таковое,

скрывающееся от нашего разума. В свое время, проанализировав основы

теории алгоритмов с позиций Уточненной Теории Поля, Триада

сравнительно быстро пришла к следующей интереснейшей картине...

Он сделал несколько коротких, резких жестов, словно очерчивая нечто в

воздухе, и там, действительно, возник словно бы отлитый из тумана

объемистый сизый параллелепипед, и в нем, освещая туман, зароились,

рождаясь изолированно или же попарно, огненные символы, а самые разные

люди смотрели, как зачарованные, на уподобление математических и

логических операций химическим реакциям.

      - Таким образом возникла предпосылка создания языка, любая

формулировка которого соответствует некоторой реальности, если только

правила порождения...

Тут он отвлекся от дикого изложения, поскольку его локоть сзади

тронула чья-то небольшая, жесткая рука.

      - Ну и как тебе, - он обернулся, и с трудом удержался, чтобы не

отшатнуться, потому что два огромных, прозрачно-голубых глаза

оказались неожиданно-близко от его глаз, - все-таки поразительный

результат, правда?

      Голова, с некоторых пор слабая голова его вдруг закружилась,

опасно уплывая от берегов реальности, и пришлось прилагать

определенные усилия к тому, чтобы вернуться, и был короткий миг, когда

возвращаться вовсе не хотелось.  Девок всяких-разных, на любой вкус,

кругом было - пруд пруди, и, ввиду поразительного здоровья всех

обитателей города, по-настоящему страшных среди них не было, а очень

хорошеньких или откровенно красивых, наоборот, была довольно-таки

высокая концентрация, - и бесполезно. То ли проявлялся многолетний

навык и привычка к замкнутости, то ли по привычке чувствовал он себя

неуклюжим (пластика, приобретенная им на Земле Юлинга, отличалась, при

всей своей эффективности, мягко говоря, некоторой нестандартностью),

то ли,  как это бывает порой с очень молодыми людьми, дал он какой-то

никому не нужный зарок, вбил его себе в голову, как железный ерш - в

дубовый брус, навроде того, как рыцари брали на себя обременительные

обеты в честь прекрасных дам, не имевших к ним никакого отношения, или

же в результате смешения всех этих причин, действующих одновременно,

он вроде бы как и не стремился к обществу девушек. Не притворялся, а

как-то отодвинул в сторону эту часть жизни, и как будто бы забыл про

нее. Не задумываясь особенно о причинах. Вид девушек, таких разных,

таких сладких и приятных для глаза, соскальзывал с его души, как вода

- с вощеной бумаги, и вот на тебе... Какая там, к дьяволу, любовь с

первого взгляда! Это было вовсе не в его натуре, а чуть ли не вовсе

наоборот, он и разглядеть-то ничего толком не успел, только просто

УВИДЕЛ, попавшись врасплох... Трудно сказать - что. Наверное,

недостающую часть жизни здесь, где отсутствие романа, романчика или же

просто легкого флирта казалось тягостным недоразумением.

      - Не знаю. Откровенно говоря, - я ничего не понял. Кроме того,

что это интересно.

      - Так ты не коммуникатор?

      - Нет. Пробую научиться лечить.

      - И как?

      - Интересно, только тяжело очень.  Я сюда вообще случайно попал,

проголодался, решил спрямить, и угодил...

      - Пойдем вместе? Дело в том, что мне тоже не помешало бы...

Он обрадовано кивнул, с некоторой опаской, исподтишка бросая взгляды

на новую знакомую, а она уже увлеченно говорила о чем-то, а он как-то

и не очень слушал, потому что в этот день ему чересчур оказалось и

того, что твердые маленькие пальцы время от времени трогают его за

правый локоть.

      - Куда мы идем?

      - В "Аргумент".

      - Это вы так назвали?

      - А чем плохо? Независимая переменная, и абсолютно невозможно

предсказать, кто и чем накормит тебя в следующий раз: покушав сырого

тунца под соусом из красной смородины, в следующий раз можешь поспеть

на какой-нибудь казан-кебаб, сырную похлебку или термитов в листьях

дерева чли с Саранды. Очень познавательно.

- А-а-а, - смутные подозрения, возникшие у него некоторое время тому

назад, несколько окрепли, - ты это про "Чертовы Ступеньки"?

      Она хихикнула:

      -Видишь - и тут перемены...

      Место это, как бы оно ни называлось, располагалось на территории

Каменного Парка и составляло его неотъемлемую часть. Неким подобием

барьера служила гряда беспорядочно наваленных, груботесанных плит

серо-черного камня и скала Зуб Нюкты с объемистой пещерой у основания,

достигавшей метров ста в глубину. Отграничение имело определенный

смысл: некоторые из горизонтальных или слегка наклонных плит этого

внешне-беспорядочного нагромождения дышали адским жаром, и если

некоторые были горячими, словно утюг, то другие светились красным

накалом. Так же накаленными были иные из углублений,  образованных

плитами, выпавшими под углом друг к другу, и над ними, как правило,

громоздились груды каменного крошева. Когда приходили дожди, это

нелепое место курилось десятками струй пара, - сразу переходящего в

туман, или же перегретого, бешено-прозрачного, обжигающего. Совершенно

непонятно было, что разогревает в вечном накале камни одного,

сравнительно-небольшого участка городского центра, гарантированно не

имевшего никакого отношения к действующим вулканам, но все настолько

привыкли к этому, что и не задавались подобными вопросами. Напротив, -

диковатое,  несокрушимое,  непонятное место это как-то само собой

приспособилось для изощрений в поварском искусстве, и, почитай, не

было в сутках ни единого часа, когда бы не булькали здесь котлы, не

пеклись бы хлебы или же целые туши, не присутствовал бы разного рода

жующий народ, по той или иной причине не желающий есть дома или же

жаждущий общения и сюрпризов; стало своего рода спортом - пойти к

"Чертовым Ступенькам" и покорно Судьбе съесть то, что там готовят и

раздают в этот момент. Им повезло: трое громадных бородатых мужиков с

угрюмыми лицами, одетых в безрукавки из козьих шкур мехом наружу, как

раз раскрывали яму, разгребали гравий, отворотив дубленые лица от

пышущей жаром щели между камнями, и выволакивали оттуда - крюками,

туши двух молодых репликов - медлительных и быстрорастущих пожирателей

водорослей вдоль всех достаточно прохладных побережий. Туши, по всем

канонам, были набиты луком и дикими яблоками, и пахли оглушительно, а

для голодных юнцов - так и вообще почти смертельно.

      - Ну, - сказал главный из бородатых, - прощайте, если чего не

так... У нас без изысков.

        Ага, - думал школяр, жуя побелевшее, душистое мясо со сфановой

горбушкой и запивая его пронзительно-крепким мясным соком из середины

туши, - южане, видите ли! Коренные! Но самое смешное, - сама собой

продолжилась мысль, - природа этого города такова, что точно в

подобных случаях знать попросту невозможно. Скорее всего, конечно, -

маскарад, но вполне-вполне возможно, что и настоящие зутлинги, только

вчера с корабля, вон какие обветренные рожи... И не выяснишь, потому

что вполне можно нарваться на уклончиво-угрожающую, оч-чень вежливую

отповедь в лучших южных традициях. Вообще можно сказать, что главное в

Суланской жизни - это стиль. Каков бы он ни был, лишь бы только был.

Стилей здесь вообще, во всем, великое множество, самых разных,

отовсюду, но есть в этом поразительном смешении, как стержень, и

собственный, Суланский стиль. Вот например, - он оглянулся по

сторонам, - это место, и весь Каменный Парк целиком суть проявление

этого стиля: все вечное, неподвижное, неизменное, вроде бы как

совершенно дикое и необработанное, а на самом деле безотказное и

непонятно как устроенное... Вот интересно еще, - пока дожидался,

казалось, что съем килограммов пять или шесть, а на самом деле - уже

сыт, не лезет больше. Он подмигнул спутнице, которая, похоже,

насытилась еще раньше, а сегодняшние их кормильцы тем временем

выволокли откуда-то здоровенный серый ящик, распахнули его, выпустив

целое облако холодного тумана и выставили оттуда целый отряд корчажек

из раковинно-бороздчатой, гребнистой, красной, звонкой глины, имевших

форму небольших бочонков. Выставили - и стали в сторонке с равнодушным

видом людей твердо знающих, что все от них зависящее они выполнили как

следует, а уж понравилось, нет ли - не их проблемы. А молодцы, - если

и маскарад, то до сих пор ни единого прокола. Аплодируем вам мысленно,

потому что вслух будет неприлично. В корчагах, как и положено, было

легкое, прозрачное пиво, довольно темное, как то и надлежит настоящему

"Теззер Шуу" без всяческих модных новаций. Сильвер, как приклеенный,

висел почти в самом зените, небо выцвело от жара и стало

бледно-сиреневым, а камни, залитые ослепительным бриллиантовым блеском

светила, раскалились больше даже, чем то рассчитывали неизвестные

собиратели.

      - Послушай-ка, - сказала Голубоглазка, - а не второй ли день

солнцестояния сегодня?

      Он многозначительно поднял левую бровь, как бы выражая легкое

сомнение, хотя на самом деле по этому поводу никакого особенного

мнения не имел.

      - А ведь на самом деле он! Слушай-ка, как ты отнесешься к тому,

чтобы покамест не налегать особенно на пиво? Мне вдруг до смерти

надоел город и море это... Чего только люди в нем особенного находят?

Так домой захотелось, что, кажется, умру сейчас. Не составишь компанию?

      Ну, это она могла бы и не спрашивать.

      - Когда?

      - Сейчас, медленно, чтобы утряслось и да не смущать бы добрых

людей, дойдем до дороги к Старому Порту, а уже оттуда - быстро-быстро,

к Логову Пауков. Не страшно, что большой конец выходит...

      -Не страшно, потому что не знаю я тут почти ничего. Стыдно

сказать, - я тут уже больше полугода, а почти что нигде до сих пор и

не был... И город плохо знаю.

      - Так бывает, если здешние уроженцы не вытаскивают к себе.

Довольно некрасиво с их стороны: живет человек в лучшем месте

Вселенной и толком его не видит.

        Неторопливо, как и планировалось, они пошли по удивительно

чистым дорожкам Каменного Парка, мимо молчаливых, неподвижных,

несколько зловещих в своей первобытной грубости дольменов, которые, по

сути, и составляли основу и душу парка. Потому что растительность

здесь не то, чтобы совсем отсутствовала, а просто была она как-то

подчеркнуто-скудной, на роли редких оттеняющих штрихов. И смысл здесь

был вовсе иной, чем в знаменитом японском Саду Камней, насколько ему

приходилось об этом слышать: не покой и гармония, а тревожащие душу,

вздыбленные формы, восставшие кости Мира, голые скелеты отживших

апокалиптических чудовищ. Было тут и сейчас практически безлюдно, и

ему подумалось еще, что это тоже черта собственного Суланского стиля:

где бы ты ни был, все равно ощущаешь себя несколько на отшибе,

отдельно, без принудительного единения. Постепенно, как и все в этих

местах, дорожка перешла в желобоватую тропинку, тянущуюся по самому

краю трехсотметровой высоты обрыва, и тут было место, где последним

напоминанием, межевым камнем, безмолвным стражем лежал

округло-продолговатый камень, напоминающий пятиметровой длины череп

Твари Из Снов. Потом тропа отступила от края, миновав далеко

выдающийся скалистый уступ, на самом конце которого, продолжая

вертикаль обрыва, высилась восьмигранная башня с контрастными черными

швами между плоскими лиловыми кирпичами  и без всяких видимых

отверстий в глухих стенах только на отвернувшейся от моря грани

виднелась каменная плита с выпуклым изображением короткорогого

бородатого быка, в свирепой бдительности нагнувшего голову.

      - Знаешь, что это?

      Он слыхал какие-то упоминания о Глухой Башне, и смог сообразить

сейчас, что это, по всей видимости, она, но и только, а потому

предпочел просто пожать плечами.

      - Это знак запрета, наложенного Фаромом с его другом Одетым В

Серое, иначе известным, как Борода. Со времен Исхода и до сих пор

сохранилось всего только две таких заповеди: Сокровище-Сокровенное,

которое было запрещено трогать на протяжении десяти поколений, а потом

- на усмотрение посвященных, да вот эта башня, и про нее не сказано о

сроке...

      - А посвященные-то кто?

      - Всегда только два человека из всех живущих: Хранитель из

колена Бороды, и предводительница Птиц Лебедь Черных Небес. Говорят

правда, что оба заповедных сокровища теперь не так уж и важны, потому

что после Вениаминова возвращения все блага их переоткрыты и

многократно превзойдены, а запреты остались только чтимыми традициями.

      Он усмехнулся, привычно приседая и протягивая руки к Башне,

пальцы словно сами собой скрючились, а зрачки, медленно, страшно

проплыв несколько раз по плавной дуге влево-вправо, начали

закатываться. Раздался первый, неуверенный вибрирующий свист вроде бы

как на пробу, а спутница его вдруг почувствовала подобие ожога,  и

сразу же - испуг, и желание как-то предотвратить предстоящее действо,

чем бы оно ни было. Это было возможно, пока Безымянный не вошел в

процесс на должную глубину, пока он не ВСПЫХНУЛ и не начал

поддерживать сам себя чтобы завершиться только по достижении цели, и

она схватила его за руку:

      - Пойдем! Не нужно, - мало ли кто мог узнать о хоронящемся в

башне, не ломая кладку? Это не делалось из почтения к предкам, чтобы

не было вседозволенности, чтобы не нарушать по крайней мере без

крайней необходимости, а Ушедшие всей своей жизнью доказали право

оставлять заповеди.

      - Да, лучше уж уйти: больно уж ты здесь торжественная и истовая,

так молятся богу дети, - не потому что сознательно веруют, а потому

что родители внушили. В таком тоне только эпосы писать!

      - Лучше, - кивнула она, - ты со стороны себя не видел! То, что

ты делаешь, если и не зло, то и не добро во всяком случае, - по

крайней мере пока.

      - Надо же... Ты с деканом моим, случайно, не сговорилась? Он

тоже говорил, увидав мои дела, что я не лекарь пока, и даже человек

непонятно какой: "Сейчас от тебя польза только как от инструмента:

смотря какая рука возьмет. И чья."

      - Если, не сговариваясь, сказали двое, значит что-то есть... Ты

как относишься к пробежке?

      - Совершенно спокойно. А к чему спешить?

      - Пока до гнезда. Пока оттуда до моей страны. А нам надо к ночи

поспеть, я чувствую.

       И сразу же, повернувшись, бросилась бежать в зной самого

длинного в году дня, а длинные, чуть волнистые волосы, прихваченные

ниткой бус из черного камня, летели за ней вслед, как струится по

ветру хвост дикого коня. Мгновение помешкав, он рванулся за ней,

отыскивая ритм, подходящий для такой скорости хода. Уж что-что, а

спортом он в Сулане занялся очень серьезно, а кое в чем, - так ему и

вообще не было равных: для него не составляло ни малейшей проблемы,

например, подняться по вертикальной кирпичной стене на двадцать

метров. Он первенствовал бы, наверное, и в гимнастике, не будь в его

движениях маловато эстетики, и это коррекции не поддавалось, потому

что пластика и эстетика его движений была, пожалуй, принадлежностью

другого мира и другой жизни. В разного рода видах единоборств сильной

стороной его был очень высокий болевой порог и умение терпеть

нестерпимое. Наконец, в ходе занятий выяснилось, что сухощавая

легкость в сочетании со своеобразной выносливостью очень подходят для

бега на длинные дистанции, а тот, кто тренировал его сказал непонятно:

"Бегай. Тебе это поможет удержаться." Так что Надлежащий Ритм он

отыскал быстро и теперь, длинноногий, легкий, как вздох, вихрем летел

по сонному от жары, в сиесту впавшему городу, мимо тесных рядов

плант-мастерских, по кромке площадей, залитых беспощадно-ярким,

знойным светом. Мимо тихих ресторанчиков, неизменно отмеченных знаками

Априорного Языка на вывесках, как правило - малоусловных и с

Расширением. Мимо прячущихся за рядами высоких деревьев двух-

трехэтажных домов горожан. Мимо низкой, разлапистой пирамиды с пятью

черными, отверстыми, аки пасть Ада, входами  в  подземелье музея,

принадлежащего Обществу "Лабиринт". Поперек кривых дорожек парков,

через прихотливо-изогнутые ленты цветущих кустарников, окруженных

густыми от зноя, застойными облаками запаха, - и поперек Города, прочь

от моря, к горам, туда, где в скале, источенной пещерами и ходами, как

кусок старого дерева - древоточцами, располагалось Логово Пауков.

Последний отрезок пути к нему пролегал по резко спускающейся вниз,

проложенной прямо через камень предгорья, недлинной улице Аллеи

Изваяний. По обе стороны ее в два ряда стояли диковинные изваяния, то

почти понятные и загадочно-красивые, то чудовищно-чуждые,

расположенные по вовсе непонятным соображениям. У входа в Логово, как

бы намеком на сокрытое, били фонтанчики чистейшей воды и скатывались в

грубые каменные чаши, составлявшие со скалой одно целое и как будто

даже не имевшие следов хоть малейшей обработки. Тут они остановились,

выпили ледяной воды,  омыли от пота и пыли разгоряченные лица и только

после этого ступили под своды Логова Пауков. В таинственном сероватом

сумраке мрачно горели многоцветными отблесками семь громадных сростков

крупных кристаллов. Один,  самый большой,  включавший в себя особенно

много черно-синих, дымчато-коричневых и непроглядно-черных самоцветов,

находился посередине и назывался с какой-то стати Черной Вдовой,

остальные располагались по неправильному кольцу вокруг него. И, - хоть

не было видно в сростках даже намека не какие-нибудь отверстия, из них

бесшумно били семь белесо-серых гейзеров вовсе даже не воды, а

какого-то таинственного невесомого вещества. Вырвавшись из тел Пауков,

они рассыпались множеством тончайших струй и без следа пропадали,

коснувшись самого обыкновенного с виду, грубого каменного пола. Не раз

слыхав про это место, он впервые видел его воочию, и впервые стал под

струи, избрав для этого Черную Вдову. Трепет, тепло, все нарастающая

легкость в теле, слабое покалывание в коже, - и его вдруг окружил

ореол тончайших радужных нитей, ИСТЕКАЮЩИХ равно из кожи его и одежды,

и все больше тянущихся в длину. Когда ореол стал совсем густым и начал

касаться стен, он двинулся вслед за девушкой наверх, по кривому,

прихотливо меняющему ширину коридору с жирно блестящими, вылощенными

водой каменными стенами. Выбрались в какое-то подобие холла и здесь

спутница остановила его:

      - Тут Зал Наставлений, а потому задержимся.

      Посередине, перекрещиваясь под прихотливыми углами, тянулись

совершенно невидимые со стороны поляризованные лучи, и туманными

изломанными радугами вспыхнуло под ними густое облако Эманации. Бросив

единственный взгляд на образовавшиеся при этом световые знаки (как

выяснилось потом - "адаптированного" типа), он замер и так, бездумно

застыв, простоял какое-то, вовсе выпавшее из памяти время. Вряд ли оно

было слишком длительным, потому что когда он, наконец, вышел на

скошенную вершину скалы, под сверкающее небо, оказалось, что солнце

почти не сдвинулось, зато тканый ореол вокруг тела неожиданно оказался

странно-осмысленным, он обрел власть над силовыми линиями, вдоль

которых текли невесомые, замкнутые струи Эманации, они выстроились в

соответствии с законами его собственного тела и стали его естественным

продолжением. Его спутница раньше вышла под открытое небо, и поэтому

он успел увидеть, как лучи Сильвера, пробиваясь сквозь окружающее ее

облако, дробятся неожиданно-зловещей радугой кровавых, алых,

киноварных, мрачно-рыжих и пурпурных огней. Сердце взволнованно

билось, паутина, подпитываемая тянущимися за ними струями Источника,

все дальше распространялась в стороны, и по мере этого тело все больше

теряло вес, переставало давить на вдруг ставшую зыбкой скалу, а

стремление души в открытое перед ними небо становилось нестерпимым,

одного только желания казалось достаточным чтобы взмыть в воздух.

Естественно, как птица раскрывает крылья, они преобразовали каждый -

свою Паутину в подобие лежачего сплюснутого конуса, обращенного

притупленным острием к цели и чуть вверх, и после этого показалось

совершенно естественным - вслед за спутницей шагнуть в пропасть, но

только подняться выше вместо падения, когда неизвестная сила широкой,

мягкой пружиной сняла его с камня. Он лег, раскинув руки и, бесшумно

набирая скорость, чуть покачиваясь понесся следом за провожатой. Кроме

этого покачивания летуны в своей теплой невесомости не чувствовали

ничего, и ветер не бил в лицо, словно воздух летел вместе с веществом

Источника, но скорость стала весьма солидной, несущая их сила не

медлила, леса, поля, сады и холмы внизу уплывали назад весьма даже

заметно. Решив приблизиться, он догнал ее, и дальше они поплыли, слив

свои облака воедино, а он вдруг с изумлением заметил, что губы его как

будто сами собой шепчут заклинание, оставляя только намек на

взвизгивание по окончаниям:

      Так проплывает над прахом из праха взошедшая плоть

      Сбросив оковы и тем уподобившись вечной душе

      Равно не властны над ними ни время, ни тяжесть

      В сотканной сфере лукавой Паучьей Работы.

      Очевидно, - неощутимо они преодолели встречь Сильверу огромное

расстояние, и на землю внизу начала наползать исполинская Тень, и даже

здесь, на высоте свет исподволь приобрел лимонные оттенки здешнего

заката. Слив воедино нити управления, теперь она вела их обоих, и

поэтому подчиняясь именно ее воле Облака их несколько спустя стали

расплываться, рыхлея, и снижаться, потому что приходил конец их

далекому путешествию. Неведомая сила покидала их, бережно выплеснув

напоследок на берег незнакомого ему одинокого озера в бескрайней чаще

тростника. Тут, на глинистой проплешине остатки Паутины слезли с них,

как перелинявшая шерсть, а когда они отошли подальше, неряшливые

хлопья вдруг с глухим хлопком вспыхнули подобно взрыву и бесследно

исчезли. Спутница его с наслаждением, как завзятый курильщик - первую

после долгого воздержания затяжку, втянула в себя сыроватый,

совершенно по-особому пахнущий воздух и на выдохе странно

полупропела-полупрошептала:

      - Стра-ана-а... Земля тростника и озер и проток лучшей в мире

воды.

      И, словно в подтверждение своих слов, она замедленно нагнулась,

зачерпнула в ладони воды прямо у собственных ног, между тростников и

отпила глоток. Воздух и в Сулане был чист, почти как разве что в

земных горах, но все равно здесь - небо было чище, а может быть -

некая ворожба доселе хранила его от прямого взгляда в тысячи горящих

глаз здешнего неба. Тут и сейчас - взглянул. И покачнулся, и

почувствовал, что теряет сознание от одного только вида чудовищной

чуждости звезд и созвездий на этом небе. Он и представить себе не мог,

как глубоко впечатывается в душу вид родного неба, ведущего даже через

незнаемые пути,  на нем даже безмерно-далекий алмаз Веги показался бы

в этот миг родным и близким. Из-за ближайшей гривки послышался голос

хозяйки, показавшийся ему неожиданно-низким:

      - Все-таки чутье меня не подвело: сегодня нас ждет особенная

ночь, пропустить ее - было бы для меня большой потерей, почти бедой.

Впрочем - время...

      Он снова поднял голову и вдруг осознал то, что видел и прежде,

но по странной внутренней слепоте не придавал значения: над землей и

над озерами, приметно сгущаясь над склоненными метелками коленчатого

тростника, висело слабое зеленоватое сияние, а когда девушка,

нагнувшись, вдруг ударила ладонью по мелкой воде, взлетевшие капли

вспыхнули вдруг призрачной, фосфорной зеленью. Постепенно зеленоватый

световой туман усиливался, собираясь прожилками, расплывчатыми

кольцами, изогнутыми вертикальными слоями. Это был свет, но воздух

странным образом оставался по-прежнему прозрачным, а потом его вдруг,

как по команде наполнили явившиеся в неисчислимом количестве яркие

белые огоньки, сверкающие точки, что вспыхивали и гасли в

стремительном кружении над снопами забредшего по колено в воду темного

тростника и над их головами.

      - Тут немного людей, но ради Ночи Света могут собраться даже и

чужие. Он сбросил обувь, закатал штаны и побрел куда глаза глядят да

ноги несут, весь окруженный муаровыми волнами призрачного света и

созвездиями шальноватых огней, не по размеру ярких. Иные из них

выписывали в вечернем воздухе причудливые огненные письмена, иероглифы

и восьмерки, а другие заполошно кружились, зажигая спирали, овалы и

обручи белого огня, а когда он подставлял ладонь под острие

уголькового пути, огненная черта огибала ее, словно ведомая опытным

пилотом с нахмуренными от напряжения бровями под забралом шлема. Здесь

были только маленькие и мелкие озера, и он проходил между ними,

пересекая узкие протоки, шлепая босыми ногами по мелкой воде, и тогда

ступни его ног вспыхивали на миг призрачным огнем подсвеченного

изнутри хризолита, и зеленью горели, просверкивая, капли, прежде чем

упасть обратно в воду и погаснуть. Спутница, втянувшая его в это

жутковатое мероприятие, шла неподалеку, чуть позади и по правую руку,

медленно, рассеянно озираясь, и маленькие сандалии, связанные между

собой длинными ремешками сиреневой кожи, легкомысленно висели у нее

через плечо. Он шел, чувствуя, как теряет себя, потому что его "я"

начало растворяться в окружающем заполошном сиянии и огнях. Поэтому,

нахмурившись, он тряхнул головой и без каких-либо дополнительных

усилий обрел прежний стержень. За этими занятиями путник заметил

нового человека только почти столкнувшись с ним. Здоровенный парень,

голый по пояс и с волосами, прихваченными по здешним канонам

фрии-стайла в пучок на темени, и встретил их так, словно бы

давным-давно был знаком и ждал именно их. В здешнем измененном свете

лицо незнакомца было, как зеленая текучая вода, с блуждающими по нему

темноватыми тенями.

      - Чего вы плететесь тут? Лима в Серне - видимо-невидимо, еще

больше, чем в прошлом году... Бежим скорее!

      Он почти ничего не понял, зато его спутница, похоже, все поняла

оч-чень даже хорошо и оттого, радостно взвизгнув, стремглав кинулась

за незнакомцем, а он, в недоумении, почел за благо направиться за ней.

Уж тут-то тростник был не тот, что у места высадки! Можно сказать, -

всем тростникам - тростник, он вздымался на шестиметровую высоту,

склоняя друг к другу грубые метелки, образовывал сводчатые коридоры,

под потолком которых горел извилистый, неподвижный от плотности слой

светового тумана, и бегуны стрелой, с бредовой легкостью летели по

этим коридорам, а фонтаны огненных капель салютом вздымались по их

пятам. Чуть повернув, они поднялись выше, выйдя из мокряди, пересекли

коленчатую завесу высоченных стеблей и враз оказались на берегу

обширного водного зеркала. Противоположный берег был от них метрах в

ста пятидесяти, ну, а длина, - длина была намного больше, концы

терялись в световом мареве и черных мазках стеблей. Тут слышались

приглушенные голоса, и в мелкой воде у берега виднелись согнутые и

темные фигуры в ореолах, нимбах, облаках света наподобие святых или же

древнеперсидских царей с их "фарром".

      - Чего это они?

      - Как чего? - Удивилась она. - Да ты только глянь!

      И он увидел. На плотном песчаном дне в нескольких сантиметрах от

поверхности впритык друг к другу почти неподвижно сидели тысячи

неподвижных тел, и отражением фейерверка в воздухе горели бесчисленные

красные фонарики в воде, а выпуклые глаза существ тускло отсвечивали

зеленым. Охваченный незнакомым азартом, он потом даже припомнить не

мог, как в его руках оказался большой сачок, а сам он присоединился к

охотникам. Глаза поспешно выбирали стайку добычи покрупнее, затем

следовал довольно неуклюжий поначалу и все более уверенный потом рывок

сачка, - и груда добычи осторожно вываливается на широкое скользкое

полотнище расстеленной в траве ткани, к куче добытого прежде и

другими, в шорох, роговое постукивание и копошение живого лима,

крупного членистого существа длиной с хорошую сардельку,

вроде-рака-только-без-клешней. Другим отличием было то, что в отличие

от рака лим был совершенно беспомощным на земле и не ползал, а только

копошился, да хлопал широким хвостом. Вершина прибрежного холма,

пологим горбом выпирающая из огненного карнавала Ночи Света, казалась

угрюмой в своей темноте, только на самом верху рвались в небо рыжие

языки огня, и по траве среди заполошных бликов метались исполинские

тени. Азарт не иссяк, и не стало меньше добычи, а просто некуда стало

ее складывать, а охотники нехотя вылезли из парной воды и, увязав,

поволокли тяжелые, мокрые, шуршащие узлы наверх, - туда, где пылал

огонь, а на поверхности воды в котлах бурлила густая зеленая пена от

трав горьких и трав душистых с крупной розовой солью из небольшой копи

возле самого Сокэй-Ман. В этот-то пар, запах, в это бурление вывалили

добычу и сели, терпеливо дожидаясь скорой готовности. С хрустом

разломив пунцовый панцирь, он осторожно попробовал мясо первой жертвы,

но в дальнейшем сбился со счета, захлебываясь солененьким соком,

текущим по светлой бороденке, медленно хмелея без всякого вина и

временами оглядываясь вверх, как оглядываются обыкновенно назад, к

кажущемуся взгляду в спину, потому что это вновь и вновь доказывало,

что вокруг - вовсе не Земля, и совсем-совсем другие звезды над головой

складываются в совсем иные  узоры, а внизу - все растущий в высоту

световой карнавал. Да вот еще, - по правую руку сидит молчаливый,

задумчивый, грустный Некто, длиннейшие узловатые руки протянувши

далеко перед собой, а из углубления на широком бугре выше переносицы

подслеповато щурится в темноту третий глаз, невеселый, чуть слезящийся

и вроде как слегка невменяемый. Да, сосед производил впечатление

чувствующего себя несколько чужим в этой компании, но и рядом с ним

так же, как и с другими высится объемистая груда разломанных пустых

панцирей. А руки лежат как будто бы отдельно, как будто про них

забыли, лежат, как боевые молоты, тяжелые, бугристые, с узловатыми

длинными пальцами числом пять... зато сразу же видно, что они с

легкостью, словно цыпленку, отвернут голову любому супостату. Конечно

же, интересно - кто, так ведь не спросишь... Впрочем, по какой-то

причине его сейчас куда больше интересовало, где находится его

спутница. Чушь конечно, она у себя дома, опасных зверей в Стране

Цирлир не водится, люди кругом - без черных затей, а все равно

чувствуется непрошеная ответственность за спутницу. Впрочем, - вот

она, блестящие глаза, в которых пляшет багровое пламя, видны совсем

близко, словно ищут его. Меж тем за время этого первобытного пиршества

море светящейся пыли медленно затопило и холм, окружило место трапезы

кольцом и злобно посверкивало на них первыми бегучими огоньками. И

кто-то уже заулюлюкал и, с неуловимой скоростью разоблачившись,

стремительно, головой вперед  бросился вниз, и отыскались

последователи. Голые тела неслись подобно кометам, оставляя за собой

широкие, медленно меркнущие полотнища зеленого мерцающего света. Даже

сверху было видно, как, слетев с холма, они мчатся вдоль берега туда,

где, очевидно, было более подходящее для купания место. Он все-таки

медлил до последнего, пока не вошла в соблазн прежняя его спутница, а

он не побежал за ней следом.

      Свежайший, с беспримерной жестокостью сваренный живьем лим,

казалось, вовсе не обременял живот, тяжести, нередкой после обильной

пищи, не было и в помине, а только легкое опьянение, возбуждение и

огонь в крови. Да нет, есть лучшее слово - упоение. Как давеча в

Тенетах тело стало почти невесомым, вес остался просто так, - чтобы

чувствовать силу и упругость неутомимых мышц. Люди, бросаясь в воду,

вспыхивали ярким фосфорическим блеском, и след за ними долго не гас,

во рту было сухо от волнения, в голове стоял слабый все возвышающийся

звон, а перед ним стояла одна цель, - как добычу догнать, настичь, и -

будь, что будет, но она уже была в воде, и видно было невооруженным

взглядом, что не ему - соревноваться с нею в плавании... А, живем один

раз! Вовсе никудышный до ухода своего из отчего дома пловец, теперь он

пронизывал воду, как тюлень, широко загребая руками и сосредоточенно

держа в прицеле плывущую впереди добычу. Раз - она добралась до

мелководья, вильнула за тростниковую гривку, исчезла, а потом

послышалось чуть сумасшедшее: "Эй!". А в воздухе тем временем снова

что-то изменилось: из вдруг вспыхивающих огненных точек расходились,

расплываясь и слабея, яркие световые круги, и в ответ кружилась все

сильнее голова, и сердце готово было остановиться, но он продолжал

погоню за мелькающей то тут, то там тонкой девичьей фигурой. Через

мелководья - в фейерверке пылающих брызг, через глубокие места - в

холодном огне прозрачной воды, через упругие стебли напролом, а кольца

все умножались в числе, переплетались, извиваясь, словно живые и

единые, пронизывали воздух изощренными переплетениями огня,

иероглифами с зыбким изменчивым смыслом, грезами о слиянии с вечной

Стихией огня. Что-то трепетало у него внутри, восторг нарастал,

становясь почти нестерпимым. Оглушенный, вдруг потерявший стремление,

он теперь блуждал наугад, безотчетно, безбоязненно, пока душа его,

исторгнутая и взятая взаймы колдовством Ночи Света, не покинула

бренного тела, что повалилось на мелкий, мокрый, белый песок Страны

Цирлир. При этом охотник довольно много потерял, потому что не видел и

не чувствовал, как счастливо избежавшая загона добыча его обеспокоено

вернулась. Он не чувствовал, как мокрую длинноволосую голову прижимают

к мокрой голой груди, как целуют в незрячие глаза.

      Беспамятство его незаметно перешло в сон, а проснулся он только

утром в апельсиновом свете здешней зари, когда среди тростника еще

прятались остатки утреннего тумана. Лежа на высоком дощатом помосте

под легким навесом, без сил, он угрюмо думал о смысле вчерашнего. Да

неужели же любые возвышенные стремления и духовные искания в конце

концов так и сводятся к наслаждениям сильного и неутомимого тела? И

жизнь вечная, вечная молодость, атрибут и привилегия богов, сводится,

в пределе мечтаний, в МАТЕМАТИЧЕСКОМ пределе своем, - к экстазу? К

чему-то вроде, - скажем так, - непрерывного оргазма? Господи, да если

это так, то к чему же Тебе нужно было создавать разум? И, если

продолжить логическое развитие этой темы, - зачем Тебе вообще было

нужно вытаскивать из абсолютного, беспамятного небытия сами

предпосылки этого самого разума, если он только и стремится туда, к

черно-огненному, бездумному, ослепляющему и оглушительному восторгу,

что обрывает всякое восприятие? А, однако же, это не просто логическое

развитие темы, это развитие ТОЙ САМОЙ темы, и он лучше кого бы то ни

было знает, как это выглядит при достаточном приближении. И чего,

собственно, он так уж разошелся, - чего было-то ? А ничего и не было,

а если Он находит нужным награждать своих тварей, то в этом больше

мудрости, чем во всех их рассуждениях на эту тему. А, собственно, не в

этом ли и заключается смысл аскезы? Того, что чэньчун Лэньпоче иначе,

по-своему, называл Малым Искусом? Люди сознательно отказываются от

всего, обычно именуемого радостями жизни, от чувственных удовольствий

для того только, чтобы выяснить, какие стремления возникнут у них

самих при этом условии, да еще через сравнительно долгое время?

Выходит, исходный, многими позабытый смысл всего этого именно такой?

И иначе - никак?  Получается странная аналогия с аналитической химией:

точно так же, как химик отделяет от смеси чистое вещество, чтобы

выяснить его собственные свойства, подвижники стремились, с разным

успехом, выделить из человеческого существа в чистом виде

исключительно то, что отличает человека от всех живых существ. Да,

опять совпадение с тем, что говорил декан: прежде всего определить

истинную цель. В данном случае - определить, что составляет

собственно-человеческие, от всех других отличные цели. Что ж: вопрос о

пригодности средств стоит отдельно, а сама по себе цель заслуживает

определенного уважения. По ходу этих, и кое-каких иных рассуждений

кровь в жилах начала двигаться заметно быстрее, он шевельнулся и

оглядел себя. Тело его было укрыто подобием плотного зеленого войлока

с торчащими из него тоненькими стебельками, кое-где даже пустившими

крохотные листочки, рядом лежала аккуратно свернутая одежда, а внизу,

сквозь щели редкого настила виднелась вода одного из бесчисленных

мелких озер Страны Цирлир. После буйного помешательства минувшей ночи

все, окружавшее его сейчас, казалось особенно реальным, определенным,

прочным, со строго очерченными контурами. И тростники, - точно, как в

том самом сне с надлежащей поправкой, - казались начертанными

бестрепетной и беспощадной, как десница самурая, рукой художника

средневековой Японии, когда каждая метелка - единственно-возможным,

исполненным недоступного изящества ударом кисти. И тем же изяществом

уникального, гениальной случайностью веяло на него этим утром от

очертаний тонко прорезанных берегов этого озерка и соседних к нему. И

вся картина здешнего утра, вовсе лишенная роскоши, вдруг показалась

ему просто мучительно-прекрасной. Впрочем, уместный намек на роскошь

все же был: тон лилового неба твердо обещал жаркое безветрие

истинно-летнего дня, лучшее, что вообще может предложить человеку

прохладная и тенистая Страна Цирлир. К низкому мостику у самой воды

вела легкая деревянная лесенка, на брусчатых перекладинах которой

сушились, застыв в неподвижности, тонкие сети, а у мостка застыли,

словно нарисованные, две легкие, как опавшие листья, лодки. А

поднявшись на ноги, он тут же возвысился и на миг показался себе

великаном от высоты, с которой бросил теперь беспомешный взгляд на

плоский водяной мир вокруг. Тут где-то под его ногами едва слышно

плеснуло, и в мостик ткнулась еще одна лодочка, в которой сидела та,

кого он так и не догнал минувшей ночью. Теперь на ней была свободная

рубаха без рукавов и широкие, до середины икры штаны, пламенеющие

буйными красками осенних листьев. Миг - и она уже карабкалась вверх по

лестнице, прижимая к груди объемистый пакет.

      - Ты живой?

      - Знаешь, после моего ухода из отчего дома этот вопрос

просто-таки преследует меня... Кто только не задавал его мне по

всяким-разным поводам.

      - Это хорошо, что живой. На. Это мама прислала.

      - О, спасибо, - проговорил он, доставая из листа крупные куски

какой-то печеной рыбы, - компанию составишь?

      - Я уже. Ты давай, ешь веслоноса, да отправимся на Средний Котел.

      - Почему на средний?

      - Потому что еще есть Большой и Младший.

      Глядя на нее искоса, не прерывая процесса уничтожения

несчастного веслоноса, запеченного по особой технологии прямо в коже,

вдруг поймал себя на мысли: а вот что бы он стал делать с этим

существом, ежели бы ночная охота - да удалась? Ведь подумать страшно -

теперь, о каких-то не вполне товарищеских отношениях - с этим. Да он

даже представить-то себе не может ее в роли любовницы... Других - так

вполне, а вот ее никак. Что-то вроде кощунства выходит, так что ничего

хорошего не вышло бы уж точно... И, наверное, не выйдет. Тяжко оно -

со святынями-то.





XX



      Обычно я ограничиваюсь Охвостьем или опушкой, но в данном случае

у нас было Дело и я случаем воспользовался. Мы пришли в самое сердце

телли, где вечно царит глубокий сумрак, а чудовищные деревья напрочь

закрывают небо необъятными кронами. Кроны эти как тучи смыкаются над

одинаковым во всех Следах Гуннара небольшими, бездонными озерами

кромешно - темной воды. Вокруг этого растительного купола - деревья

тоже весьма порядочные, и оттого в сердце телли стоит абсолютное

безветрие и ватная тишина. Из озера, как и обычно вытекало не то

четыре, не то пять ручьев и только журчанье воды нарушало эту тишину,

и странным образом не могло нарушить, она даже казалась более глубокой

от этого журчания, а мы стояли на берегу и боялись дышать. Пресловутым

Делом, предлогом к этому визиту, была некоторая необходимость

восполнить запасы воды. Мы оперативно свернули сорок кубометров, из

них девять - сразу же наладили в бак, чтоб, значится, не возиться, а

остальное так и оставили в свернутом состоянии, а потом Мушка пожелали

купаться, но и это получилось на этот раз достаточно своеобразно: мы

не шумели, не плескались, и вообще старались вести себя по возможности

тихо, не поднимая брызг. Дно здесь понижалось хоть и неуклонно, но

достаточно полого, не так, чтоб шагнул, и прям сразу с головкой. Под

конец я перевернулся на спину и, замерев, смотрел в непроницаемый

лиственный полог над своей головой. Там бесполезно даже пытаться

лежать на воде подолгу: теченье движется из середины - расходящейся

спиралью, площадь - невелика, и поэтому вода довольно быстро выносит

тебя на отмель, где тихо-тихо, не пытаясь приставать и (временно!)

позабыв о Призвании, на мелководье бездумно валяется моя порядком

подзагоревшая любовь. Вылезли, под руку вышли по единственной, - как и

во всех виданных мною телли, - торной дороге к "катку" и совсем было

уже собрались отправиться дальше, как неподалеку послышался

характерный звук конского кентера, и из-за кустов Охвостья показался

одинокий всадник на гнедой кобылке. Я на всякий случай подтолкнул

Мушку в спину, чтобы побыстрее проходила внутрь, а сам, - стоя

вполоборота, одна нога - на ступеньке, - стал дожидаться всадника.

Потому что мало ли что может быть человеку нужно? Был он моих

приблизительно лет или, разве что, малость помоложе, потный,

запыленный и, - по крайней мере с виду, - без оружия.

      - Эй, друг, эй!

      Я дождался, когда он подъедет и вопросительно поднял брови

(кстати, - отменно владею этим тонким искусством), а потом без лишней

спешки поздоровался. Как и ожидалось, прежде чем начать раут, он

сплюнул в пыль, - тут не было ни малейшего желания оскорбить или

как-то высказать пренебрежение, просто прибыли ребята с поперечного

направления, из сухой степи и чуть ли не из пустыни фактически,

увидали нас и сразу же послали гонца, он даже попить не успел, бедный.

Воображаю, как пересохло у него во рту.

      - Здравствуй, пастух. Проходи, попей с дороги, смой пыль после

дальней дороги, расскажи, что за дело привело тебя к нашему основанию.

      - Нет, спасибо, - он помотал головой, - ребята покамест не

пивши, так что извини, заходить не буду... - Тут он помолчал какое-то

время, глядя вроде бы как на меня, но в то же время и в сторону

малость. - Слушай, ты нам бабу не одолжишь на вечерок, а? С Фар-Джен

идем, повдоль, шесть недель юбки не видели... Мы по разику, аккуратно,

- сам знаешь, с этим у нас строго... Как, а?

      Вот так вот. Почему-то ничего подобного я не ожидал, хотя дело

было для Большой Пустыни самое что ни на есть житейское: и попросить

не грех, и отказать не страшно, только вот обижать парней не хотелось,

потому что знаю я их жизнь, и мне их искренне жаль.

      - Ну, это не ко мне... Я ей не папа, она сама хозяйка своей

мохнатке. Так что, будь добр, у нее самой спроси.

      - А... У тебя одна?

      - Увы! Зато какая. Во как, - я показал, - хватает. Золотко! Тут

с тобой поговорить хотят...

      Откровенно говоря, мне страшно хотелось поглядеть, как она будет

выкручиваться. И тут она вышла. Когда успела, - не знаю, для меня это

навсегда останется загадкой, но только когда она вышла, когда она

вышла, говорю я, - у него, наверное, хоть и кажется это немыслимым, во

рту пересохло и еще сильней, он увидел ее и замер с открытым ртом,

позабыв про свою дипломатическую миссию и про все на свете вообще. Тут

я его понимаю. Тем более, что она ему улыбнулась улыбкой, которая

любому незнакомому с Мушкой человеку показалась бы насквозь

бесхитростной и доброжелательной. Когда он, чуть опомнившись, - дело

есть дело! - изложил свои предложения, она только чуть кивнула в знак

того, что понимает, после чего с уж-жасно серьезным видом наморщила

безмятежно-гладкий лобик.

- Вас сколько? - С деловым видом осведомилась она. - Всего девять?

Извини, друг, - боюсь, у меня просто не хватит здоровья на всех, а

кого-то обойти было бы и вовсе нехорошо. Будь нас хоть двое... Так что

ты уж не обижайся, а остальным так и передай: мол, извиняется Марья

Иванна.

      Он довольно-таки испытующе на нее поглядел, но потом, поскольку

она сохраняла полнейшую серьезность, кивнул в знак понимания и

распрощался.

      - Ну, ты артистка! Вот это, я понимаю, - сцена!

      Но она тоже умеет поднимать брови:

      - А кто это тебе сказал, что это была сцена?

      Вот так-то вот. Вообще же по всему пути нашего следования стоит

несусветная жара, но у нас - кондиционер, так что должно быть

прохладно, но на пути - жара, так что в среднем у нас на верхотуре

достаточно тепло. Это я к тому, что по этой причине, а также из

соображений удобства, технологичности и экономии времени в среднем мы

пребываем нагишом. Соответствующая американская литература (читал для

совершенствования в английском) утверждает, что подобная ситуация со

временем перестает оказывать соответствующее действие, но, очевидно и

совершенно ясно для посвященных, что Наташкиного случая эта литература

просто не предусматривает: не описан случай. Понятно, что при каждом

удобном случае меня соблазняют самыми различными способами, начиная от

самых грубых (вроде неожиданного хватания за причинные места и

уволакивания в койку) и до довольно хитроумных и коварно-злокозненных,

но, однако же, наиболее симпатично получается, когда она забывает

(верится с трудом, но я все-таки верю вопреки всему) и действует без

всякого умысла. К примеру, - забылись и, будучи ко мне э-э-э...

спиной, нагнулись за оброненным на пол кусочком хлеба. Зрелище-е!

Впрочем, определенная польза от этой литературы все-таки есть: не

"технологическая", боже избавь, нам это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО совершенно ни к

чему, мы чувствуем тело друг друга как свое собственное, а в

психологическом. Там предупреждают, что уединившиеся молодые пары

подвержены особой болезни, сильно напоминающей пресловутый "острый

экспедиционит", с бессмысленными ссорами и лишенными всякой логики

разладами. Поэтому, обдумав настоящее и ближайшее будущее, я решил

довести нашу бездумную прогулку только до Чертовых Ворот, а потом - на

всякий случай Перелистнуть... А, может быть, и не перелистывать вовсе,

а дать ей какую-нибудь интересную игрушку, чтобы не плакала, а

занималась делом. То есть она, покамест, еще не начинала плакать от

скуки, но профилактика - дело святое.

      - Слушай-ка, я тут подумал-подумал, и решил тебя все-таки

научить летать. Для нас, понятное дело, это несерьезно и большого

практического значения не имеет, зато приятно. Вообще хорошее дело для

души.

      - Господи, да кто бы спорил-то?

      - Тогда, как говорится, немного теории...

      Надо сказать, я довольно тщательно готовился к учебному

процессу, и для начала (и конца) изобразил ей /Здесь приведен графилон

с высокой степенью адаптации к определенному психическому типу,

значительно расширенному. Прим. ред./... - получилось, как видите,

довольно изящно.

      - Поняла?

      - Да, но не могу... - как это, вроде бы как усвоить, но по

смыслу не совсем?

      - Ассимилировать.

      - Вот-вот. Ассимилировать не могу.

      - Так расширься, - сказал я сгоряча, опомнился, поперхнулся, но

было уже поздно, и я продолжил, - в чем дело-то?

      Само собой разумеется, она немедленно, словно все время ждала

моих слов, изо всех сил раздвинула ноги, рыжими от бесстыжести глазами

оценила мою реакцию, выждала немного и расширилась дополнительно - при

помощи пальчиков, - чтобы не осталось недомолвок, и все было бы

понятно до самого донышка. Я отреагировал, но твердо решил не подавать

виду.

      - Ну что ж, - очень даже приличная растяжка, мисс. Но у меня

складывается впечатление, - вы только поймите меня правильно, - что я

уже когда-то видел что-то похожее... Хватит валять дурака!

      - Да не умею я специально, чего пристал?

      Я внимательно глянул на нее и приписал к изображению хвостик:

      - Пардон, ошибочка вышла, так что прощеньица просим...

      По тому, как она глядела на модификацию, я понял, что на этот

раз она действительно прониклась и кивнула головой. Мы остановили

"каток" и вылезли наружу, а я распаковал обещанную игрушку.

      - Ну, теорию вы знаете, верю... А теперь, с вашего позволения,

некоторые устные пояснения. Вот эта вот похожая на самолет штуковина

на самом деле им не является, это простой, хороший, без всяких модных

завитушек геминер хорошей матричной линии, именуемой "Северный

Стандарт", с собственным порядковым номером шестьдесят девять...

      Она хихикнула.

      - Да, и ничего смешного тут нет. Управление ты освоила, но

все-таки попрошу запомнить, что в режиме "Блок" опасности расшибиться

не существует вообще, если исключить поломку или, точнее, э-э-э...

заболевание механизма, чего за обозримый исторический период не

происходило, кажется,  ни разу. За сим садись в кабину и помни, что

рукоятку шарикового манипулятора держать следует плотно, но нежно,

отнюдь не пытаясь ее удавить...

      - Ладно, учитель еще выискался...

      А все-таки потрясающее это зрелище - старт геминера. Сколько раз

видел, а до сих пор не могу привыкнуть: вот он, только что стоял, но

эта особа со свирепым видом крутанула ручкой манипулятора, и ты видишь

только его крохотный силуэт, стремительно превращающийся в точку, и

слышишь только затихающий режущий свист. При работающем экране машина

постоянно увлекает с собой окружающий воздух и поэтому при преодолении

звукового барьера не бывает характерного раската. С нуля она рванула,

похоже, тысячи на две с лишним сразу, потому что исчезла из виду уже

секунд через двадцать. Утешало по крайней мере то, что она норовила

тянуть вдоль самого Тракта, и заблудиться никак не могла; впрочем, я

заставил ее вывести на экран индикатор радиомаячка нашего "катка".

Страшное дело, - у них ничего, похожего на шкалы обычных наших

приборов, только что-то похожее на плоские телевизоры. Поначалу никак

не мог привыкнуть, ну да не к такому приходилось в последнее время

привыкать. Знал же, знал, что никакой опасности даже и существовать-то

не могло, а все равно волновался страшно. Все-таки, в глубине души

(километров так десять-одиннадцать от поверхности) - хороший человек.

Знала, что буду волноваться, и вернулась через полчаса всего-навсего.

Точка на горизонте, страшно, как Ангел Смерти, налетающий,

вздувающийся на глазах силуэт геминера, пронзающий уши, беспощадный,

как у ледяного клинка, раскалывающего небо, свист и звон, - и в десяти

шагах возникает, в единый миг замерев, как вкопанный, корпус этой

крылатой пули со знакомой темноволосой головой в кабине. Оно, конечно,

понятно, - геминер по определению может замереть мгновенно в любом

месте, но остановить его в желаемой точке, на такой скорости... Для

этого нужен тот еще компьютер, - вроде того, что я видел на

Северо-Западном ТБ, а не простые человеческие мозги. Из кабины она не

то, что вылезла, а прямо-таки вылетела: оранжевые глазищи пылают,

движения порывистые, грудь под нежно-сиреневым (расцветку подобрала

специально, мне назло, в отместку за то, что вообще заставил одеться в

полет: "Ну ты сама подумай, - вдруг кто-нибудь в небе увидит. Тут же

катастрофа будет неизбежной") комбинезоном дышит бурно, короче, -

издалека видно, что полные штаны впечатлений.

      -Ну у тебя и реакция!

      -А! - Она только пренебрежительно махнула рукой. - Расширилась,

как ты и рекомендовал... Ты лучше послушай, что я видела, слушай, я

эту самую компанию догнала, ну, - где Волчья Кровь, странно даже, три

дня назад они от нас уехали, а не этой штуке, - ну, буквально,

несколько минут, слушай, а у нас тут точно никаких бомб нет или

чего-нибудь вроде, я бы ее точно пришибла бы, без проблем...

      - Нет. Вот этого вот нельзя делать ни при каких обстоятельствах.

      - Так напугать хотя бы, чтобы знали, слушай, я ее точно раньше

никогда не видела, а все равно на кого-то она похожа, только не могу

понять на кого, а я еще немного дальше была, там такое место

странное...

      - Да мы туда, собственно, и направляемся. Чуть ускоримся и

послезавтра утром будем.

      - ... даже страшное, я потом в сторону, почти до гор, а потом по

тебе соскучилась, хотя это так здорово, что даже и не передашь, ни с

чем не сравнить, я теперь все время буду, одно плохо завожусь страшно,

так что если ты мне в ближайшие три минуты не воткнешь, я тебя убью, а

сама наверное взорвусь к чертовой матери, ну чего стоишь, чего

смотришь?

      - Слушай, - сказал я самым задумчивым тоном, на который только

был вообще способен, - ты мне не подскажешь, как будет женский род от

слова "маньяк"? Что-то никак сообразить не могу...

      - Что? - Остановленная на полном взлете, она дико на меня

посмотрела, но реакция - есть реакция, и признаки понимания на ее лице

проявились почти мгновенно. - Ах, ты!!!

      По голове я разрешил, - чтобы сделать человеку приятное, а вот

трюк с ногтями в физиономию пришлось пресечь: он пресекся как-то сам,

когда она оказалась схваченной поперек живота, как во времена оны, и

до нас одновременно дошло, насколько мы успели друг по другу

соскучиться. Тяжелая задача - тащить на руках по лестнице девицу,

одновременно с ней целуясь, но выхода все равно никакого не было, и

поэтому мы справились.

      Что было-о... Потом, когда мы чуть поуспокоились, я процитировал

по памяти Прокопия, изложил его отношение к императрице Феодоре

вообще, и к ее стремлению использовать в сексе все подходящие по

размеру дырки - в частности.

      -Да ты б отказался! Никто не неволил.

      Тут было фыркнуто, и я подвергся бойкоту и анафеме аж часа на

четыре. За это время она опять развернула Гешу (это они так геминер

изволили назвать) и моталась неизвестно где, и не желала со мной

общаться, пока период анафемы не закончился естественным путем. Жизнь

нам казалась разнообразной, а вот рассказать о следующих двух сутках

оказывается нечего: мы ели, купались, спали, а в основном вели себя,

как тигр со своею тигрою в брачный период, и в промежутках я все никак

не мог понять, как это только нам не надоест, и вообще - как это у нас

получается. Так продолжалось, пока...

      "Так продолжалось, пока, в предутреннем сумраке, они не

почувствовали какую-то всепроникающую дрожь, и не проснулись,

одновременно разбуженные этим не то - гулом, не то - вибрацией.

Какое-то время они лежали молча, прислушиваясь к непонятному звуку.

      - Ш-што это?

      -Аль не узнаешь? - Он помолчал, а потом добавил. - Это то самое

странное-страшное место, про которое ты порывалась рассказать мне

после первого полета... Называется это Чертовы Ворота, а окружающее их

- так называемый Перстень. Полезли на крышу.

      Но это было слишком сильно сказано, потому что достаточно было

просто высунуть голову наверх, и за неосторожным поворотом головы

последовала размашистая оплеуха мокрого ветра пополам с водяной пылью,

а привычка к сухому климату и неторопливому пустынному, караванному

ритму к этому времени выработалась уже как следует, и перемена такого

рода вызывала чуть ли не смятение. К тому же в чуть разжиженной

близящимся утром темноте виднелась черная стена леса, и вообще все

вокруг, особенно по контрасту с тишиной степей и пустынь вдоль

Гуннарова Тракта, было просто переполнено звуками, утро истошно,

разочарованно выло на разные голоса, сожалея об упущенной за ночь

добыче, визжало от ужаса, хрипло вопило, как в смертной тоске.

Металлического оттенка чириканье вообще доносилось, кажется, отовсюду,

словно чирикал сам темно-лиловый воздух. Впереди, над лесом и за ним,

освещая небосклон прерывистым синим светом, непрерывно вспыхивали

молнии: гул, похоже, исходил именно оттуда, но не только, потому что в

той или иной мере все вокруг гудело, как могучая, неумолимая,

неостановимая турбина. Истинно-могучие механизмы не издают

душераздирающих звуков, но их приглушенный голос оказывается очень

слышным. Только что над головой горели спокойные звезды, но косое

лезвие тучи стерло их, как тряпка стирает меловые буквы со школьной

доски, и тут же рванул ливень, подхваченный внезапным шквалом, и

поэтому даже не косой, а какой-то перепутанный, как древесные корни, а

путники мгновенно промокли до нитки, слыша, как ревет и грохочет

падающая вода, и шипит вскипающая земля. Где-то внизу взвыли

компрессоры, увеличивая объем колес под "болотный" стандарт, бешено

извивающиеся тучи очистили небо, а потом так же внезапно, как ливень

или вихрь, чуть ли не за десять минут рассвело, как вообще рассветало

в последнее время.

      - Значит вот что... Человек ты способный, но пока что неопытный,

поэтому налегке я тебя не отпущу. На метатель, - он протянул ей что-то

вроде легонького ружьеца с магазином, - реакцию твою я видел, и

поэтому пали во все, что шевелится, если шевеление это - в твою

сторону. Исключение сделай для меня и, по мере возможности, для других

людей. Не гляди, что эта штука так несерьезно выглядит, потому что

работает она приблизительно на том же принципе, что и твой Геша, а

поэтому отдачи никакой нет и пуля обретает скорость шесть километров в

секунду. В магазине - пятьдесят пуль, так что это - страшное оружие.

Кроме того, - он ухмыльнулся, - оч-чень рекомендую надевать плащ с

клобуком на манер монашеского, буде придется быть на воздухе...

      Сильвер в этих широтах буквально взмывал над горизонтом, как

аэростат с ослепительным платиново-брильянтовым блеском, они медленно

двигались вдоль опушки в поисках прохода через глянцево-лиловую стену

леса, а черная, неимоверно жирная, вязкая, вонючая земля исходила

паром под жаркими лучами. И почти сразу же полнеба закрыла

исполинская, чудовищная, никогда не виданных ею размеров стая птиц, и

на все под этой тучей пернатых обрушился буквально дождь белесого

помета, а небо гудело от бесчисленного множества рассекающих воздух

крыльев. Пока они ехали, черная земля почти на глазах покрывалась

голубовато-сизыми ростками, а поверх этого растительного ковра начал

стремительно образовываться второй, из жемчужно-серых и серовато-белых

птичьих тел, и все это оглушительно галдело и свистело крыльями, птицы

взлетали, когда до "катка" оставалось два метра и садились позади

сразу же, как только он проезжал, кусты вокруг образовывали

непреодолимый вал, перевитый видимо глазу извивающимися лозами,

лианами с порочно-бледными цветами и еще какой-то колючей мерзостью,

но и это было несерьезно, потому что за валом высилась истинная стена

гигантских деревьев, непроницаемая ограда из взбесившейся

растительности, и все это было усыпано зелеными и созревающими

плодами. По веткам густо, как обыватели в час пик - по улицам

мегаполиса, скакали и неторопливо прогуливались толпы зверей, похожих

на обезьян, но вроде бы как не совсем, и среди них превалировали

пестрые, с чудными черно-белыми шкурами, но и они не в силах были

справиться с неслыханным изобилием плодов на ветках. От непроницаемых

зарослей поднимался парной туман, и вонял он гнилым мясом,

экскрементами, растительной гнилью, а также цветочками, который пахли

и еще похлеще. Буквально на глазах выползали из лесу лианы, ощупывая

землю цепкими усиками, на них наваливались орущие орды всепожирающих

птиц, то тут, то там просверкивали вдруг желтые молнии кошек, что

хватали этих птиц и начинали пожирать прямо тут же, рядом с товарками,

не прекращающими кормиться. Стороной, через вымахавшую за ночь траву

темной ползучей тучей двигалось необозримое стадо каких-то быков с

сиреневато-сизой шерстью, и степь с трескучим, дробным гулом

содрогалась под их копытами. Комплекс Длинного Леса показался бы

пустым и насквозь прозрачным редколесьем по сравнению с Перстнем, где

жизнь была просто-напросто избыточной, ожиревшей, отягощающе-обильной.

Не прошло и часа после рассвета, а ясное небо затянулось дымкой, а

потом рваной косой кулисой сызнова надвинулась туча, полыхнула сотнями

зеленых молний, пролилась неистовой силы ливнем, истинным водопадом с

черного, клубящегося неба, и оседлала густой кустарник, намертво

вцепилась в него, бешено клубясь. Это бурление все усиливалось и

усиливалось, туча поначалу превратилась в некое подобие митры

какого-нибудь первосвященника, вытянулась столбом, бурление в ее

недрах исподволь стало упорядоченным и целеустремленным, погнало

черные пары бешеным аллюром по сужающемуся кругу, и вот черный столб,

качнувшись, пьяно шарахнулся по кустарнику, оставляя за собой взрытую

черную колею да ободранные прутья, потом вломился в лес, ломая как

спички и выдирая с корнем деревья, и казалось, что нет ему

супротивника и некому его остановить, но на самом деле свой накат он

утратил достаточно быстро, завязнув и рассыпавшись в непролазной

чащобе.

      - Это - "внешник". Перстневики говорят, что "внутренники" во сто

раз хлеще... А главное - они гораздо-гораздо чаще.

      - Кто такие эти перстневики?

      - Это те, кто постоянно живет в этих местах... или утверждает,

что живет.

      - Тьфу! Нашли себе место жительства.

      - Да! И, как положено в подобных случаях, страшно им гордятся а

всех остальных считают вроде бы как людьми второго сорта. А, вот...

      - Что вот?

      -То, что мы искали: след того самого "внутренника".

      Да, этот прошел насквозь, почти не отклоняясь и, кажется, не

далее, как вчера. Об этом говорит хотя бы то, что на исполинском,

метра на три в поперечнике дереве, опрокинутом то ли скользящим

прикосновением, то ли простым приближением "внутренника", не завяли

листья, и сохранились еще обильные багрово-красные плоды, частью -

раздавленные, истекающие липким красным соком и с виду очень сильно

напоминающие куски сырого мяса. Смерч прошел через заросли, как

раскаленный нож через масло, смел на своем пути все и только вне его

осталась поистине непроницаемая полоса бурелома. Изредка встречавшиеся

на пути ободранные, опрокинутые стволы "каток", как правило,

преодолевал самостоятельно, и только раз пять или шесть им пришлось

вмешаться, свертывая и убирая "опрокинутые стадионы", исполинские

решетчатые диски вывернутых из раскисшей земли корней, дикие

нагромождения  переломанных, острых. как копья, сучьев, выпуклые стены

самых толстых стволов. На черных, лиловых, ярко-алых ободранных ветках

уже виднелись новые побеги, а со свежих изломов на черную, словно

вскипяченную вихрем, землю лился целый дождь древесного сока, а по

мере того, как они углублялись в это ущелье, прорезанное неистовым

ветром в сплошном массиве растительности, бледно-лиловые побеги

становились все длиннее, распускались крошечные, жадно тянущиеся к

солнцу и густому, как суп, воздуху листочки, и казалось, что ущелье на

глазах становится тоннелем. Они преодолели не менее ста пятидесяти

километров, пока деревья не стали ниже... и изменился их набор, а,

может быть, их облик. Из корявых стволов торчали мириады сухощавых,

жилистых прутьев, усыпанных мелкими, жесткими листочками, деревья

становились все ниже, обретая облик каких-то перепутанных приземистых

клубков, напоминающих растительных спрутов, но при этом - статичных,

обладающих на глаз видимой металлической упругостью. Они становились

все реже, между деревьями появились прогалы, почти исчезла трава, зато

появился плешивый слой стелющихся длинных стеблей, очень сильно

напоминающий клочковатую шкуру в космах не перелинявшей зимней шерсти.

Если внешний обвод Перстня стоял стена-стеной, то внутренний сходил

на-нет постепенно, разъедаемый все более частыми проплешинами, сквозь

растительность все чаще проглядывала земля, а сквозь землю - россыпи

остроугольных серовато-белых камешков. По мере их углубления в

Перстень гул и содрогание почвы усиливались, постепенно сравнявшись с

канонадой, как при хорошей артподготовка времен Второй Мировой

слышимой с расстояния километров, этак, десять-двенадцать и без ветра,

а потом, после очередного поворота, Перстень расступился окончательно,

открыв свою потаенную сердцевину. Чертовы Ворота отсюда, с расстояния

в двадцать километров, выглядели чудовищных, ни с чем не сравнимых

размеров выпуклой стеной, сотканной из вертикальных серых и белых жил

дыма или пара, окаймленной сплошным валом непроницаемо-черных низких

туч, в непроворотной толще которых грохотала вечная гроза, но даже

молнии с трудом просвечивали сквозь этот покров и горели тускло, как

замученные в Аду звезды, как само Озеро Мутного Огня. Отвечая огню

небесному, за внешним слоем дымов этой невообразимой стены время от

времени вспыхивал, мгновенно взлетая в небо узкий веер трескучего

розового огня, суетливого и тут же гаснущего, тоже мутного от

Туманного Полога. А иногда, видимая среди дымовых столбов, как живой

человек - среди призраков, из разверзшейся земли с ленивой грацией

выползала белесая, кажущаяся вязкой от гигантских размеров, кобра

перегретой воды. Она дотягивалась до небес медленно, скрывалась в

черно-серых от толщины парах, и только потом, спустя заметное время,

оттуда начинали валиться неряшливые клочья растерзанной змеи. А потом

до слуха доносился страшный, потрясающий дух и останавливающий сердце,

около минуты длящийся раскат чудовищного звука, не то грохота, не то

низкого рыка. По размерам Чертовы Ворота не уступали хорошей горной

стране, но там всегда есть, по крайней мере, предгорья, а здесь

Вавилонская Башня газа и пара возникала почти что сразу. Шквалы, своей

силой превосходящие всякое вероятие, вепрями набрасывались на стену

или вырывались оттуда, рвали, сносили, валили туманные постройки, но

не могли повлиять на общую картину. И не один раз за то время, пока

они смотрели за чудовищной жизнью Чертовых Ворот, путникам приходилось

видеть, как тают, прекращая все споры, пары, втянутые бешеной

воронкой, обнажается мертвенно-белая земля, и от туманной стены

отделяется в тяжелом танце, в короне непрерывно горящих молний, черный

столб вихря из той самой породы "внутренников".

      - Любуешься? Ну смотри, смотри... Как говорил Эйнар Эйрикссон:

      "Даже у рая

       Воин - запомни

       Тоже есть корни

       Блеска и славы -

       Грязные корни

       Власти и силы -

       Крепкие корни

       Солнца и света -

       Темные корни.

      - Ты это к чему?

      - К тому всего лишь, что корнем всего процветания Земли Лагеря,

всего ее истинного и неподдельного великолепия в значительной мере

является вот это... Ты раскраснелась, ты часто дышишь, и думаешь

наверное, что это от волнения? Ошибаешься, потому что почти на пределе

работают поглотители, отбирая у воздуха углекислоту, а мы находимся

здесь, на верхотуре, где процент ее заметно поменьше. Ты не заметила,

что чуть ли не на середине пути через Перстень исчезло даже здешнее

привычное зверье? Это тоже она. Каков, на твой взгляд, самый...

Перспективный, что ли? Источник углекислого газа?

      - Ну, сжечь чего-нибудь...

      - И так бы сказали, столкнувшись с нехваткой углекислоты, девять

из десяти. Но не Сообщество! У них к семи смертным грехам восьмой

находился неизменно, а девятый, смазанный и отлаженный, оставался в

резерве. Здесь, - палец его ткнул по направлению Чертовых Ворот но и,

- ощутимо, - вниз, - под землей находится целый горный хребет

известняка и скверного мрамора, и Сообщество во времена оны

расположило в нем энерговыделяющий локус ТБ, превратив это место в

печь по обжигу известки производительностью несколько кубических

километров в год. Другой конец энергетического конвейера расположен на

самой близкой к Сильверу планете, которую Сообщество превратило в одну

электростанцию, и это, пожалуй, было одним из самых грандиозных его

дел. Углекислый газ появился, растительность бурно пошла в рост, но

появились Чертовы Ворота с Перстнем здесь, на Фатуме, и Дурная Девушка

с Мохнаткой на Кристобаллиде, - это другой континент. Здесь

расползается углекислота, постоянные ураганы и грозы, ливни гасят

образовавшуюся известку, а лишние щелочные валентности крепко угнетают

все растения внутри Перстня, потому что щелочь - са-амый давний враг

всякой флоры.

      - Что ты несешь, - потрясенно прошептала она, - это просто самый

обыкновенный ад...

      - Ад, - он согласно кивнул, - зато, помимо выполнения основной

задачи, один только комплекс Чертовых Ворот может запросто прокормить

всю планету, а есть еще и Дурная Девушка, с той же мощностью, в ее

окрестностях только видовой состав несколько победнее... Надо сказать,

что ни Перстень, ни Мохнатку никто не формировал в отличие, скажем, от

Длинного Леса, Комплекса Норд и прочих. Существует даже исторический

анекдот на эту тему. Когда Гуннар понял, к чему тут идет, он решил

посоветоваться с папашей, а был Некто В Сером, при всем своем

добродушии, порядочным змеем, вот он и предложил Фермеру ничего

покамест не говорить. Когда же ситуация созрела, он к другу явился и

сказал таковы слова, играя неизвестно - кого:

      - А и не здесь ли живет адиет, предлагавший в семь раз повысить

продуктивность биосферы на далекой прародине?

      - Да в чем дело-то, - встревожился Фермер, - ты толком скажи!

      - Зачем "скажи", когда можно-таки просто показать?

      И отвез. Показывает, значит, всю здешнюю вакханалию.

      - Ну, - говорит, - полюбовался, как выглядит твое "в семь раз" в

натуре? Причем тут не Земля, тут ни тигров, ни мух, ни малярийных

плазмодиев...

      - Да-а, - говорит Фермер, - "идиот" - еще очень, надо сказать,

деликатно сказано... Это же надо быть таким старым ослом! Хорошо, хоть

до практики дело не дошло. Хотя... Знаешь, что?

      - Знаю, - кивнул Некто В Сером, - раз уж так оно вышло, так

пусть уж оно будет. Тем более, что энергия есть энергия, и уже поэтому

никуда ее не денешь.

      - Дома нам за такой ландшафт впору было бы оторвать голову, а

здесь - пусть будет. Пусть будет хотя бы потому что хуже того, что

было все равно ничего быть не может. Вообще интересное положение,

когда экологию ухудшить невозможно просто-напросто за отсутствием

таковой. Кроме того - у нас просто нет выхода.

      - Вполне достаточно было, - буркнул Некто В Сером, - этого

самого "кроме"...

      Так и договорились, и с тех пор стало так, и никто с тех пор не

посягает на страшные, жестокие, смертоносные корни всей здешней жизни,

памятуя о том, что однажды появившееся достойно существовать, имеющее

заслуги имеет право жить по-своему, умножающее многообразие - бывает

жестоким, но никогда не бывает Злом в конечном счете.

      - Слушай, ты как-то очень уж странно говоришь!

      -А это, можно сказать, и вовсе не я. Есть такое произведение,

называется "Истинно Бывшее" - совершенно поразительная вещь. Оно

сложилось в период между Эпохой Вит и возвращением Вениамина, и

никогда, нигде, ни при каких условиях больше появиться не могло. По

самой идее, по условию там должно было содержаться только то, что

имело место, без добавлений, искажений, выдумок или купюр, но зачастую

речь шла о вещах, для потомков незнакомых или непонятных, и потому

местами это самое "Истинно Бывшее" так звучит, таким эпическим языком

описывает всякие эпизоды, включая самые идиотские и незначительные.

Почитай, оч-чень забавно местами.

      - Была охота!

      - Ну не читай, - миролюбиво проговорил он, - эта штука и в самом

деле предназначалась не для всех, а для всякого рода предводителей,

чтобы все прочие обходились мифами.

      А поскольку она вдруг замолчала с видом невнятного озлобления,

он сделал вывод, что зацепил ее, и теперь она из кожи вылезет, чтобы

помимо его достать эту своеобразную хронику ранних эпох бурной истории

Сообщества.





НЕКОТОРЫЕ УЦЕЛЕВШИЕ ФРАГМЕНТЫ ПИСЬМА "ОБЕРОНА"

НЕУСТАНОВЛЕННОМУ КОРРЕСПОНДЕНТУ



      "Надо сказать, нас удивило ваше неожиданное письмо со столь

откровенно поставленным вопросом, но, впрочем, это только лишний раз

доказывает, что мы не ошиблись в выборе. Вот вы спрашиваете, - кто мы?

Проще всего было бы ответить, что мы - люди, разными путями и по

одному находившие друг друга. Только потом, когда нас собралось восемь

человек, появилось некое подобие процедуры, да и в той, как правило,

нужды не возникает. Так, собственно, произошло и в вашем случае. По

нашей сети наблюдения, - а она организована довольно остроумно, вам бы

понравилось, - мы узнаем о статье, монографии или выступлении

интересующего нас рода. При этом важно не только содержание, но и тон,

настрой, с которым оно подано. После этого мы начинаем по возможности

осторожно наблюдать за деятельностью автора, одновременно собирая все

возможные сведения о его частной и профессиональной жизни. Ярких работ

интересующего нас плана встречается не так уж и много, гораздо чаще

индивидуум излагает зачастую интереснейшие факты, кажется, даже не

отдавая себе отчета, что из его результатов следует. Особенно

интересно наблюдать подобное у нашего брата - логиков и математиков.

Порою кажется, что они не только не представляют себе, какое отношение

к реальности имеют иные из их построений, но и считают, что никакой

такой связи нет, что все это просто так... навроде поэтических строк,

плоды ихней вольной фантазии и ничего больше. Они воспринимают

открывшееся им не как обращенную к ним речь Бога, а как результат

собственного баловства, которое к тому же еще и оплачивается. Но это я

на почве разлития желчи несколько отвлекся; дело же состоит в том, что

из ста обративших на себя наше пристальное внимание тут же, при первом

прикосновении к их облику и жизненным обстоятельствам отсеваются

девяносто, а еще девять отбраковывается несколько позже. Но,

предположим, находится где-то исключительно устойчивый соискатель,

которому никто о том, что он соискатель, не сообщал, мы собираемся так

или иначе и вместе обсуждаем, как нам поступить в сложившемся

положении... И тут, как правило, мы с неизбывным детским изумлением

получаем письмо, подобное вашему, или же иную какую-нибудь весточку,

где нас с непозволительной промежду джентльменов прямотой спрашивают,

какого нам черта, собственно, нужно, или же просто и даже сравнительно

вежливо выражают интерес и желание сотрудничества. Мы конспирируемся!

Мы тщательно конспирируем нашу деятельность, причем все лучше после

каждой очередной неудачи! И все-таки это происходит с наводящей на

размышления закономерностью. После получения такого рода весточки

решать нам, по сути дела, остается нечего: и так видно, что человек

подходящий. Заметьте! Ни разу к нам не обратился ни один из девяносто

девяти ранее отсеянных по тем или иным причинам, только Сотые! Они или

ощущают наш интерес к собственной персоне, или же проявляют

непреодолимый интерес к каким-либо работам одного из нас (а мы, в том

числе с целью дальнейшего рекрутирования, продолжаем строго

дозированную "внешнюю" деятельность) и желают обмена мнениями или же

прозревают саму суть согнавшего нас воедино течения. Следует сказать,

что были и такие, с которыми Сообщество устанавливало связь активно,

но в этих случаях, как правило, все тоже оказывалось в порядке..."

      "... случай с Вами вообще следует считать особым, потому что Вы

не только сами по себе подходите нам по всем параметрам, но и работы

ваши из числа уже опубликованных просто-напросто необходимы нам уже на

самых ранних этапах осуществления проекта. Помимо всего прочего должен

выразить Вам еще и личное восхищение Вашей концепцией "третьего

радикала" любых логических выражений в связи с Вашим же дерзновенным

утверждением о реальности, - и природе этой реальности! - любых

абстрактных объектов. Это что же получается, - переворот в теории

познания? Создание некой металогики, вполне пригодной для решения, в

конечном итоге, любых реальных задач? Ай-яй-яй! Я прямо-таки все локти

себе до костей изгрыз от зависти, что такие простые, очевидные,

ПРОЗРАЧНЫЕ вещи пришли в голову не ко мне... Но это, как Вы сами

понимаете, шутка: хоть мы с Вами, в какой-то мере, и коллеги, но

работаем все-таки в существенно-разных областях. Впрочем, судя по

письму, Вы основательно знакомы с некоторыми моими опусами, особливо

касающимися сингулярных точек "сложных" множеств типа особых классов

многомерных пространств, - и так далее, а потому мой псевдоним в этом

письме является, скорее, данью обычаю, потому что свои официальные

статьи я чистосердечно подписываю своими истинными именем и

фамилией..."

      "... к черту! И хотя я, разумеется, не плаваю, как Вы, в

альпинизме, охоте и вольной борьбе мы с Вами, думаю, во мнениях

сойдемся. И, - умоляю, - не фыркайте, что все, мол, решили за Вас;

ничего подобного: никто и ничего за Вас не решал во-первых, а

во-вторых - Вы же сами, независимо ни от чего отыскали нас, и нет

нужды, что мы нашли Вас еще раньше. А в-третьих, - и это самое главное

для разумного человека, - у Вас нет ни малейших причин, чтобы с нами

не идти... Вдумайтесь в это, остудите на время упрямство (а мы тут все

такие!) и сознайтесь, что это - правда. Чем бы ни закончилось наше

почти безнадежное предприятие, даже одно само участие в нем, на мой

взгляд, есть наивысший удел, какой только может быть уготован

смертному. Вы увидите, как заработает ваш "третий радикал", РЕАЛЬНО

воплощенный в РЕАЛЬНОСТЬ в своем предельном выражении, сделав ранее

невозможное - возможным, и сами будете в этом участвовать. Кроме того,

что, по Вашему мнению, приносит нормальным людям наивысшую радость?

Так и вижу на Вашем лице ядовитейшую из ухмылок, сам такой, но мы же с

вами все-таки вышли из благословенного возраста безумных

влюбленностей! Не знаю, как Вам, а для меня это, - после любви, -

возможность общаться с умными, интересными и приятными мне людьми, и

делать общее с ними дело, когда никто никого не использует "в темную"

и не сваливает на другого неприятную работу. Индусы вообще считали,

что само по себе общение с родственными тебе душами уже есть награда

за добродетели, которые были проявлены в минувших воплощениях."

      "... Исхода вообще не подлежит сомнению. Иное дело - вопрос

места. Подход, в основном сложившийся к настоящему времени, не ставит

каких-то особых ограничений на место, желательно только избегать мест

с бурной тектонической деятельностью, но хотелось бы, все-таки,

приобрести участок, содержащий полиметаллические руды в непромышленных

масштабах. Так что, по предварительной прикидке, это Анды или же

Горный Алтай. Впрочем, - дело наше таково, что (только не говорите

никому!) может потребоваться несколько попыток."

"В заключение хочу сказать, что в Вашей скромности уверен совершенно,

как и в том, что вы вполне понимаете ее сугубую необходимость. И

вообще примите мои извинения, потому что у нас не принято объяснять

сами собой разумеющиеся вещи - своим. Объяснения - только когда их

просят. Наш адрес вы вычислили совершенно правильно, и потому -

пишите, а еще лучше - улаживайте дела и давайте-ка побыстрее к нам.

Уверен, что вам будет оч-чень интересно и здесь, и ПОТОМ."



                                   "Оберон."





XXI



      Мы не зря прошли наш путь на Юг, не зря отказались от

перелистывания после Чертовых Ворот, и зря я переживал по поводу

охлаждения между нами из-за изоляции от посторонних людей и

замкнутости друг на друга. Для меня аккурат на протяжении всего

времени путешествия все посторонние были бы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО посторонними

и ненужными, а для Мушки... Комбинация из геминера и Мушки получилась

еще та: поначалу она еще отмалчивалась, а потом все-таки рассказала,

что вместе с машиной уходила с Земли Лагеря в какие-то иные места:

      - А судя по тому, что ты мне рассказывал, была и на Земле Марка.

Ог-громаднейшие такие перекрученные полотенца с неба до земли, вроде

как из волокон радужного света, купола, а того больше - конуса такие

же, люди одеты в такой же мохнатый свет, и что-то вроде самолетов тоже

сделано из таких же полотнищ, только погуще и рисунок куда сложнее.

Между прочим, - три с половиной тыщи только так, сама по спидометру

замеряла, и никакого при этом шума. Похоже?

      - Похоже.

      - Ну, ин и ладно, коли так. Но та-ам ни-и ра-ай... Нравы крутые

и решительные, три раза сбивать пробовали...

      - Что?!!

      - Да спокойно ты... Не сбили же... Там такая штука вытягивается,

из тех же волокон, только гораздо ярче и вроде языка, прилипнет - и

хана! Не избавишься, пока не изъест до тла или пока не погасят, так и

будет тянуться. Они его вроде как "вермис" называют или что-то вроде.

.. Может такое быть?

      - Вполне. Только ты-то как узнала?

      - Так видно же! У них радио нет, через какое-то Объединение

болтают, а его видно, а ты сам говорил, что информация...

      Я кивнул:

      - Есть информация, и если она есть, то она есть. Ты лучше скажи,

как уцелела, анчутка? ТБ -"липучка" - очень опасная вещь...

      - А! Зато протягивается долго. С "Гешей" три раз можно успеть в

тысяче километров оказаться, и с другой стороны.

      Были и прочие эпизоды того же плана. И все-таки мы обрадовались,

когда увидели людей, и она обрадовалась, как будто в других мирах люди

были понарошку, вроде бы как в кино, и потому в счет не шли. Я не стал

задерживаться в Загорье и отправился прямо на Киалесстадир, где: "Край

его и мира край - на мысе Хай". Я много чего люблю, люблю и не хочу ни

с чем сравнивать, но все-таки мыс Хай - особенное место среди

особенных мест. От его аскетической, строгой красоты кружится голова,

он красив, как темный ангел, как Лермонтовский Демон, но только типом

своей красоты, потому что нет в нем никакого концентрированного зла.

Гора - та еще ничего, она хоть и выше всего здесь, все-таки выглядит

от мира сего, лежит, как трехкилометровой высоты кит, уперший в океан

окатистый череп, там и прозрачные рощицы черноиглых сосен встречаются

кое-где, и крохотные по масштабам Горы, яркие мазки альпийских лугов -

это по сторонам. Но, вместо того, чтобы так и опуститься  по параболе

в океан, Гора становится все более пологой, переходя в Желоб: там,

собственно, и располагается Киалесстадир, Желоб переходит в Вал, и

это-то как раз и есть самое интересное во всем этом с виду неброском

пейзаже. Вал - это монолитный, круто падающий к порту, абсолютно

гладкий спуск километровой высоты, идеальная, как по лекалу выточенная

криволинейная поверхность. Зеленовато-черный, несокрушимый,

вылощенный, выглаженный камень, жирно блестящий под низким светилом.

Внизу вода серо-зеленая, тяжелая, как позеленевшая жидкая бронза, чуть

сморщенная слабым ветерком, и на ней неподвижно замерли тяжелые,

крепкие корабли. Все, весь пейзаж кругом выдержан в серо-зеленой,

сине-зеленой, серо-стальной, сине-фиолетовой гамме, так что при одном

взгляде бросает в дрожь. Тихо-о... Все твердое и монолитное, с малым

числом деталей, неподвижное, приглушенное. У самого спуска и вдоль

всего желоба располагается Длинный Торг, и он разительно отличается от

любого рынка более теплых и ласковых мест. Массивные, как маленькие

крепости и просторные каменные лавки и павильоны расположены поодаль

друг от друга, на неком пристойном расстоянии, чтобы не тесниться в

недостойной сутолоке. Люди под неярким небом в одеждах, напрочь

лишенных пестроты, говорят негромко, приглушенными голосами, и

передвигаются неспешно. Это место явственно дает понять каждому,

пониманием обладающему: некуда торопиться. Каждый, кто попал сюда,

непременно успеет. Торг есть торг, и бывает много народу, но и толпа

ведет себя приглушенно и как-то размеренно, без малейшей аффектации, а

несокрушимая каменная грудь мыса Хай гасит звук шагов. Нет, без

разговору - это зутлингское место, они здесь бесспорные хозяева, но

это и Птичье место тоже, на Юге полным-полно Гнезд, полных народа или

временно пустующих. И полным-полно Птиц из Зутлингов, два этих рода на

редкость успешно ладят и сотрудничают. Само собой, - нам не

понадобилось ни гостиницы, ни странноприимного дома, ни чьего-нибудь

частного гостеприимства: мы гордо и непреклонно остановились на горе,

где от веку, с самого укоренения в здешних местах Подворья Киале

располагалась стоянка Крылатых, сейчас, понятное дело, это были

исключительно только геминеры, и какие! Куда там нашему "Северному

Стандарту" под номером "69"...

      Когда Мушка увидала эту конюшню, глаза у нее лихорадочно

вспыхнули, и я тут же понял, что останусь позабыт-позаброшен, пока из

стоянки не будет высосана последняя капля костного мозга, - страсть,

ничего не поделаешь. Она мгновенно отыскала единомышленников, и

особенно один из них птенец чуть постарше меня так на нее глядел, что

у меня, с одной стороны, чесались руки, а с другой - даже жалко было

глядеть на него, онемевшего и ошеломленного. Забавно было видеть, что

его папаша, похоже, вполне разделял сынковы чувства, но, однако же,

прятал их куда более искусно. Так что большую часть своего времени она

проводила в полетах, а я... я отчасти был даже доволен таким развитием

событий, потому что сразу же, как только бросил с вершины Горы первый

взгляд на панораму мыса Хай, понял, что тоже явился сюда за товаром, и

нет нужды, что товар этот - особого свойства. В то время я даже не

смог бы ответить, что именно ищу, но твердо знал, что нахожусь в

поиске, поиск этот касается только меня, и не будет мне покою, пока не

найду. Тут еще надо иметь в виду сугубую оригинальность ситуации: не

кто-нибудь искал, а Я, я - с некоторых пор способный найти ЧТО УГОДНО

в КАКОМ УГОДНО виде, и если мне попадалось таким образом что-то,

соответствующее какому-нибудь незначительному и подсознательному

желанию, я странным образом смущался самого себя и покидал такую

находку. Это было похоже на старинный обычай некоторых народов дарить

гостю все, что он похвалит или даже приглядит излишне пристально:

лично я не знал бы, куда деваться, угодив в подобную ситуацию. Так вот

я искал - и не находил, а потом все-таки дал себе труд задуматься: а

не слишком ли быстро, в конце концов, я бегу? Не избаловался ли,

находя все, что угодно - бездумно? И сразу же понял, что феномен

ненаходимости чего угодно может быть объяснен только одним

единственным способом: если искомое обладает волей к тому, чтобы не

находиться, и силой, достаточной для того, чтобы не быть найденным. Из

этого до меня, как до жирафа, дошло, что я ищу какую-то ЛИЧНОСТЬ, и

эта личность - не вполне обычная, и не слишком-то  стремится к

контакту со мной. После этого я начал искать вполне осознанно, и,

соответственно, осознал, что до сих пор обращался с открывшимся мне,

как безмозглый потребитель, потому что как иначе назвать положение,

когда возможностей становится в тысячу раз больше, а желания остаются

в основном прежние, - и, надо сказать, достаточно незамысловатые

желания. И не то, чтобы слишком уж возвышенные. А это вредно, - давать

существам низшего порядка все то, чего они простодушно вожделеют, дать

какому-нибудь питекантропу вволю корму, так он и не подумал бы

превращаться в человека. А теперь я ВПЕРВЫЕ за все это время испытываю

затруднение, и тут же впал в растерянность. Спартанцы меня не одобрили

бы. А ведь затруднение - это же хорошо, это же позволяет узнать

положенные мне на текущий момент границы, - или, по крайней мере,

указать, где они хотя бы находятся. Поэтому, тщательно оценив

ситуацию, я прекратил бессистемные поиски и взялся за дело со всей

основательностью. Надо сказать, что Побуждение возникло у меня именно

в этом месте отнюдь не случайно: чем проще, спокойней и монолитней

природа места, тем проще и сильнее владеющие им закономерности; это

аксиома, и для планетарных условий пределом такого рода является, само

собой, какой-нибудь полярный континент, но там все становится уже

СЛИШКОМ простым, не оставляя возможности для маневра. Стиль мыса Хай -

недоступная простота, а если бы он был рыцарем, то девизом его

непременно было бы что-то вроде: "Ничего лишнего". Так что, с этой

точки зрения, место почти оптимальное, и ситуация как раз сложилась

/Схематизированный графилон, достаточно условный. Прим. ред./...

Вопреки уже начавшей складываться у меня привычки, я постарался

остаться в прежнем трехмерном локусе, и никуда не пошел,

последовательно моделируя параметры искомого; мозгов для этого у меня

явно не хватало и я прибег к расширению /Малоусловный графилон. Прим.

ред./ вида. Дошел до предела собственной устойчивости, чуть не

расползся в рыхлое "веретено", но вовремя остановился: может, это и

неизбежно, только кажется мне, что для меня покамест рано и никогда,

ни для кого не поздно. Постепенно искомый объект начал моделироваться,

обрастая все большим числом подробностей, несколько раз пробовал

растекаться, но сила этого метода как раз в том и состоит, что

удалиться для объекта - практически невозможно, как с грамотным

исчислением. Я сидел, закрыв глаза, и занимался предельной деталировкой

 объекта, и прозевал момент, когда напряжение между моим собственным

локусом и здешними сингулярными точками пришло к пределу пластичности;

это больше всего напоминало монотонный звук, постепенно достигающий

угрожающей силы, но по сути являлось  /Схематизированный графилон.

Прим. ред./... Когда я, наконец, обратил на него внимание, процесс

замкнулся и стал самоподдерживающимся, потом действительно раздался

звук, напоминающий приглушенный гром, и я сразу же обнаружил себя

почти тремя километрами ниже, на Длинном Торгу в Желобе, рядом с

ресторанчиком "Акрос", где мы с Мушкой давеча лакомились маринованным

тунцом, а Мушка ввергла в шок всю почтеннейшую публику, лупанув (самый

подходящий термин для этого явления!) грамм сто пятьдесят

водорослевки, настоянной на бобах шкуродера, за единый дух... Я -

огляделся и не увидел вокруг себя ничего, заслуживающего внимания, за

исключением того, что на восточной скуле Горы, у самого верха,

появилось небольшое, невинное с виду облачко, напоминающее плотный

клок серой ваты, а с этой штучкой меня позаботились ознакомить сразу

же по нашему прибытию в эти богоспасаемые места. Клок ваты на склоне

Горы был абсолютным признаком того, что через час-полтора на сцене

мыса Хай состоится бенефис местного демона, жестокого норд-оста, без

изысков именуемого "даун". Его можно считать одним из последних

осколков знаменитой Погоды эпохи Лагеря и Ранней Вит, появление его

было непонятным, потому что не сезон, а самое главное, - совершенно

неуместным, потому что во время выступления "дауна" находящихся на

открытом воздухе следует считать самоубийцами, кем бы они ни были, и

во всяком случае отказывать в погребении на освещенном кладбище по

обряду матери нашей Святой Церкви. Но я рассчитывал успеть:

интересное, вообще говоря, дело, - только что я во вред делу

переосторожничал, отказавшись от собственного движения в ходе

моделирования, и довел ситуацию до того, что она с хрустом выдернула

меня с нагретой грядки и пересадила на новое место, и тут же, - с

несказанной наглостью собираюсь по-быстренькому, за часок, догнать

увиливающую от меня сущность... Зашел в ресторан, заказал уху

"Комплетекос" из семи сортов рыбы, молок, икры и рыбьих печенок и

тонко нарезанный вяленый ласт реплика с луком. Выпивать, понятное дело

ничего не стал, ограничившись двойным кола-кофе с медом, но в башке

процесс тоже вошел в самоподдерживающийся режим, и поэтому спустя пять

минут я уже не чувствовал вкуса переводимых деликатесов и жевал все

подряд чисто автоматически, а когда поднял голову, то обнаружил

тяжелую черную дверь рядом со стойкой бара, а сама она имела не тот

цвет, что я, по-моему, запомнил. Сам я был теперь, весьма

благоразумно, затянут в серый комбинезон из бездефектного волокна,

непромокаемый и с магнитадгезивными застежками. Пора было делать

следующий шаг, и я, выбрав темпоритм, обеспечивающий мою незаметность,

скользнул в эту черную дверь, и оказался в закутке Овощного Ряда, как

раз между оптовым складом компании "Фрей" и псарней моего доброго

приятеля Эрика, и увидал, что никто до сих пор так и не приобрел

большого фраттида, неутомимо кружившего по просторной клетке. Мы

частенько шутили по поводу этой серой, гладкошерстой твари с острой

мордой и длинным телом на коротких сильных лапах, похожей не столько

на собаку, сколько на помесь крысы с крокодилом и бывшей с хорошего

леопарда размером: я говорил, что следует в качестве поговорки ввести

выражение :"Когда купят фраттида", - а он собирался дать рекламу с

обещанием бесплатного гроба покупателю этого экземпляра. Фраттид

заметил меня, скосил для начала красные, неизреченно-подлые глаза, а

потом остановился и хрипло завыл. Я не слыхал, чтобы он когда-нибудь

лаял, но зато как он выл! Сейчас у меня только защемило почему-то

сердце, когда я вспомнил всю эту веселую чушь и почувствовал острый

запах псарни, и кошмарный вой этого адского создания не оказал на меня

своего обычного воздействия. Я быстрыми шагами вернулся к входу в

ресторан и оглянулся на Гору: тяжелый темно-серый облачный пояс

тянулся уже вдоль всего ее склона, спустившись до половины ее высоты,

и уже начинало темнеть, а все вместе это обозначало, что самое

интересное начнется минут через двадцать, не больше. Я снова вошел в

ресторан, и на этот раз потолки в зале были ниже, народу сидело

больше, и народ был совсем другой: огромные, коренастые люди в высоких

сапогах, с ладонями, как лопаты, одетые в тяжелые серые плащи и с

взглядами тяжелыми, как серый свинец. Один из них, вдруг отвернувшись

от стойки, полоснул меня таким взглядом, что я поневоле вспомнил

Эрикова неликвиду, а зал между тем начал наполнять тревожный,

призрачный  синеватый свет, не то проникающий сквозь окна, не то

зародившийся прямо здесь, в застойном воздухе кабака, вездесущий, как

керосиновая вонь. Я прямиком направился к двери рядом со стойкой, и на

этот раз попал в сводчатый коридор, в котором царил сумрак. Ненужные,

чужие, посторонние двери виднелись по сторонам, и от некоторых из них

исходили призывы фальшивые, как перстни на грязных лапах оборванцев, а

в других ровно, мощно гудел огонь, звенело тяжелое железо и метались

деловитые, смутные тени, и это вызывало ассоциации с кузницей, но я,

обливаясь потом от предельной сосредоточенности, шел по возможности

мимо, свернул по коридору налево и с чувством просто-таки невероятного

облегчения снова вышел под открытое небо, туда, где тянулся

бесконечный ряд мастерских и лавок Сплетенной Конгрегации Ювелиров.

Убедился, что почти замкнул кольцо, по большинству признаков

оказавшись на прежнем месте. Небо было черным-черно, как в одном из

самых страшных моих снов, а склоны Горы, остающиеся ниже туч,

светились тем самым голубым блеском, и было в этом свете, как и в

страшной тишине вокруг, как в кромешном небе над головой разлито такое

напряжение, что волосы вставали дыбом, и самое страшное было в том,

что никак нельзя мне было смотаться или Перелистнуть, если уж я не

хотел погубить все дело... На этот раз я дополнил последовательное

уточнение модели собственным движением, и потому процесс пошел

значительно быстрее: в дверь этой внешне-невзрачной лавки я вошел,

будучи почти уверен в обретении искомого. За тройными дверями из

бездефектного композита, построенного по псевдофрактальной схеме, за

полутораметровыми, немудрящими стенами из плавленого базальта, в

обширном, низком зале причудливой формы было светло, как днем. Я

отлично знал эти светильники с Земли Харальда, они как раз и были

приспособлены для того, чтобы обеспечивать стандартный, образцовый

белый свет без теней, но почему-то не ожидал увидеть их в этом

старом-старом здании. По светло-желтому с коричневым орнаментом

каменному полу бесшумно кружилось совершенно непостижимое существо, со

светящейся красным безволосой кожей и множеством круглых глаз на

конической голове. Оно одновременно вращалось вокруг своей оси, даже

как бы ВНУТРИ собственной кожи, и с неуловимой быстротой, хаотически

металось по залу, бесшумным вихрем посещая все закоулки и умудряясь

при этом ни с чем не сталкиваться. Помнится, на почве вдруг

наступившей крайней усталости, меня при взгляде на это чучело посетила

уж-жасно глубокая мысля: что оно пытается-де изобразить поведение

элементарной частицы согласно модели Шредингера, и не без успеха. В

следующую секунду мне стало ясно, что это что-то вроде стража или

просто милая шутка, изображающая чисто для смеху этакое воплощение

Абсолютного Стража, и ничего особенного, и интересующиеся могут

проверить, шутка это или нет.  Что же касается меня, то я глянул на

него, и понял, что верю и так. Повсюду в зале, как и положено,

высились наклонные витрины, в каждой из которых содержалась

какая-нибудь целостная серия украшений, объединенных непременно

стилем, школой, эпохой и, в меньшей мере, своим происхождением. В

другое время я, хоть и нагляделся не менее полных коллекций в богатых

Гнездах, все-таки поглазел бы на эти маленькие яркие штучки,

переполненные подробностями, плод, зачастую, совершенно чуждой

традиции: взгляд на них кое-когда порождает совершенно новые

ассоциации, а важнее этого, пожалуй, ничего и нет. Витрины поменьше

занимали почти все пространство стен, а народу, по погоде, было не так

уж и много. Оценив эти и другие важные подробности, я направился

прямиком в один из самых закоулистых закоулков, где были выставлены

предметы из мира, населенного какой-то группой сарпризантов, и увидал

там спину, явственно выражающую ожидание. Меня. Не поворачиваясь,

человек вполголоса произнес:

      - Что ж, - ты победил, римлянин... И пойдем-ка поскорее в одно

тут место неподалеку, потому что надолго оставаться здесь - неудобно,

а если мы не поторопимся, то и вовсе не дойдем.

      Когда мы вышли, я убедился, что определенная правда в его словах

содержалась: пока мы проходили очередной десяток шагов, становилось

заметно холоднее, все, что располагалось между фонарями, заливал мрак

такой же плотный, как в самую сволочную из ночей, а потом раздался

Вздох, напоминающий больше всего начало артподготовки перед

наступлением группы фронтов, слышимое с некоторого удаления, гулкий,

воющий грохот, а потом небо словно бы раскололось круглой паутиной

радиально направленных молний, треснутым в тысяче мест огненным

куполом. А потом, смешанный с ледяной водой, что застывала на одежде,

как стеариновые слезы свечей, нас настиг ветер, рухнувший вертикально

вниз, и мы попадали, и не знаю, каким святым молиться, что попустили

добраться до противоположной стороны улицы да ползти, - согнувшись в

три погибели или вовсе на четвереньках, - прижимаясь к несокрушимому

камню испытанных стен. Грохот ветра, как тысячи свихнувшихся поездов,

рев тысяч громов, и снизу, постепенно нарастая, донесся обвальный

грохот моря, угодившего в лапы урагана. Я довольно быстро

приспособился Пролистывать время самых страшных порывов, и мой

попутчик ни капельки от меня не отставал, но мы успели  увидеть, как

первым порывом ветра несло в океан громадную стаю молчаливых белых

птиц, и некоторые из них пытались сесть на землю, снижались, но вместо

этого бесшумными снарядами врезались в стены и превращались в кровяные

кляксы, окаймленные перьями... Так, в импульсном режиме, мы и

добрались до места, и никак нельзя было как-то облегчить этот процесс,

потому что места назначения следовало достигнуть с предельной

точностью, а располагалось оно слишком близко. Тут оба фонаря горели

исправно, и даже сквозь сплошную завесу огня я аж метров с трех сумел

прочитать скромную и солидную вывеску "Бюро найма Гудгеймера", а потом

мы, изо всех сил цепляясь за леерные перила, по входному тоннелю

достигли двери. Раздался гул, щит по освещенной годами традиции

поднялся вверх, и мы угодили прямиком в приемную бюро. Хозяин сбросил

такой же, как у меня, комбинезон и остался в мундире. Что-то в

последнее время на моем пути все время попадаются ряженые в мундирах:

и ладно еще, если это черный мундир сотника, но когда перед тобой

предстает некто в ладно сидящей голубенькой форме комкора

Военно-Воздушного Флота Народной Армии Федеративной Республики Тангал

всего-навсего... Он бы еще тогу напялил и лавровый венок. Плотный,

среднего роста дядечка с густыми, коротко стрижеными русыми волосами и

классически голубоглазый.

      - Ну? Чему обязан такими настойчивыми попытками встретиться?

Неотложное дело, праздное любопытство, или же, - не дай бог, - смутные

духовные искания? Впервые сталкиваюсь с такой манерой доставания меня

самого...

      В глубине души я, очевидно, ждал подобного начала беседы, и

потому решил не показывать стеснения:

      - А чем плохо-то? Просто, технично и вполне эффективно... А

насчет цели, - спасибо за вопрос. До него я и сам не знал - зачем, а

потом подумал: должен же кто-то, в конце концов, за все это ответить?

      - Во-он оно што! Не скрою, поначалу отнесся несерьезно, но ты

прилип, как маркианская "липучка", и я решил, что от меня, в конце

концов, не убудет. И каких же откровений ты ждешь от меня, мой юный

друг?

      - Простого, человеческого жизненного опыта. Начиная поиски, я

хотел встретить кого-то, кто во всем этом пребывает давно, и сейчас

хочу задать самый простой вопрос: куда? Куда идут дальше те, кто

добрался до этого места?

      - Хорошенькое дело! Ты же стремился куда-то, была у тебя эта

самая мечта... Вот и делай теперь с ней, что хочешь, а других не

спрашивай! Чего-то хотел, путешествий, приключений, замков, садов...

грудастых девок с во-от такими, - он показал, - задницами и во-от

разэтакими ляжками, так жри теперь все это, пока не затошнит! На!

Сколько хочешь и даже еще больше! Раньше надо было думать, а теперь

поздно, потому что больше у тебя не будет никакого раньше, даже если

бы и захотел. Понимаешь, как оно интересно получается? Бесполезно

додумывать теперь, а уж спрашивать - так бесполезно сугубо. Поезд ушел

навсегда, и теперь ты даже с собой не сможешь покончить, а думал ли ты

раньше, что такое - навсегда, на больше, чем вечность в твоем прежнем

понимании?

      - Как положено в молодости, хотелось всего.

      - Ага, а потом, значит, увидел, что "все" - это несколько

больший кусок, чем казалось раньше. Так сказать - проглотить

трудновато, - голос его напоминал какое-то ядовитое шипение, - и

обрати внимание, с какой неизменностью, во вроде бы совершенно разных

обстоятельствах повторяется одно и то же смертельное разочарование

варвара, дорвавшегося-таки до императорского трона и вдруг увидавшего,

что - не только за тысячу, но и за три-то глотки жрать не можешь! И,

как ни изгаляйся, не сможешь в конечном итоге обслужить одновременно

больше одной бабы, потому что у тебя всего-навсего один прибор для

этой цели. Как вдруг оказывается... Только у него выход был, -

посвятить себя дальнейшему хапанию, а вот у тебя - отнюдь-с, и без

того ВСЕ есть, то самое "все" которого, как мы упоминали выше, не

проглотишь. Не надо было брать без спросу, если не знаешь, зачем это

предназначено...

      - Простите, - говорю, выдавив улыбку, и сам чувствую, какая она

у меня выдавленная, - что-то не пойму последней фразы. Ни у вас, ни у

кого другого я ничего не брал.

      Он нахмурился, глядя на меня с крайним неодобрением:

      - Что-о?! А ну-ка дай глянуть твои карты!

      - У меня на данный локус ничего нет... То есть я могу найти

какие-нибудь, только это будет бесполезно, потому что я ничем таким

никогда не пользовался. Хотя, наверное, смог бы...

      Тут в его пронзительных, аж светящихся светло-глубых гляделках

впервые мелькнул интерес, - это-то я заметить смог, а вот на оттенок,

в том интересе присутствовавший, как-то не обратил внимания. Надо

думать, - на нервной почве либо же просто по глупости.

      - Да что такое ты несешь? Надо глянуть...

      Тут он отвернулся от меня и за "поводок" достал (я сам так делаю

- с часто употребимыми вещами) стандартный набор, тянущий, пожалуй, на

Расширенную Последовательность, и всецело погрузился в изучение.

Хмыкнул, включил стоявшую у него на столе "мельницу" какой-то фирмы с

Земли Оберона. Классная штука, это сколько же нужно было развивать

ЭВМ, чтобы вышла такая удобная, универсальная, быстродействующая

штука, да чтобы еще на стол можно было поставить! Впрочем, как и

обычно в этих местах, это была одна только видимость, потому что была

машинка погружена в солиднейшее Расширение, - я-то видел! А он,

покрутив на экране а потом и за его пределами объемы поначалу с

шестью, а под конец - аж с девятью переменными на точку (так что не

сказать, чтобы уж очень сложные) изволил, наконец, сызнова обратить на

меня свое высокое внимание. На этот раз интерес в его глазах был

заметно гуще, тот самый Оттенок - тоже, но я опять-таки ничего не

заметил:

      - Такого не может быть, но я перепроверял три раза, так что

придется все-таки считать за факт...

      - Да в чем дело-то?

      - Ой, прекратите вы паясничать, - в голосе его прозвучало

явственное раздражение, - чего уж теперь, на самом-то деле... Явился,

значит... То-то я думаю, никуда от него не денешься...

      - Клянусь Четой и Нечетой, Левым и Правым - НЕ ПОНИМАЮ.

      - До конца значит? Экзамен устроить решил? Так будь по-твоему:

перво-наперво ни в каких последовательностях тебя нет, а это значит,

что ваша милость не только не существует, но и не имеет ровно никакого

права на существование. Это, - согласен, - пол-беды, это бывает, хотя

в здешних местах об этом мало кто знает, но я лично такое уже видел, и

не раз... Но вот на то, что у этой вот, - он опять показал, -

последовательности радикал только кажется мнимым, а на самом деле

мнимость эта кажущаяся, и радикал, таким образом может считаться

случаем, описываемым Нестандартной Грамматикой номер, - черт,

запамятовал, сколько их раньше-то приводилось? Короче, - связь

все-таки есть, но она такова, что от всей последовательности вы и

впрямь никак не зависите, но отношение к ней имеете... чуть ли не

причиной являетесь... В-вот ведь ч-черт побери-то совсем!!! Но, так

или иначе, - доказано и можете снимать инкогнито.

Я тоже обозлился, отнял у него набор и доказал, как и каким образом

могу ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не понимать даже в том случае, если он и прав.

Дошло, и он улыбнулся с необыкновенным радушием.

      - О-о, но это совсем меняет дело, не так ли? Парадоксальным

образом может считаться прецедентом, так что почту за честь... Только

вряд ли я смогу вам помочь, потому что слишком уж мы все разные, и

слишком уж для нас неприменим чужой опыт. Я в плане предположения...

      Он откинулся в кресле и замер, сцепив руки, а потом начал:

      - Как ни крути, а все живое неизбежно стремится к

удовлетворению...

      Нет, я далек от вульгарных биологизаторских теорий,

удовлетворение может быть и от хорошо выполненной работы, и от того,

что другому хорошо, и доходит порой до самопожертвования во имя идеи,

всеобщего или же чьего-то персонального блага, - все это есть, но

общей сути не меняет: бывает, что люди переносят жестокие пытки, не

выдавая ближних, но это потому, что моральная боль предательства у НИХ

- страшнее физической боли. Все в конечном итоге стремится к

удовлетворению, какова бы ни была его природа. Но... Что такое -

больше удовольствия? У вас, насколько мне известно, есть очень

красивая подружка?

      - Есть, - вспомнил, и просто-таки не смог не улыбнуться, - очень

красивая.

      - А... Простите, только сейчас понял, - вы ведь с ней... до того

еще, как получили... новые возможности?

      - Можно и так сказать. Но я до сих пор не могу понять, к чему вы

все это? То, что вы сказали об удовлетворении, это, простите меня, не

откровение. Это даже уже не банальность, это самоочевидная аксиома.

Правда, я не формулировал ее для себя, но это только потому что не

чувствовал ни малейшей необходимости.

      - Так и сидел бы, если не чувствуешь! Отношение самое

непосредственное... Вот, мы худо-бедно можем представить себе, как это

- увеличить возможность мыслить, как это - стать умнее. Но вдумайся,

что в нас есть то, ЧЕМ наслаждаются. Такой же, в конечном итоге орган,

как то же ухо или глаз, и так же, как ограничена острота твоего

зрения, есть физиологические пределы способности испытывать

наслаждение. Ты не кривись, ты думай... Это, в конечном итоге, вопрос

ЦЕЛИ, а значит - самое главное.

      Потому что отсутствие стремлений в своем пределе - СТРОГОЕ

определение не-жизни, не-движения. Когда ты вдумаешься в смысл слов:

"большая способность к наслаждению", - то убедишься, что мысли тонут в

этом, как в какой-нибудь проклятой проблеме

космогонико-полубогословского толка... Ты никак не сможешь себе этого

представить, потому что ВСЕ в твоей личности обусловлено

существованием такого предела стремлений, а никак не наоборот. Все

мысли, привычки, привязанности, память созданы и развиваются под

имеющееся значение этого предела, и если бы возникла какая-то сила,

способная его отодвинуть... Вся твоя прежняя личность неизбежно будет

смолота в порошок, как...

      - Как вся теория шахматной игры, если хоть чуть-чуть изменить

хотя бы одно правило.

      - Как была бы смолота в порошок любая вселенная, если бы

изменилось значение одной из констант. А? Стремиться стать тем, кому

не будет ни малейшего дела до тебя прежнего, - в чем тут отличие от

самоубийства?

      - Спасибо за поддержку. И ваш коан мне тоже оченно понравился.

      - Не так быстро. Учти еще, что при всем при том - это

единственный путь, потому что путь этот только в одну сторону, и ты на

него уже стал.

      - Ничего такого пока не чувствую.

      - Да? А ты погляди на улицу, - он подошел к окну и отодвинул

плотный ставень, и по непонятному фокусу открылся вид на бухту, и

видны стали совершенно неподвижные, будто заколдованные, корабли

среди  беспорядочных волн, гребни которых достигали верхушек мачт,

пена, как слюна бешеной собаки, светящаяся в таком же бешеном блеске

молний, - это же самое творится как минимум в миллионе

минимально-различимых альтернатив по обе стороны от нас, и все потому

только, что ты чувствовал некую тягу, и стремился к чему-то такому. Ты

сплел вместе такое количество маловероятных событий, что какая-нибудь

в этом роде пакость просто не могла не произойти.

      Он был слишком многословен, - или возбужден, и оттого говорил

слишком много. Казалось мне, что он с трудом сдерживается от того,

чтобы не начать потирать руки. Он сказал дело, но сам по себе все

равно мне не понравился. Кроме того сказанное им по его же определению

было для меня бесполезно. Мое неодобрение он почувствовал, или, может

быть, просто увидел и потому принял вид глубокой задумчивости. Потом

лицо его просияло:

      - А! М-м... знаешь, что? Пожалуй, не все так безнадежно вблизи.

Словами объяснить нельзя, взять и врезать тебе Безусловный Символ - не

хочу брать на себя такой ответственности, а вот ежели на примере?

Поймешь - так хорошо, а нет...

      Я кивнул с видом такого пон-нятливого, но при этом скромного

слушателя:

      - Значит, - пока что и не нужно.

      - Вот и ладно. Пойдем...

      Путь наш во всяком случае лежал через входную дверь, и мы снова

оказались под дождем, только дождь этот был неожиданно теплым, он

шумел в кронах и наискось лупил по кронам деревьев, которых сроду и не

росло на мысе Хай. Здесь в густом, парном тумане угадывались а поверху

и виднелись настоящие заросли, заливаемые потоком теплого дождя,

затопленные неровным туманом, насыщенные неожиданно-сильными и

разнообразными запахами. Я насторожился и вдруг почувствовал, что

шевельнул ухом в направлении какого-то шороха, и поразился этому

своему собственному движению.

      Оглянулся, - и прямо в лицо мне вместе с облаком густого смрада

грянул чудовищный рев. Я не успел разглядеть его, потому что было не

до того, и потом запомнил только это свое впечатление: олицетворение

Смерти. Не тот символ ее, который давным-давно принят между мистиками

и книжниками, не Костлявая Леди в клобуке, а настоящее: тусклый блеск

громадных клыков в разверстой пасти, на расстоянии одного короткого

броска или же нескольких моих, странно-коротких шагов. Никаких

подробностей Ее лика, потому что достаточно этого Знака, понятного по

крайней мере для всех обитателей суши. И я метнулся в страшном прыжке

прочь и в сторону, и стремглав понесся сквозь влажные, мягкие, хрупкие

от избытка сока заросли, а волосы дыбом стояли у меня на загривке, в

крови и голове гудел неподвластный рассудку Ужас, и рассудку, вещи

весьма условной, не было тут места, потому что, явив свой безусловный

знак, за мной гналась без условная смерть. Что-то напрочь лишенное

мистического флера или таинственности, а, наоборот, простое, как хруст

костей на зубах, как десяток раскаленных когтей, вонзающихся во

внутренности. Не страх - знак, заставляющий сделать все-таки выбор, а

страх - приказ, который не обсуждают. Беги! Прочь, потому что тут не

рассуждают. И это, и все дальнейшее я изложил человеческими словами по

возвращении, припомнив и разобравшись в своих переживаниях. Тогда я не

понимал и не рассуждал. Потом моя тактика бега по мелколесью и с

резкой сменой направления, очевидно, принесла свои плоды и мой

страшный преследователь потерял меня. Тут высокие деревья стояли реже,

а низкие - чаще, и выглядели по-другому. Но не только они по-другому

выглядели: Я ПО-ДРУГОМУ ВИДЕЛ. Туман здесь стелился низкими клубами, и

ливень сменился изморосью. Не сказать, чтобы мое зрение ослабело,

видел я по-прежнему далеко, но все видимое стало подобием рисунков,

лишенных деталей реального образа, фотографии или же хорошего

живописного полотна. Цветная графика, задний план мультфильма. Символ

на дорожном знаке, когда не важны подробности и совершенно достаточно

простого Узнавания, обличения немногого важного от всего прочего и

равно-неважного. Цвета - были, только воспринимались они в /Графилон

стандартного вида. Прим.ред./ аспекте. И с той стороны, откуда за мной

погналась Смерть, раздался ровный, пронзительный, всепроникающий

вопль, могучий, бесстрастный и угрожающий, как сирена воздушной

тревоги, только такая сирена, которая возвещает конец света. Хрустнули

хрупкие стволы деревьев с листьями-перьями, листьями-веерами, и с той

стороны возник громадный, возвышающийся над туманом силуэт, движущийся

с невероятной, уверенной ловкостью. Теперь мне не было нужды видеть

крепкие, здоровые зубы Безусловной Смерти, потому что достаточно было

видения этого темного силуэта, пары фаз его движений, - а я видел

движущееся именно так, как будто снято на кинопленку не с двадцатью

четырьмя, и не с двенадцатью даже, а с шестью кадрами в секунду, - и

видение это включило механизм бегства во мне, как рычаг включает

двигатель в автомобиле, совершенно не спрашивая, как это ему нравится,

и не предпочел бы он какого-нибудь другого стиля поведения. Внешнее,

не спрашивая моей воли, распоряжалось моими конкретными действиями,

соединялось со мной просто напрямую, воедино при каждом случае,

который считало важным. И я понесся снова, с необыкновенной силой и

легкостью, то переставляя ноги, как привык делать это в своей прежней

жизни, то без усилий меняя аллюр и прыгая боком вперед почти

одновременно на двух ногах или вообще по-лягушачьи. Никакой усталости

в обычном понимании тут не существовало вообще: это устройство было

много проще, оно драпало, пока Силуэт присутствовал с одной из сторон

и пока само оставалось живо, и останавливалось, когда сигнал

переставал поступать, или когда бегство оказывалось не под силу, и оно

в этом случае просто-напросто дохло. Так что бежалось хорошо, как

никогда, и могу еще отметить великолепную реакцию, с которой я во

время этой пробежки уворачивался от летящих навстречу стволов и

ветвей. То, что заменяло страх, и что я могу назвать Императивным

Страхом или "предужасом" хлестало меня, как ветер, состоящий из

свистящих на лету метательных ножей, летящий параллельно земле ливень

тяжелых тусклоблещущих клинков, так, что отдельные удары, при всей

своей многочисленности, воспринимались порознь, и ветер этот нес меня,

как ветер обычный гонит парусную лодку. И - постепенно начало

проявляться то, что я впоследствии расценил как перегрев, образовалась

равнодействующая из двух стремлений, одно из которых гнало меня "от" а

другое "к", и благо еще, что направления эти совпадали. Скоро под

ногами моими начал дробиться пленками и брызгами лучший и вожделенный

источник прохлады, единственное спасение от перегрева - вода мелкого,

сильно заросшего и очень обширного водоема, и мне стало труднее

улавливать переходы от одного своего состояния к другому. Блаженный

покой, невесомость и плотный, податливый Мир, без малейшего зазора

прилегающий к телу. Что-то вроде серовато-белого светового верха. И

вообще кругом ровная сероватая мгла, из которой то, что движется и

поэтому только и может быть сколько-нибудь значимым, при необходимости

ПОЯВЛЯЕТСЯ. И достаточно мне шевельнуться, чтобы мир двинулся вокруг

меня, став важным и потому зримым. Но и здесь покой оказался недолгим,

каленым стрекалом коснулось тела издалека дошедшее колебание, острое,

быстрое, пронзительное, каждый следующее острие его было длиннее и

вонзалось глубже, а это значило, что упругое и быстрое тело, от

которого исходят острия волнения, стремительно приближается, и пора

двигаться прочь, а потом пришел... запах? Это, пожалуй, было бы самым

точным из имеющихся слов, но только запах этот слился с доносящимися

издали толчками и изменил их: "то, с пути чего следует убраться" -

превратилось в "Трепещущую Смерть", лишая выбора и заставляя бежать,

бежать, бежать... На одном из извивов моего бегства гонящий даже

появился из серой мглы, прогонистым, длинным Знаком, который обозначал

все ту же Безусловную Смерть ЗДЕСЬ. Потом, помню, свет еще как-то был,

и было где-то, не могу пока сказать - где, мое представление о самой

возможности видеть, память моя в форме /Схематизированный графилон.

Прим. ред./несомненно присутствовала во всем этом, иначе я не смог бы

ничего запомнить и потерял бы способность к дальнейшему движению через

Обходимые Двери, даже пассивному, но сказать, что я ВИДЕЛ в обычном

понимании этого слова, - ей-ей не могу. Именно здесь, если и не на

месте назначения, неизбывном и вечном Поле Чудес в Стране Дураков, то

где-то весьма близко к нему, начали проявляться парадоксальные вещи:

окончательно потеряв способность хоть как-то вмещаться в пределах

одной минимально-различимой альтернативы, личность моя расширилась.

Поэтому с продолжающейся редукцией восприятия  вновь возросла

способность к интерпретации воспринятого: это был ад. Не

наивно-огненный, навеянный горячечными галлюцинациями, а Страна Ночных

Кошмаров, иной раз прорывающаяся у многих в виде боязни

пауков-жуков-тараканов и прочей суставчатой живой машинерии, а у

большинства - в виде так называемого "отвращения", как правило

направленного на что-то полужидкое, слизистое, клейко-сочащееся мутной

жижей. Так вот Там - я ощущал присутствие жгучего, хищного студня,

слизистых пропастей, бездн всеразъедающей влаги с такой силой, что

почти видел их. Отделенные, тончайшие струйки пищеварительных соков

смрадным суховеем касались глубин моей личности непосредственно, без

всех буферов, воздвигнутых человеческим организмом, дикая чаща

смертоносных хитиновых шипов, когда всепоглощающий мир окружает со

всех сторон, и нет выхода. Когда НЕИЗБЕЖНОСТЬ смерти через несколько

десятков минут есть НОРМА жизни, и все твое ничтожное, случайное

жизненное пространство окружено чудовищным числом ловушек и

невообразимо, непредставимо мерзких тварей, что сплавляют в себе

бесконечный ужас и нестерпимое отвращение, и сам ты, почти никак не

выделимый из того, что не ты, являешься ничем не защищенной, открытой

ареной для ужаса в химически-чистом виде, когда он даже не заставляет

спасаться, а предупреждает: через столько-то вдохов ты будешь пожран.

Некуда бежать, со всех сторон плотной стеной обступают черные Знаки

отсутствия всякого "будет", ряды их смыкаются. Место Назначения,

финиш, Последний Предел, за которым - что-то уже поглубже, чем смерть.

Но пока ряды не сомкнулись, до меня донесся иной призыв, и его тоже

никак не интересовала моя воля, он просто требовал отдать тот долг,

который обязано до смерти отдать все живое. Для меня, кажется, уже не

существовало направления: здесь летящий в мире Зов сильнее, а здесь -

слабее, а я сделан так, что не могу не двигаться на этот зов. Впервые

за все это страшное безразмерное время - не бегство. Стремление.

Где-то, прорвав сочную, многозначительную плоть, в мир явилось яйцо, и

сопроводившие его в путь соки разнесли эту весть. Если ты готов, то

отдай свое семя, это твой путь в обход Знаков Последнего Предела, в

конечном итоге - единственный путь из замкнутого смертью кольца, это

не меняется, только движение в сторону Зова становилось в течение

миллиардов лет все более сложным. Движение мое поначалу было

медленным, но быстро набрало ход. Я - всплывал все стремительнее,

натянутая до предела суть моя все-таки выдержала, и теперь со всем

проворством сокращающегося резинового жгута вытягивала за собой все

остальное. За широкими окнами во всей красе стоял полдень, на идеально

чистом полу светились и мерцали радужными искрами драгоценные белые

шкуры, полотнища Эманации, струясь и потрескивая, здесь были сложены в

пологие кресло самой изысканной формы. Я ощутил себя стоящим рядом с

одним из этих кресел, до ослепительного восторга знакомая рука

придерживала меня, обнимая сзади, а пониже левого плеча я чувствовал

ни с чем не сравнимую плотную нежность Мушкиной груди. Проводничок,

наставничек мой, находился прямо передо мной в двух шагах и при всей

своей закалке все-таки глядел, сука, в сторону и отчасти вниз. Я был

мокрым насквозь и липким от заливавшего меня смертного пота,

чувствовал себя невообразимо грязным, и внутри у меня все дрожало, но

уже поднималась злость понимания, а потому все эти обстоятельства не

были очень важными. Тем более, все это было достаточно легко

исправить. Мушкино высказывание я начал понимать не с самого начала.

      - Рекорд, значит, решил поставить? Сделать то, чего сроду

никогда не было? Честолюбец ты, дядя.

      - Меня, деточка, тоже можно понять. Соблазн, понимаешь, слишком

был велик... Ведь это совершенно невозможным считалось, по

определению, - а тут такой случай... Ну как было не попробовать?

      - Ага, а такое понятие, как "подлость", на вашем уровне,

насколько я понимаю, окончательно теряет всякий смысл?

      - Только без моральных проповедей, ладно? Зря иронизируешь,

потому что оно в данных обстоятельствах ДЕЙСТВИТЕЛЬНО бессмысленно.

Понимаешь? Не имеет смысла. Потому как ЧТО можно назвать подлостью по

отношению к личности, которой НЕЛЬЗЯ причинить вреда? Никакого, в том

числе того, что в плоскостях называется "моральным". Это все равно,

что писать друг о друге гадости с тем, чтобы никто и никогда не увидел

написанного. Нет скверных поступков там, где нет и не может быть

никакого вреда, подобные нам "веретена", столкнувшись друг с другом,

как правило, этого даже не замечают... Только ему, видите ли,

понадобилось найти... Вот и нашел соответственно, и нечего тут

обижаться, все вполне закономерно...

      - А... остальные?

      - Кого это ты имеешь ввиду? "Блинов", совершенно не связанных

друг с другом? Прости меня, но мораль по отношению к ним, это мораль

по отношению к собственноручно намазанному

за-пару-минут-всего-пару-минут-назад-между-делом рисунку. К пешке в

партии, которую играешь сам с собой. К литературному герою. Я

предвижу, что когда-нибудь ваш туристический подход изживет себя, и вы

перестанете искать гармонию, райские места и беспорочную красоту. Вам

захочется Душераздирающего, страстей, а страсти - возможны только и

исключительно только, как порождение дисгармонии, как горячая кровь,

хлещущая из разорванной плоти бытия, звон, издаваемый осколками

вдребезги разбитых жизней. Правильное - просто, красота, как и истина

- единственна, а вот причудливых изгибов дисгармоничного возможно

поистине бесконечное число, интересно же, на какие осколки разлетится

какая-нибудь хорошенькая игрушечка, если ее, к тому же, и не жалко?

Цивилизация, сокрушенная приблудным астероидом, - но непременно так,

чтобы пришибло все-таки не всех. Романтичная недотрога, проданная в

публичный дом на предмет, скажем, анального секса. Распад империи, но

обязательно так, чтобы с одной стороны - вроде бы как ни с того, ни с

сего, а с другой - чтобы загнивание было ра-аскочным... Война, - но

такая, чтобы, значит, инициатива переходила из рук в руки много-много

раз, и совсем вроде бы побежденные вдруг, под оч-чень логичным соусом,

воскресают, и вот уже согнуты их торжествовавшие супостаты. Не

встречались ни с чем подобным, а? Вы из любопытства захотите

посмотреть что будет, если, к примеру, вот ето - да поменять на во-он

енто, как когда-то из любопытства заглядывали в конец книжек, но при

чем тут какая-то мораль? Где ей тут найдется место?

      На протяжении всего этого времени я только слушал их разговор,

приходил в себя и во всяком случае помалкивал. Вспышка ослепляющей

злости, слава богу, миновала без внешних проявлений, и теперь ярость

моя горела ровным, прозрачным, гудящим огнем. Я поднял голову и

процитировал: "По мере того же, как Нечистый дух непреодолимой Божьей

волей вздымался ввысь и все ближе к источнику всякого Света и всякой

Благодати, его одолевали все более сильные корчи. Он закрывал глаза и

прятал их от света, изгибаясь. Тело его как бы обгорело и оплыло.

Когда же бес был подъят и еще выше, глаза его лопнули и вытекли, а

потом не выдержало и все существо его, в конце концов совершенно

превращенное во прах..." - Точно не помню, но, кажется, дальше там

было что-то о том, что:"...сама Благодать не во благо тем, чей удел -

пребывать в седалище у Сатаны. Всеблагий в бесконечном милосердии

своем не отвергает, разумеется, не только грешников, но и самих Адских

Духов во главе с Повелителем их, но всякий дух отыскивает место свое

сообразно природе своей, и отвергающий Благодать соответственно этому

как можно дальше бежит ее, оказываясь в чертогах вечной погибели".

Насчет седалища Сатаны - сильно сказано, правда?

      Он прервал свои соловьиные рулады и зыркнул на меня так, что я

бы, наверное, перепугался, не произойди всего предшествующего.

      -.Ты это к чему?

      - Не знаю, - я старательно пожал плечами, - наверное, - так

просто. Пока я слушал вашу компетентную и эмоциональную речь, нет-нет

- да ловил себя на предательской мысли: а не выдаете ли вы за суть

вещей собственную свою тягу к тому, что называется Цветами Зла? К

эстетически-совершенным и причудливым бедствиям? Мне приходилось

слышать о таких, кого подобное привлекает, как запах падали - гиену.

Так нет ли здесь, - вы только поймите меня правильно, - чего-нибудь

подобного?

      - Нет ни добра, ни зла для игрушек. Нет ни добра, ни зла в игре.

Когда до тебя дойдет эта простейшая мысль? Ведь все варианты того, что

ты так красиво назвал Цветами Зла, - спасибо тебе, - все равно в

некотором роде существует, присутствуешь ли ты при сем или нет, знаешь

об этом, или нет... Ведь это же совершенно бесспорно!

      - Не знаю, - я опять пожал плечами, почувствовав, что мое

бесстрастное умничанье выводит его из себя, - более того, - знать не

могу. Принципиально. То, чего я вообще никак не знаю, в некотором роде

и не существует. Увы! А насчет игрушек... Вот мне тут ни с того, ни с

сего в голову пришло: а что на свете - не игра?  Когда в шахматы

играют два гроссмейстера, получается произведение искусства.

Понимаете? Я к тому, что до игры ее не было, этой партии, они оба были

меньше ровно на эту партию. В результате этой игры она возникла, как

некая сущность и обрела уже собственное существование. Любой творец из

истинных играет с равнодушной реальностью, и эта игра извлекает из

абсолютного небытия - небывалое. Да, чуть не забыл, путь мужчины и

женщины, достойных каждый - своего высокого звания, друг к другу, -

тоже называется любовной игрой, и речь тут идет не только о постельных

изысках. В результате получается новая сущность, которую прежде по

наивности именовали душой, - а вы, если не ошибаюсь, именно ее

именуете "блином"? И неизменно, если играет с камнем, со словами, с

кистью или с другим человеком мастер - получается новая сущность, а

если за то же самое берется...

      Тут Мушка меня перебила, подсказав самым что ни на есть любезным

и проникновенным тоном, певуче:

        - Дерьмо. В таких случаях тоже почему-то непременно получается

дерьмо.

      Все-таки, что ни говори, - а мы уже пара сплоченная. Одна

сатана. Я развел руками:

      - После того, что произошло, не могу спорить со своей подругой.

Могу только соглашаться, - и, повернувшись к нему спиной, я поцеловал

ее в губы, так, словно его тут и не было, - у-у... С-счастье мое! И

что бы я без тебя делал?

      Он скривил губы:

      - Ты еще увидишь, если захочешь, как она в тысячах разных

обликов тысячи раз изменит тебе с тысячами мужчин, женщин и животных,

я вижу это так же ясно, как вас сейчас, и поэтому я смеюсь, глядя, как

вы нежничаете. Но отчасти ты прав: вряд ли конечно, но все-таки, может

быть, без ее решительного и остроумного вмешательства ты, умник, так и

застрял бы в этом самом седалище...

      - Я не склонен ее переоценивать. Я склонен ее недооценивать. И

знаете - почему? Потому что она бесценна и неоценима. Вот ежели бы вы

- да были бы честным человеком, то непременно со мной согласились

бы... Но это к слову. Как вы, безусловно, понимаете, больше ваш номер,

равно как и все, ему подобные, не пройдет, - он, облизав сухие губы,

мимолетно кивнул, - так скажите просто так, - почему? Я не слышал

предшествующего разговора, догадываюсь конечно, но все-таки?

      - А дело в том, мой любезный, что ты чуть ли не целиком собрался

в считанных альтернативах, все твои ноуны были наперечет и во всяком

случае хорошо достижимы... Говорю же - соблазн был велик, никогда не

видел, чтобы так компактно держались. Только Вениамин, но он особая

статья... Дикая, никогда больше не повторявшаяся комбинация зверя,

беспощадного дикаря и человека, цивилизованного отнюдь не

поверхностно. До него только к старости дошло, ЧТО он, по сути,

делает...

      По тому, как Мушка, которую я обнимал за плечи, стала, играючи,

откидываться на мою руку, я понял, что сей мудрец ей надоел, и она

сейчас что-нибудь отмочит, поэтому предупредил ее:

      - А вам, значит, с самого начала все было ясно? Кажется мне, по

вашему неподражаемому презрению к "блинам" судя, что вам кто-то другой

показал доступ к Обходимым Дверям и открыл первые из них. Ей-богу это

заметно...

      Как говорится: "В глазах его что-то мигнуло." - и он заткнулся.

Кажется, что было ему все-таки как-то неловко. И впрямь, наверное, с

непривычки тяжело говорить с человеком, которого только что пытался

загнать в слизистый, жгучий, зловонный, безмозглый ад без всякой

надежды из него хоть когда-нибудь выбраться. И стало мне интересно,

чего может стесняться такой вот тип, попытки совершить подлость, или

же того, что подлость эта не удалась? Тут он повернулся к Мушке:

      - Учтите, милочка, приятель ваш - страшный человек. Такие

возможности - и в таком дурацком возрасте. Любая злонамеренность

покажется ерундой по сравнению с развесистой глупостью такого вот

юноши...

      - Простите, дяденька, - перебила его она, подпустив к голосу

эдакой страстной хрипотцы, - мы вам, наверное, надоели. Кроме того мы

тоже спешим, потому что я т-так соскучилась... Аж между ног мокро. Так

что, ей-богу, - он мне больше нужен.

      Глаза у нее опять были лютыми и желтыми, как у  какой-то

обобщенной хищной кошки, чего-то половчее, поковарнее, поопаснее

любого леопарда. С известных пор она вообще изменилась разительно, но

не исказившись, а словно бы именно что обретя свой истинный облик, как

бабочка, наконец, вышедшая из куколки. Он некоторое время молча глядел

в эти глаза, а потом буркнул:

      - Тебе будет легче. Стихийная натура, не ведающая греха,

поскольку не ведает и сомнений.

      - Тем не менее, как человек справедливый, вынужден вас

поблагодарить за науку. Экскурсия получилась оч-чень познавательной, а

кроме того вы навели нас на ряд интересных идей парного, так сказать,

разряда... Некоторые из них я рассчитываю воплотить прямо в ближайшее

время. Раскланяемся, но обниматься на прощание не будем… Удивительно

однако же, - искал кого-то, способного разрешить мои сомнения, а

встретил мелкого, но безжалостного пакостника, причем совершенно

бескорыстного. Своего рода альтруизм навыворот. Печально однако,

сударь, что своровать можно даже Доступ, а вы все-таки вор. Очень на

то похоже.

      - Вот как? Не буду ничего доказывать, было бы кому... Но на

прощание все-таки скажу про другую сторону... Про прекраснодушных

мудрецов, вытаскивающих на свет божий страшные сокровища, и забывающих

положить их ХОРОШО, и они остаются лежащими ПЛОХО, про

основоположничков, в неизреченной своей мудрости забывающих, что люди

бывают разными, и не ко всем следует поворачиваться спиной. Он всю

жизнь добывал, пробирался-карабкался, а некто другой увидел,

сообразил, и воспользовался, - кто из них умнее? А сам ты? Пришел,

нарисовался, слюни пустил... Хоть бы подумал, - кому ты нужен,

просвещать тебя? Но это ладно, это полбеды... Куда страшнее, -

разумеется, с твоих же собственных позиций, - те, которые преподносят

всесокрушающие дары каким-нибудь несчастным за то только, что они

несчастные... Или притворяются несчастными. Вот уж глупее и опаснее

этого вообще ничего нет. Глупость есть грех, страшный грех, и грех

смертный тем более, чем с более серьезными вещами приходится иметь

дело.

      - А-а-а... Следуя вашему совету, делаю вывод: помимо

чисто-научного интереса, стремления к рекордам и естественного

недовольства тем, что вашу милость побеспокоили, имело место, так

сказать, нечто вроде личной просьбы: мол, ежели встретите такого-то, и

представится случай, и ежели вам не будет слишком трудно, то устройте

ему веселую жизнь. А того лучше - отсутствие таковой. Чтобы, значит,

на себе убедился, что ни одно доброе дело безнаказанным все-таки не

остается. Считайте, что просьбу выполнили. Вот только, - прошу покорно

простить, - выводы будут несколько отличные от тех, на которые вы

рассчитывали. Все верно?

      Он смотрел на меня и молчал.

      - То, что вы сейчас делаете, имеет свое название: "Мы не

подтверждаем и не отрицаем. Тоже тактика. Ну и на здоровье. Saрienti,

как говорится, satis. Продолжайте вербовать добровольцев и всех вам

благ.

      Когда мы выгнали его на хрен и проветрили помещение, Мушка

спросила:

      - Ты что, правда его разыскивал? То-то я гляжу...

      - Правда.

      - И зачем тебе понадобился этот болван?

      - Думал услыхать от него что-нибудь умное, полезное и

душеспасительное.

      - Меня бы спросил. Я бы тебе сказала, что ты самый умный, и

всегда сообразишь, как поступить. Что ты самый добрый, и никогда не

сделаешь ничего особенно плохого. Что не нужно выдумывать себе

каких-то проблем, пока они не возникли, а жить нужно, как хочется.

      - Ты понимаешь, что он в чем-то прав? Что-то очень скверное

можно вытворить без злого умысла, просто по глупости или даже по

элементарной безалаберности. Даже из жалости и желания сделать

человеку хорошо… Кажется, со мной как раз так и получилось.

      - Нет. Я в это просто не верю, значит, этого и нет. Ты подумай,

и сам увидишь, что ошибаешься. Ты поживи, и увидишь, убедишься сам.

Если уж ты решил, что поступаешь правильно, если не мог по-другому,

если у тебя именно этого просило сердце, то дело это в конце концов

обернется к добру. Не спорь со мной, ничего не хочу слушать, я все

равно права. Ну не хмурься, а то у тебя морщинки будут...

      А вот попробуй тут поспорь, если тебя после каждой

формулировочки целуют и потихоньку, в самой что ни на есть коварной

манере тормошат, и прижимаются к организму всякими местами. Лично я -

пас. И, что характерно, философию всяческую тоже отбивает напрочь. А

потом, в перерыве, когда мы улеглись рядом, глядя в потолок, и

переплелись хвостами, она неожиданно сказала:

      -Ты только обещай не психовать и вообще... Понимаешь, сегодня

пробовали не только с тобой...

      "Нового знакомого ее звали Тимофей, и был он истинным,

чистокровным представителем рода Птиц. И еще, в свои шестнадцать лет,

завзятым любителем Крылатых, как даже и в середине двадцатого века

среди европейской аристократии (равно как и среди богатейших

бизнесменов, скажем, Техаса) существовали и существуют завзятые

лошадники, а среди неформальной молодежи - фанатичные любители и

знатоки мотоциклов. Внешность незнакомки поразила его в самое сердце;

вообще со времен достопамятного посещения Гнезда она вдруг заметила,

что на нее как-то вдруг, сразу стали обращать внимание мужчины самого

разного возраста. И на улице оборачивались, и по-всякому знакомиться

пробовали, и поголовно выглядели при этом страшно глупо. Тут случай

был куда более серьезный: помимо внешности, она оказалась для него

идеальным слушателем. То есть таким, о котором можно только мечтать:

она не меньше, чем он, интересовалась Крылатыми и была при этом

новообращенной, внимавшей его словам (весьма, надо сказать,

компетентным), как некоему откровению. Да будь она при этом хоть

крокодилом в юбке! Таким образом, она из его бесконечного монолога

почерпнула массу полезных сведений, и в их числе аксиому, согласно

которой Настоящего Летуна можно было усадить в стандартную машину

только, разве что, в бессознательном состоянии. Настоящий - сам

запрограммирует матрикатор, да, и сам место подберет для посадки, и

никаких ростовых бассейнов, а главное, дождавшись, положив массу

трудов, иметь силу и мужество уничтожить Крылатого, если он не будет

удовлетворять всем твоим требованиям, да, и все начать снова. Тогда

это будет вещь, а все остальное - кон-няги, в самом лучшем случае,

лыжи нетесаные и не от той ноги. Да на, попробуй, сама убедишься...

Кто его знает, что думал по этому поводу Тимофеев папаша, но

недовольства, во всяком случае, не высказал. Он, поглаживая роскошную,

густую, желтовато-белую бороду, глянул на Мушку, на отпрыска, снова на

девушку, явно прикидывая мно-ого самых разнообразных обстоятельств,

и... не высказал. Невзирая на рекламу, Мушке не показалось, что

Тимофеев "Фотбит" так уж разительно превосходил ее Гешу, зато там была

масса всяческих наворотов, штучек и атрибутиков, которые, ничего не по

существу не меняя, были, как она поняла, жутко модными, вроде цепочек

на клешах. Среди всего прочего в этом роде тут присутствовал в том

числе и метатель: чин по чину, спаренный, на том же принципе

работающий, что и ружьецо, которое она держала в руках тогда, в

Перстне. Разница состояла в том, что здесь восьмиграммовые пули

сигарообразной формы в активной оболочке типа "суперслик" обретали

относительную скорость порядка сотни километров в секунду, даже и при

этом оставляли за собой огненный след и, разумеется, не нуждались в

заряде. Тут не важны были уже такие привходящие обстоятельства, как

относительная прочность вечно спорящих между собой Брони и Снаряда, и,

аки Голая Правда, обнажалась суть процесса: просто-напросто сорок

мегаджоулей, выделяющихся на площади менее половины квадратного

сантиметра поверхности мишени у дульного среза. И - не настолько уж

меньшую энергию на довольно значительном удалении от него. Этого не

выдерживали никакие материалы, включая бездефектные. Короткий,

страшный взрыв, и труднопредсказуемое перераспределение энергии по

линиям наименьшего сопротивления. Официально установка таких вот штук

на геминерах не одобрялась, но оружие на Земле Лагеря настолько никому

не было нужно, настолько никогда и ни при каких обстоятельствах, -

никакое! - в последние полтора века не применялось, что мода эта и не

запрещалась. Пусть молодежь развлекается. Посмотрев, КАК она

пилотирует, тонкие ценители только развели руками: в стиле ее

проглядывало что-то жутковато-неукоснительное, но придраться к нему не

смог бы даже самый придирчивый инструктор. А, поскольку в последнее

время ей стало недостаточно одного неба, "Фотбит" очень скоро оказался

над каким-то зеленым побережьем теплой страны неизвестно где.

      Похоже только, что тут ее ждали и буквально спустя пять минут

набросились на геминер, не пытаясь вступить в переговоры и предложить

сдаться. Вряд ли дело состояло в том, что связаться с ней просто не

смогли, потому что само знакомство началось с пуска ракет

"воздух-воздух", и потом только, когда Интегральный Детектор

Пространственной Обстановки как на тарелочке выдал ей приближающиеся

снаряды, а она попросту, без изысков прыгнула на шесть километров

вверх по вертикали, три реактивных истребителя сами вползли в

детект-зону, снова отыскали ее и продолжили атаку. Геминер мог бы уйти

от них, как от стоячих, в любую сторону. Она, кроме того, запросто

могла бы выбрать какую-нибудь из Альтернатив, где атаки нет. Но

новобращенному пилоту геминеров стало интересно, и она решила вступить

в игру. От того, что она творила в ходе пилотажа, неизвестным воякам

впору было завыть, пустить из пасти пену и взбеситься: молниеносные,

короткие рывки в любую сторону, чередуемые с неподвижным зависанием в

небе на манер Фата-Морганы срывали любые попытки атаки и вообще делали

их безнадежными, а сами по себе напоминали ночной кошмар

летчика-истребителя. Но неизвестные были исполнены решимости все-таки

непременно ее убить и с достойным лучшего применения упорством

продолжали атаку. И тогда она взбесилась неожиданно для себя самой.

Компьютер "Фотбита", как и всех аналогичных машин собственной

разработки Земли Лагеря, состоял из дисплея с переменным объемом

изображения, и немудрященького с виду "якоря", который и удерживал

Расширение, пребывавшее в высокостабильном мире. Такой машине ничего

не стоило обеспечить обыкновенную неподвижность относительно любого из

крутящих фигуры высшего пилотажа истребителей. Вы так уж хотите войны?

Нет, вы ув-верены, что настаиваете? Ладно, будь по-вашему. Фиксация -

залп, маленькая пулька, попав в цель, превращается в ослепительно

сверкающий плазменный шар, крыло истребителя исчезает, как срезанное

бритвой. Подбитая машина начинает вертеться, как веретено, кувыркается

в самом стремительном движении, а потом вдруг разлетается в клочья.

Залп - и второй истребитель вдруг вспыхивает весь сразу и превращается

в огненный шар. Залп, - и в кабине последней машины, зависшей в

немыслимом маневре, вспыхивает ослепительное пламя, а сама она

неуклюже валится вниз. Как и следовало ожидать, - избиение, другой

сценарий был совершенно невозможен, но кто-то все-таки попытался.

Кто-то просто так, на всякий случай, ни на что особенно не

рассчитывая, отследил ее и постарался, насколько можно, ее убить.

Ничего не вышло, ничего и не могло выйти. Это была попытка с

заведомо-негодными средствами, и несчастных пилотов отправили попросту

на убой, но кто-то попробовал, и имел для этого достаточно

возможностей. Следовало во всяком случае проявить осторожность, потому

что кто его знает, что там может быть припасено у неизвестного

доброжелателя с такими широкими возможностями? И нет нужды, что она

подстраховалась, распределив ноунов по значительному числу

альтернатив, все равно неприятно, не привыкла она даже к частной и

обратимой смерти, не жаждет пока что такого опыта ее сущность. Таким

образом она рванула обратно и быстрее поросячьего визга оказалась в

районе Горы на Земле Лагеря, и, между прочим, вовремя оказалась,

потому что тут же решила выяснить, где находится его милость, и

выяснила, и запаниковала, и вытащила его, горюшко непутевое. Тимофей,

увидав запись происшедшего, аж взвыл от злобы и зависти, и если она

понимает что-нибудь в людях, то готовит карательную экспедицию, и

скоро где-то бог знает - где какой-нибудь ночью вспыхнет адским

пламенем некая непоименованная авиабаза, а чем люди виноваты..."

      Я сам не заметил, как оказался на ногах, а она потом

рассказывала, что у меня было страшное, как у припадочного, стянутое

судорогой лицо, и я секунд десять порывался куда-то такое, чтобы

кого-нибудь убить. Уже потом, когда я опомнился, она между прочим

сказала:

      - Ты уж пожалуйста никого не убивай, "блины" там или не

"блины... Тебе самому дороже обойдется, ты это, если что, мне оставь.

      Это она права была. К сожалению то, что я натворил, необратимо,

- по крайней мере, - на пути войны и неукоснительного искоренения.

Будем жить, как живется, и пусть по крайней мере в нашем присутствии

все цветет, и пусть этого присутствия будет как можно больше.







ДЕМОНОЛОГИЧЕСКОЕ ЛИЦО ЛИНГВИСТИКИ



      (Предисловие к монографии "Место так называемого "безусловного

   программирования" в структуре проблемы искусственного интеллекта".

   Тезисы)



      Нам некуда деться от собственного тела со всеми присущими ему

достоинствами и недостатками, с данными всем здоровым людям

возможностями его. Точно так же никуда не денешься от того, что

буквально ВСЕ эти возможности можно считать познавательными

возможностями: некогда, и было это совсем не так уж давно, и

расстояния и вес предметов определялся способностью человека

преодолевать то и другое. Одному - близко, а другому - недоступная

даль, и это в самом деле, по-настоящему. Расстояние, как функция

физической силы человека. Положение это, разумеется, нельзя назвать

трагическим, но оно, безусловно, драматично: человек в процессе

познания НЕ МОЖЕТ обойтись без посредничества собственного тела, как

инструмента познания, и, как всякому инструменту, ему присуща своя

мера аберрации. Часть этих аберраций присуща отдельным людям, часть -

тем или иным группам людей, вроде отдельных наций или цивилизаций,

часть - присуща человечеству, как виду, и коррекция в данном случае

возможна, увы, только при взгляде извне. Мало этого, существуют

особенности поведения, которым дети обучаются от родителей, но при

этом такие, что родители НЕ МОГУТ НЕ ОБУЧИТЬ им свое потомство,

задавая, таким образом, новые рамки человеческой способности к

познанию, и только немногие, ценой колоссальных усилий способны выйти

за эти жесткие границы, в той или иной мере раздвинуть их. Здесь мы

сталкиваемся с извечным противоречием: уже имеющиеся возможности,

навыки, знания, позволяют выжить и в той или иной мере процветать в

существующих условиях, но тяжким грузом, как пушечное ядро на ногах

каторжника, виснут на нас при любых попытках из этих условий выйти.

      У всех вещей, сколько ни есть их на свете, имя является

неотъемлемым атрибутом в той мере, в которой вещи эти соприкасаются с

человечеством, потому что вне имен нет общения и любое людское

сообщество рассыпается, как куча песку. Замкнутость мышления на именах

и системах имен есть неизбежная дань, которую человечество платит

самой возможности вербального общения, потому что однажды дав имя

вещи, однажды условившись, что ЭТО - называется именно так, люди

помещают это имя среди имен, создают отношение нового имени со всеми

прежними, и через короткое время отношение между именами неизбежно

начинает восприниматься, как отношение между предметами. И если вещи

по заблуждению или же по злому умыслу дано ложное имя, у всех, кто

слыхал его, сложится то представление, которое будет в той или иной

мере ложным. Человек может на собственном опыте выяснить, как обстоят

дела на самом деле, но для того, чтобы быть понятым, в жертву

понятности будет пользоваться ложным именем и тем распространять ложь,

и это будет продолжаться до тех пор, пока имя не сотрется, потеряв

изначальный смысл и слившись с тем, что оно действительно обозначает.

Процесс не быстр и не легок даже для отдельных имен, но положение

многократно усугубляется, когда речь заходит о целых системах

подпирающих, обуславливающих друг друга, замкнутых друг на друга имен.

Когда на те или иные темы в пределах данной системы имен НЕВОЗМОЖНО

сказать иную правду, нежели та, для которой предназначали ее именитые

или же вовсе безымянные составители. Примеры у всех на виду, но не

осознаются таковыми, и это парадоксальным образом только подтверждает

справедливость сказанного. Попробуйте на любом европейском языке

описать такую прекрасную, необходимую и ценную вещь, как физическая

любовь: у вас получится либо похабщина, у иных литераторов включающая

в том числе то, что называется площадной руганью, либо лишенное

какого-либо эмоционального содержание описание физиологического

процесса в терминах этакого медико-околонаучно-прилатиненного плана,

либо манерная жвачка, невнятная и запутанная от слащавых иносказаний,

- возьмите любой дамский любовный роман, убедитесь сами. На протяжении

веков патроната христианской церкви, и, опосредовано, христианской

морали, из всех этих языков способность такого рода описания была

СТИХИЙНО но и вполне ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННО вынута, демонтирована, а

какой-либо возврат к корням совершенно невозможен, потому что некогда

бывшее - осталось в прошлом, и стало либо совершенно непонятным, либо

приобрело значение вульгаризмов, и заслуженно, поскольку оставалось

неизменным, когда остальные группы имен развивались и приобретали

новые оттенки. Другой широко распространенный пример - это всякого

рода "канцеляриты" всех народов и эпох, относя сюда же близкие по

назначению эпистолярные жанры сословных обществ и "газетный" стиль в

странах с тоталитарным режимом. В рамках ПРЕДНАЗНАЧЕННОГО для этого

набора имен и формул (а это именно формулы, закосневшие и вовсе не

обозначающие слов, из которых состоят: чего стоит хотя бы пресловутое

"милостивый государь" - по отношению к человеку, которому

предполагается дать пощечину) НЕВОЗМОЖНО сказать ничего иного, потому

что это будет либо не понято, либо не принято. В этом случае в системе

слов совершенно отчетливо отражена иерархическая конструкция всех и

всяческих канцелярий, вовсе не нуждающихся в какой-либо правде кроме

той, что "для служебного использования". В качестве примера

предельного развития таких тенденций можно привести описанный Оруэллом

"новояз", на котором супротив режима сказать что-либо попросту

невозможно. Тенденция эта, таким образом, была замечена достаточно

давно, но в данном случае речь идет не о тенденции, а о том только,

что явление "лингвистической аберрации" носит универсальный характер:

если и не все, то большинство наших представлений носит отпечаток

особенностей мышления тех, кто во времена оны создавал систему имен

для описания того, что в реальности проявило себя, может быть, только

сегодня. Слова громоздятся на слова, соединяются со словами, слова

цепляются за слова и то, что какой-то камень был уложен неправильно,

становится видно потом, когда заметной становится кривизна всей

стенки, и безнадежно опаздывают попытки что-либо исправить. А ведь мы,

став "животными общественными", мыслим в значительной мере тоже

словами! В наших умах, в наших душах так или иначе нагроможденные

постройки из ЧЬИХ-ТО слов становятся НАШИМИ мыслями, заставляя нас

понимать - так, чувствовать - так, действовать так, а не иначе. В

нашем собственном мозгу помимо нашей души под видом систем имен

обитают, по сути, осколки душ всех безымянных составителей

общепонятного языка. Так вирусы из числа не самых одиозных живут себе

в клетке и особо не хамят.

      Вы можете спросить: причем тут демонология? Вопрос этот требует

развернутого ответа. Разумеется, он в первую очередь зависит от того,

что мы понимаем под словом "демон". Согласитесь, что понимание этого

термина в эмоциональном плане отличимо от понимания термина "дьявол".

Любой дьявол - это заведомое зло, агрессивное, одушевленное, нередко

яростное и, как правило, заключенное в уродливую оболочку. Демон -

это, конечно, тоже дух, но имя это традиционно используют для

обозначения не зависящего от нашей воли сложного явления, обладающего

значительным своеобразием. Таков был демон Сократа, который помимо его

воли подсказывал ему те или иные поступки (правильные!), таков был

демон Максвелла, что выполнял определенную работу против

термодинамических процессов. Демон - не обязательно зло, это просто

более или менее сложная сущность со своим характером, и если можно

сказать: "Демон Максвелла" - то в ответ на слова: "Дьявол Максвелла" -

поневоле задумаешься: а чего такого плохого он сделал? Из одних и тех

же букв можно составить похабное ругательство и "Потерянный Рай",

донос на соседа и инструкцию по оспопрививанию. Из тех же нуклеотидов,

из которых состоит наш геном, состоят вирусные кодоны, ТЕ ЖЕ знаки

переставлены в другом порядке, - всего лишь. Точно так же обстоит дело

с деструктивными компьютерными программами, заполняющими

информационные сети своими последовательностями, и разрушающими все

прочие, и не даром их по аналогии назвали "компьютерными вирусами". Мы

можем сказать в самом общем плане: демон это какое-то соотношение,

возникшее вполне случайно, но, возникнув, способное поддерживать себя

само, быть важным исходным условием дальнейшего собственного

существования. Характерным примером демонов могут служить всякого рода

"фирменные" ветры: есть некая местность со своими особенностями, и при

возникновении определенных условий возникает какой-нибудь "тайфун" или

"бора" каждый со своим особым, отличным от всех других характером.

Только в одном месте возникает пресловутый "Мальстрем", и в этом месте

он присутствует не все время, зато повторяется в деталях. Все сущее

дано нам только и исключительно только в соотношениях, ряд характерных

соотношений непрерывен и, начинаясь Мировыми Константами, продолжаясь

какое-то время "простыми формами" заканчивается (из известного нам)

человеческой душой. Не пытаясь ввести какие-то строгие границы,

скажем, что место всякого рода демонов в этом ряду лежит между

простыми формами и истинными духами, обладающими самосознанием.

Обыденное, будь оно трижды необъяснимо, не задерживает на себе нашего

внимания, не кажется сколько-нибудь таинственным и, соответственно, не

вызывает вопросов, поэтому редкие и сравнительно маловажные примеры

"демоничности" кажутся нам единственными в своем роде, тогда как на

самом деле демоничность, носящая в среднем нейтральный (не добро и не

зло) характер, является и почти ВСЕОБЪЕМЛЮЩЕЙ. Сравнительно-сложными

примерами могут служить ВСЕ биохимические циклы, замыкающиеся в одном

или же многих организмах, но слова, привычные нам всем слова тоже

носят "заряд" демоничности, пусть и более простой. ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ

звуков или знаков, которой УСЛОВИЛИСЬ придать определенный СМЫСЛ и

которая благодаря этому постоянно ВОСПРОИЗВОДИТСЯ. Постоянная

воспроизводимость в определенных условиях можно считать практически

определяющим признаком и свойством "демона", "демоничностью" В ЧИСТОМ

ВИДЕ. Слова, одинаковые для всех, понимающих язык неизбежно содержат

элемент чуждости для каждой самостоятельной человеческой души, как до

определенной степени чуждой для организма женщины является плацента,

соединяющая его с совершенно чуждым организмом родного ее ребенка. Они

существуют на том же субстрате человеческого мозга, что и сознание, но

не совпадают с ним, не могут совпадать, поскольку структура их задана

извне, и задана достаточно жестко, а в ходе реального или же

планируемого общения должны находиться "вне" сознания, чтобы

контролироваться им. Душе любого человек навязано общество гораздо

более простых сущностей, характер которых зачастую носит следы

произвола других людей, обычно - давно умерших, живших в совсем других

условиях, давно, может быть, исчезнувших. Независимость нашего духа

НЕИЗБЕЖНО носит относительный и кажущийся характер, мы - рабы

абсолютной, жизненной необходимости общения, и уже поэтому - рабы

давно ушедших поколений, навязавших нам кривую линзу стихийного языка,

языка - исказителя передаваемой мысли, языка - ограничителя смысла,

языка - зашоривателя. Тут, в основном, не было злого умысла. Еще реже

случается осознанный злой умысел. ПРОСТО демоны, без негативной или

позитивной окраски этого термина. Вот только, - если не все демоны

есть дьяволы, то все дьяволы (кроме, может быть, самого Отца Зла,

существования которого мы не будем ни подтверждать, ни оспаривать:

скажем, - по описанию он - истинный Дух, обладающий самосознанием и

целями) есть демоны. Свои дьяволы могут быть и часто бывают среди

сущностей, "присоседившихся" к сознанию в "собственном" ее мозгу;

безусловно не все они имеют единственной причиной слова, но можно

утверждать, что без слов при их возникновении тоже почти никогда не

обходится, слова почти всегда - важные части собственной конструкции

дьявола, овладевающего человеком и заставляющего его совершать

бессмысленные, вредные, чудовищные порой поступки, начиная от

привычного всем алкоголизма, через сложные эквиваленты эпилептических

припадков, когда человек, вдруг выпав из течения индивидуального

времени, творит порой бог знает что, а потом ничего не помнит, и

кончая случаями истинной одержимости, когда в том же теле, том же

мозгу по той или иной причине возникала вторая душа, со своими целями,

как правило - более примитивная, и очень часто - злобная. Более того -

в последнее время возникли технологии, образующие такого рода дьяволов

в человеческом мозгу: то, что называется "кодированием", когда при

определенных условиях человек вдруг совершает действия, совершенно

чуждые его натуре. Это может быть что-то простое, вроде случаев

неконтролируемого стремления к самоубийству при произнесении

определенного пароля, и кончая "подселением" практически второй

натуры, по ночам творящей всякого рода чудеса, о которых ничего не

ведает "дневная" личность. У людей, у целых групп людей, у народов и

наций структура языка и условия жизни не так уж редко формируют

"демонов", являющихся "недо-дьяволами" или "спящими дьяволами", и рано

или поздно найдется, придет, явится в этот мир человек, который

любовно дьявола достроит и разбудит. Это может быть любящая жена,

твердо знающая, как невинными как будто словами довести мужа до

невменяемости. Проповедник-сектант, оплетающий и заставляющий

совершать поступки столь же нелепые, сколь и чудовищные умных вроде бы

и образованных людей. Рок-музыкант, способный своими текстами вызвать

эпидемию самоубийств у своих слушателей. Гадина-революционер,

побуждающий людей собственными руками превратить свое обычное

прозябание в чистой воды ад. Гитлер, умудрившийся вызвать приступ

кровожадного безумия у культурнейшего и ДОБРЕЙШЕГО в мире народа.

Таким людям дан дар доделывать, выращивать и будить дьяволов в

согражданах, и по крайней мере до сих пор это было сродни скорее

искусству, нежели науке, как вот бывает у людей дар воспринимать форму

с цветами или же мелодии с ритмом и удачная стратегия обучения на

собственном опыте. Поприще межчеловеческого общения есть поприще

демонов, и благо еще, когда демоны эти не относятся к разновидности

настоящих дьяволов, когда мразь определенным тоном произносит

содержащую ключевые слова околесицу, и нормальные как будто люди

сходят с ума, и творят вещи поистине дьявольские, непостижимые для

нормального человеческого ума, превращаясь в истинных негодяев,

гордящихся своей подлостью и душегубством.

      "Там, где ты ничего не можешь, ты не должен ничего хотеть" -

говорили римляне, и в словах их есть своя сермяжная правда: уж сказал

ведь, что без слов, без общения, без языка, будь они трижды демонами,

существование человечества НЕВОЗМОЖНО, - так к чему весь этот скулеж?

Это все равно, что сетовать на собственную смертную природу... И так,

и не так, и продолжение чего-то за некий предел превращает это

"что-то" в совсем иную сущность, как бы не вовсе противоположную. Если

язык будет основан на закономерностях познания, врожденно присущих

ВСЕМ людям, а значит, в конечном итоге, структура его будет опираться

на физику мира, определяющую все, включая логику... Если его

употребление станет на какой-то момент времени универсальным... То

общение между различными сознаниями приобретет в значительной мере

характер НЕПОСРЕДСТВЕННЫЙ в том смысле, что не будет посредников,

равно чуждых "передатчику" и "приемнику", в ходе такого общения не

будет места недопониманию, в плане передаваемого знания два духа, два

сознания будут фактически ЕДИНЫ. Совершенно любое знание, включая

любой навык, любое умение даже и того уровня, что называется

мастерством, любой опыт будет передано от одного "Я" к другому, как

сейчас передается какая-нибудь подробная инструкция. Исчезнет

возможность манипулирования людьми через нажатие известных негодяям и

лжецам кнопок. Многие научные проблемы исчезнут, поскольку станет

ясно, что само существование их основано на терминологическом

недоразумении, а относительно других вдруг выяснится, что искомое

знание на самом деле уже ЕСТЬ и все дело было просто в

терминологической "нестыковке" между информацией, для третьих

неизбежно откроются самые короткие и определенные пути решения. При

доведении этого процесса до логического конца можно ожидать

исчезновения не только социальных, но и многих физических недугов

постольку, поскольку они связаны с психофизиологией. Я не наивен, и

понимаю, что даже при предпосылках самых обнадеживающих процесс

неизбежно будет длиться на протяжении многих поколений, но то, что я

перечислил выше, - только самые первые следствия изгнания

демонологической природы человеческого слова, только то, что мы

способны себе представить уже сейчас, вообще же последствия Большого

Экзоциразма в полной мере непредсказуемы и, в случае осуществления в

комплексе своем, могли бы считаться новой фазой эволюции, чем-то, по

важности сопоставимым с обретением многоклеточности. Одна беда, -

никогда этого не будет. Демоны вполне способны о себе позаботиться, и

способны доказать кому угодно, что душистый букет человеческих

гадостей вроде ревности, массового энтузиазма и идиотской

принципиальности как раз и составляет то, что именуется "истинно

человеческой натурой". Помимо всего прочего то, что мы назвали Большим

Экзоциразмом попросту невыгодно сильным мира сего, потому что после

него они перестанут ходить в первачах, перестанут быть самыми большими

кусками закваски, и уже поэтому предпочтут дружбу не то, что с

демонами, а с самыми что ни на есть настоящими дьяволами.

      Принципиальный успех возможен только в условиях сравнительно

небольшой общности людей, типа дочерней цивилизации. В заключение

попробую развеять недоумение профессионалов, держащих в руках эту

книгу с ее длинным и скучным названием, предназначенным для

неукоснительного отпугивания чужаков. Обретя наконец-то элементную

базу для иной жизни, иного способа мышления в электронике и

компьютерной кибернетике, мы в значительной мере нивелируем значение

этого достижения, навязывая младенческому мозгу машины хоть и

кодированные, но свои наборы символов, сложившиеся лет, этак, тысячки

две с половиной тому назад, и придали кодам отношение не такое,

которое соответствует сути вещей и отношению понятий, а то, которое

нам понравилось, о котором мы УСЛОВИЛИСЬ. Автор книги и мой добрый

друг совершил на нынешний момент наиболее последовательную попытку

избавиться от стихийно-сложившихся человеческих условностей в процессе

программирования. Он справедливо предположил, что "0", "1" и

нескольких правил, определяющих, когда очередной бит - удлиняет фразу,

состоящую из уже введенных символов, а когда - увеличивает этот набор,

достаточно для описания ЛЮБОЙ ситуации. Каких правил? А вот именно про

это книга и написана, но, в общем, это те правила, которыми

руководствуется в познании мира младенец, еще не знающий слов и пока

он не знает слов, у-слов-ий, у-слов-ностей, пока душа его одинока в

его теле, а тело - не имеет квартирантов.







Второе включение. Птица





      Молодой человек чрезвычайно-современного вида в

чрезвычайно-современном стиле при большом скоплении народа прижимался

к девице. Трудно было понять, чем и к чему именно он хочет таким

образом прижаться в конечном итоге, потому что девица с умеренной

интенсивностью от него отодвигалась. Не сильно, как это следует по

отношению к незнакомым приставалам, но и не слишком слабо, как это

делается из чистого кокетства, а именно умеренно, - в отношении вполне

даже принятого и узаконенного поведения, принимать которое в настоящий

момент просто-напросто нет настроения. Он, будучи сантиметров на

двадцать выше, с ленивой настойчивостью прижимался, изгибаясь и не

вынимая рук из карманов, а она так же упорно, хоть и вяловато

отодвигалась. Волчицы в подобных случаях просто кусают супруга со

строго дозированной силой: посильнее, нежели в любовной игре, но и

так, однако же, чтобы на всякий случай не загрызть.

      - Молодой человек, вы не позволите на секундочку вашу даму? Мне

буквально на два слова...

      - А!?

      Парень ошарашено оборотился на заговорившего с ними мужчину.

      - Да нет, ничего такого, честное слово только на пару слов.

      - Аньк, ты его знаешь?

      - Не-а...

      Она лениво помотала головой, разглядывая и впрямь незнакомого

дядьку.

      - А чего он тогда?

      Молчаливое, со скучающим видом пожатие плечами. Мужчина на

протяжении всего этого содержательного диалога спокойно ждал развития

событий. Парень в упор глянул на него:

      - Так ты че? Я не поэл...

      -А чего тут понимать? - Удивился мужчина. - Я ведь сразу же

сказал, что прошу вашу девушку на несколько совершенно

конфиденциальных слов.

      Это было сказано совершенно прежним, спокойным и терпеливым

тоном, как будто он действительно не понимал столь ясно выраженного к

нему отношения и совершенно не боится представителя современной крутой

молодежи. В таком случае он заслуживал более тщательного подхода.

Молодой человек оглядел нахала внимательнее, и там было-таки на что

глянуть. На него с почти ангельской невинностью глядели

ярко-незабудковые и ясно-небесные глаза русого мужика лет сорока, с

чуть широковатым лицом. Был он сантиметров на пять пониже своего

длинного, молодого собеседника, но в фигуре, плечах, лапах, во всей

СТАТИ его чувствовалось что-то такое... Чего не создашь никаким

спортом, во всяком случае - только спортом. Борода делала его облик

несколько старомодным, вроде как у купца, ямщика или богатого

крестьянина конца прошлого века. Но, так или иначе, реакция у него

оказалась безошибочной, потому как некоторую паузу в разговоре он

использовал в желательном для себя направлении мгновенно:

      - Ну вот и отлично, я так и ду-умал, что вы правильно отнесетесь

к моей безобидной просьбе...

      И тут он втерся между молодыми людьми столь мастерски, что

девица вроде бы как сама повернулась и отошла с ним на десяток шагов.

      - Э!!!

      - Сейчас-сейчас! Мы на секундочку...

      И, сам не зная почему, парень остался на прежнем месте, вместо

того, чтобы догнать и надлежащим образом разобраться. Впервые в жизни

столкнулся он с образцом наглости ЗРЕЛОЙ, вовсе отличной от того, с

чем он встречался среди себе подобных, и был растерян.

      - Мужик, ты меня, может, принял за другую?

      - Нет. За другую я вас принять не могу, потому что вижу впервые.

      - Свободен.

      И она сделала движение, словно намеревалась вернуться к

оставленному кавалеру.

      - Я вас не задержу. Ответьте только, - какие у вас планы на

сегодня?

      - А я не Госплан...

      - Ага, это надо понимать так, что никаких... Очень удачно,

потому как у меня как раз есть к вам деловое предложение. Предлагаю

обсудить во-он в том кафе.

      - Ты че, не видишь, что я не одна?

      - Ах, простите! Это ваш супруг?

      Она глянула на него с таким изумлением, что другого ответа и не

понадобилось.

      - Так, может, жених?

      - Ой, дядя, с тобой уссышься со смеху! Слова-то какие! Жених-х...

      - Тогда кто он тебе?

      Разговор ей наскучил, и она очень конкретно, одним-единственным

словом на чисто-русском языке, внятно объяснила собеседнику, кем

именно ей доводится парень, переминающийся с ноги на ногу в двадцати

шагах от них.

      И пояснила:

      -Один из.

      Если она рассчитывала его смутить, то, соответственно,

просчиталась: мужик деловито кивнул и деликатно осведомился:

      - И только? Тогда, по-моему, нет разницы.

      Собеседница его с легким всхрапыванием заржала:

      -Это точно.

      - Ну вот, видите... Значит, тем более нет никакой нужды

возвращаться, потому что сказано: без разницы, - значит никто.

      - А ты кто?

      - А у меня к вам дело.

      - Да какое дело-то!?

      - О, это уже похоже на начало делового разговора. Ты в каком

общежитии живешь?

      - А с чего ты взял, что в общежитии?

      - С того хотя бы, что у тех, кто с папой-с мамой, эти самые, -

он ткнул через плечо большим пальцем по направлению к молодому

человеку, - как ты их называешь, выглядят по-другому. Домашняя

девчонка с твоими данными, из какой семьи она ни будь, была бы с

детьми особо одаренных родителей. Так что, уважаемая, живете вы в

общежитии, и есть у вас тяга к неизвестно какому счастливому случаю...

Поэтому из дома в райцентре и уехала. И нашла бы, - да вот беда: сама

не знаешь, как бы он мог выглядеть.

      - Ты, что ль, скажешь?

      - Не-е... Ни в коем случае. Не знаю. Предложить кое-что - да,

предложу, может быть, - понравится.

      - Зна-аю я, что вы все предлагаете!

      - Что? А-а-а... Да нет, честное слово - не это. По крайней мере,

- не о том речь.

      - А о чем, о чем?

      - Вот поедем, и сама увидишь...

      - Да не поеду я никуда...

      Лицо ее как-то сразу стало уставшим, она вяло махнула рукой и

отвернулась, но собеседник ее только с любопытством поглядел на нее,

нимало не теряя надежды.

      - Не поедешь? А что будешь делать?

      Во, - задумалась! Одно это уже неплохо.

      - Найду, что делать!

      - А я и не сомневаюсь! Ухажера своего под руку - и на танцы! А

там - драка или без драки, а потом - в по-одъезд, или, что более

современно, - прямо в общагу!

      - Слышь, старичок, - а не твое это дело. Не твое, милый.

Развелось любителей тоску нагонять...

      Но он продолжал, загибая пальцы:

      - А потом, со временем, - на аборт! На один, - да н-на втор-рой!

Тоже дело. А еще он тебя поставит на хор, и не потому, что это ему

нравится, а чтобы всем раздоказать, как ему на тебя на...

      - Заткнись!!! Брешешь ты все, брешешь! Довести хочешь!

      - Я-а?! Наоборот, хочу показать, что может быть и поинтереснее,

и повеселее. А истерика твоя обозначает, что во-первых - я НЕ брешу, а

во-вторых - что ты сама это отлично понимаешь и, следовательно, дурой

не являешься, как бы тебе этого ни хотелось. Можешь даже не

притворяться.

      Тут он все с той же ловкостью подхватил ее под руку, враз

перевел разговор на что-то там такое, ввернул анекдотец, и она

опомнилась только тогда, когда, хохоча во все горло, подошла к

какой-то иностранной машине. Тут она, затормозив, стала на мертвый

якорь:

      - Не поеду я... Не могу!

      - Жаль. Нет, честное слово, - мне очень жаль, но ты будешь

жалеть и сильнее, и дольше.

      - Угрожаешь?

      - Что ты! Хотя... Понимаешь, нет для тебя угрозы страшнее, чем

угроза оставить тебя, как есть. Ты просто-напросто рискуешь пройти

мимо шанса, который дается раз в жизни. И если в жизни есть что-то

гаже смерти, так это вспоминать потом, как просрал этот единственный

шанс. Это совершенно адское занятие.

      - Ой, достал! Ну давай встретимся вечером, ну не могу я сейчас,

никак не могу!

      - Как же, как же, очень даже понимаем... Хоть и нет у тебя

сейчас никаких дел вовсе, просто решать боишься вот так - сразу...

Твое дело. Когда и где?

      - Ну не знаю! Давай здесь, что ль... В семь.

      Он кивнул, ловко забираясь в машину. Она задумчиво поглядела ему

в необъятную спину. "Да, как же, приду я, старый козел, - думала

девушка в непонятном, ожесточенном возбуждении лавируя среди толпы, -

жди... Шансы какие-то, знаем мы эти шансы, и Кольку разозлил,

проклятый, непременно же на мне теперь отыграется, по-другому не

может, он так-то ничего, но если обозлится, обязательно ему нужно на

ком-то злость сорвать... Ладно, может обойдется, не отлупит, как в

прошлый раз, неделю из общаги не выходила, так ведь наточняк тогда в

рот брать заставит, не больно-то ему это надо, так только, чтобы

покуражиться, ну да ладно, не убудет от меня, лишний раз мимо залета

пролечу, только бы тошнить не начало как в тот раз, хоть бы мылся

почаще, так ведь не скажешь, он тут же расстервенится, а боюсь я его,

боюсь. Он ведь сдуру убить может, чтобы только самость свою показать,

потом знать не будет, что делать, никогда не знает, сначала делает,

потом думает, лишь бы перед дружками своими себя показать, все они

такие, а этот Костик его проклятый, все намекает ему, чтобы не

жмотился с друзьями... Все так, знаю, а не могу я, не могу - и все!"

Первое, с чем она столкнулась, придя в свою комнату, была жесточайшая

оплеуха, от которой как будто что-то треснуло и зазвенело в ухе, а

щека вспыхнула, ровно ошпаренная кипятком.

      - Ну ты, вафлерша, на старичков перешла? И почем сторговались?

      - Да ты что, с ума сошел? Нужен мне этот старый козел!!!

      Парень, приподняв с одной стороны губу, показал в волчьей улыбке

кривые зубы и со злым восхищением покрутил головой:

      - Н-ну дает! И ведь прямо в глаза режет, не моргает...

      И он высказал ряд предположений по поводу секса, по его мнению

имевшего места у нее с незнакомцем, причем с незаурядным воображением

перечислил куда, как и сколько раз что происходило. Правда, надо

сказать, словарный запас при этом был использован самый что ни на есть

минимальный. Она пустилась в бурные и довольно бессвязные со страху

объяснения, а ее суровый повелитель поначалу вгладь ничему не верил, и

покамест еще пару раз смазал ее по физиономии. И ввел ее в такой

мороз, что она сама начала к нему подлизываться и ласкаться, а он все

отталкивал ее, мотивируя это тем, что она неизвестно какой заразы

нахваталась, и тогда она сама нежным голосом предложила ему тот самый

вариант примирения, и почувствовала вдруг, что НЕНАВИДИТ себя за эти

слова. А потом давясь, прошла сам процесс примирения, и он еще хотел

пригласить друзей, дабы они могли быть свидетелями этого процесса, и

еле она его отговорила...В ходе всех этих бурных событий она совсем

было позабыла об обещанном свидании, потом он, парадоксальным образом

но вполне при этом естественно превратившись из грозного владыки

гарема в нуднейшего резонера, занудил ее до зуда в коже и наконец, в

сознании выполненного долга, убрался из ее комнаты, и тогда она

вспомнила, и ни единой секунды не собиралась никуда идти, но чем ближе

время подходило к семи, тем большая ей овладевала тревога. День

перевалил за свою вершину, в комнате старого здания с маленькими

окнами, приспособленного под общежитие, начали исподволь скапливаться

сумерки, хотя до вечера было еще далеко. Нет, не пойду туда, ни за

что, повторяла она про себя, незаметно-незаметно одеваясь. Не пойду, -

продолжала она благие свои намерения, - но и усидеть тоже никак не

получается, такая тоска вдруг почему-то, и не упомню такой, даже жить

противно, пойду просто так - погуляю, жалко только денег мало... Щеки

меж тем отчего-то горели, а в голове стоял гул от бешеного напора

крови, и она даже понять не могла - почему? Из попытки гулять просто

так ничего не вышло, глупые ноги сами несли ее туда, куда она твердо

решила не ходить... Как рука алконавта сама собой тянется к рюмке,

хотя он твердо решил не пить. Нет-нет, незнакомец совершенно ей не

показался, как мужчина, но отчего-то с силой присутствия вновь и вновь

вставало перед ней простецкое вроде бы лицо со спокойнейшими

глазами-незабудками... Собственно говоря, раз уж она пришла, никто не

заставляет ее встречаться! Зайду во-он в тот подъезд и с площадки

погляжу, как он будет топтаться, дожидаючись, хоть посмеюсь... Тут она

и впрямь прыснула, представив себе незнакомца в парадном костюме,

понурого и с букетом гвоздик. Гвоздик было пять: три красных и две

белых. Сказано - сделано, и через пару минут она уже сидела в

облюбованном ею подъезде перед окном на площадке между вторым и

третьим этажом. Перекресток был виден, как на ладони, а ее видеть не

могли, но и при этом она старалась дышать потише. И тут за ее спиной

раздался исполненный прохладного интереса голос:

      - Ну, и что там происходит?

      Обернувшись, как ужаленная, она увидела как раз того мужчину, с

которым так упорно не собиралась встречаться, и он моментально

разъяснил ей ситуацию:

      - Ох, как кстати! А я тут как раз у знакомого сидел... Ну,

пойдем? Я даже побаивался, что вы совсем не придете. И как только

угадали, что я  здесь?

      Глаза его при этом смотрели с такой сокрушающей наивностью, что

Анюта, бывшая вне своих отношений с Коленькой порядочной оторвой,

вдруг покраснела, как школьница, застигнутая за неблаговидным делом.

Вот только стоял он не на лестнице над, а на лестнице под, из ее

положения видимый примерно до колен. довольно скоро они уже сидели в

близьлежащем безалкагольном кафе и беседовали. Он с неожиданной для

себя самого мягкой заботливостью ухаживал за ней, не забывая подливать

какое-то симпатичное вино.

      - Так зачем я вам все-таки понадобилась?

      - Скажу. Все скажу тэбе, дарагая, ничего нэ утаю... Ты кушай,

вон какой тощий...

      - Хватит пока. А то растолстею еще.

      - Деловой подход. Скажи тогда, сегодня утром я прав был насчет

общежития  и мамы в районе?

      - Ну та-ак... Похоже...

      - Ясно. А теперь ответь мне, как ты представляешь себе свою

дальнейшую жизнь.

      - Не знаю я... Не думала, и думать не хочу... Выйдет

как-нибудь...

      - Это - да. Насчет как-нибудь я сильно и не сомневаюсь. А вот

каково это как-нибудь в натуре и на вкус, не знаешь?

      - И знать не хочу!

      - А напра-асно... Вообще говоря, более интересного для человека

предмета просто нет. И когда долго-долго об этом не думаешь, и в

голове одна смутная идея - побыстрее взять от жизни все хорошее, и

чтобы весело было и вообще, тогда в один прекрасный момент вдруг

обнаруживаешь, что золотые деньки кончились, как не было, и это уже

навсегда, и есть только работа, нудная и нелюбимая, которой делается

все больше, и каждый день тысячи мелких невзгод, которые множатся, как

черви в гнилом мясе, а впереди ничего, потому что не вырваться, а

хочется по-прежнему хорошего. И это обязательно, потому что если не

править, то тебя непременно затащит в глухой закоулок без выхода...

Одно утешение, что к этому моменту человек тупеет настолько, что не

ощущает уже, в каком скучном, сером, пыльном живет аду, и не понимает,

что можно по-другому, и только поэтому не сходит с ума, не душится, не

кидается вниз головой с балкона, - с чувством гигантского облегчения.

      Он замолчал, уколов ее коротким, - зрачок в зрачок, - взглядом

отяжелевших вдруг глаз, и зрачки мужчины казались среди голубизны

злыми черными точками. Она оцепенело его слушала, и слова эти задевали

что-то у нее внутри, заставляя зримо представлять все, что он говорил:

      - Вот представь себе декабрь, двадцать градусов мороза,

полседьмого...

      Да, это она. Ей двадцать шесть, одета в драповое пальто с

пятилетним стажем, с каким-то бурым зверем на воротнике. В лицо дует

ветер, что обжигает, как огнем, сапоги скользят на буграх обледенелого

тротуара, под глазом болит от напряжения, потому что ветер заставляет

натужно щуриться. За руку она тащит ребенка четырех лет, который

непрерывно вопит:

      - А-а-а-а-а... Ве-е-етер! Кус-сяется-а! А-а-а-а...

      - Нет, ты замолчишь или нет?! Замолчиш-шь или нет?!

      Она раздраженно рвет ребенка за руку, потому что не то, чтобы

опаздывает, но спешить все равно надо, всегда и всюду надо спешить,

потому что проходная, а ребенок не идет, отстает, виснет на руке,

поминутно падает. А когда он падает в очередной раз, она не

выдерживает:

      - Тебя ш-што, - злобно шипит она, - ноги не держат? Все дети,

как дети, а этот... А ну, - прекрати орать!!! Как ж-же ты м-мне

надоел! Замолчи, УБЬЮ!!!

      Она лупит ребенка ладонью по чем попадя, и истошный рев

переходит в кашель. О господи, только этого не хватало! Ведь только

неделю, как с больничного, а кому нужна работница, которая все время

бюллетенит? Сама собой вспомнилась толстая ряшка мастера, и как

говорил он, брюзгливо оттопырив нижнюю губу:

      - Понастрогали детишек, а работать некому... Мне-то что до ваших

детей? Болеет - так увольняйся и сиди дома, а деньги государственные -

не хрен переводить...

      А подруги говорят, чтобы поласковее с ним была, и не убудет,

ежели и что, он почти что и не годится  никуда... Вот другие могут же,

а она вон несчастная какая, НЕ МОЖЕТ она так, да еще и муж тут же

работает, ежели узнает чего... Она вытирает сынишке сопли, берет его в

охапку и спешит дальше уже бегом. Какой-то троллейбус, - может, и ее,

- подходит к остановке, и уже видно, а бежать еще далеко. А потом

стоять на холоде, придерживая за воротник сынишку, и дергаться:

троллейбус - не троллейбус? Соблагоизволил ли, наконец, показать рога

из-за серого здания банка, или это только показалось? Тот или не тот?

Остановится где положено, или, переполненный, протащится дальше, туда,

где его видно, но добежать уже не успеешь. А потом толкаться и

трястись, да следить, чтобы не раздушили сына. А потом - бегом на

работу. И не видеть дня, потому что темно, когда выходишь, и когда

возвращаешься - тоже темно. И с работы бегом в садик, а оттуда - бегом

домой, и становиться за плиту, и готовить, и посуду мыть, так каждый

день, на всю жизнь, пока не превратишься в изношенную, тупую, никому

не нужную человеческую ветошь и самой тоже ничего уже не будет нужно.

Она даже прикрыла лицо, чтобы мужчина напротив не заметил бы ничего

неположенного, он же тем временем продолжал:

      - А как обстоят дела с жильем у простого советского человека, ты

знаешь не хуже меня...

      Знает она. Кому, как не ей знать-то. И как общежития для

семейных получают, а потом перед сукой-комендантом дрожат. И как

комнатушки снимают из тридцати рубликов в месяц, с умелой травлей со

стороны развлекающейся хозяйки. Потом коммуналка, когда по крайней

мере можно дать сдачи, и все время надо тянуться, копить на

кооператив, потому что все время как-то так получается, что кто-то там

получает жилье вне очереди по всяким разным причинам, а у них с мужем

очередь не движется. И - отдельная квартира, с боем,

правдами-неправдами, исхитрившись, в сорок пять... Еще как она все это

знает, кажется даже, что родилась с этим знанием.

      -А кроме всего прочего на тебе женится почти обязательно

кто-нибудь из ваших, кто-то рванувший в поисках лучшей доли из

райцентра. Народ, надо признать, дьявольски жизнестойкий, но хорошо

жить не умеющий, потому что негде было учиться, представления о

хорошей жизни нет. Кроме того о мужской доблести представления у них

довольно дикие, они считают, что настоящий мужик должен жену материть,

третировать, заставлять делать всю работу по дому, и, - верх шика, -

время от времени все-таки лупить ее по физиономии. Не буду говорить,

сколько среди них пьющих, и это не их вина, потому как - А ЧТО ИМ ЕЩЕ

ДЕЛАТЬ?

      Она по-прежнему не смотрела не собеседника, спрятав горящее лицо

в руки, опертые на стол. Лютая, безнадежная тоска пробивалась даже

сквозь привычное бездумье.

      - Ну и что? Хоть час - да мой! Чего расскулился-то?! Че тоску

нагоняешь?! Гос-споди, - да чего ж тебе от меня нужно-то?

      - Да немногого. Чтобы ты бросила все к чертовой матери, и шла к

нам.

      - К кому это - к нам? Для чего это? Это мы знаем, проходили, не

раз.

      - А ты что - принципиальная противница? Но дело даже и не в

этом, ты нужна для жизни и для всего, что жизнь включает. Я имею ввиду

- хорошая жизнь.

      - Уж не замуж ли, - она злобно хихикнула, - ты мне за себя

предлагаешь? Вот счастье-то!

      - Пока, наверное, нет. Это ты уж сама. Ежели кто понравится. Я

тебе предлагаю другое: жизнь без очередей, без тесноты, без мелочной

злобы и без скуки. Ты не будешь всю жизнь ходить к восьми, зимой и

летом, на клятую службу, каждый день без конца. Всего этого в твоей

жизни не будет, зато всего остального будет весьма и весьма прилично.

В том числе, если захочешь, мужчину. Или мужчин.

      - Да кто вы?

      - Люди, решившие, что остальные живут плохо от глупости, и

решившие играть по своим правилам. А ты будешь, - он начал загибать

пальцы, - работать - интересно, когда выберешь, научишься и захочешь.

Рисковать - со всеми вместе, когда будет опасно. Любить, потому что

БУДЕТ кого, и рожать детей, потому что будет от кого... Обживать

землю, совсем новую и пустую, когда мы ее найдем. И ты никогда не

пожалеешь, если сейчас попросту кивнешь головой.

      - И?

      - И мы сразу же отправимся в путь.

      - Страшно мне как-то...

      - Мы говорили с тобой. Скажи-ка мне, правильно ли я показал тебе

твое будущее? Не худший вариант, потому что может быть в тысячу раз

хуже и очень скоро...

      - Правильно.

      - Тогда ты согласишься, что как бы я тебя не обманывал,

потеряешь ты уж очень немного. Боишься попасть к развратникам? Можешь

не отвечать... А потом вспомни, чего ты в этом плане не пробовала со

своим сукиным котом?

      - А почему ты подошел именно ко мне?

      - Потому что я умею выбирать, и мне это доверяют. Пойдем! В

головокружительную жизнь или в ослепительную смерть, когда от

напряженной борьбы не замечаешь, как умер.

      - Мне в общежитие нужно будет заехать, - она говорила, как в

полусне, будто кто-то за нее двигал губами, - вещи взять.

      - К чертям собачьим, - раздельно проговорил он, - все

необходимое мы тебе дадим. Хотя, - он оборвал сам себя, - документы,

наверное, лучше все-таки взять. Закон есть закон...

      И с этими словами он вдруг ухмыльнулся и негромко заржал над

собственной шуткой. А на улице их ждали. Давешний Анютин ухажер пришел

с тремя друзьями и необыкновенно обрадовался при их появлении:

      - А вот и мы! До чего радостная встреча, а вы, по-моему, не

рады...

      - Почему это, - удивился незнакомец, - мы тоже рады. Только вот

спешим мы сильно. До следующего раза никак нельзя отложить?

      - Спешишь? Это ты правильно делаешь. Анютка стоит того, чтобы

спешить. Сосет - так вообще исключительно. И подмахивает классно.

      - Ну, вот видите... Раз сами все понимаете, - он развел руками и

вдруг рявкнул, - так на хрена на дороге-то стоять?!!

      Дед определенно нарывался, но вел себя настолько не по правилам,

что это даже вызывало тупое недоумение. Преодолев его, молодой человек

на хмурился:

      - Ты че, козел старый, - блеснул он оригинальным подходом в

подборе эпитетов, - не поэл што ли? Объяснить?! А?!!

      Последнее междометие походило на помесь вопля с рычанием и

сопровождалось злобным выкачиванием глаз. Расстраивало только то, что

физиономия собеседника ничуть не изменилась, сохранив неизбывно

наивное выражение.

      - Простите, но я лично от вас никаких объяснений не требовал.

Все, что нужно, я понимаю удовлетворительно и в ваших услугах пока не

нуждаюсь.

      - Н-ну ф-фсе! Н-ну п-падла!!! Пошли поговорим...

      Незнакомец с некоторым сомнением пожал плечами и протянул:

      - Ну-у, ежели только ненадолго...

      И, окруженный стайкой жаждущих его крови парней, вразвалочку

отправился в указанном ему направлении, причем Анюта отправилась на

некотором отдалении следом. Они даже не повели его вглубь двора, решив

объясниться тут же, у арки. Очевидно, - где-то на большой глубине души

парень не был уж окончательным отморозком, потому что даже и здесь

начал все-таки со словесного общения:

      - Так. Слышь, мужик, ты прямо щас идешь... домой, и н-не д-дай

тебе бог еще раз попасться. - Предводитель проговорил все это,

накручивая себя и скалясь, а потом, решив, что достаточно накалился

злобой, вдруг заорал. - Ты понял?!!!

      - Вполне.

      - Не слышу!!!

      Собеседник его сделал шаг вперед, слегка подтянул парня за

рубаху к себе, и во весь голос гаркнул ему в самое ухо:

      - Впол-не!!! - И осведомился. - Теперь - расслышали?

      Тот оправился от акустического удара довольно быстро:

      - Ах, ты...

      И он изо всех сил размахнулся на собеседника, который так и не

дал себе труда отодвинуться. Тут он удивительно уместным движением

ушел от удара, отступив к стеночке:

      - Ну, так мы не договаривались... Речь шла о беседе, а вы тут

руками размахиваете.

      - Да мы тя щас...

      - Да неужто ж драться хотите?

      Один из парней, тот что был сбоку, с мерзким лязгом выпустил из

отвислого рукава железную цепь, а их враг печально развел руками...

      - Да. Удивительно конечно, но факт...

      Стая с неуверенностью, непонятной ей самой, двинулась на него,

потихоньку расходясь в стороны. Еще мгновение непонятливый незнакомец

стоял неподвижно, а потом, с поразительной быстротой ускорившись,

набросился на них с таким ревом, какого им от людей слышать еще не

доводилось. Они, понятно, ожидали, что он не из легковесных слабаков,

но все-таки не ожидали, что он окажется тяжел и силен настолько. Он

налетел на них, как носорог средних лет, с тяжкой молниеносностью

крупнокалиберного снаряда. Кулаки, цепи, ставшие такими вдруг тонкими

лапки соскользнули с него, как с катящегося под гору валуна,

смазанного маргарином, а сами они разлетелись в разные стороны, как

кегли, кроме одного, который был сбит таранным ударом плеча и с

размаху затоптан. Пролетев насквозь их сплоченные ряды, живой таран

проворно развернулся и бросился в новую атаку столь живо, что они

снова не успели встретить его надлежащим образом: еще один был сбит

боковым  ударом локтя, ходившего, как шатун корабельной паровой

машины. Ему показалось, что его ударили в грудь рельсом, бампером

грузовика, кувалдой или чем-то в этом роде, дыхание вылетело из его

груди, и довольно долго ему казалось, что оно туда не вернется, в

глазах вспыхнул сноп синевато-белых, как от сварки, искр, вся

воинственность испарилась без малейшего следа, когда бренное тело его

легко скользило по асфальту. Тот, что был с цепью, пустил-таки в ход

свое оружие, но не успел или же не сумел толком размахнуться, и железо

вытянуло мужика поперек необъятной спины без видимого результата. Он

только вздрогнул и, развернувшись на полной скорости, рявкнул:

      - Убью!!!

      Соискатель был абсолютно противоестественным образом ухвачен за

цепь, перехвачен за руку и с размаху шмякнут о стену, бывшую метрах в

трех. Таким образом на ногах остался только сам Николаша, но к этому

времени чудище, на которое они так неосмотрительно нарвались, успело

остыть:

      - Послушай, чудак, - добродушно пророкотало оно, неуклюже

почесывая спину, - дело-то не во мне! Это же она сама за себя решила,

когда ей дали возможность выбрать... Ты только, ради бога, не прыгай -

не стоит. Драться я не умею, но у нас слишком уж разные...

характеристики. Так что я удавлю, даже если кто из вас с ножом будет.

      Он снова поморщился и крупно зашагал к замершей в арке Анюте.

Молодой человек, словно окаменев, неподвижно смотрел, как мужчина взял

девушку под руку и они согласно ушли прочь. Совсем прочь, непонятным

образом это очень чувствовалось. "Вольво" плавно сорвалось с места и

почти бесшумно заскользило по залитым оранжевым светом улицам.

      - Ух, какой, - проговорила она поглаживая обивку салона, - это

твой?

      - Да как тебе сказать... В общем - наш...

      Когда они достигли места назначения, и он более-менее представил

собравшимся свою находку, а Нэн Мерридью повела ее надлежащим образом

устраивать, мужчины зашевелились, и изыскателю стало совершенно ясно,

что находка его не осталась без внимания:

      - Все так, дорогой мой, все так... Я вполне тебя понимаю, все в

ней, взятое поотдельности, красиво... Но вместе, прости меня,

оставляет впечатление облика... не вполне человеческого.

      - Ага! А еще чего выдумаешь?

      - Да неужели же ты сам не видишь, как много в ее облике

птичьего? Такие огромные, ясные, редко мигающие глаза, - это же не

просто так, это ведь дается для чего-то. И движется на слегка птичий

манер, на редкость точно, но несколько отрывисто, без плавности.

      - Не болтай. Обыкновенная блядешка из райцентра, недурненькая,

но и не более того. Романтик ты, братец, либо же это твое баловство с

красками сказывается.

      - А у тебя, как бы это сказать, - Заклинатель Огня прищелкнул

пальцами, - слишком уж аборигенный взгляд на вещи и людей. Глаза

замылены. Она была девушкой из райцентра, пока находилась в своем

окружении, а сейчас... Впрочем, - в виде исключения не буду прорицать.

Обрыдло. Сам все увидишь.

      - Я не говорил, - хмыкнул Некто в Сером, - ничего подобного

слову "девушка"...

      - Такое впечатление, что это я ее приволок, ты злобно

критикуешь, а я отстаиваю. Зачем же она тогда тебе понадобилась?

      - Господи, да зачем же это может понадобиться баба? Тут все

просто. А вот выбирать - выбирал. Выбрал за красоту, молодость,

здоровье, злость и примитивность. Сложных и зрелых натур у нас и так

чтой-то тошнотворный переизбыток.

      - У вас на редкость потребительское отношение к женщинам.

      - У меня правильное отношение к женщинам. Прислуга, любовница,

устройство для деторождения, при необходимости - робот энного

поколения. Мало, скажете? Да, но, с другой стороны, надо быть идиотом,

отвратительным хозяином и просто вандалом, чтобы плохо обращаться с

таким ценным имуществом... А хорошо обращаться, это, в том числе, и

нежные слова говорить когда это нужно. Баба живет лучше всего, когда у

ней хозяин есть. А рыцари, относящиеся к ним как к святыне, им только

во вред, хотя они этого сроду не понимают. Забрав больше воли, чем

надо бы, женщины действуют саморазрушительно...

      - Вы - неандерталец!

      - И до сих пор жив. И бабы всю жизнь любили. Только не эта. Да и

не для себя брал.





XXII



      Некогда мы были амебами. Несколько позже - чем-то вроде нынешних

медуз и актиний, только попроще. Среди наших предков следует числить

рыб, каких-то вполне уже пятипалых лягушек, зверозубых гадов и зверей.

Стервец, знакомства с которым я так долго искал, - и нашел-таки

навроде того психа, что так долго пытался добраться до спичек! -

напомнил мне это самым эффективным образом. Но никогда, и это следует

подчеркнуть, - никогда среди наших предков не числились черви, раки и

мягкотелые. Я так и ее и спросил по этому поводу:

      - Правда, - печально все это? Есть, оказывается, такие двери,

которые останутся закрытыми и для нас. Это ужасно.

      - Мр-р, - с характерной серьезностью высказалась она, по-кошачьи

валяясь и вытягиваясь на своей любимой белой шкуре, на этот раз, ради

разнообразия, вполне одетая в аккуратную летную форму лейтенанта ВВС

Конфедерации, - включая сюда ра-аскочные остроносые сапоги, - а кто-то

говорил мне, что все, хоть в какой-то мере мыслимое, тем самым уже

существует? Его остается только поближе рассмотреть. Так к чему тогда

нытье?

      - Ну говорил, говорил, каюсь... Только это, видишь ли, не тот

случай, пото... - И тут я осекся. - Потому что,

хм-ладно-не-обращай-внимания-хотя...

      - Я же тебе говорила, что ты жу-уткий нытик. Прежде чем решить

очередную проблему тебе просто для здоровья нужно объяснить, по какой

причине она является принципиально неразрешимой, поставить себя в

совершеннейший тупик, вдоволь позавывать по этому поводу, всех вокруг

ввести в уныние и панику, вызвать упаднические настроения, а потом

взять и все сделать наилучшим способом. Со мной можешь не стараться,

уже давно привыкла и не обращаю внимания... Излагай.

      - Понимаешь, как бы это тебе сказать...

      - Слепи. У тебя хорошо получается, а меня учишь-учишь, а графы

все равно какие-то...

      - Не хочу так. Хочу словами. Хоть немного побыть вполне

человеком.

      Она кивнула, совершенно неуловимым движением оказалась стоящей

на ногах и оказалась у стеклянной стены. Мы - как-то подзастряли на

Мысе Хай, здесь наш бродячий дом бросил якорь, и, растекаясь время от

времени в разные стороны, оптом и в розницу, мы почему-то неизменно

возвращались именно сюда, на Гору над Киалесстадиром. По несокрушимому

окну, по пасмурному небу над холодной водой стекали капли несильного

дождя и чертили извечную, меланхолическую решетку из мокрых следов, -

и она, такая жесткая, реальная, определенная в своей военной форме на

фоне такого вот пейзажа, напоминающего мокрую акварель, на фоне такого

океана, что впору бы поежиться.

      - Для каждого, не бывшего в наших предках, найдется рано или

поздно свой предок, уже общий и для него, и для нас, и в таком

качестве любой тигр и любой спрут существовали для него, как потенция.

В этом плане они, действительно, достижимы для нас, потому что и

действительно возможно не только возвратиться назад, но и посетить

что-то, лежащее в стороне. И в нас, естественно, сохранилось то, что

имеет эту потенцию... Послушай, почему я всегда оказываюсь таким

унылым идиотом, а ты опять оказываешься права?

      - У нас с тобой разные функции. Я - смотрю и думаю. Ты -

слушаешь и делаешь... Слушай, я боюсь даже подумать, что ты задумал!

Минуя прыжки по деревьям, - спрутом немножко поплавать?

      - Да это - тьфу! - Я уже опомнился и включился в игру таким

образом, что невозможно понять, в шуточку я это или же на полном

серьезе. Этот номер можно исполнять на разный манер, но ее заводит

неизменно. - Ты только послушай: вот возник фотосинтез, избыток

кислорода, и сразу же, как обрубленные, отгорели т-такие биохимические

возможности. Мне Петер Фаром говорил, они специальное Расширение

делали, для модели. "Если б - да чуть попозже, когда б они

утвердились, кислород их не сжег бы, и от того жизнь приобрела бы куда

более разнообразные формы" - в смысле того, что потом, когда кислород

все-таки присовокупился бы. Ты представляешь, - говорил я с видом все

большего увлечения, - вернуться до стадии анаэробных бактерий, - и уже

оттуда вильнуть в сторону? Технология-то вся та же, но это были бы уже

такие миры, которых представить уже нельзя... Совсем нельзя,

представляешь?

      Исподволь я уже начал потихонечку, не вдруг, брызгать слюной,

старательно изображая из себя этакого идиота - исследователя, готового

сдохнуть, - но поймать бабочку-дуринку, спалить или отравить весь свет

- но проверить свою гипотезу, ничего вокруг себя не видящего, когда

ему что-то такое приходит в дурацкую голову.

      - А вот еще на уровне "свободных генов" шестинуклеозидный

вариант хорошо бы прове...

      К этому моменту она уже в упор смотрела на меня, зрачки ее

постепенно расширялись, аки жерла Ада, к коим, влекомая ледяным

вихрем, неуклонно приближается грешная душа. А потом она медленно,

как-то сразу двумя веками, мигнула. Не знаю, где она усвоила эту

манеру, но выглядит это совершенно устрашающе, как нечто

нечеловеческое в человеке, вроде Танюшиных движений после Включения. А

она уже начала шарить глазами в поисках подручных средств, и главным

теперь было не отпустить ее с пустого места у окна. И тут я получил по

голове раз, а потом еще раз, а когти у нее на этот раз были из

соображений удобства обрезаны чуть ли не до мяса: вот сколько раз она

на меня нападала, сколько раз побить пыталась, а я до сих пор терплю.

И ни разу у нее ничего толком не получалось, и каждый раз, по

освещенной традиции это заканчивалось сниманием с нее каких-либо

штанов. На этот раз она прекратила физическое сопротивление несколько

раньше обычного, и уставилась мне в глаза сантиметров с двадцати, -

так уж получилось.

      - Нет, ты уж погоди-ка малость. Да отс-стань ты... Погоди, у

меня идея есть... Пошли за мной.

      Кто ее знает, когда она успела придумать такой замысловатый

путь, но успела все-таки, и когда я шел за ней по расширяющейся

ложбине в обход каменного горба, с каждым нашим шагом становилось все

темнее. Когда мы вышли в степь, хоронясь в зарослях почти лежачего,

длинностеблистого кустарника, кругом стояла ночь, или, по крайней

мере, поздний вечер. Над дремлющими пологими холмами по правую руку

небо было все-таки посветлее, там еще горела стылая полоса последних

остатков заката, но небо над головой было уже - как изумруд,

подложенный черным бархатом, неимоверного черно-зеленого тона, без

дураков ночное по здешним канонам небо. Но при том, что это была ночь,

и при том, что я отлично это осознавал, я каким-то образом очень

прилично все видел. Да, цвета сейчас я различал только поверху, а там,

где было темнее - я видел все в разных оттенках серого цвета, как

объемную черно-белую фотографию, и обернулся к Мушке, чтобы спросить

ее, что это значит, и открыл уже свой рот для вопроса, но увидел ее и

закрыл его. Сам все понял. Бесшумно струясь между теней, и сама - как

тень, как сгусток черноты в ночи по левую руку от меня скользила

высокая фигура. И во всем этом кромешном силуэте разглядеть можно было

только одно: огромные, в пол-лица, отсвечивающие желтым глаза со

зрачками-щелями, обращенные на меня, но я сообразил уже, что у меня -

если и не такие же, то уж, во всяком случае, похожие. Донеслось до

меня с ее стороны едва заметное движение воздуха, и я привычно, как

переводят взгляд, потянул по направлению к ней носом. Запах... Уже

был, его можно было узнать, но это было покамест еще не то: скорее -

обещание того, во что он может превратиться, когда наступит ее пора. А

вот наступит она... Послезавтра. Хотя, - это же Она! Она сильнее всех

женщин, и оттого пора ее, начавшись, достигает зрелости особенно

быстро... Да ведь недаром же она увела его от прочих прямо сегодня,

когда еще рано, и поди попробуй только, располосует так, что до зимы

не зарубцуется... Зато есть время поохотиться, и покормиться, и

вздремнуть в тени с полным животом. И время от времени вежливо тянуть

носом, и чуять, как запах становится все более густым, и обретает

новые струи, ветвится, как дерево, обретая при этом неописуемое в

своем великолепии единство... А затем наступает миг, когда запах

перестает спрашивать, и уносит способность рассуждать. Сердце забилось

сильнее, когда я поневоле вспомнил, ЧТО бывает тогда, но я смирил его:

рано. Запах этот станет густым, как у лопнувшей от спелости дыни,

сладким, и рассыпчатым, как перезимовавший, темный мед горных пчел, и

неудержимо кружащим голову, как... А вот не с чем сравнить, потому что

как-то можно совладать с собой, напившись хмельного, нализавшись

Осеннего Корня, можно одолеть любой дурман, потому что только от тебя

зависит в конце концов, насколько себя одурманить, а вот попробуй

здесь, когда наступает момент, и ведешь себя вроде бы осторожно и

дышишь едва-едва, самыми краешками ноздрей, чтобы, учуяв, не хватануть

бы лишнего, и каждый раз оказывается, что этого дурмана не бывает в

меру, и того, что чуешь этими самыми краешками ноздрей, оказывается

вполне достаточно, чтобы напрочь отключить рассудок, и перестаешь

видеть и слышать что-то постороннее. Опять замечтался, а когтями по

роже, между прочим, за удалую охоту тоже вполне можно схлопотать, так

же, как и за несвоевременную активность. Пока что - пора другим

запахам.

      Это был темный, скрытый от лучей только что взошедшего Белого

Кролика - Лабби склон холма, и поэтому я видел тропинку по-другому, не

как обычно, а вроде как едва заметно светящейся слабым серебристым

светом, потому что за день тропа нагревается чуть по-другому по

сравнению с окружающей ее травой, и глаза мои, давно уже ни видевшие

огня различали эту разницу. В Тени, а особенно - в далекие анноуны,

собственно говоря, и ходят ради этого, но проблема остается, точнее -

две проблемы: в самом начале, а порой и надолго сохраняется двойной

стандарт восприятия, и то, что для Тени - повседневная жизнь, для

ноуна - ах! И нужно воспринимать, не мешая, а для этого присутствовать

на самой периферии сознания, действуя только на уровне скрытых

подсказок. Мне кажется, что природа Озарения или Вдохновения именно

такова, а если вмешиваться в действия анноуна непосредственно или

просто неумело, то напортачишь. Тут пример был отменный: что с того,

что тело мое обладает чем-то вроде инфракрасного зрения, если сознание

мое, того, кто сейчас рассказывает все это, НЕ УМЕЕТ им пользоваться,

как новорожденные младенцы не умеют пользоваться зрением обычным и

учатся до двадцати лет, а кое-кто - и всю  жизнь? Само собой, что

допустимо только самое что ни на есть неназойливое присутствие, не

нарушающее безукоризненной механики сознания... И вторая проблема, то,

что я заповедал для себя свято - пытаться, пока на это хватит сил,

описывать все это обычным языком. Чтобы подольше сохранить связь со

своим прошлым "я". Я, быть может, и смог бы надолго сохранить такую

консервативную схему, но это неизбежно и скоро разведет нас с Мушкой,

а это я уже не могу... По слабо серебрящейся тропе, что змеей вьется

по темному мохнатому боку холма - вверх. Бесшумно, но со всей

возможной быстротой, чтобы разогреть и проверить все мышцы, и, заодно,

испытать наслаждение от того, что они слушаются тебя идеально, что

тебе попросту мудрено будет задать им такую нагрузку, чтобы они

попросили отдыха, и я несся вверх, словно скользя над склоном, как

будто это не я бежал, а меня волокло какое-то могучее течение, или

служащий моей воле ураган. Я остановился только у верхнего среза холма

и на вершину почти что вполз, потому что, хоть и не ожидал я никаких

особенно неслучайных глаз в сегодняшней степи под холмом, это еще не

значит, что можно поступать неправильно, а если стоять спиной к Лабби,

то любой, кто стоит на холме во весь рост, виден куда лучше, чем на

пресловутой ладони. У самой кромки небольшого обрыва, получившегося

после оползня, торчала старая и толстая дикая яблоня (а вот попробуй

объясни, как это связались в одно целое комплекс запахов, по которому

я узнал дерево еще до того, как его увидел, и слово "яблоня"? Чтобы

при этом не помешать?), и лучшего наблюдательного пункта

просто-напросто нельзя было придумать. Ночь была почти безветренной,

но движение воздуха все-таки было, в общем, со стороны степи - в ту

сторону, с которой мы пришли. Когда ветер достаточно силен, запахи

пролетают значительные расстояния, почти не смешиваясь, оставаясь

острыми, чистыми, точно и тонко доносящими все происходящее, зато и

распространяются по прямой, и приходится долго бегать поперек ветра,

вдоль фронта его, если хочешь узнать о разных местах, а не много и

точно - но об одном. Когда, как сегодня, ветра почти что и совсем нет,

к тебе, Стоящему Неподвижно, запахи приходят одновременно с самых

разных сторон и в дикой порой смеси, продвигаясь медленно и вроде бы

как сами собой, и тут нужно уметь различать, где то, что осталось по

сю пору, где то, от чего остался только один запах, а где вообще

данные о событиях мнимых, никогда в этакой смеси в реальности не

присутствовавших, обонятельные фантомы, созданные причудливым

смешением неторопливых воздушных струй. Я - умел. О, как это умел мой

анноун! Первые вдохи - Вдохи Добычи, потому что для того, чтобы быть

охотником, прежде всего необходимо не оказаться добычей. Вот одно из

преимуществ неподвижного воздуха: если бы пребывали сколько-нибудь

долго, стоя в засаде, то непременно след отыскался бы; если бы враги,

чужаки, конкуренты или же просто опасные животные в таком воздухе были

бы близко, то никуда бы они не делись, подбираясь даже с подветренной

стороны. Так что, как и положено, будем охотниками. Запах острый,

огромный, опасный и остывший - далеко в степи, вместо того, чтобы

спать, слоняются туда и сюда слоны, потому что у них брачный период,

из-за ушей самцов пахнет пронзительно и страшно, и не дай бог никому

оказаться на их пути, неукоснительном, как у лавины в горах. Табунок

заночевавших диких ослов, под водительством пахучего от почтенного

возраста, но еще жилистого самца, хитрого, наверное, и злого как

черт... Запах... поконцентрированнее, чем положено бы по расстоянию, и

это значит, что устроились они у нагретого за день откоса либо же в

неглубокой ложбинке, даже знаю - где, и дотуда - около минуты хорошего

бега не надрываясь (шестьсот метров, - по привычке оценило Над).

Буйволы, как обычно, залегли широким кругом, головами наружу, по ту

сторону от зарослей кустарника и шагах в двадцати от него. По внешнему

кругу, как серые валуны, неподвижно застыли гигантские быки, и на них

стоя, накрыв головы крыльями, дремлют вполглаза чуткие

птички-спутники... Ради такого случая можно бы, конечно, попробовать:

подать голос, пугнуть, вызвать и подогреть панику, а там, глядишь,

либо мы какого телка отобьем, либо сами в сумятице сшибут и покалечат.

Но сегодня не мне это решать... За полчаса ситуация приобрела

достаточную ясность, и я обернулся спиной к светилу, туда, где в самой

глухой тени скрылась, как средоточие мрака Она. Не знаю, как у нее

получается, но она в таких случаях почти что даже и не светится. Нету

- и все. Я разогрел руки и начал быстро рассказывать обо всем, что

удалось выяснить, а Ночной Язык исключительно подходит для того, чтобы

быстро пояснить что и сколько, с необыкновенной точностью указать -

где, причем именно ЭТОМУ собеседнику. Недаром говорят, что именно

Ночной Язык повсеместно лег во времена оны в основу всех систем

письменности, причем совершенно независимо... Но пока я еще вовсе не

был уверен, что меня видят и что на меня смотрят. Не был я уверен даже

в том, что там, в глухой тени, вообще кто-то есть. Мистика какая-то! И

тут совершенно неожиданно, в полутора метрах от меня, но как раз в тот

момент, когда я сосредоточился на несколько другой точке, она

вывернулась ко мне, на холм, умудрившись не выдать своего приближения

ни звуком, ни запахом, ни сколько-нибудь заметным движением. Если бы

на ее месте был какой-нибудь удалец, я бы сейчас уже валялся, и добро

еще, если просто без сознания. Она стала ко мне в тень: так, она

поняла все, что я ей хотел сказать, но ничего этого, - она покрутила

головой и, блеснув клыками, от души зевнула издав что-то вроде:

"Агх-ах-ах-аа!", - ей вовсе не надо, а во-он по той балочке снизу

учуяла она, здоровенного вилорога-одинца, и хочет именно его. А там ей

стало скучно, и вообще захотелось промяться вверх по склону. Объясняя

все это, она, кроме того виртуозного зевка не издала ни единого звука.

Подобно большинству женщин, она вообще похвально-молчалива во время

ночной охоты. Без рассуждений, как принцип. Чтобы не терять времени,

мы бросились вниз по склону холма со скоростью большей, чем у валунов,

катящихся под гору, не чувствуя своего веса, она скользила рядом, как

тень, совершенно бесшумно и плавно, так, что это даже пугало (наверное

- пугало это только то, что было привнесенным компонентом), но при

этом продолжала свои пояснения: на этот раз, в отличие от того, как

это делается обычно, нападет на зверя она... И погонит тоже она, а он

будет ждать во-он там, за отрожком... И высовываться не будет, а то

она его... Так будет лучше, потому что от нее уже пахнет. Ритуально мы

обнюхались, хотя в этом сегодня не было особенной нужды, но все было в

порядке: время, ночной воздух и холодная вода Уувуу, через которую мы

переплыли по пути сюда, почти полностью стерли запахи дыма, жилья и

фабричной одежды. Потом она с неуловимой глазом быстротой повернулась

и вдоль кромки холма скользнула в ночную степь. Я стал на четвереньки

так, чтобы плотно прижать к твердой почве голени и предплечья, приняв

позу "четыре нити", чтобы приблизительно с равным успехом видеть,

слышать, чуять и ощущать сотрясение почвы. То, что называется "ни

туда, ни сюда". Замер так, чтобы даже дышать самыми верхушками легких,

так, чтобы подпружинивать, компенсировать даже удары сердца. Сейчас

Лабби светила мне в спину, и это было хорошо.

      Вот, по жесткой земле, оставляя ощущение сдвоенных, донеслись

хлесткие щелчки, которые стали более глухими, но и более громкими,

переходя в обычный топот. Почти с самого начала показалось мне, что

зверь бежит не вполне на меня, и тогда я медленно-медленно поднял

голову, чтобы принюхаться "полуторным" чутьем. Да, он несся на меня,

но не так, чтобы вполне подходяще, он несся, как обвал, все укорачивая

и учащая скачки, ветерок как раз пахнул с той стороны, и донес запах

погони. Остро несло потом смертного ужаса, и я очень понимал зверя,

ему было кого и чего бояться, он летел, окрыленный этим ужасом, и

только поэтому еще бежал, как в давние-давние времена бежал я, и ужас

холодным стальным ветром подгонял меня. Еще - пахло кровью, и когда до

меня донесся этот запах, я вообразил себе все происшедшее с такими

подробностями, словно видел своими глазами. Вот зар-раза! Вместо того,

чтобы гнать, как договаривались, она бросилась на вилорога в одиночку,

когда тот спокойно лежал, сытый, свежий и отдохнувший... То есть

поступила самым что ни на есть опасным образом, вопреки всем канонам и

обычаям и... Да, точно, мне не показалось и вилорог действительно

хромал. Теперь я слышал шум погони ушами и совершенно отчетливо а

потому начал медленно-медленно подбирать ноги под живот. И тут я

увидел его. Он летел тяжеловесным, укороченным галопом, сильно

взбрасывая зад, Лабби била ему в глаза, а сам он весь светился тяжелым

ртутным блеском. Когда он подбежал поближе, стала видна огромная

рваная рана до самой кости на его правом плече. Тогда я толкнулся

правой ногой и, сорвавшись с места, понесся изо всех сил к тому месту,

где загнанный, ничего перед собой не видящий зверь окажется спустя...

Необходимый промежуток времени. Прыгнув, я глубоко воткнул когти в

противоположную сторону его толстой шеи и свесился, уваливая его

голову на один бок, так, что он глухо захрапел и закружился на одном

месте, пытаясь вздеть меня в воздух резким взмахом головы. Я позволил

ему это и на миг улегся вдоль его хребта и ударил зверя клыками за

ухом - на удачу. Кровь ударила мне в рот обильной струей, но все-таки

не так сильно, чтобы можно было с рычанием отпрыгнуть в сторону, и с

наслаждением крутиться неподалеку, и легко уходить от неуклюжих и все

более медленных рывков обреченного животного, ожидая, когда он

повалится от потери крови и помрачения. В этом было бы уже другое,

совсем-совсем отличное от упоения схватки, холодноватое и умственное

наслаждение игры и наблюдения. Но этого не было. Скотина, весящая раз

в пятнадцать больше меня, с такими ранами может бежать еще очень

долго. Тут главная опасность в том, что подранка запросто может

перехватить какая-нибудь другая партия, и будет тогда вполне в своем

праве и от всякого греха свободна, а потому я начал кружить его на

одном месте, заходя каждый раз - с новой стороны, но я уже выпил

Красного Молока из его жил, и тут, помимо расчета, присутствовал уже и

азарт кровавого хмеля. Клыки прямо-таки зудели от желания вонзиться в

живую, всех соков исполненную плоть. И тут со стороны вовсе для меня

неожиданной возникла черная, чуть ли не струящаяся в

серебристо-лиловом свете Тень, и зверь на миг замер. Кровь лилась по

его плечам и расслаивалась на влагу, текущую вниз, волну

восхитительного запаха, расходящегося в разные стороны, и слои

ртутного блеска, поднимающиеся кверху, медленно расплываясь и угасая.

На непроглядно-черном фоне ее масти даже при самом ровном и ярком

дневном свете разглядеть можно было разве что едва заметный узор, как

от неровностей бархатистой ткани, на которую луч света падает сбоку, а

ночью - это и вообще было пугающее Ничто, женский силуэт, вырезанный в

теле мира, кусок бездны, в которой горели два желто-оранжевых глаза. К

этому она еще имела привычку хранить на ночной охоте полное безмолвие,

которое, право же, пугало больше самых душераздирающих воплей. Но это,

скорее всего, на взгляд меня-постороннего, потому что по сути дела это

было правильно, - как крайний и наиболее последовательный вариант

женского поведения. Возникнув откуда-то сбоку, она молча, без всяких

задержек вонзила вторые когти обеих рук зверю глубоко в глаза, и он

издал какой-то утробный вздох, тяжело поворачиваясь на одном месте. Я,

воспользовавшись моментом, снова ударил его клыками в шею, в то место,

где пульсировала большая жила, и на этот раз не промахнулся. Кровь

ударила фонтаном, заливая мне глаза, но я уже откатывался в сторону,

не в силах удержаться от победного рыка. Скоро вилорог рухнул на

землю, сотрясаясь в редких, тяжелых конвульсиях, и тогда она

подобралась поближе, чтобы припасть к ране, из которой, хоть и

слабеющей струей, но еще толчками вытекала кровь. Потом зверь замер

окончательно, и она улеглась головой к нему, тихо урча и только

изредка касаясь раны языком, а глаза ее, и без того на редкость яркие,

сейчас прямо-таки горели в ночи. Мудрецы утверждают, что в былые

времена власть женщин, которая и сейчас достаточно велика, была вообще

безраздельной, и глядя сейчас на нее, с каждым часом любимую и

волнующую все больше, я понимал это очень хорошо: вот я тяжелее ее на

треть, сильнее чуть ли не вдвое, а какой я, к Голым Челюстям, охотник

по сравнению с ней? Это даже не смешно. В позапрошлом году, летом,

когда она охотилась далеко на Юге, в звенящих от комаров, заросших

тростником, залитых мелкой водой плавнях дельты великой реки Илихлих,

на нее напал тигр. Я утверждаю, что был он либо слишком уж зол, либо

на редкость глуп, либо, по крайней мере, очень уж молод: от

неожиданности она обозлилась и гнала полосатого дурака мили две через

камыши и протоки, и его счастье, что в той же партии было человек пять

Ревнителей, которые успели-таки вступиться за бедное животное. Те же

мудрецы говорят, что только потом, когда все большую роль стала играть

работа, все более сложная, все более тяжелая и систематичная, мужчины

приобрели хоть какое-то значение. Очень даже может быть. Но ей

все-таки пришлось выйти из своего упоенного состояния, поскольку нам

предстояло еще одно неотложное дело. Само собой, она была весьма

недовольна, подымаясь со мной на ближайший холм: теперь, когда дело

было сделано, надлежало заявить свои права, и хрен бы мне кто поверил

во все привходящие обстоятельства, если бы она не приняла участия. Я,

чувствуя ее недовольство, держался с подветренной стороны и чуть

позади, чтобы не было лишнего соблазна сорвать мимолетное

неудовольствие на мне, но когда мы поднялись на вершину, она тихонько

приблизилась и размашисто, со стороны - на сторону, раза три лизнула

меня в рот и щеки, показывая, что не сердится и даже немного

извиняется за сварливость. "А-а-а-ах!"- полным голосом, во Втором

Мужском регистре начал я, чтобы привлечь внимание всех, кто способен

слышать, а потом увлекся и раскатил конец фразы, опустив лицо к земле,

- грешен, люблю петь. И она вступила удивительно вовремя, исподволь

примешав к раскату длинную, невероятно ровную, высокую ноту

несравненной чистоты. Она возникла из небытия, возросла до максимума,

и так повисла над степью, словно луч, прорезающий темноту и окруженный

дрожащей короной моего всепроникающего, сотрясающего сухую землю

ворчания. Постепенно, в полном согласии замолкли, чтобы всем, кто

слышит, да хватило бы времени прислушаться. Снова подняли голоса, на

этот раз держа одну ноту, и завили два согласных перелива, две вовсе

не мешающих друг другу партии. Желтый Колос, из Клана Пяти Кратеров,

масть "звезды и кольца"... Пламя, горожанка, из Семьи Белого Круга,

муаровая... Охотясь только вдвоем, добыли вилорога-самца, который

теперь лежит... Сто двадцать-семдесят-тридцать три Севера и...

Девятьсот пятьдесят-двенадцать-пятдесят восемь Восхода... Собственная

партия приглашается на ночную трапезу с тем... Чтобы утром без всяких

споров удалиться... Остальных предупреждаем, - тут она подпустила в

голос "сверло", мастерски сжимая горло, страшно красиво, но с явной

издевкой, - что завтра, и еще день после и еще... В круге на

пятнадцать делений вокруг добычи... Говорящие это собираются заключить

брак... Поэтому попавшихся просят не сетовать... Те, кто слышал это,

пусть передадут всем, кого встретят сю ночь и в день после. Нет, что

ни говори, а достойна сожаления участь тех, кто, сообщая, ни к чему не

способен помимо, кто не может превратить этого необходимого ночного

дела в такую вот песню. Я - могу, но и мне редко приходилось петь с

таким понимающим, богато одаренным и вдохновенным партнером, как эта

женщина. Оценили это и те, кто отправился на охоту вместе с нами, и

после надлежащей паузы, обдумав, ответили нам роскошным многоголосым

хором. Особенно подкупало то, что они, похоже, заткнули глотку

Треснувшему Ясеню (из Узких Колец) и Ледяной Струе из семьи

переселенцев, поскольку они поют так, что лучше бы они вовсе никогда

не пели, а по этой причине, как положено, петь любят ужасно. Но на этот

 раз, похоже, кому-то, да будут благословенны дети его а охота -

всегда удачна, удалось их убедить, что для ДАННОГО КОНКРЕНОГО СЛУЧАЯ

голоса их не очень подходят.

      За нас были страшно рады, и не врали при этом, обещали быть

вскорости, и все это отдавало добродушным юмором, вообще характерным

для белой зависти хороших людей. А потом была ночь, и бесшумные тени с

горящими глазами во тьме. Тяжелый брус Малого Огня принес с собой

Терпеливо Стерегущий из Клана Трех Скал, почти молочный, с едва

заметными при свете черными прожилками, масти "мрамор", по которой

почти безошибочно можно узнать северянина, охотника на морских коров и

ластоногих. Здесь он находился на практике, после окончания Высших

Ветеринарных Курсов, - это официально, а вообще это был классический

пример молчаливого искателя впечатлений, человека, обуреваемого жаждой

все увидеть, поохотиться на разную добычу и в очень-очень разных

условиях, подвиться с женщинами, по возможности, всех мастей. Он и

запалил брус с конца, который побагровел, заалел и налился

бело-розовым накалом. Охотник не будет пользоваться открытым огнем,

если к этому есть хоть малейшая возможность: мало того, что сам

провоняешь дымом, так еще и надолго, накрепко сам потеряешь чутье по

меньшей мере наполовину. Жар и сам по себе изменяет запахи не хуже

иной грозы, но уж с этим так или иначе приходится мириться...

Собравшиеся с шутками-прибаутками расчетливо разодрали шкуру вилорога,

отхватывая куски парного мяса, напились крови, пока не свернулась

окончательно, и постепенно охмелели. Женщины завели на три голоса

песню без слов, а остальные начали нарочито-медленный, молчаливый

хоровод, ритмично ударяя ногами о твердую почву, раскачиваясь и хлопая

в ладоши. Постепенно возбуждение наше усиливалось, и по мере этого

нарастал и темп древнего танца, все ярче горели глаза с узкими

вертикальными щелями зрачков, и наступил миг, когда запели, взяв одну

пронзительную ноту, уже все собравшиеся и с этого мгновения пир

разгорелся уже по-настоящему, как положено, а она подошла ко мне, с

деланной скромностью зевнула и повела прочь, вдоль по руслу

пересохшего ручья, и потом через ложбину, и на гладкий каменный берег,

где в десяти шагах чудно, как кит на экскурсии, возвышался наш дом, а

чуть дальше, сливаясь с серым, пасмурным небом, расстилался Океан.







Третье включение. Народ



      Под вечер жар немного спал, но нельзя сказать, чтобы стало

прохладно. Горы поодаль стали уже совсем синими, ясно синело и быстро

меркнущее небо, а не редких, рваных облаках тревожным, красным огнем

догорал закат, обещая назавтра ветреную погоду. Он уже и сейчас тянул

откуда-то, этот упрямый холодный ветерок, трепал полупрозрачное от

жара пламя приземистого, почти бездымного костра. Поодаль стояло

несколько четырех местных палаток, а людей - у костра и на всей

территории лагеря вообще было всего пятеро. Один из мужчин, тяжелый,

темноликий и бородатый, сидя на корточках тихонько перебирал гитарные

струны, а трое других просто молча глядели на огонь. Молчала и

единственная в компании женщина, что сидела на каком-то ватнике,

вытянув ноги строго вперед, словно кочевник, так что понимающим людям

даже смотреть на это было жутковато. Костер, таким образом, хорошо

освещал безупречно-чистое, без единой даже складочки обтягивающее ноги

трико, новенькие, белые, идеально-чистые кроссовки  "Пума" и

выглядывающие из них белоснежные, - не от мира сего, - грубошерстяные

носки с аккуратнейшими отворотами. Один из мужчин пошевелился:

      - Чер-рте что! До сих пор никого... Может, - заблудились?

      Его сосед только неопределенно пожал плечами.

      - Да нет, в самом деле! Кстати, - это ведь ваша идиотская затея,

чтобы непременно встретиться в этой дыре... Ну точно ведь не найдут!

      - Вам легко говорить... Куда захотели, туда и выехали, когда

захотели, тогда и выехали... А нам каково? По-моему, - так самое

подходящее место: с одной стороны - центр туризма, с другой - можно

спокойно поговорить без боязни, что нам помешают. А кроме того, я

вообще не понимаю, к чему вся эта паника? До истечения контрольного

времени, если не ошибаюсь, еще далеко...

      - Контрольное время - контрольное время...

      - Уважаемый Об, - вмешался в разговор третий, - не ворчите. Все

мы в той или иной мере нервничаем. Не знаю, как Нэн?

      Он обернулся к женщине, а она терпеливо улыбнулась в знак того,

что слышала, и промолчала.

      - Мама!

      Бородатый с гитарой, дернулся в сторону, потерял равновесие и

сел. Гитара, упав на камни, издала протяжный, глухой звон, а следом на

ноги вскочили и все остальные, кроме женщины: косо, со

стремительностью налетающего коршуна и басовитым свистом с темнеющего

неба сорвалось громадное треугольное крыло, выкрашенное в пиратский

темно-серый цвет. Подвешенный под ним летун ловко освободился от своей

хитроумной сбруи и во всей красе предстал пред честной компанией. Это

был невысокий, поджарый, носатый мужчина с энергичным сухощавым лицом.

      - Здорово, ребята, - проговорил он, обводя их нахальным

взглядом, и, распустив, откинул отороченный мехом капюшон, - я не

ошибся адресом?

      - Тьфу! - Названный Обом ожесточенно плюнул. - Между прочим -

дурацкие шутки!

      - Зависит от вкуса...

      - Кем слывешь?

      - Как? А, понял... Это уже дело. Позвольте представиться, -

Тайпан.

      И он обошел мужчин, энергично пожимая руку каждому из них,

коротко заглядывая в глаза и отрепетировано улыбаясь. К женщине он

подошел в последнюю очередь, - за все это время она так и не сменила

позы. Нагнувшись, он изящно взял ее узкую руку и по всем правилам

поцеловал, потом глянул в ее лицо и отвел глаза:

      - Господи, красивая-то какая, - пораженно проговорил он, - как

зовут вас, леди?

      - Тут не спрашивают, как кого зовут, - в голосе ее едва заметно

прозвенела насмешка, - все равно тут никто никого не видел раньше, и

если мы не придем ни к какому решению, то имена нам будут вовсе ни к

чему. Здесь спрашивают, - кем слывешь? Этого достаточно. Нэн Мерридью,

- к вашим услугам.

      Он еще раз осторожно посмотрел в ее длинные, насмешливые глаза и

тихонько спросил:

      - Я вам понравился?

      Она опять сдержано улыбнулась и кивнула головой:

      - Очень.

      Между тем откуда-то снизу послышался приглушенный говор, и через

несколько минут на площадку вышла первая группа гостей. Народ тут все

собрался пунктуальный, и за оставшиеся до контрольного времени полчаса

собрались все, из имевших быть, в отличие от слывшего Тайпаном избрав

исключительно древнейший способ передвижения.

      - Кажется, - все, - подвел итог давешний пугливый гитарист,

обводя собравшихся цепким взором, - и кто же начнет первым?

      - А вот хотя бы вы, - пожав плечами, проговорил высоченный

молодой мужчина южного типа, с округлым крутым подбородком, - как

хозяин...

      По-английски он говорил с каким-то странным акцентом.

      - Пожалуйста, - легко согласился бородач, - только я, если

можно, сидя, а? И, восприняв молчание за знак согласия, он с медвежьей

мягкостью уселся по-турецки.

      - Итак, леди и товарищи, граждане и мистеры, положение у нас

создалось несколько парадоксальное: мы отлично знаем, зачем собрались

здесь, мы очертили и охарактеризовали друг друга до подробностей, но -

за глаза, и теперь, зная о человеке все мыслимое и немыслимое,

зачастую не можем сказать, - о каком именно человеке. Назрела

ситуация, замечательно подходящая для веселых розыгрышей, когда о

возможном соратнике известно все, кроме его внешнего вида... Поэтому

предлагаю каждому выступающему сообщать по крайней мере, кем он

слывет. Хотя, конечно, кое-кто кое-кого здесь знает...

Воспользовавшись правом Зачинщика, я, как говорится, повторю

общеизвестное, подведя черту минувшему. А резюме это состоит в том,

что все собравшиеся здесь, за редким исключением, совершенно

независимо друг от друга, не сговариваясь, на основе совершенно разных

наборов сведений равно пришли к выводу о сомнительных, мягко говоря,

перспективах земной цивилизации. Пусть даже речь идет не о

биологической гибели вида Нomo Saрiens, а всего-навсего о безобразных,

кровавых, сокрушительных потрясениях, неизбежных, по нашему общему

мнению, в самые ближайшие десятилетия. Другое, что объединило по

крайней мере, большинство собравшихся, это активное нежелание

пропадать вместе с остальным человечеством, не подчиниться тому

грядущему ататую, многообразные механизмы которого сами же и открыли.

Реалисты, мы понимаем совершеннейшую невозможность не только

переломить к лучшему, но даже и в малейшей степени облегчить судьбу

человечества, поскольку на современном этапе любая новация

технологического или социального плана парадоксальным образом приведет

только к нарастанию дисбаланса между различными социальными и

национальными группами и может просто-напросто ускорить катастрофу,

заменив один ее механизм на другой. Никто из нас до сих пор ни разу не

произносил вслух идеи о создании дочерней цивилизации, но, если не

ошибаюсь, идея эта просто носится в воздухе. И не только идея. Это еще

и эмоция, субъективное, очень личное нежелание многих подчиниться

нежелательной тенденции, отвечая за чужие глупости, чужую

неспособность провести оптимальные решения, за былые ошибки и

неподъемное бремя грехов… "Лично мне это не подходит..." - это серьезно

, господа и товарищи. В отличие от всяческих рациональных обоснований

произвол - это божественно, это вообще, на мой взгляд, самое важное в

жизни и к такому проявлению согласных воль необходимо отнестись со

всей серьезностью. Я, например, не желаю подыхать в атомной войне,

которую без моего согласия затеяли какие-то идиоты. Я не согласен

довольствоваться тем количеством всякого рода благ, которое положат

мне непонятным образом сцепленные чиновники. Я не желаю дышать

отходами промышленности, выпускающей совершенно ненужные мне вещи и

бездарно спроектированной не мной. И случилось так, что мы имеем по

крайней мере теоретическую возможность без всякой помощи

государственных институтов уйти из этого мира, с этой планеты и из

этого времени... Потому как что есть время, как не какие-то его

характерные признаки? А еще меня лично раздражает то обстоятельство,

что в последнее время все на свете обосновывают потребностями

прогресса: если вот это, значит, прогресс, так оно уже поэтому

хорошо... Кому - хорошо? А вот ничего подобного, если это не нравится

лично мне! Знаменитое высказывание относительно "после", относительно

"меня" и еще про потоп, имеет помимо всего-прочего глубокий позитивный

смысл, ускользающий от тупиц, свихнувшихся на морали: на свете нет

ничего вечного, а время моей жизни, если это хорошая жизнь, - тоже

время, не хуже и не лучше никакого другого. Поэтому скажу откровенно,

что главной и единственной задачей своей считаю прожить свою жизнь

так, как мне это нравится. Этот символ веры убежденного, воинствующего

индивидуалиста даже нельзя считать аморальным, потому что применение

любой веры всецело зависит от апологета, а лично мне не нравится

издеваться над людьми, и скучно обжираться, и никак не подходит

проводить жизнь в пьянстве и блуде... Хотя я люблю и то, и другое. Так

вот, спрашиваю я, чего худого будет в том, что я буду заниматься тем,

что я хочу и так, как хочу? Среди почтенной компании, собравшейся

здесь, есть люди, мягко говоря, весьма состоятельные из стран, где это

не является преступлением, поэтому они могут не вполне понять мои

побуждения, а для меня - одна только возможность не иметь над собой

идиота-начальника - уже очень дорогого стоит! Этим людям просто

приходится меня терпеть, потому что без этого кое-что просто-напросто

не получается, но это кое-что - служит их тупоумным, бескрылым,

безобразным целям, а это обидно, и если есть хоть малейшая возможность

изменить это обстоятельство, - я пойду на все. Даже если придется

сдохнуть по ходу дела, - это будет исключительно мой выбор, а помирать

все равно когда-нибудь придется... Относительно же моих возможностей

собравшимся, по-моему, известно достаточно, и на эту тему

распространяться мне не хочется. Добавлю только, что, помимо всего

прочего, я занимаю достаточно высокое положение в том своеобразном

виде, который характерен для нашей страны, и, если потребуется,

могу... Внести свой вклад и в этом плане… Об, призываю вас подхватить

эстафету...

      Тощий, весь жестко-пружинистый, с коротким ежиком

серо-серебристых, стальных волос на голове, Об неторопливо прикурил от

веточки, выхваченной из костра и неторопливо разогнулся:

      - Мир, полный людей, отвратительно-инертен. Это аксиома, всю

нестерпимость которой в полной мере могут оценить только математики,

да еще, разве что, писатели. И тем, и другим писан закон, его мы

блюдем и развиваем, но и развивая - блюдем. Зато в остальном - наша

воля, и строительство наших городов, что крепче камня и прозрачней

воздуха - зависит только от нас, от нашего умения, от нашей силы и от

нашего вкуса, наконец... И, смертельным контрастом этому, - тупая,

инертная, анти-логичная, анти-справедливая, полная анти-смысла жизнь

вокруг. Мы постоянно, только за редким исключением проигрываем из-за

странной смеси нетерпения с отвращением, и только хуже бывает, когда

приспособишься и научишься не проигрывать вполне приспособленным к

этой жизни тупицам, потому что это только усиливает внутренний разлад.

Масса тупиц и людей, которым и так очень даже хорошо, стоит между мной

и делами, которые с обычных позиций пришлось бы считать магией, чудом,

- так чего же мне еще желать, если не превращения окружающего бытья в

мягкий воск, который можно лепить в соответствии с собственной волей?

Пределом моих стремлений по характеру, по профессии и по призванию

является такой порядок вещей, когда самим бытием становится моя

овеществленная мысль, и мир зависит только от меня... При том, что я

реалист и прагматик до мозга костей, я - раб этой холодной и

ослепительной в своей неосуществимости мечты. Впрочем, - иначе она не

была бы мечтой... Поэтому, если мы не предпочтем безделья, я - с вами,

и теперь мне хотелось бы выяснить, кем слывешь ты, любезный

корреспондент?

      Поименованный таким образом поднялся, оказавшись ростом и

фигурой под стать бородатому гитаристу, разве что самую малость пониже

и помускулистей. Квадратное лицо удивляло странным выражением, -

смесью флегмы с абсолютной самоуверенностью, бледно-серые глаза

смотрели сонно и веско, а громадные руки с узловатыми, длинными

пальцами висели вдоль туловища, как гири на якорных цепях.

      - У меня все просто. Всю жизнь я работал. Взявшись за дело, я

никуда не спешил и очень старался. Неудивительно поэтому, что очень

скоро это дело оказывалось сделанным, я слегка досадовал и брался за

следующее. Пока я работал исключительно на себя, мне казалось, что так

у всех, и вообще - все это в порядке вещей, но потом стал браться за

проблемы все менее очевидные, за дела все более сложные, со все более

сомнительным, - как говорили мне Люди Знающие Жизнь, - исходом. Я

по-прежнему никуда не торопился и очень старался, после чего, - увы! -

кончались и эти проблемы, и я почувствовал, что мне тесно в прежних

рамках, они затрещали под напором изнутри. Тогда оказалось, что дела

мои почти никому не нужны. А когда нужны, то пугают. Я доказываю свою

правоту, как дважды - два, и с моими доводами соглашаются, но из этого

все равно ничего не выходит, потому что для Людей, Знающих Жизнь

доводы волшебным образом оказываются отдельно, а их неверие и трусость

- отдельно. Плодовые быстрорастущие кактусы - пожалуйста! Многолетний

хлопок для засушливых районов? Ради бога! Плодовые дубы с урожаем в

пять центнеров с корня? Никаких проблем! Взял заказ на выращивание

леса в пустыне Тар, и выростил.

      - А, так это, значит, вы?

      Тяжелорукий медленно кивнул.

      - Да, это я... Но после этого выяснилось, что не позволяют

политические соображения, и кому-то я крепко с этой пустыней наступил

на ногу... Что прокорм голодающих - суть совершенно пагубная вещь для

производства и Высокого Дела торговли п-продовольствием в этом

охреневшем и оскотиневшемся мире... Что есть более существенные и

насущные дела, вроде как, к примеру, постройки еще двух авианосцев, а

поэтому новая страна там, где жить совершенно невозможно, -

неактуальна, а осуществление проекта даже и при технической

исполнимости - как минимум вредный бред, - или бредовый вред, точно не

помню, - с точки зрения идеологии и Блоковой Политики... Ну скажите, -

куда мне девать себя после всего этого? Так что, господа мои, другого

выхода у меня просто-напросто нет, и если бы не подвернулся вариант с

вами, пришлось бы придумывать какой-нибудь другой выход, вроде

свержения правительства в Аргентине или скупка какой-нибудь страны в

Черной Африке. Мне жизненно необходимо действительно неподъемное дело,

которого хватило бы на всю жизнь. Если на этот раз не ошибаюсь, то

предстоит именно этот вариант. Я буду полезен, как биолог и парабиолог

широкого профиля на стадии подготовки, а после... После предполагаю

действовать в пределах собственной специальности...

      - Полагаю, господа, что мы имеем дело с опасным фанатиком и еще

хлебнем горя с господином... Кем слывешь-то, подвижничек?

      Тот поднял ручонки и с некоторой задумчивостью поглядел на них,

а потом, наконец, проговорил:

      - Фермер. Разве ж это не видно с первого взгляда?

      С этими словами он сел, уступив виртуальную трибуну давешнему

летуну.

      - Да будет известно почтенному собранию, что я слыву Тайпаном,

но имя это отражает, скорее, мое происхождение, а не натуру, потому

что с самого раннего детства я чувствовал в себе нечто птичье, причем

не от тех вполне реальных пташек, для которых полет - только средство,

а от Птицы Вообще, смысл которой - лететь, а цель имеет, в общем,

второстепенное значение. И если кто-то летает сейчас, то существовало

же и стремление к полету, не могло не существовать, было движение в

этом направлении, чтобы подняться над двумя измерениями. Вот и меня,

военного летчика, прежде всего по-птичьи тянет в то, что находится над

полетом точно так же, как полет находится над ходьбой, и уже во вторую

очередь этот вопрос интересует меня, как теоретика. Так вот, узнав,

как сопрягаются мои воззрения на этот счет с некоторыми новыми для

меня работами из числа тех, что почтенное собрание оставило для

внутреннего потребления, я не колебался ни секунды: для меня упустить

такую возможность значило бы смерть до смерти. А главное, - зачем?

Смерть в бою или в деле должна для всякого настоящего мужчины и, тем

более, - для офицера и джентльмена считаться естественной и

желательной. И уж во всяком случае возможность смерти не должна влиять

на решение мужчины в моем возрасте. Вы?

      - Я боюсь повторить уже сказанное, - проговорил очень высокий и

очень красивый молодой мужчина "южного" типа, с тонкими черными

усиками, - потому что в первую очередь тоже хочу видимых сдвигов,

больших свершений. Практика показывает, что подобные вещи происходили

тогда, когда возникали или складывались безупречные, лишенные слабых

мест общности людей. И тогда не имело значения сколько и чего им

противостоит. Так македонцы били персов в любом количестве, сколько бы

их не встретилось, а христиане развалили и опрокинули Рax Romana. Так

нить из бездефектного алмаза режет закаленный рельс, как будто бы это

воздух. Дело в том, что отсутствие дефектов само по себе совершенно

меняет свойства целого, и у меня возникло ощущение, что именно с

такой, практически-лишенной слабых мест общностью я имею дело. Одно

только это обстоятельство внушает определенный оптимизм. А кроме того

- для чего жить, если не для хорошей компании? Обо мне вы слыхали, как

о Ресибире, и это прозвище, очевидно, хорошо передает мой характер.

Столкнувшись с законом социального противодействия, я сатанею, и

тогда, хоть и осмотрительно, но все-таки лезу на рожон, либо же,

напротив, подставляю шпажонку под прущий на меня в лобовую атаку

танк... Если мы придем к соглашению, обещаю использовать эту свою

особенность исключительно во внешней среде.

      - А по-моему здесь собралось не Безупречное Общество, -

проговорил доселе молчавший Оберон, - а банда самовлюбленных демагогов

и надутых павлинов... Господа! Мало того, что вы говорите много и с

удовольствием: вас еще и самих много. А вот дама у нас, наоборот,

одна... Надеюсь, никому не придет в голову возрожать? Нэн, прошу вас...

      Она осталась сидеть, и только подобрала ноги под себя:

      - С одной стороны, - приятно, что здесь есть джентльмены, -

проговорила она с обычной своей холодноватой и бледной улыбкой, - и

относятся к тебе вроде бы как к леди, но я так рассчитывала, что обо

мне в ходе этого мероприятия забудут. Разумеется, я понимаю, что вы

всего-навсего хотели быть любезным и внимательным, но мне-то вовсе не

хотелось говорить на эту тему... Ладно, если уж это строго необходимый

ритуал, я отмечусь, поскольку не в моих привычках увиливать от каких

бы то ни было обязанностей. Так вот, у меня причина проста: в

последние несколько лет мне стало холодно и скучно жить. Настолько,

что становится попросту нечем жить. В той или иной мере это было

всегда, и вся жизнь моя - стремление уйти от этого холода. Тридцать

три года, - а я помню себя с очень раннего возраста, - я живу, как

бесчувственная машина, однажды запущенная с целями, которые не

известны никому. В том числе и мне самой. И всю свою жизнь я ищу пути,

чтобы уйти от этого странного положения, хотя не могу сказать, чтобы и

оно сильно меня волновало, и успела испытать для этой цели много

всякого, хотя кое-что совершенно неожиданно оказалось для меня

полностью неприемлемым. За мной неоднократно пытались ухаживать

мужчины, и я честно пыталась принимать эти ухаживания, а потом наступал

 определенный момент, тогда я как будто бы стеклянела, и на этом

обычно все и кончалось. Пару раз за мной пробовали ухаживать

лесбиянки, которые принимали меня за подобную себе, но уж это было мне

и вовсе ни к чему, я чувствовала это. Встреча с вами - еще один, до

сих пор неиспытанный путь. Его необходимо пройти, как все прежние,

потому хотя бы, что он по крайней мере ничем не хуже всех других

возможностей. Поэтому я с вами, а специальность и квалификация у меня,

кажется, подходящие... И скажите, кто именно из здесь присутствующих

слывет Тартессом?

      Из тени выступил среднего роста человек с кучерявыми черными

волосами, пристальным взглядом как будто бы прищуренных глаз и крутым

угибом на подбородке, обычно свидетельствующим о страшной силе воли и

большом упрямстве обладателя. При том, что был он невысокого роста и

телосложения был хоть и крепкого, но отнюдь не избыточно-массивного,

при первом же взгляде на него непонятным образом чувствовалось, что он

обладает страшной, стихийной физической силой, что сродни силе дикого

зверя с железным костяком и стальными мышцами. Есть такие люди.

      - Я точно знаю, что есть только одна вещь, которую следует

искать: это проявления воли Господней во всем. Мне - жизненно

необходимо убедиться, что и под другим небом душа моя останется

частицей Его. Говорю вам заранее, что считаю вопросы веры делом сугубо

личным, интимным и уже хотя бы поэтому никому не намерен навязывать

своих воззрений. И я, как положено настоящему баску, многое умею и

никогда не отступаю перед трудностями.

      - Пожалуй, - проговорил некто, именующий себя Хагеном, -

высказанных в этот вечер деклараций было вполне достаточно, так что

предлагаю присутствующим определиться в своем отношении к тому, что

предварительно названо Исходом, а после этого перейти к практической

выработке плана наших дальнейших действий. Или кто-то не согласен и

желает еще высказаться?

      Таковых не нашлось и собравшиеся с необыкновенной

организованностью и быстротой перешли к обсуждению чисто-практических

и никого не касающихся вопросов. А итог дискуссии, совсем уже поздно,

внезапно подвел Некто в Сером.

      - А знаете, что?- Он сделал паузу, обводя собравшихся взором,

полным сомнения. - Сдается мне, что ни х-хрена у нас не выйдет... И

знаете, почему? У нас все-таки не хватает какой-то стержневой фигуры,

и я, к сожалению, не представляю себе - какой. Страшно представить

себе - какой.





       XXIII



      У зла все-таки есть - цветы. Теперь-то я вспомнил один эпизод,

который мог бы и раньше объяснить мне этот немудреный факт, если бы я

только проявил тогда это желание - понять. Тот случай относился к той

категории, которую мы все более всерьез именуем в последнее время

"одиночным разрядом". Там не было ничего особенного, просто-напросто,

будучи в сумрачном настроении я в своих одиноких блужданиях забрел в

широкое и бесконечно-длинное ущелье, где в сером небе над самым

горизонтом, касаясь его в вечном закате, светило мрачно-лиловое

светило. Здесь, в берегах из густо-синего, монолитного, чуть

морщинистого гладкого камня текла горячая красная река, и ровный,

мощный, всепроникающий рокот сопровождал ее неукоснительный бег.

Кое-где на берегу виднелись то ли какие-то подобия тощих

зеленовато-желтых хвощей, то ли вовсе древовидные кристаллы. Из

бесконечности - в неизвестность текла река, и с трудом можно было

разглядеть противоположный берег у Реки Крови. Тут же мне пришло в

голову, что впадать она должна непременно в Море Мутного Огня, и я

успел прикрыть рукой свои глаза, чтобы судьба не привела увидеть еще и

это. Я был на ее берегах - как муравей, но понял однако, что это и во

мне, в моей душе протекает бесконечная Река Крови. Не жила мироздания,

не кровеносный сосуд чудовища или чудовищного символа, не какая-нибудь

там аллегория череды поколений, а река пролитой крови, река без моста

и брода, потому что и во мне - она, и оттого не уйти мне с этого

берега совсем и навсегда. Тогда я не понял этого, и ушел просто так,

как уходил до этого всегда и отовсюду. А вспомнился мне этот

полузабытый и не имевший последствий эпизод в связи с происшествием,

относившимся уже к "парному разряду". Вернувшись в тот раз с ночной

охоты, мы дали-таки себе волю. Потом я довольно-таки ядовито спросил,

как ей понравилось пережитое приключение, но она ответила неожиданно

эмоционально и, к тому же, на полном серьезе:

      - Да ну их к ч-черту! Никогда не подумала бы, что хищником быть

так скучно... Все переживания как будто отлиты раз и навсегда,

стандартизованы и лишены оттенков. Пьянка, течка, случка, спячка... А!

У нас интереснее.

      - Все равно надо было попробовать. Глядишь, - чему-нибудь

новенькому и научилась бы... З-знаешь, как он ее за шиворот?

      И показал.

      - У-у, - отреагировала она и начала прогибать спину, потому что

я начал водить губами по ее пояснице, вдоль позвоночника, касаясь даже

не кожи ее, а почти невидимого пушка на коже, потому что знал: этого

она сколько-нибудь долго терпеть не сможет, - а почему это мы сейчас

ничего не делаем?

      - А чего бы это нам хотелось де-елать?

      И тут ее лицо приобрело характерное, никогда более не

встречающееся выражение, характерное для тяжелого течения Морального

Пароксизма. Интересно, что в подобных случаях она, кажется, сама верит

тому, что говорит. На протяжении, может быть, целых десяти минут -

верит. Другое дело, что проявления этой веры, - согласен, - бывают

достаточно-своеобразными.

      - Уж по крайней мере - только не эту вещь...

      - Угу.

      - Нет, честное слово!

      - Да я же не спорю...

      - Ты себе, между прочим, не представляешь, как это ужасно!

      - Само собой.

      - Боль почему-то больше даже не там и не внутри, а отдает в

голову... Как будто кто-то выклевывает мозги.

      - Наверное, это и впрямь ужасно.

      - Еще как. В общем - чтобы не смел больше!

      - Можешь быть уверена.

      Конечно, не будем. И "эту вещь" не будем, и про обезьяну с

красным, голым задом - тоже не будем. У нее тем временем едва заметно

участилось дыхание и чуть расширились ноздри, что для понимающего

человека (а я, если отбросить ложную скромность, - ведущий специалист

по мухологии) является достаточно показательным признаком. И он не

подвел. Мы расположились в простой, безыскусной, совершенно

первобытной позе, которую оба, тем не менее, любим. Я, в том числе,

еще и за то, что руки свободны и их можно совершенно спокойно положить

ей на талию. Кроме того - из окон этого номера открывается совершенно

потрясающий вид. Она порядочно завелась уже загодя, в ходе своей

моральной проповеди, и по ходу дела завод этот, понятно, только

нарастал: через некоторое время она начала делать тонкие намеки, на

разный манер прогибая спину, но я этих намеков не воспринимал.

Принципиально. В конце концов, - обещания-то зачем было выбивать? И

это длилось до тех пор, пока я не был исторгнут со всей решительностью

и определенностью и не был с той же определенностью наставлен на Путь

Неистинный. Наши прогулки по этой тропе можно пересчитать по пальцам,

и до сих пор не понимаю, зачем ей это надо: если же исходить из

экспериментальных данных, то, по-моему, только для того, чтобы жалобно

кричать в начале, мучительно стонать - в разгаре, и бурно рыдать - по

окончании. А потом еще час или около того со мной не разговаривать и

люто меня ненавидеть. Правда, еще через пятнадцать-двадцать минут она

отдается мне с совершенно-особенной страстностью. Как-то раз она мне

все-таки намекнула этак вскользь, что один из ее близких анноунов, -

так называемая "крыса", приблизительно тринадцатилетняя девчонка,

находящаяся, натурально, на содержании сорокалетнего светского льва,

бездельника и отпрыска семейства богатейших магнатов. По ее словам, -

мужчина этот, при всем своем безделии, очень умен, крайне испорчен и

может быть страшно опасным, а "крыса", как это и положено, жуткая

стерва; это, собственно говоря, одна из основных причин моды на "крыс"

вообще. Она не вдавалась в особые подробности, но по некоторым намекам

тут можно предположить наличие какой-то связи. Так вот, на этот раз я,

чуть в ходе процесса опомнившись, заметил, что нас в буквальном смысле

занесло: сами мы все в той же позиции находились на поросшем сочной

травкой бугре, а бугор этот непонятным образом, на манер миража,

находился НАД совсем-совсем другой почвой, поросшей тонкими

оливково-зелеными травами, с приблизительно полуметровым просветом.

Верхняя часть бугра, вместе с нами, выглядела вполне реальной, но, чем

ниже, чем ближе к непостижимому интервалу, тем более призрачной

становилась материя этого подвешенного островка. То, что располагалось

вокруг, можно, в общем, назвать редкой рощей кряжистых, узловатых

деревьев с серовато-зелеными мелкими листьями. За деревьями, в

некотором удалении, виднелся песчаный берег, а за ним - голубело море.

А метрах в тридцати от нас, слева и чуть сзади, стояли, разинув рты, и

глазели на наши упражнения какие-то человеки. Особей восемь. Худые,

жилистые, косматые, с кожей, скорее загорелой, нежели по-настоящему

смуглой. Мужчины, числом шесть человек, были одеты в серые от пыли и

неотбеленности набедренные повязки. Женщины щеголяли в юбках все того

же естественного цвета, демонстрируя отвисшие груди. У одной из них на

руках был младенец. Кстати, - они, вообще говоря, косматыми не были и

носили по две довольно сальных с виду косицы. Слава богу, что хоть

напарница моя не заметила поначалу всех этих обстоятельств, довела

дело до желаемого ей завершения и замерла, закрыв глаза и подавшись

назад. Не знаю, какие подробности нашего взаимодействия смогли

воспринять в этом ракурсе наши зрители, но только Мушка открыла глаза,

увидела их, и я понял, что это зрелище к разряду бесплатных, похоже,

не относилось: поднявшись, она двинулась к ним, и земля плавилась под

ее шагами, и воздух клубился волнами раскаленного марева при каждом ее

движении. Ее? Она осталась потрясающе красивой, и суть ее внешности,

пожалуй, тоже сохранилась, но заявить, что ЭТО - моя Мушка, сейчас мог

бы только слепой. Эта женщина осталась стройной и изящной, но это было

изящество сосредоточенной, разящей мощи. При тонкой талии, - очень

соразмерные, но больно уж широкие плечи, прекрасной формы, но

массивные, широкие бедра, округлые, мягкой формы мышцы, налитые

ужасающей силой, изящные, длинные пальцы, при первом же взгляде на

которые очевидной выглядела их способность как цыпленку - свернуть

голову любому атлету. Она выглядела, как тяжелая бронзовая статуя,

которая ожила, обрела необходимую гибкость, но при этом осталась

непостижимым образом по-прежнему металлической. У нее была довольно

смуглая, бронзовая кожа, но без фиолетового негритянского или чуть

пепельного индусского оттенков, и я вспомнил один из присущих ей

эпитетов: Темная. Не могу сказать, была ли она в этот момент огромной,

не могу сказать, потому что не знаю, потому что вопрос о размерах

странным образом не имел никакого смысла. Была Она, вокруг которой

гнулось, потрескивая, как оконное стекло - под напором нечисти,

пространство, - и все остальное Мироздание, как сомнительная студийная

декорация, вокруг, бледным фоном. Я упоминал уже о сути внешности, но

тут еще и глаза остались по-прежнему желтыми, огромными, горящими

лютой яростью, но при этом мрачными, такими, которые могут

принадлежать только натуре отнюдь не порывистой, а глубокой и

беспощадной. Очень темные, коричневато-красные губы приоткрылись, и

раздался злобный визг, уподобить который в этом мире попросту нечему:

очевидно, так визжал меч Младшего Сына Муи, отлетая от несокрушимой

кладки небесного свода, когда этот самый Младший Сын в неизбывной

злобе своей пытался его разрушить. Людишки, к которым она двигалась,

повалились наземь, как подкошенные, и я далеко не уверен, что они были

так уж живы и попадали просто так, но я знал, чувствовал, что это

далеко еще не все, и ярость ее выплеснется на все окружающее, стирая

его в порошок. Да что там ґ в порошок? В Ничто, в Изначальную Пустоту,

в бессвязно бормочущий, слабоумный хаос, в котором блуждают одни

только тени, сошедшие с ума от ужаса. Миг, - и все, что находится

перед ее глазами, с грохотом рухнет в Ничто, потому что в злобе своей

она, по-моему, обязательно позабыла бы про весь тот мир, что находился

позади нее, и он, по крайней мере - временно, остался бы невредим...

Экая, понятное дело, глупость, но именно в такой последовательности

проносились в моей голове суматошные мысли: поначалу оч-чень отчетливо

представилась картина Вселенной, - или чего-то сопоставимого с ней по

масштабам, - когда она вот досюда - есть, а вот отсюда - нету. Совсем.

И только потом возникла мысль, что ее необходимо любым способом

остановить. А следом: КОМУ это - необходимо? ЕЙ - так хочется, и я

никогда не видел ничего прекраснее Темной в ее миросокрушающей ярости,

а есть ли какое-нибудь дело мне до всех остальных, и до ЭТИХ ВОТ - в

особенности? Разве же я пастух для братьев моих? Для тупоумных,

убогих, грязных... БРАТЬЕВ моих!? И, кажется, одна только эта мысль

сама по себе, без всякого участия мускулов вздернула меня на ноги. Вот

только после всего этого мне в голову пришло благоразумнейшее: А Я -

СМОГУ? Я вообще-то - смогу что-нибудь сделать? Тогда я посмотрел на

себя и несколько подуспокоился, потому как оказался вполне-вполне даже

подходящей ей парой. Вот представьте себе, если, достигнув зрелости,

человек не начнет дряхлеть, стареть и болеть, не расплывется, не

высохнет и не станет дряблым, а потихоньку продолжит развиваться в том

же направлении, в котором развивался без помех лет с двадцати - и до

наступления зрелости? И если это будет продолжаться неизвестно -

какой, но огромный промежуток времени? Вот именно, и для этих твердых,

как корни дуба, огромных, жилистых мышц, прикрепленных к толстенным

костям, вес собственного тела и впрямь не должен был иметь особенного

значения. Я был как минимум вдвое массивнее ее такой, какой она была

сейчас, и много превосходил ее той, другой Силой, соответственно

/Графилон высокой степени безусловности. Прим.ред./ единой со всем

остальным, что было в моем распоряжении. Я прянул к ней, в единый миг

оказавшись рядом, как будто само это стремление перенесло меня. Это

напоминало удар молнии, но успел я едва-едва, потому что все вокруг

уже плыло и чудовищно перекашивалось, искривлялось, как в Лживом

Зеркале, готовясь сразу же, целиком лопнуть и рассыпаться, как

рассыпаются клепки на бочке, когда полопаются обручи. Я схватил ее на

руки, и остановил исходящий от нее поток Полного Разрушения, и в море

встали вихри, и ветви на деревьях вздыбились, а вершина единственной

на этом острове горы с оглушительным грохотом поросла густой щетиной

мрачно-сиреневых молний. Так разряжались остаточные напряжения,

которые я не успел и не смог разгладить, а я уже волок ее через

никогда не виданные темные, сводчатые коридоры, а она своими острыми,

металлически-блестящими ногтями драла мое лицо, почти до глазниц

поросшее курчавой русой бородой, и выла, как миллион обезумевших

злобных кошек. Вдоль цепочки разноцветных огней, висящих в темной

пустоте, я уносил Темную, за содомскими развлечениями которой

осмелились подсмотреть, а она в ответ на это решила сокрушить все, что

ее окружало. Чтобы вся подвернувшаяся ей под горячую руку вселенная

схлопнулась, как пузырь на воде, угодивший между камнями, без следа,

но красиво и эффектно, чтобы выросший Цветок Зла был бы уж по крайней

мере махровым, как гвоздика, изысканно причудливым, как тропическая

орхидея...И душистым, как смесь тех самых ее духов - с тухлым свиным

дерьмом! Когда мой порыв прочь с того несчастного места иссяк, вокруг

царили сумерки, а тусклый свет, разгонявший тьму проникал под своды

этого места сквозь широкие окна, имевшие форму трапеции с

закругленными углами. Вся обстановка этого помещения была угловатой,

твердой, и окрашенной в темные, почти черные тона. И очень скудной.

Тут до убожества не было ничего лишнего или хоть сколько-нибудь

радующего взгляд. За окнами медленно, плавно, бесконечно проплывал

туман, и внизу расстилалось туманное море, из которого торчали

неимоверной высоты деревья с пучками грубых черных листьев на воздетых

кверху, уродливых ветвях, а наше летучее обиталище проплывало метрах в

пятидесяти-семидесяти над самыми высокими вершинами. Громадный черный

скат со сводом посередине, обреченный вечно кружиться над этим

бесконечным лесом, затопленным сумеречными, вечно клубящимися парами.

Я узнал это место: безусловно, - один из вариантов Земли Пьера, и,

судя по избранному им миру, был этот Пьер человеком чудаковатым и

мрачным. Оглянувшись на свою спутницу, я увидал только смутную,

неподвижную пепельную тень с неразличимыми чертами, и дело не только в

том, что в этом летучем узилище не хватало света: на нее НЕВОЗМОЖНО

было посмотреть пристально, так же, как НЕВОЗМОЖНО было заговорить.

Серая, безмолвная, неподвижная тень в углу, на топчане из жесткой

черной древесины, ничем не покрытой. Все, что осталось от недавнего

сокрушительного Облика, явленного древним обитателям чего-то, на мой

взгляд похожего на Средиземноморье. Обглоданная душа в обглоданном до

чистых костей мире, и увидав это, я решил не выяснять собственного

своего нынешнего облика, потому что почувствовал, - это еще не

конечная станция, это только полустанок для моего порыва.

      Следующим местом было подножие гладкой, черной стены, бесконечно

устремленной вверх, у того места, где она плавно изгибалась, образуя

подобие исполинской бухты. И под ногами - гладкая черная плита, чистая

настолько, что нигде не было видно ни единой песчинки, словно бы ее

протерли мокрой тряпкой, как протирают доску в классе. В черном небе

по эту сторону стены горело не более десятка звезд, подобных меркнущим

углям, и два небольших кольца мрачно-сиреневого цвета, с пугающей

чернотой посередине. Неподалеку, непроглядной и безмолвной тенью

неподвижно сидит она, ровно вытянув ноги вперед. Воздух - никакой, без

вкуса, без запаха и без малейшего движения. Холодно, но как-то

отдельно от меня, так, что я не мерзну. Метрах в двух от нее

единственным диссонансом со всей здешней обстановкой торчат обрывки

двух нетолстых цепей, непонятно как соединенных со здешней твердью,

словно вырастающих из нее. Тут я, пожалуй впервые за все это время

попробовал завести разговор:

      - И как тебе здесь?

      Она не ответила, продолжая сидеть неподвижно и безучастно,

тогда, неожиданно для себя самого пожав плечами, я двинулся дальше,

чувствуя незнакомое ожесточение, сродни всесокрушающему стремлению

носорога.

      Тьма. Ничего под ногами, но при этом - странная возможность идти

в любую сторону и в любом направлении, если только можно говорить в

этом месте с его считанными, жалкими квантами света - о направлении.

Где-то, в такой дали, что уже не имеет смысла говорить о расстоянии,

сгустками еще более непроглядной черноты угадывались неподвижные

черные шары, дорога, по которой можно было бы идти миллиарды лет,

Последний Предел, холодный уголь Творения, за которым не было бы места

даже нам, воплощение отчаяния, куда более глубокого, чем любая смерть.

Не знаю, сколько прошло бесконечных, неразличимых часов, дней и веков,

потому что в этом месте само время было умирающим, уставшим нести

перемены и охваченным предсмертной тоской, но потом возникло слабое

движение и я услыхал безжизненный голос:

      - Довольно. Все уже. Почти все. Только не нужно меня торопить.



      Слабый, совершенно не мешающий, только чтобы почувствовать

людское присутствие вокруг, гул приглушенных голосов, остекленная

веранда, выдающаяся на вечернюю улицу, стекла завешены черными

газовыми шторами, затканными серебряными цветами, и скатерть на столе

- черная с серебром. Между домом и улицей - редкий ряд высоких

деревьев, покрытых высокими, как будто бы светящимися в сумерках

соцветиями, немного похожими на свечи каштанов, а под лиловым небом

неторопливо прогуливаются нечастые пары. Тихо и тепло, похоже на

позднюю весну, только не знаю - где, и это не столь уж важно, потому

что это знает сидящая напротив меня. На столе горит, распространяя

чуть заметный аромат тончайшего масла, маленькая лампа из

полупрозрачного фарфора, расписанного райскими птицами, и своим мягким

светом освещает ее. Черное платье с блестками, бросающими

темно-лиловые блики, черные, как ночь, волосы распущены во все

стороны, покрывая ее плащом, отливают синим отблеском вороненой стали,

в волосах - когда-то, давным-давно, страшно даже подумать - когда,

подаренная ей мною диадема из черных опалов. Глаза прикрыты и

затенены, их не видно в густой тени, и она как будто боится поднять их

на меня. Это она зря, потому что я не пугал ее, не сержусь, не знаю -

на что сердиться и не могу сердиться на нее. У нее замедленные, как

будто бы через силу, движения, и сердце мое рвется на части, когда я

вижу ее - такой. А ведь это не стыд и не раскаяние, потому что эти

побуждения вовсе не присущи ей по самой ее природе, это нечто другое.

Когда я читал мифы Древней Греции, частенько ловил себя на мысли, что

не завидую их великолепным богам; всех хороших и вообще сколько-нибудь

нормальных людей умиляют, радуют, забавляют детишки, вплоть до самых

крохотных грудничков, но когда эти детские черты, продлеваясь дольше

положенного срока, получают иное название, у тех же самых людей не

остается никаких прежних чувств, кроме, в лучшем случае, жалости. Боги

Эллады, не оставшись на уровне слабоумного детства, очень сильно

напоминают вспыльчивых, жестоких, достаточно-легкомысленных и

капризных подростков, не могущих и не желающих противостоять самым

мимолетным своим желаниям, и положения тут не меняет ни могущество, ни

огромные знания, ни опыт, потому что все это, вместе взятое, не делает

их зрелыми. Они как будто замерли в своем развитии, и эти черты

подростковости, отрочества у по-звериному красивых, бородатых,

многоплодных, Семенем Обильных чудовищ вызывают нечто вроде легкой

брезгливости, напоминающей отношение нормального человека к местному

дурачку. Не вполне, согласен, но, однако же, есть что-то общее.

Очевидно, даже и за Всеблагость нужно платить, только тут парадокс

состоит в том, что платящий - не понимает этого. С нами этого не

произошло, но тот, кто не оплачивает один счет, платит потом по

другому. Оглядываясь назад, я не могу поверить, что с того дня, когда

я начал писать дневник, прошло, если мерять днями нашей жизни, меньше

ОДНОГО ГОДА!!! Я - осторожненько, с оглядочкой, не враз, а она - сразу

и безоглядно, когда скрытые изменения накопились, переливаясь через

Край, но мы оба стали взрослыми, и как бы не раньше времени, и на

такой манер, о котором никто раньше и не слыхивал, если и было что-то,

не оставившее о себе внятных свидетельств потомкам. Мы утратили

легкомыслие (легко-мыслие, легкость мысли, легкость отношения и

легкость ожиданий, утрата всего этого - серьезная утрата!), и никогда

больше не сможем быть по-прежнему счастливыми. По-другому, - надеюсь,

- будем, а вот по-прежнему - нет. У нас впереди - бесконечная жизнь,

пусть бесконечность эта и другого сорта, нежели та, о которой тысячи

лет мечтали наивные люди, даже не представлявшие, О ЧЕМ мечтают, и

впереди, не сомневаюсь в этом, ждут нас другие кризисы, о которых мы

сейчас не можем иметь представления, но первый нами достигнут. Я

услыхал слабый звук, и, опомнившись от лихорадочных своих раздумий,

поднял глаза на нее. У нее стучали зубы, ее буквально трясло в эти

минуты, когда все уже, казалось, осталось далеко позади. Не глядя, я

протянул руку, поднял тяжелый резной графин с Зеленым Огнем и

выплеснул немалую его долю в два высоких бокала из хрусталя с

радужными прожилками. Она выпила адское зелье и задохнулась, но

снадобье все-таки помогло, потому что сумело выжать у нее слезы.

Выплакавшись, она пригорюнилась, я почти никогда не видал ее такой, но

это все-таки не было прежней, пугающей закостенелостью. Печаль

пройдет, и все вернется на круги своя, пусть это будут и несколько

другие круги. Я протянул ей руку и скоро почувствовал в своей руке ее

чуть дрожащую ладонь.

      Бесконечная жизнь потребует бесконечных деяний, идущих прямо от

сердца и обладающих всей силой Непосредственной Страсти. Всего того,

что так мало присуще мне, и составляет истинную ее сущность. Моя

Темная Госпожа. Только недоумки и злобные фанатики, подобные тем,

которые даже в христианстве нашли-таки место собственному изуверству,

могли принять за зло твою беспощадность, которая столь же истинна в

этом мире, как и твоя любовь. Моя Кали.



       (Мы не знаем и, очевидно, никогда не узнаем, что произошло с

автором "Дневника" после вышеописанных событий, хотя, безусловно,

можем с известной долей вероятности предполагать это, но после

вышеприведенных текстов характер записей претерпел кардинальные

изменения: это всего около пятнадцати страниц все более отрывочных

записей, все более насыщенных графилонами с чрезвычайно-высокой

безусловностью. Среди них в том числе присутствуют образцы,

модифицирующие реальность более элементарную, нежели человеческая

психика, и таким образом уже не могущие считаться символами: такого

рода сущности, будучи приведены, например, в специальных руководствах,

даются исключительно в виде инструкций по воспроизведению, но ни в

коем случае не в образцах. Без графилонов же эта часть документа, и

без того малопонятная вне конкретного авторского опыта, должна

считаться совершенно бессвязной, и по этой причине не приводится в

данном издании. Следует отметить, что данный документ так или иначе

приходится считать первым в длинной череде свидетельств, проливающих

свет на истинные причины событий, послуживших причиной возникновения,

в разных случаях, мифологических, религиозных, гностических и

философских систем. Тут автор "Дневника" оказывается совершенно прав в

своих предположениях, что впоследствии и было подтверждено в ходе

специальных исследований, направленных на изучение роли "поперечных"

взаимодействий в течении исторического процесса. Описание же известных

событий, непосредственно связанных с так называемым "Исходом", не

относятся к числу задач, которые ставила перед собой Редакция в ходе

подготовки данной публикации).







Интерлюдия



      - Спрашивай, я же вижу, из одних твоих слишком долгих поклонов

вижу, что ты хочешь спросить что-то, но не осмеливаешься. Так дай себе

волю, потому что неудовлетворенные желания ведут к болезням печени.

      - Если бы я только мог осмелиться...

      - Говори поскорее, потому что непонятное тебе очевидно будет

непонятно другим.

      - Зачем будущему повелителю нужно мастерство живописца?

      - А вот это уж  и впрямь не твоего ума дело... Нет-нет, это

никакой не секрет, просто ты не сумеешь понять. Мудрость рождается не

только из книг, но и от умения видеть. Художники из настоящих - умеют.

И пусть не все видящие - мудры, но нет мудреца, который не умел бы

видеть.

      - Но все мы видим, господин мой!

      - Я же говорил тебе, что ты не поймешь...

      - Хорошо! Но тогда почему именно его, почему именно Безумного

Художника? Почему не кого-нибудь из почтенных братьев, искусных в

живописи?

      - Потому что так будет лучше для нашего дела. Там, где ты видишь

одно, он видит десять смыслов и восемь картин. Не только гору, но и

духа горы, и характер этого духа. Безумный Художник знает канон, но

без малейших сомнений оставляет его, если это хоть как-то мешает ему

рисовать. Так что позови-ка его сюда...

      Природа жестоко посмеялась над творцом прекрасного, наградив его

этакой внешностью. Он был горбат, и оттого даже и на сидящего

настоятеля смотрел несколько снизу. Лицо его, более узкое, чем у

большинства местных уроженцев, было желтым и морщинистым, но при этом

отчего-то было видно, что он совсем не стар, не более трех кругов лет.

От согбенности тела его длинные руки с плоскими пальцами свободно

доставали до земли.

      - Знаешь ли ты, зачем тебя позвали сюда?

      - Знаю, - ответил художник, нелепо боднув головой, что

обозначало у него поклон, - и ничего не понял. Я никогда не учил малых

детей и вовсе не хочу себе такого несчастья. Дело мое - видеть, и

делать видимым для других.

      Настоятель  свел кустистые брови, чего местный люд в гневе

обыкновенно не делал.

      - Низко для тебя? Учить будущего Владыку - низко? Знай же, что

мы все почитаем за честь сделать для него хоть что-нибудь.

      - Вот я и не достоин такой чести.

      - Хорошо же! Так не будет тебе места ни в округе обители Баданг,

ни в округе других обителей.

      - Ты грозишь мне, калеке? Так я не боюсь. Вольно мне уйти туда,

куда не дотянется рука ваших обителей. Я бываю сыт немногим, и

единственное, что мне нужно в жизни, - это работа, во время которой я

могу забыть все остальное. Это я найду где угодно и как угодно далеко.

      Пока он говорил это, Одонг со свойственной всем незаурядным

людям гибкостью решил сменить ход разговора, и не настаивать, если уж

нужный человек так неразумно заупрямился.

      - Ты дерзок, - проговорил он как бы в раздумии, - и, что бы ты

там не воображал себе, я мог бы крепко наказать тебя... Но я сам

виноват, я сам согрешил недомыслием, начав угрожать, потому что наше

делание требует только доброй воли. И понимания, насколько оно важно.

А потому бессмысленно угрожать, заставлять и вынуждать. Иди и не жди

беды или каких-нибудь притеснений. Просто я ошибся, обратившись к тебе.

      Художник снова поклонился на свой нелепый манер, и молча вышел,

- весь переломанный, искривленный, похожий на поломанное ветром, но

все-таки выжившее дерево с непомерно-длинными кривыми сучьями. Одонг

проводил его мимолетным взглядом своих прозрачных, ничего не

выражающих глаз. Он отменно умел отступать: в его исполнении этот

маневр никогда не был бегством, а всегда - только лишь маневром,

предпринятым с целью быстрейшей победы. Он знал эту братию, и присущее

ей детское упрямство. Все, что здесь требовалось, - это представить

дело таким образом, чтобы художник воображал, будто сам хочет того,

что нужно для дела. О чем говорил настоятель со стариком, бывшим его

доверенным лицом, мы не знаем. Известно только, что на следующее утро,

лишь только рассвело, в условленное место, куда специально прибыл

настоятель, привели человека, с головы до ног закутанного в темную

ткань одежд.

      - Сбрось покрывало!

      Несколько минут после этого он, ни слова не обронив, внимательно

вглядывался в стоявшую перед ним женщину. Она тоже не была местной

уроженкой, эта бездетная вдова, занесенная в здешние места кармой,

истинным Ветром Невероятного. Приятное, спокойное, немного грустное

лицо. Чуть раскосые, крупные глаза, совсем черные и с каким-то усталым

блеском. Яркие обветренные губы. За складками широкой одежды легко

угадывалось гибкое, крепкое тело. Напоследок скользнув взглядом по ее

жестким, красным от нелегкой работы рукам, Одонг вздохнул, нахмурил

брови и начал тоном торжественным и, самую малость, строгим:

      - Женщина...

      Дальнейшим своим разговором он остался полностью доволен.

Разумный человек, и вообще то, что нужно. А что не молоденькая, около

двух с половиной кругов, так оно и к лучшему: порода крепкая, выглядит

она чуть ли ни вдвое моложе своих сверстниц из числа местных уроженок,

а дури - заметно поменьше, чем у молодых. Единственное, что заботило

его теперь, так это то, чтобы калека не убрел куда-нибудь после их

вчерашнего разговора. Но обошлось, и через пару недель Безумный

Художник оказался надежно привязанным к этим местам, а спустя еще

короткое время легко согласился на вежливые уговоры доверенного лица

Одонга. Зато теперь, взявшись за дело, он отнесся к нему с

обыкновенной своей истовостью и полным старанием. И весьма необычными

бывали порой эти уроки. В полной еще темноте художник прокрался в

комнату, где на тонкой подстилке, брошенной прямо на глиняный пол,

спал будущий Владыка.

      - Эй!

      Мальчишка, предупрежденный с вечера, поднялся тут же, будто бы и

не спал еще мгновение тому назад.

      - Пошли со мной...

      Художник знал дорогу, а, кроме того, дополнительной парой глаз

во тьме безлунной ночи ему служил посох, на который он при ходьбе

опирал свое искривленное тело. В небе над головой алмазной россыпью

сверкали холодные, яркие, крупные звезды высокогорья, вовсе незнакомые

с трепетом долин, но и они почти совсем не рассеивали темноты. Такой

вот ночи, - безлунной и ясной, - он дожидался давно. В полном молчании

и не зажигая факелов они прошагали немало, пока, наконец, художник не

приказал остановиться. Мальчик почувствовал прямо перед собой и под

ногами, в нескольких шагах от себя безмерное пространство, залитую

прозрачной тьмой пустоту.

      - Смотри прямо перед собой, - сказал художник, - и можешь сесть.

      Мальчик привычно опустился на собственные пятки. Впереди не было

бы видно вообще ничего, не будь в открывшемся там многозвездьи вырезан

угрюмый, черный треугольник.

      - Сперва заметь себе, сколь таинственны свойства тьмы, -

странным, изменившимся голосом проговорил его провожатый, - не будь у

нас над головой этих огоньков, мы были бы сейчас подобны слепым, а

именно способность видеть делает нас поистине живыми, без нее мир

есть, но его как бы и нету... Смотри! Нет его и сейчас, хотя никто не

выкалывал нам глаз. Он замолчал снова, и теперь молчал довольно долго,

до тех пор, пока, осветив гигантскую гору далеко впереди, не зажег на

ее вершине ярко-алого пламени первый в этот день солнечный луч, и

скоро вершина эта пылала, словно факел, водруженный в море мрака,

затопившего дольний мир. Этот огонь, все более пламенеющий в страшной

высоте, странным образом пока еще не разгонял окружающую тьму, и пик

пылал огненной пирамидой и казался подвешенным в небе. Только потом

начали, одна за другой, вспыхивать вершины пониже, а оттого мир

нарождающийся был миром алых, розовых, оранжевых и огненно-золотистых

оттенков бесшумного огня.

      - Смотри и помни, навеки запоминай, маленький человек: так с

каждым новым днем, с каждым новым восходом солнца мир рождается

заново. А поэтому - разве мы рисуем? Разве рисую я? Рисует восход,

рисует весь день до самого заката, но не мы. Посмотри, как солнце

рождает их тьмы первый тон, простой, чистый, и яркий, без всяких

оттенков, и только потом из него каждодневным чудом возникают,

разделяясь, новые цвета... Разве же можно поверить поначалу, что из

этого пламени, плоть от плоти его, родится цвет синий или же зеленый?

Невозможно, - сказал бы любой непредубежденный, но ты еще увидишь, как

благородно-просто утро решает и эту немыслимую задачу, и через миг,

поняв это, воскликнешь: иначе и быть не могло! И будешь прав. Я знаю,

слышал, что меня называли безумцем, а я - просто учился у восхода и

раннего утра, которые каждый раз рождают из ничего весь этот мир.

      Как он и обещал, ученик его успел заметить, как из недавних

непроглядных теней рождалось лиловое и голубое. И нескоро еще они

выбрались домой, где мальчик, не спавший большую часть этой ночи,

все-таки не сразу сумел заснуть. Равнодушный, как будто бы ничего

вокруг себя не видящий Одноглазый, - знал, что в сумраке лишенной окон

комнаты ребенок еще долго шевелил губами, беззвучно шепча что-то, и

странно водил в воздухе пальцами перед бессонными глазами. Поэтому,

при следующей своей встрече с Безумным Художником он сразу же, едва

успев поздороваться, спросил:

      - Учитель, ты говорил мне, что солнце, утро, и весь день целиком

рисуют... Но скажи еще, можно ли сказать так, что рисует также и тень?

Тьма?

      Услыхав такие речи от маленького своего ученика, горбатый

художник вдруг застыл, пристально вглядываясь в его лицо:

      - Наплывающая Тьма, хотел сказать ты? Это - истина. Кто поведал

тебе ее?

      - Никто.

      - Хорошо.

      В этот день он не стал вести никакого урока, и, как-то странно

махнув рукой, ушел, и прошло несколько дней, прежде чем, собравшись

около полудня, они отправились вместе с учеником к месту своего нового

урока.

     Маленькие, крепкие лошадки, родившиеся в этих горах, ступали

среди камней и выбоин мерно и уверенно. Путники почти не разговаривали

между со бой и поспели к месту назначения вовремя, когда свет дня едва

заметно ослабел и начал обретать рыжеватые тона. Это место, - группа

изъеденных, ветхих скал могла считаться редкостью в здешних горах с их

победительной остротой и могучей выразительностью линий.

      - Услыхав твои слова, я тут же вспомнил это место. Конечно, я

его видел. Конечно, обращал на него внимание. Но почему не выразил в

слове, и почему не передал никому? Смотри!

      И то, что было ветхим, неровным камнем, начало МЕНЯТЬСЯ по мере

того, как тени от неровностей заливали впадины и оттеняли горящие

тревожным рыжим огнем выступы. Скала вдруг превратилась в подобие

головы, защищенной шлемом, строго посмотрела на него, потом суровое

лицо, изборожденное морщинами и шрамами исподволь обрело обиженное

выражение, исказилось гримасой злобного безумия, а потом ученик как-то

разом перестал понимать: а где вообще он видел тут голову и лицо? Ведь

ничего похожего на плоскогорье не было, зато темнел тяжелой грудой

чудовищный одногорбый верблюд, прилегший отдохнуть под темнеющим

небом. Те же волшебные изменения захватывали и другие скалы, из

которых особенно запомнилась мальчику та, что походила на головы двух

гигантских змей сцепившихся челюстями.

      - Да, рисует, рисует и тень, рисует Наплывающая Тьма. Наверное,

я не случайно забыл про это, а по той причине, что старею, потому что

боюсь смерти и потому что уж очень не люблю темноту. А так, конечно

же, рисует наступающая ночь и подступающая осень. Рисую и я.

      Поначалу, обучая мальчика держать в руках кисть, мелок или

уголь, он был безмерно снисходителен, но потом, в какой-то день и час

смутно заподозрив, с ЧЕМ ИМЕННО столкнулся, после чего стал весьма

требовательным. Ему была виновата любая вина, а вполне угодить было

делом почти невозможным:

      - Ты следуешь своим выдумкам, а между тем - небрежен.

Небрежность же хуже неспособности, хуже всего, потому что ввергает

человека в порок и ничтожество. Что это за линии?

      А в другой раз, вздохнув с необыкновенным терпением:

      - То, что ты делаешь сейчас, быстрее и лучше сделает любая

лужица. Даже самая мутная...

      Порой Безумный Художник заставлял ученика выполнять весьма

странные задания:

      - Нарисуй божество-покровителя какого-нибудь места.

      - Какое божество?

      - То, которому пристало жить именно в этом месте.

      Мальчик хотел пояснений, но его наставник жестом дал понять, что

все разговоры закончены. Так родился "Дух Закатной Стены", но и тут

учитель, цепким взором ощупав буйное многоцветие красок этой

превосходной картины, которую и до сих пор могут видеть гости обители

Баданг, не выразил одобрения:

      - Самый простой путь. Когда желаешь изобразить сильную страсть,

нет ничего легче, чем изобразить на белом лицо, искаженное гримасой.

Даже и при надлежащем равновесии спонтанности и тщательности ты ищешь

легких путей. Не все духи имеют лик.

      Однажды он приказал нарисовать Одонга на тридцать лет моложе и

Одноглазого так, чтобы он смотрел с картины двумя глазами. А однажды

художник предложил мальчику нарисовать душу решившегося на

самоубийство, и вернулся к нему спустя заметное время. Мальчик

закончил работу, и теперь увлеченно прыгал по плитам двора, стараясь

двумя ногами угодить на камешки, избираемые по какой-то непостижимой

системе. Никакой особенной глубины, чистые, наивные детские глаза,

какими им надлежит быть в семь лет, художник хотел выговорить ему, но

сперва бросил беглый взгляд на доску. Непостижимым образом оттененный,

выделенный блик, льдисто-голубой, холодный, как ветер в ноябре на

промозглых перевалах, он сам собой, почти помимо воли художника через

зрение его проник в его душу, вонзился, как клинок, оставляя за собой

безнадежную пустоту и нестерпимое смятение. У Художника едва хватило

сил прикрыть руками свои застывшие глаза. И руки его неудержимо

дрожали, пока он собирался с силами, чтобы преодолеть осознание

нестерпимой для человека истины. Он хотел, как лучше, но погоня за

совершенством ґ опасное дело. Опаснейшее, потому что невозможно знать

заранее, что именно ты рискуешь однажды догнать.



Апрель 1998 г.
Покупайте у нас кушетки и софы поможет наш грамотный менеджер.

Внимание! Сайт является помещением библиотеки. Копирование, сохранение (скачать и сохранить) на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск. Все книги в электронном варианте, содержащиеся на сайте «Библиотека svitk.ru», принадлежат своим законным владельцам (авторам, переводчикам, издательствам). Все книги и статьи взяты из открытых источников и размещаются здесь только для ознакомительных целей.
Обязательно покупайте бумажные версии книг, этим вы поддерживаете авторов и издательства, тем самым, помогая выходу новых книг.
Публикация данного документа не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Но такие документы способствуют быстрейшему профессиональному и духовному росту читателей и являются рекламой бумажных изданий таких документов.
Все авторские права сохраняются за правообладателем. Если Вы являетесь автором данного документа и хотите дополнить его или изменить, уточнить реквизиты автора, опубликовать другие документы или возможно вы не желаете, чтобы какой-то из ваших материалов находился в библиотеке, пожалуйста, свяжитесь со мной по e-mail: ktivsvitk@yandex.ru


      Rambler's Top100