Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Салливан Г. С.

Интерперсональная теория психиатрии

пер. с англ. СПб., 1999. 347 с.

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

 

ИНТЕРПЕРСОНАЛЬНЫЙ ПСИХОАНАЛИЗ ГАРРИ САЛЛИВАНА

 

Введение

 

Возникновение интерперсонального психоанализа обычно датируется началом 20-х годов XX века, когда американский психоаналитик Гарри Салливан впервые занялся лечением пациентов, страдавших шизофренией.

 

Гарри Стэк Салливан (21.02.1892-14.01.1949) вырос в провинциальном городке на севере штата Нью-Йорк. Он изучал медицину в Чикаго, а затем работал в госпитале Сент-Элизабет в Вашингтоне (округ Колумбия) - одном из ведущих центров американской психиатрии того времени. В 1923 году он прошел курс дидактического анализа у Клары Томпсон (1893- 1958), которая в свою очередь, хотя и позднее (1931-1933), была одной из последних анализанток Шандора. Ференца. (1873-1933). В 40-х Гарри Сал-ливан, Клара Томпсон, Карен Хорни (1885-1952) и Эрих Фромм (1900- 1980) составили группу американских реформаторов психоанализа.

 

На протяжении двадцати пяти последних лет жизни деятельность Сал-ливана была связана с Американской Психоаналитической Ассоциацией (АПА), членом которой он стал в 1924 году, и уже в 1929- был избран в ее Исполнительный совет. В 1932 году он становится одним из организаторов Вашингтонско-Балтиморского Психоаналитического Общества, действующего в качестве филиала АПА, реорганизованной в федерацию американских психоаналитических обществ. Через год (в 1933) он выдвигает идею создания психоаналитической секции в Американской Психиатрической Ассоциации, что вызвало крайне отрицательную реакцию ортодоксальных психиатров, хотя в США в этот период (в отличие от Европы) не было столь резкого водораздела между психоанализом и академической психиатрией. В последние годы жизни Салливан потерял интерес к организационной деятельности, сосредоточив свое внимание на деятельности организованного им Вашингтонского Психоаналитического Института, проблеме психического здоровья и издании основанного им журнала <Психиатрия>.

 

Психоанализ и шизофрения

 

Несмотря на то что уже к середине 20-х психоаналитики были достаточно широко представлены в американской психиатрической практике,

 

Предисловие к русскому изданию

 

в теоретических подходах к шизофрении все еще традиционно доминировали взгляды немецкого психиатра Эмиля Крепелина (1856-1926), который вслед за бельгийским психиатром Морелем (1809-1873) определял это заболевание как <dementia praecox> (<раннее слабоумие>). Одной из наиболее характерных особенностей этой формы психопатологии является то, что у больного как бы <отключаются> обычные каналы общения с окружающими, и наряду с тем или иным дефектом мыслительных функций он замыкается в своем собственном мире. В последующем характерную для шизофрении утрату связи с реальностью отмечали многие авторы. Согласно Крепелину, шизофрения представляет собой неуклонно прогрессирующее нейрофизиологическое расстройство, которое со временем приводит к полной невменяемости. Однако позднее Э. Блей-лер (1857-1939), которому мы и обязаны современным термином <шизофрения>, показал, что - в строгом смысле - это заболевание не является ни <ранним>, ни <слабоумием>, поскольку может начинаться и в зрелые годы и совсем не обязательно завершается деменцией. Основным Блейлер считал специфическое расщепление психических процессов и утрату функциональной связи между мышлением, эмоциями и поведением, дополняемые склонностью к погружению в мир личных переживаний и фантазий (-аутизму) и одновременному проявлению противоречивых чувств, например, любви и ненависти (-амбивалентности) или, наоборот, эмоциональной тупости.

 

Обследовав в течение 1924-1931 гг. более 250 молодых мужчин, страдавших шизофренией, в 1931 году Салливан сделал вывод, что данная концепция заметно расходится с его собственными наблюдениями за пациентами, которые в ряде случаев проявляли крайнюю чувствительность и активно реагировали на поведение окружающих, хотя эти реакции зачастую носили косвенный или скрытый (невербальный) характер. Еще более сенсационным было его сообщение о том, что в процессе психоаналитической терапии у 61% пациентов он наблюдал <заметное улучшение состояния>. Позднее аналогичные данные получил другой известный психоаналитик - Франц Александер (1891-1964), отмечая, что <более 60% шизофреников демонстрируют улучшение, а те, у кого улучшения не наблюдается, в равной степени плохо поддаются и психотерапии, и биологическому лечению>. Надо отметить, что до настоящего времени большинством специалистов эти выводы Салливана воспринимаются с определенным скепсисом, хотя применение психоанализа при шизофрении становится все более обычным явлением. Должен сказать, что я не разделяю скепсиса большинства коллег, поскольку уже на протяжении ряда лет веду таких пациентов. Их количество не позволяет мне делать каких-либо обобщающих выводов, но я доволен своей работой.

 

Нужно отметить, что Салливан проводил преимущественно стационарную терапию больных шизофренией, при этом он считал важным принцип <гомогенизации> пациентов в палате - по критериям пола, возраста и психической проблемы. Большинство современников отмечали особый талант Салливана в установлении контакта и понимании мышления психотиков, а также его терпеливость, способность к сопереживанию и наблюдательность. Последние качества, безусловно, достойны подражания, но я не разделяю идей стационара (за исключением случаев, ког-Предисловие к русскому изданию

 

да пациент представляет угрозу для самого себя или других), также как и принцип <гомогенизации>. Мой опыт показывает, что сохранение пациента в здоровой среде - более адекватный путь к успеху терапии и формированию паттернов более эффективной социальной адаптации.

 

Межличностный контекст

 

На основании своих клинических наблюдений, Салливан постепенно пришел к убеждению, что для понимания психопатологии недостаточно сосредоточить все внимание на самом индивиде (как это предполагалось в получавшем все большее распространение персоноцентрическом подходе, пришедшем на смену нозоцентрическому). Через некоторое время он делает ряд революционных для того периода развития психиатрии и психотерапии выводов, в частности: люди неотделимы от своего окружения; личность формируется только в рамках межличностного общения; личность и характер находятся не <внутри> человека, а проявляются только в отношениях с другими людьми, при этом - с разными людьми по-разному. Далее Салливан конкретизирует, что <личность проявляется исключительно в ситуациях межличностного общения>, а сама личность - это <сравнительно прочный стереотип повторяющихся межличностных ситуаций, которые и являются особенностью ее жизни>.

 

В целом, это было новым подходом к исследованию личности, к психопатологии и психоанализу. Особо следует отметить, что Салливан отказался от доминировавшей ранее в психоанализе концепции, апеллировавшей преимущественно к внутренним душевным переживаниям индивида, так как эта концепция игнорировала предшествующие и актуальные отношения и, таким образом, заведомо рассматривала объект исследования вне соответствующих ему исторического и социального контекстов.

 

Тогда же Салливан приходит к выводу, что человеческое поведение и мышление вряд ли заключено <внутри> индивида, и скорее генерируется в процессе межличностного общения с другими индивидами. Личность формируется не вообще, а с учетом исходной специфики ее <ниши> в межличностном общении (прежде всего - общении с родителями), поэтому в процессе сколько-нибудь серьезного исследования любого пациента нельзя не учитывать историю и специфику его межличностных контактов.

 

Хотя Салливан начинал с исследования людей, страдающих шизофренией, он постепенно пришел к убеждению, что и более легкие формы психопатологии также могут являться <производными> от межличностного контекста, и поэтому попытки разобраться в них, игнорируя это обстоятельство, обречены на неуспех.

 

Страх и потребность в слиянии

 

Исследуя межличностные процессы, Салливан выдвинул гипотезу, что решающим фактором в формировании отношений и чувств индивида является страх. В частности, он высказал предположение, что некоторые симптомы, на первый взгляд кажущиеся весьма значимыми, на самом

 

Предисловие к русскому изданию

 

деле лишь помогают пациенту отвлечься от страха или являются его индивидуальным способом управления чувством страха.

 

В последующем Салливан разработал теорию, согласно которой страх является основным патологическим фактором в процессе формирования страдающей личности и регуляции специфических видов ее общения с окружающими.

 

Согласно Салливану, психологическое состояние новорожденного всегда балансирует между относительным комфортом и напряжением, связанным с удовлетворением его потребностей. При этом состояния напряжения, периодически возникающие у новорожденного, не представляют собой серьезной проблемы до тех пор, пока младенец ощущает присутствие человека, более или менее адекватно заботящегося о нем. Таким образом, младенец нуждается в заботе не вообще, а в заботе, соответствующей его потребностям: в пище, тепле, безопасности, в игре и поощрении; то есть, он нуждается в соответствующей ответной реакции, способствующей снижению напряжения, и именно - со стороны человека, заботящегося о нем.

 

Салливан называет данные потребности стремлением к слиянию, поскольку применительно к ребенку они, по существу, рассчитаны на взаимное удовлетворение обеих сторон и телесный контакт. Самым первым и самым ярким примером такой реализации стремления к слиянию является кормление грудью: младенец голоден и нуждается в пище; грудь наполнена молоком и нуждается в опорожнении. Мать и младенец сливаются в обоюдном акте, приносящем удовлетворение обеим сторонам. Уже здесь присутствуют элементы более поздней психоаналитической концепции <мы>.

 

Салливан полагал, что подобные потребности в удовлетворении подталкивают индивида к общению с окружающими не только в младенчестве, но и в течение всей жизни. Разнообразные потребности взрослого человека всегда направлены на стимуляцию соответствующих ответных потребностей окружающих. И при наличии достаточного терпения и толерантности самые разные эмоциональные, физические, сексуальные и эмоциональные потребности могут удовлетворяться в рамках взаимовыгодных отношений с другими людьми. К этой же категории можно отнести отношения гомосексуалов, <кооперацию> садистически и мазохисти-чески ориентированных супругов и другие - нередко кажущиеся необычными - варианты взаимовыгодных отношений.

 

Боязнь и страх

 

Салливан дифференцировал понятия, вынесенные в подзаголовок. Например, растущее чувство голода или иное напряжение, на которое не реагируют адекватной заботой, вызывают у ребенка боязнь. При этом боязнь реализуется как стремление к слиянию и выражается в плаче и криках, призванных привлечь внимание человека, заботящегося о ребенке, добиться необходимого ему варианта общения, которое успокоит младенца, решит его проблемы. В отличие от боязни страх не имеет конкретного адресата и внутренних причин и - таким образом - не является реакцией на растущее напряжение. Страх, по Салливану, провоцируют окружающие.

 

Предисловие к русскому изданию

 

Известно, что чувства заразительны. Напуганный человек пугает других людей; сексуально возбужденный вызывает у окружающих аналогичные ощущения и т. д. Салливан полагал, что младенец отличается особенной отзывчивостью к чувствам и состоянию других людей. Более того - его собственное психологическое состояние во многом определяется настроением значимых для него окружающих. Салливан назвал процесс воздействия психологического состояния взрослого на младенца, о котором этот взрослый заботится, эмпатической связью.

 

Если человек, заботящийся о ребенке, чувствует себя спокойно и уверенно, состояние младенца балансирует между эйфорическим покоем и временным напряжением, обусловленным возникающими потребностями, которые более или менее адекватно удовлетворяются. Однако если у человека, заботящегося о ребенке, возникает страх, то это переживается последним как необъяснимое напряжение, причины которого неизвестны, необъяснимы и - следовательно - не могут быть удовлетворены (ни заботой, ни кормлением и т. д.). В отличие от потребности в удовлетворении, напряжение, вызванное страхом, не может быть интерпретировано как стремление к слиянию, поскольку потенциальный гарант безопасности и является источником появления страха.

 

Например, человек (чаще - мать), заботящийся о ребенке, может волноваться по поводу обстоятельств, не имеющих никакого отношения к ребенку. Младенец воспринимает страх и ощущает его как напряжение, требующее разрядки. Он плачет, реагируя на напряжение привычным образом, и таким образом, казалось бы, моделирует разнообразные потребности в удовлетворении. Взрослый человек приближается к ребенку, надеясь его успокоить. Однако, приближаясь к ребенку, он тем самым приближает к нему источник страха. Скорее всего в данной ситуации взрослый человек начинает испытывать даже больший страх, поскольку его тревожит состояние ребенка. Чем ближе к ребенку подобный человек, тем больший страх охватывает ребенка. Если взрослый человек, заботящийся о младенце, не находит способа избавить себя и ребенка от страха, ребенок будет чувствовать, что напряжение растет словно снежный ком, без всякой надежды на разрядку.

 

Согласно Салливану, при длительном воздействии такого <наведенного> страха он может приобретать черты кошмара. При этом страх не только оказывает уже упомянутое фрустрирующее влияние, но провоцирует неосознанное стремление к избеганию и разъединению, искажая потребности ребенка в удовлетворении (например, в форме отказа от груди). Испуганный младенец не может нормально питаться, спать и успокаиваться в присутствии продуцирующего страх родителя. В зрелом возрасте этот страх препятствует нормальному мышлению, общению, обучению, сексуальной жизни, эмоциональной близости и т. д. Салливан полагал, что страх разъединяет некие звенья в цепи комплексного развития, вносит дисгармонию во взаимную межличностную и социальную регуляцию.

 

10

 

Предисловие к русскому изданию Хорошая и плохая мать

 

Страх заметно отличается от иных состояний, поэтому Салливан считал, что первоначально ребенок разделяет мир не на свет и тьму, отца и мать, а на состояние страха и его отсутствия. Коль скоро человек, заботящийся о ребенке, является первым источником его страха, Салливан именует первое состояние переживанием <хорошей матери> (состояние отсутствия страха), а второе переживанием <плохой матери> (состояние страха). Таким образом, термином <плохая мать> могут характеризоваться переживания ребенка не только в отношениях с биологической матерью, но и с самыми разными людьми, внушающими страх (включая аналитика). Переживания, связанные с общением с людьми, которые не внушали ребенку страх (и следовательно, могли адекватно и эффективно реагировать на его потребности в удовлетворении) обобщаются понятием <хорошая мать>. Очень важно подчеркнуть, что, если один и тот же человек то вызывает страх, то внушает чувство безопасности, ребенок, по существу, воспринимает это лицо как двух разных людей. Этот вывод Сал-ливана мне представляется чрезвычайно важным, так как уже здесь мы можем задуматься об истоках будущей амбивалентности.

 

Характерно, что тревожная мать, даже в условиях сверхопеки младенца, персонифицируется как <плохая>, ибо постоянно провоцирует тревогу. В более широком смысле, по Салливану, персонификация - это индивидуально обусловленный образ восприятия самого себя или другого, формирующийся на основе удовлетворения потребностей.

 

Управление матерью

 

Салливан выдвинул предположение, что первоначально младенец переживает свое психическое состояние пассивно и не может регулировать влияние <хорошей матери> или <плохой матери>. Однако постепенно младенец учится контролировать свое состояние. Он замечает, что способен заранее определять приближение <хорошей матери> и <плохой матери>. Выражение лица, интонация голоса и многое другое служат для ребенка лакмусовой бумажкой, позволяющей ему точно определить, способен человек, в руках которого он находится, адекватно удовлетворить его потребности или же младенец отдан на милость человека, готового ввергнуть его в пучину бесконечного стресса.

 

Второй решающий этап в развитии ребенка - понимание того, что состояние <хорошей матери> или <плохой матери> может зависеть от него. Младенец с удивлением обнаруживает, что одни его формы поведения вызывают страх у людей, заботящихся о нем, тогда как другие успокаивают их и вызывают у них одобрительную реакцию. Разумеется, в данной формулировке описание постепенного развития этого процесса выглядит недостаточно убедительно. Однако следует отметить, что Сал-ливан придавал ему очень важное значение и рассматривал его как поступательное формирование взаимосвязей.

 

Представляет интерес и особая точка зрения Салливана на эдипов комплекс. Он считал, что отношение фамильярности, которое демонст-Предисловие к русскому изданию

 

рирует родитель одного с ребенком пола, вызывает у последнего чувство раздражения. Родитель же противоположного пола обращается с генитальной сферой ребенка с большей предусмотрительностью (<в лайковых перчатках>). В результате это отношение порождает большую привязанность ребенка к родителю противоположного пола.

 

<Я-хороший>, <Я-плохой>, <не-Я>

 

Некоторые действия ребенка (например, его прикосновение к гениталиям) традиционно вызывают страх у взрослых и их ограничительные действия. Ребенок воспринимает этот страх и, соответственно, связывает его с прикосновением к гениталиям. Иное поведение ребенка (например, улыбка) успокаивает взрослых и вызывает у них одобрительную реакцию. Эта реакция также доступна ребенку, и в дальнейшем он связывает спокойствие с удовлетворенностью как собой, так и окружающими. Таким образом, по мнению Салливана, происходит разграничение различных аспектов (знаков) переживаний ребенка. Поведение, вызывающее одобрение (и тем самым, благодаря эмпатической связи, успокаивающее младенца), обобщается позитивным знаменателем (<Я-хороший>), а поведение, вызывающее страх у взрослых (и тем самым пугающее самого ребенка), обобщается негативным знаменателем (<Я-плохой>).

 

Действия ребенка, индуцирующие появление страха у взрослого, заботящегося о нем (и тем самым, посредством эмпатической связи, вызывающие аналогичный страх у ребенка), могут быть весьма разнообразны. Салливан полагал, что хронический страх крайне разрушительно влияет на психику и вызывает эпизодическую амнезию, стирая из памяти переживания, непосредственно предшествовавшие ощущению страха. По Салливану, свои действия, вызывающие ярко выраженный негативизм у взрослых, ребенок не ассоциирует с собой, а связывает с ощущением, которое описывается понятием <не-Я>, то есть с состоянием диссоциации, при котором ребенок и позднее взрослый человек теряют ощущение самоидентификации. Эта эпизодическая амнезия и нарушения идентификации хорошо известны нам из практики.

 

Диссоциация, по Салливану, представляет собой крайнюю форму избирательности внимания, когда ребенок вообще отказывается осознавать или признавать что-либо, в результате диссоциированный материал остается вне сознания, и воспоминание о таком опыте обычно невозможно.

 

Система личности

 

Последним и решающим этапом в развитии у ребенка способности регулировать собственные переживания является осознание того, что младенец может самостоятельно, посредством определенных действий, увеличивать вероятность проявления особенностей <хорошей матери> и снижать вероятность проявления <плохой матери>. Достигнув определенного уровня развития, система личности позволяет осознать отличительные признаки <хорошего Я> и не допускать активизацию ощущения <не-12

 

Предисловие к русскому изданию

 

Я>. При этом, с одной стороны, формирующаяся у ребенка система личности призвана устранить поведение, вызывающее страх у людей, заботящихся о ребенке (и тем самым исключить возможность появления страха у него самого), а, с другой стороны, эта система направлена на стимуляцию поведения, не вызывающего страх у этих (опекающих) людей, и тем самым - на снижение вероятности собственных страхов.

 

Постепенно развитие системы личности приводит к тому, что ребенок занимает адекватную нишу в межличностных отношениях, что позволяет ему гибко взаимодействовать со значимыми для него взрослыми. Исходно широкий спектр потенциальных возможностей поведения ребенка при этом неуклонно сужается, и вскоре он становится сыном или дочерью вполне определенных матери и отца. Образно говоря, черты личности ребенка оттачиваются с помощью родительского страха.

 

Однако, по мнению Салливана, в подростковом возрасте развитие активизируется в связи с настойчивой потребностью в совершенно новых контактах с окружающими (в связи с новой потребностью в удовлетворении). Речь идет о том, что потребность во взаимовыгодных отношениях в 4-5 летнем возрасте уступает место необходимости поддерживать связь с другими взрослыми людьми, иметь близкого человека, <дружить> - в подростковом возрасте - и получать сексуальное и эмоциональное удовлетворение в юности. Всякий раз, когда новая потребность заявляет о себе, давление прежней (ранней) системы ослабляется, предоставляя возможности для нового, непатологического сближения. При этом стремление к новым межличностным отношениям, построенным на более совершенных принципах, может быть сильнее прежних страхов и реализоваться путем их преодоления. Особенно часто нам приходится наблюдать такие (более или менее болезненные) варианты преодоления в построении новых отношений, так или иначе связанных с родительским запретом на чувственность и сексуальность.

 

Салливан весьма своеобразно определяет понятие <динамизма>, в частности: а) как мельчайшую единицу, которой можно пользоваться при изучении индивида; б) как <относительно устойчивый паттерн, ...периодическое возникновение которого характерно для организма на протяжении его существования как живого>; в) как <оболочку для несущественных частных различий> (в том смысле, что к паттерну могут добавляться новые черты без изменения самого паттерна поведения).

 

В своей теории Салливан выделяет 6 стадий развития личности, соотнося их с культурой западноевропейского общества; в частности выделяются: 1) младенчество (когда формируются основные про-паттерны и персонификации); 2) детство (с момента появления осознанной речи); 3) ювенильная эра (преимущественно школьные годы, период социализации и приобретение опыта социальной субординации); 4) пред-юность (характеризуется потребностью в близких духовных отношениях с <равным> своего пола); 5) ранняя юность (развитие паттерна гетеросексуль-ной активности); 6) поздняя юность (от паттернирования предпочитаемой генитальной активности до становления зрелого репертуара межличностных отношений). Я не думаю, что эта часть творческой деятельности Салливана (в силу ее малой проработанности) заслуживает особого внимания, хотя нужно отметить, что во многом аналогичные подходы

 

Предисловие к русскому изданию

 

позднее реализовывались такими выдающимися исследователями, как Хайнц Кохут, Маргарет Малер, Рене Спитц и др.

 

Потребность в безопасности

 

Салливан никогда не формулировал исчерпывающую теорию психологического развития или принципы нормального функционирования психики. Его подход был напрямую связан с психопатологией, он исследовал реакцию личности на проблемные ситуации и поэтому описывал процессы, призванные свести к минимуму страх. Он объединял эти процессы понятием потребность в безопасности (в отличие от потребности в удовлетворении). При этом самой системе личности им отводилась весьма своеобразная роль. В том случае, если индивиду не угрожает страх, система личности отступает на задний план и активизируются потребности в удовлетворении, которые реализуются в виде стремления к слиянию, позволяющего индивиду достигнуть удовлетворяющих обе стороны отношений с окружающими. В этом случае активность системы личности является весьма относительной. И только, если страх приобретает угрожающий характер, начинает безусловно доминировать система личности, которая контролирует сознательное восприятие определенных переживаний, регулирует отношения, отдавая предпочтение тем способам поведения, которые уже зарекомендовали себя <с лучшей стороны>, позволяя минимизировать страх. Таким образом, система личности связывается с неким мобилизационным потенциалом, реализуемым далеко не во всех случаях.

 

Так же как и Фрейд, Салливан рассматривал человеческие переживания как состояния, балансирующие между удовольствием (в формулировке Салливана - <удовлетворением>) и защитной регуляцией (в формулировке Салливана - <безопасностью>). Однако между традиционной теорией Фрейда и интерперсональным подходом Салливана к проблемам мотивации, младенческого развития и структуры психики существует ряд заметных расхождений.

 

Фрейд полагал, что сексуальность и агрессивность изначально кон-фликтны и асоциальны. Салливан склонялся к мнению, что многие аспекты переживаний приобретают конфликтный характер лишь при условии, что они были связаны с проявлением страха у людей, заботящихся о ребенке: переживание, которое воспринимается в одной семье как конфликтное, в другой семье может быть абсолютно приемлемым. Таким образом, по Салливану, источник проблемы - не врожденная обусловленность каких-либо (асоциальных или даже сугубо социальных) импульсов, а реакция на них окружающих.

 

Фрейд полагал, что интенсивность конфликта связана с потенциалом скрытых за данным конфликтом влечений (т. е. потенциал либидо и сила агрессии взаимосвязаны). Салливан считал, что степень страха, который испытывает индивид, напрямую зависит от степени страха, который испытывали близкие, опекавшие его в детстве. Чем чаще испытывали страх взрослые, тем больше переживаний ребенка окрашено страхом (тем выше вероятность проявления <плохого Я> и <не-Я>). Здесь есть очень много

 

Предисловие к русскому изданию

 

глубокого смысла, и здесь же скрыты глубинные основания того, что семейный психотерапевт - категория даже более актуальная, нежели семейный врач.

 

Особенности методических подходов

 

Отказ от нейтральности

 

В отличие от представителей классического направления, Салливан активно и, можно сказать, даже настойчиво расспрашивал пациентов о всех подробностях их межличностных отношений.

 

Согласно классическому психоаналитическому подходу, аналитик не должен задавать вопросы пациенту. Конфликты пациента при этом выявляются в процессе свободных ассоциаций, спонтанное предъявление которых вмешательством со стороны аналитика может только осложняться. Как предполагается, нейтральная позиция психоаналитика является основной гарантией автономии пациента и позволяет исследовать глубокие слои бессознательного. Аналитик может лишь (изредка и в нужный момент) интерпретировать ту бессознательную динамику, которая выявляется в ходе свободных ассоциаций, и определять ее скрытое содержание и значение. Разумеется, интерпретация уже есть некое воздействие на пациента, безусловно, оказывающее влияние на его последующие ассоциации. Но этим фактом в классическом психоанализе обычно пренебрегают. Расспросы же, по мнению критиков Салливана, только вносят путаницу в ассоциации и при этом не могут способствовать успешности терапии. Как мне представляется и как свидетельствует практика, и тот и другой подходы не являются взаимоисключающими или сколько-нибудь конфликтующими, особенно если и молчание аналитика, и его вопросы достаточно профессиональны.

 

Лексикон и характер

 

Своеобразное отношение Салливана к клинической ситуации связано со спецификой его подходов к психической деятельности и функции языка. Салливан считал, что психика - это полностью социальное явление. С этим трудно согласиться. Но нельзя не признать важность другого вывода Салливана, в частности, о том, что лексикон каждого человека тесно связан с его характером. По Салливану, слова приобретают свое специфическое значение лишь в первичном межличностном контексте, в рамках которого индивид учится говорить. Он считал, что любому человеку (в том числе - аналитику) необходимо достаточно длительное время для того, чтобы разобраться в истинном значении слов, употребляемых другим лицом, особенно в том случае, когда предметом обсуждения оказываются глубоко личные и драматические аспекты жизни. Салливан полагал, что аналитик, уверенный в том, что он понимает значение слов, употребляемых пациентом, и интерпретирующий его высказывания на основании своего лексического опыта, рискует потерять всякую надежду на достижение значимого результата. И единственным способом исследования, позволяющим получить необходимые <точные> (с точки зрения их

 

15

 

Предисловие к русскому изданию

 

восприятия аналитиком) сведения, являются скрупулезные расспросы и многократные уточнения терминологии описания событий, излагаемых пациентом. Это особенно важно в связи с тем, что система личности (играющая охранительную роль), как правило, отвлекает внимание индивида от переживаний страха, и пациент может постоянно упускать из виду значимые подробности и характерные черты своего переживания.

 

Терапия навязчивых состояний

 

Большинство авторов отмечают особый вклад Салливана в развитие методов лечения пациентов, страдающих навязчивыми состояниями. Хотя это и не такой уж частый вид неврозов, но в ряде случаев он приводит практически к полной социальной инвалидизации личности, особенно при тех или иных вариантах фобий. При психоаналитическом подходе мы должны подчеркнуть, что в первую очередь речь идет о людях, которые с преувеличенным вниманием контролируют свое поведение и поведение окружающих. Характерными для таких пациентов являются скупость, привередливость, педантизм.

 

Фрейд, впервые описавший невроз навязчивых состояний в 1895 году, связывал подобные состояния с фиксацией психического развития на анальной стадии или регрессией к этой стадии. Позднее он отметил, что с точки зрения механизмов, в этих случаях всегда имеется характерное смещение аффекта на представления, более или менее удаленные от первичного конфликта (когда симптом - в его первоначальном значении - практически не заметен). Были также подчеркнуты специфические са-домазохистические установки, интериоризированные в форме особого напряжения между Я и чрезмерно строгим Сверх-Я. Впоследствии Фрейд отмечал также значимость социальных факторов в динамике навязчивых состояний. Последний аспект был подхвачен и детально разработан Вильгельмом Райхом (1897-1957). При этом людям, страдающим навязчивыми состояниями, приписывались садистические черты и амбиции, а их склонность контролировать поведение окружающих интерпретировалась как выражение стремления получить и удержать власть над людьми или защититься от подобных желаний посредством преувеличенной покорности.

 

Салливан предложил совершенно иной подход к интерпретации навязчивых состояний, полагая, что поведение подобных пациентов не является выражением анального эротизма, садизма или властных амбиций, а выполняет функции превентивной защиты от унижения и страха. В своих теоретических построениях он исходил из собственной практики, которая свидетельствовала, что большинство пациентов, страдавших от невроза навязчивых состояний, выросло в семьях, где царила атмосфера лицемерия (апеллируя к своей практике, я готов полностью подтвердить первостепенную важность этого фактора, дополнив его актуальным существованием пациента в атмосфере лицемерия). По Салливану, эти люди многократно испытывали физические или моральные унижения. Многие из них вспоминали о физических наказаниях, как правило, приводя родительские утверждения, что их унижали якобы ради их же пользы. В

 

16

 

Предисловие к русскому изданию

 

результате обобщения совокупности всех этих факторов Салливан высказал мнение, что лица, страдающие навязчивыми состояниями, были введены в заблуждение относительно того, что есть нормальная система отношений. И как следствие, встреча с любыми другими значимыми людьми исходно вызывает у них страх, поскольку они <предвидят>, что будут чувствовать себя беззащитными, хотя и не понимают, с чем это связано. Таким образом, попытки доминировать над окружающими мотивированы потребностью обезоружить их, поскольку от них исходит угроза уже упомянутой выше потребности в безопасности. Именно этот стереотип поведения мы практически всегда встречаем в работе с подобными пациентами: демонстрируя показную покорность и, как правило, весьма проблематичную установку на выздоровление, они одновременно стараются захватить инициативу, определить не только сроки и периодичность встреч, но и диктовать стиль отношений и общения с аналитиком.

 

Современный интерперсональный психоанализ

 

Как это ни странно, но главная роль в создании современного интер-персонального психоанализа принадлежит не Салливану, а его аналитику Кларе Томпсон. Мной уже упоминалось, что она прошла курс психоанализа у Шандора Ференци, самого серьезного из практикующих оппонентов Фрейда. Наряду с разногласиями по вопросу сексуального насилия над детьми в этиологии неврозов Ференци считал, что психоаналитик не может оставаться только обособленным наблюдателем и исследователем динамики пациента. Он должен стать тем человеком, глубокая и искренняя забота которого создаст особые условия для выявления имевшей место психической травмы и преодоления фрустрации пациента.

 

Нет ничего удивительного, что именно Клара Томпсон первой обнаружила сходство между взглядами Ференци на значение актуальных для пациента отношений как в настоящем, так и в прошлом и интерперсо-нальной теорией Салливана. Созданную ею версию интерперсонального психоанализа она дополнила элементами <гуманистического психоанализа>, созданного Эрихом Фроммом (1900-1980).

 

Концепция Фромма чрезвычайно важна для понимания современных тенденций в мировом психоанализе и в современном российском психоанализе, в частности. Фромм считал, что в зависимости от того или иного периода истории у людей развиваются различные черты характера, поскольку любое общество нового типа нуждается в новых типах людей, которые могли бы выполнять свои общественно значимые функции с учетом новых социально-экономических условий. Естественно, что люди не становятся иными с конкретной даты, например, с 25 октября 1917 или с 19 августа 1991, но как глубоко социальные существа, более всего опасающиеся изоляции, они пытаются так или иначе (с большим или меньшим индивидуальным успехом) прийти в соответствие с новым общественным устройством. Это глубоко индивидуальный процесс для каждой страны, каждого этноса, каждой возрастной, социальной или профессиональной группы. И это знание постепенно выходит далеко за рамки психоанализа. Например, много лет упорствовавший в своих экономических

 

Предисловие к русскому изданию

 

предписаниях Международный Валютный Фонд в октябре 1998 года признал, что все западные модели не работают в России: иной человеческий <материал>. Я сделал это маленькое отступление, чтобы еще раз подчеркнуть, насколько мы должны быть осторожны с некритическим переносом западных моделей в психоанализе.

 

Но вернемся к Фромму. Развивая свои идеи, он отмечал, что распределение переживаний на сознательные и бессознательные обусловлено не врожденными влечениями, а Специфической селекцией адекватных и неадекватных существующему социальному устройству особенностей характера. В процессе такой селекции из широкого спектра человеческих возможностей выбираются лишь желательные цвета. Фромм полагал, что бессознательное - это почти всецело детище социума, а появление бессознательного именно в этом его качестве обусловлено страхом изоляции, которую может повлечь за собой выражение подлинных (но запрещенных конкретным социумом) чувств и желаний индивида.

 

Таким образом интерперсональная теория Салливана по целому ряду кардинальных аспектов объединялась с теориями Ференци и Фромма, и результатом этого объединения стал интерперсональный психоанализ, претендующий на новую клиническую методологию.

 

Здесь и сейчас

 

В рамках этой новой клинической методологии главный акцент терапевтической работы смещается с прошлого на настоящее, с того, что случилось <тогда и там>, на то, что происходит <здесь и сейчас>. Как уже отмечалось, Салливан уделял большое внимание исследованию биографии пациента, поскольку был убежден, что терапия начинается с получения исчерпывающих сведений о прошлом и настоящем, а также о всех значительных этапах развития пациента и знаний о стереотипах значимых для него отношений. Для того чтобы разобраться в текущей межличностной ситуации, терапевту необходимо иметь точное представление о всех идентификациях, истинных и иллюзорных персонификациях, имевших место в прошлом и влияющих на настоящее. Само понимание актуальных защитных механизмов и сопротивлений, по Салливану, зависит от того, насколько аналитик осведомлен о причинах и процессе возникновения этих стереотипов поведения в их первоначальном межличностном контексте.

 

Современный интерперсональный аналитик (впрочем, как представители большинства других направлений в психоанализе, включая современных фрейдистов) отдает предпочтение настоящему, а не прошлому. Постепенно все большее значение приобретает концепция <характера> (по Фромму), которая упоминалась в предыдущем разделе. В отличие от классического психоанализа, особое внимание уделяется сейчас не воссозданию отношений, существовавших в прошлом, а изучению и анализу влияния этих отношений на настоящее. При этом преобладающий способ общения пациента рассматривается как самостоятельный предмет исследования, а отношения с аналитиком - как наиболее доступная модель для наблюдения за поведением и понимания ведущих мотивов поведения пациента.

 

18

 

Предисловие к русскому изданию Насилие над аналитиком

 

Салливан именовал аналитический подход к изучению пациента <участливым наблюдением>.

 

Любому практикующему специалисту известно, что пациент всегда пытается втянуть аналитика в типичные для него межличностные отношения. А аналитик выступает в роли своеобразного прибора, тонко улавливающего стереотипы поведения пациента и анализирующего защитные механизмы, к которым прибегает анализант, чтобы, наоборот, не оказаться втянутым в типичные для анализанта отношения и таким образом сохранить свой статус <внешнего эксперта> по межличностным отношениям. Именно поэтому аналитик должен пройти собственный анализ, чтобы, с одной стороны, не стать заложником пациента, а с другой - не оказаться в плену собственных стереотипов, страхов и защит. Достаточно компетентный аналитик никогда не включается в систему обычных межличностных отношений с пациентом и поэтому в своей работе остается профессионалом, не испытывающим создающих помехи привязанностей или иных чувств. Это общие правила, существующие уже почти столетие.

 

Современные интерперсональные аналитики, в целом признавая эти правила, несколько иначе формулируют задачи терапевта. Поскольку настоящему уделяется больше внимания, чем прошлому, аналитик не может рассматриваться в качестве обособленного наблюдателя, а является одним из весьма значимых и полноправных участников его отношений и стереотипов.

 

Таким образом, несмотря на обоснованную в ряде случаев критику, работы Гарри Салливана во многом предопределили некоторые из новейших тенденций психоаналитической мысли и современной психотерапии в целом. В определенном смысле модель личности, выдвинутая Салливаном, предвосхитила взгляды Жака Лакана (1901-1981), который считал личность нарциссической и иллюзорной конструкцией (Сал-ливан характеризовал личность как <гипотетическую сущность>, которая обнаруживается только в отношении к одному или нескольким другим). Почти одновременно с Салливаном эксперименты с терапией психозов в Англии вела Мелани Клейн (1882-1960), а позднее их продолжил ее ученик Герберт Розенфельд. Сходные идеи, особенно с точки зрения теории паттернов поведения, были сформулированы позднее в теории игры (Дж. фон Нейман и О. Моргенштерн), констатировавшей, что невротики слишком часто ведут себя так, словно у них есть только один выбор - предполагающий неминуемое поражение, и слишком часто принимают именно этот выбор, бессознательно игнорируя все остальные варианты, как несуществующие.

 

Заключение

 

При жизни Гарри Салливана вышла только одна его книга - <Концепции современной психиатрии> (1940). Остальные его работы - это стенограммы его лекций, отредактированные и опубликованные его сек-19

 

 

 

Предисловие к русскому изданию

 

ретарем Хелен Перли. Одну из таких работ мы и представляем нашему читателю.

 

Нужно отметить, что в силу специфики его образования и отношения к наследию Фрейда Салливан использовал свою терминологию и иногда обращался с ней достаточно вольно. Там, где Фрейд говорит о сознании, Эго, Ид или защитных механизмах, Салливан использует понятия удовлетворения, безопасности, осознания и т.д., не обосновывая их эквивалентность или отличия. Многие его идеи чрезвычайно интересны, но пока мало изучены и, быть может, таят в себе большие возможности.

 

М. Решетников, профессор,

 

директор Восточно-Европейского Института психоанализа (Санкт-Петербург)

 

Литература

 

Александер Ф., Селесник Ш. Человек и его душа: Познание и врачевание от древности и до наших дней: Пер. с англ. - М.: Прогресс - Культура, 1995. - ее. 315, 367, 418, 448, 468.

 

Блюм Г. Психоаналитические теории личности: Пер. с англ. - М.: <КПС>, 1996. - ее. 69, 78, 102-104, 106, 110, 135, 150.

 

Овчаренко В. И. Психоаналитический глоссарий. - Мн.: Высш. шк., 1994. - ее. 76, III-112, 116-117,

 

Попов Ю. В., Вид В. Д. Современная клиническая психиатрия. - М.: <Экспертное бюро-М>, 1997. - 496 с.

 

Холл К., Гарднер Л. Теории личности. - М.: <КСП+>, 1997. - с. 163-186. Энциклопедия глубинной психологии. Том 1. Зигмунд Фрейд: жизнь, работа, наследие: Пер. с нем./Общ. ред. А. М. Боковикова. - М.: ЗАО МГ Менеджмент, 1998. - 800 с.

 

Ярошевский М. Г. История психологии. - Изд. 2-е. - М.: Мысль, 1976. - с. 397.

 

Fine R. The History of Psychoanalysis: New Expanded Edition. - N.-Y,: Continuum, 1990. - pp. 101-103, 418-419, 596-597, 604-607.

 

Mitchell S., Black М. Freud And Beyond: A History of Modern Psychoanalytic Thought. - N.-Y.: Basic Books, 1995. - pp. 60-84, 259.

 

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРОВ

 

В процессе подготовки этой книги по материалам неопубликованных лекций Гарри Стэка Салливана перед нами возникла проблема выбора той или иной части оставленного им богатейшего наследия. Наиболее детальное изложение его последней концептуальной модели представлено в рамках пяти неопубликованных курсов лекций, которые он читал в Вашингтонской школе психиатрии и в Институте психиатрии, психоанализа и психологии Уильяма Алансона Уайта в Нью-Йорке. Смерть, постигшая его в 1949 году, прервала шестой курс, посвященный этой концепции. К счастью, сохранились записи этих лекций, и кроме того после его смерти остались две тетради с записями, которые он делал, готовясь к этим выступлениям, первая из которых относится к периоду 1944- 1945 годов, а вторая датируется 1946-1947 годами. По словам Дэвида Маккензи Риоча, доктора медицинских наук, друга и коллеги Салливана, книга, которую вы держите в руках, включает главным образом курс лекций, который он читал в Вашингтонской школе психиатрии зимой 1946-1947 годов, поскольку именно в этих лекциях представлено последнее, наиболее полное, изложение Салливаном его концептуального представления о психиатрии.

 

Концепция Салливана не была статичной; его лекции из года в год претерпевали изменения в соответствии с развитием и совершенствованием его собственных взглядов и представлений. Но, несмотря на это, каждый лекционный курс, который он читал, базировался на тщательно продуманном подходе к психиатрии, основанном на концепции развития, т. е. он рассматривал весь путь развития человека от начальных стадий младенчества до периода взрослости и, опираясь на полученные данные, приходил к заключению о возникновении психических расстройств в дальнейшей жизни. Таким образом, оставляя неизменной общую концептуальную основу своей теории, при прочтении каждого нового курса он отказывался от одних идей и включал другие, часто существенно усложняя и без того непростой материал. Именно по этой причине нам представляется предпочтительным взять за основу этой книги его самое последнее и полное изложение теории.

 

И тем не менее несколько исключений все же было сделано. Нам показалось возможным, главным образом используя взятые в скобки при-21

 

Предисловие редакторов

 

мечания, включить в книгу большую часть нового материала, фигурировавшего в незаконченном курсе лекций, который он начал читать в 1948 году. К тому же мы время от времени обращались к самым первым его лекциям, с тем чтобы прояснить сложные для понимания выкладки или дополнить главы, на содержании которых ограниченность лекционного времени сказалась таким образом, что о понятиях, которые следовало бы рассматривать детально, лишь упоминалось вскользь. Мы решили использовать его старые лекции еще и потому, что из-за технических неполадок записывающих устройств часть материала была безвозвратно утеряна. Но, дополняя лекции отрывками, взятыми из других курсов, мы ориентировались на общую схему, описанную в его тетради с конспектами последних выступлений, поскольку нам не хотелось ни оперировать понятиями, которые к периоду 1946-1947 годов были подвергнуты переработке или попросту исключены, ни вносить изменения в его систему структурирования информации. Все сделанные в связи с этим дополнения снабжены примечаниями.

 

Главы, находящиеся в начале и в конце этой книги, отличаются в ряде аспектов. В главах, посвященных периоду младенчества, описываются не результаты наблюдений за младенцами, а главным образом излагаются гипотезы о том, что должно происходить с человеком на протяжении самых первых месяцев его жизни, принимая во внимание психобиологичес-кие ресурсы, которыми он располагает, закономерности формирования способностей, неизбежный прессинг культуры и события последующей жизни. Читая свои лекции, в ходе которых он уделял большее внимание предположениям, а не наблюдениям, Салливан давал полные и подробные пояснения, останавливаясь именно на тех тезисах, которые казались ему наиболее важными; выступая перед аудиторией, он часто зачитывал записи из своей тетради, раскрывая и разъясняя их содержание. Но впоследствии, когда речь заходила о доступных наблюдению явлениях, воспоминание о которых было живо в памяти слушателей, он импровизировал, используя записи лишь как опорный конспект. Таким образом, большая часть материала, изложенного в первых главах, отражает авторский стиль Салливана, местами достаточно сложный для восприятия; в главах, посвященных более поздним этапам развития, он преподносит информацию в менее сложном, разговорном ключе. При публикации этой книги мы избегали внесения каких бы то ни было изменений в рассмотрение проблем, в полной мере освещенных в записях Салливана. Однако нам пришлось жестко отредактировать и переструктурировать ту часть лекций, которая строилась на импровизации, поскольку смысл и суть сказанного не всегда в полной мере изложены на бумаге.

 

Многие студенты подчеркивали важное значение записей Салливана. В этом курсе лекций он рассматривал в большинстве своем те постулаты, которые фигурировали в его последней тетради, как правило используя ту же терминологию. Если же какое-то утверждение, встречавшееся в тетради, не упоминалось в соответствующей лекции, мы обычно включали его туда, где, согласно логике изложения материала, оно должно было быть, исправляя таким образом, по-видимому, случайно допущенную оплошность. Заголовки частей и глав этой книги, за немногими исключениями, также согласуются с названиями из тетради Салливана.

 

Предисловие редакторов

 

Использование кавычек в его тетради также было оставлено без изменений; одиночные кавычки в тех случаях, когда необходимо особо подчеркнуть смысл, который он вкладывал в определенные слова и выражения, - характерная особенность его манеры писать.

 

И все же при подготовке к изданию этой книги было допущена одна неточность: Салливан посвятил три лекции, следовавшие за II частью, проблеме работы психиатра, особенно психиатрическому интервью. Поскольку они во многом перекликаются с самостоятельным курсом лекций на ту же тему, опубликованным отдельной книгой, в нашем издании они опущены.

 

Подготовка этой книги представляла собой совместную работу над тем, что Салливан назвал бы синтаксической моделью; многие люди великодушно тратили свои деньги, время и интеллектуальные усилия. Бумаги Салливана были переданы в Благотворительный фонд, в котором он работал сам и куда привлек многих своих студентов и коллег. Этим уникальным подарком мы обязаны Джеймсу И. Салливану, оказавшему неоценимую помощь в сборе материалов для публикации. Девяносто три человека, бывшие некогда студентами и коллегами Салливана, собрали 15000 долларов на финансирование первых этапов работы, включавших составление каталога и редактирование записей. Не будь этой весьма наглядной демонстрации интереса к достигнутому, проявленного теми, кто не понаслышке был знаком с работами Салливана, эта книга никогда не была бы издана.

 

Редактируя эту книгу, доктор медицины Мейбл Блэйк Коэн выступала в качестве консультанта по вопросам психиатрии, и она же на протяжении всей работы над изданием была нашим главным советчиком. Все члены Комитета по публикации наследия Салливана прочли рукопись, утвердили ее содержание и высказали критические замечания.

 

На момент вступления Фонда во владение бумагами Салливана первыми учеными, изучившими большую часть материалов, познакомившими коллектив Фонда с их богатством и настоявшими на их публикации, были Патрик Муллахи и доктор медицинских наук Отто Аллен Уилл. Мистер Муллахи прочитал также и окончательный вариант рукописи и внес множество полезных предложений. Многие студенты и коллеги Сал-ливана оказывали всевозможную помощь и поддержку на первых этапах подготовки материалов к публикации; особенно следует отметить вклад доктора медицинских наук Альфреда Г. Стэнтона. В тот период, когда Салливан еще читал лекции, доктор медицинских наук Мэри Джулиан Уайт лично осуществляла контроль за записью того курса, на котором основывается эта книга; во многом благодаря ее усилиям сегодня Благотворительный фонд располагает одной из лучших и наиболее полных записей этого лекционного цикла.

 

Среди тех, кто прочитал рукопись этой книги целиком или отдельные ее части и внес необходимые коррективы, были доктор медицинских наук Роберт А. Коэн, Филипп А. Голмен и Стюарт Е. Перри. И, наконец, мы бесконечно признательны Кэтрин Бернард, главному редактору издательства Нортон, перу которой принадлежит последний штрих, завершивший работу над изданием.

 

23

 

Предисловие редакторов

 

Выражаем глубочайшую признательность за предоставленную возможность приводить цитаты из следующих опубликованных работ: Американская психологическая ассоциация, статья П. У. Бриджмана (P. W. Bridgman) <Some General Principles of Operational Analysis> {Psychological Review, 1945, 52:246-249). Beacon House. Inc., книга Леонарда Коттрел-ла и Рут Галлагер (Leonard Cottrell, Ruth Gallagher) Developments in Social Psychology, 1930-1940 (1941). Thomas Y. Crowell Company, книга Себы Элдриджа (Seba Eldridge) The Organization of Life (1925). Harcourt, Brace and Company, Inc., книга Эдварда Сэпира (Edward Sapir) Language. An introduction to the Study of Speech (1921). Hermitage House, Inc., книга Патрика Муллахи (Patrick Mullahy) Oedipus: Myth and Complex (1948). Houghton Mifflin Company, книга Рут Бенедикт (Ruth Benedict) Patterns of Culture (1934). McGraw-Hill Book Company, Inc., книга Курта Левина (Kurt Levin) A Dynamic Theory of Personality (1935). Macrnillan & Company, Ltd. (Лондон), книга Чарльза Спирмана (Charles Spearman) The Nature of Intelligence' and the Principles of Cognition (1923). The Macrnillan Company ' (Нью-Йорк), статьи Бронислава Малиновски (Bronislaw Malinowski) <Culture> и Т. В. Смита (Т. V. Smith) <Mead, George Herbert> (в сборнике Encyclopaedia of the Social Sciences). Издательство Иллинойского Университета, статья Гарри Стэка Салливана (Harry Stack Sallivan) <Tensions Interpersonal and International> (в сборнике Tensions That Cause Wars, изданном под редакцией Хадли Кэнтрил (Hadley Cantril), 1950).

 

Хелен Свик Перри Мэри Лэдд Гавел

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Область современной теоретической психиатрии, охватывающая проблемы психического здоровья человека, сегодня во многом находится под влиянием воззрений Гарри Стэка Салливана. А его представления в большинстве своем основывались на способности выявлять взаимосвязи между социальными науками. Обращение к операциональному подходу и к теории поля, видение сути работы психиатра не в пассивном, а в активном наблюдении, использование концепций, основанных на антропологическом анализе других культур, - все это придает психиатрической теории и практике более динамический характер. И наоборот, тот вклад, который идеи Салливана вносили в концепции социальных психологов, в результате изменил их представления о <нормальном> поведении. Они стали уделять пристальное внимание влиянию прошлого, которое ранее рассматривалось только в контексте проявлений аномального поведения.

 

В этой книге изложен самый последний вариант теории Салливана. Наиболее уместным предисловием к ней, по-видимому, будет попытка выделить, а может быть, даже определить некоторую историческую перспективность этой концепции, в полной мере отражающей уникальность и неповторимость его вклада в психиатрию.

 

Оглядываясь на динамику развития научных взглядов Салливана, мне кажется очень важным, что одним из самых первых предметов его научных изысканий была проблема коммуникации. Его сотрудничество с Эдвардом Сэпиром (Edward Sapir), антропологом, который занимался главным образом лингвистикой и коммуникацией, обогатило и расширило собственные исследования Салливана в этой области. Его подход к вопросам языка, символов и коммуникации, предложенный в этой книге, мне кажется одним из самых эффективных с психиатрической точки зрения, которые мне когда-либо доводилось встречать. Сфера интересов Салливана постепенно расширялась, и от изучения коммуникации, осуществляемой двумя или несколькими людьми, он перешел к исследованию вопросов коммуникации внутри значительно больших групп людей, углубляясь, таким образом, в проблемы аномального поведения на социальной арене. А ЮНЕСКО в Проекте по снижению напряженности и сегодня прибегает к научным разработкам Салливана, используя его теорию личности при разрешении межнациональных проблем.

 

25

 

Введение

 

Интерес к вопросам коммуникации не является чем-то второстепенным, а, напротив, очень тесно связан с самым ядром концепции Саллива-на. Суть его концепции можно сформулировать или как психиатрию ин-терперсональных взаимоотношений, или как изучение коммуникации между людьми, или же как операциональный подход к психиатрии, в русле которого психиатр играет роль активного наблюдателя. Она базируется на следующих постулатах: 1) возникновение и большей части психических расстройств является результатом неадекватной коммуникации, возникающей из-за вмешательства страхов в коммуникативные процессы; 2) каждый человек, вовлеченный в диадное взаимодействие с другим, выступает скорее как элемент интерперсонального поля, чем как самостоятельный субъект, так как включается в процессы взаимовлияния, происходящие между ним и полем.

 

В своем интересе к интерперсональной психиатрии и исследованиям поведения с позиций теории поля Салливан был отнюдь не одинок. Он шел в ногу со временем. На том этапе социальная наука не меньше, чем физика, уделяла более пристальное внимание процессам поля, чем явлениям и объектам, специально вычлененным для изучения. Такие ученые, как Джордж Мид (George Mead), Джон Дьюи (John Dewey), Рут Бенедикт (Ruth Benedict), Эдвард Сэпир (Edward Sapir), Леонард Кот-трелл (Leonard Cottrell), Курт Левин (Kurt Lewin) и Карен Хорни (Karen Homey), также осознавали важность той роли, которую культурные условия играют в развитии человека, и поддерживали исследования, посвященные проблемам взаимодействия.

 

И тем не менее основной научной дисциплиной для Салливана в большей степени оставалась психиатрия, нежели социальная психология; и тот стиль мышления, который был свойствен ему как психиатру, и его клинический опыт оказались необычайно полезны для изучения вопросов психологии поля. Основную его работу составляли клинические исследования, неразрывно связанные с совершенствованием терапевтического подхода к пациентам. Широкомасштабная структура его теоретической модели начала формироваться только по прошествии почти двадцати лет, на протяжении которых он проводил клинические исследования такого рода. Около десяти первых лет своей клинической практики он посвятил всеобъемлющему изучению шизофрении; его первая работа по этой тематике появилась в 1924 году, а публикация множества других трудов по шизофрении послужила отчетом о результатах его непрерывного труда. Начав в 1931 году практиковать частным образом, он на целое десятилетие углубился в столь же детальное изучение невротических процессов. К концу этого периода стала вырисовываться теоретическая модель, так хорошо известная нам сегодня. На том же этапе он стал обращать все большее внимание на взаимосвязь его концептуальных представлений с другими теориями, а Вашингтонская школа психиатрии начала проводить обучение по этому направлению, возглавить которое было предложено ему. В 1938 году Салливан в качестве соредактора основал журнал <Психиатрия> (<Psychiatry>), а в 1939 году представил лекционный курс, который был опубликован в следующем году под названием <Концепции современной психиатрии> (<Conceptions of Modern Psychiatry>). Книга, которую вы держите в ру-26

 

Введение

 

ках, отражает результат последующего развития и усовершенствования его теории.

 

Так к какой же из психиатрических школ принадлежит Салливан? Давнишний спор о том, имеет психиатрическая теория Салливана отношение к психоанализу или нет, на мой взгляд, лишен всякого смысла. Салливан проходил подготовку в психоаналитической школе; он обосновал серьезные теоретические возражения некоторым основополагающим гипотезам Фрейда; с другими он согласился, включив их в свою концепцию, как, например, гипотезу о существовании сознательных и бессознательных процессов. В этом отношении у него не было никаких разногласий с другими последователями Фрейда, являвшимися ведущими специалистами в области теоретической психиатрии (это обобщенное понятие включает в себя и сферу психоанализа). Прогрессивное развитие любой науки предполагает своевременную модификацию и изменение устаревших предположений и понятий в свете последних разработок. Наметившаяся у некоторых студентов Фрейда и Салливана явно неблагоприятная тенденция к культизму создает картину двух неопровержимых и в то же время антагонистичных друг другу теорий личности. Тщательный анализ деятельности Салливана показывает, что, во-первых, он не занимался некоторыми явлениями, из тех, которые изучал Фрейд, такими как, скажем, феномен сексуального поведения младенцев или подробное исследование истерических процессов; а во-вторых, Салливан наблюдал и приводил теоретическое обоснование некоторым феноменам, которым Фрейд уделял весьма незначительное внимание. Важнейшая из этих проигнорированных Фрейдом областей охватывала проблему специфических паттернов взаимодействия, происходящего между теми или иными людьми. Теория Салливана опровергает появившуюся раньше теорию Фрейда, которая помещает человека в обобщенную модель окружающей среды, где у него в большей степени проявляются столь же обобщенные и предопределенные биологические потребности, чем специфические модели взаимодействия. Таким образом, салливанианская психиатрия вносит в область психиатрической теории особую точку зрения и целый ряд наблюдений, которые могут и должны быть интегрированы с тем, что было известно ранее, и которые в дальнейшем следует использовать на благо науки для последующего ее развития, вместо того чтобы хранить их неприкосновенность в лучших традициях научного эгоизма.

 

Пытаясь в общих чертах обрисовать неоценимый вклад Салливана в теорию психиатрии, в первую очередь я бы отметила его описание младенческого и детского опыта. Для успешного превращения в научную дисциплину, опираясь на которую можно было бы делать прогнозы, психиатрия должна располагать данными о том, какое влияние окажет весьма специфическое соотношение родительских и других сил, действующих на организм каждого конкретного ребенка. Динамические паттерны взаимодействия должны изучаться как каждый отдельно, так и в обобщенном виде с точки зрения типов или категорий паттернов. Салливан способствовал развитию этой теории, двигаясь в двух направлениях. Во-первых, он попытался концептуализировать природу опыта, представив его в виде некоей системы. Многое из того, что младенец переживает до момента овладения языком, можно зафиксировать, прибегнув к помощи

 

27

 

IT'S

 

Введение

 

специалистов, располагающих расширенным спектром возможностей, хотя существует возможность проводить и непосредственное наблюдение за взаимоотношениями матери и ребенка на протяжении первых месяцев его жизни. Выводы Салливана отчасти основываются на предположениях, отчасти - на результатах клинических наблюдений, преимущественно осуществлявшихся за шизофрениками, в силу того, что их психо-тические переживания по своей природе близки к переживаниям, свойственным периоду раннего младенчества. Результаты наблюдений за младенцами, подобных тем, какие проводили Маргарет Риббл (Margaret Ribble), Дэвид Леви (David Levy) и другие ученые, как правило, подтверждали выводы, к которым пришел Салливан. Согласно его концептуальному подходу, переживания могут быть представлены в трех различных видах, названных им прототаксическим, паратоксическим и синтаксическим. Граница, разделяющая эти виды переживаний, символизирует решающую роль языка в структуре человеческого опыта: прототаксические переживания отражают происходящее в период, предшествующий использованию символов; паратоксические переживания характеризуются внутренним или аутичным использованием символов; а термин <синтаксические> используется для определения переживаний, информацию о которых один человек может передать другому, поскольку они представлены в символах, одинаково понимаемых каждым человеком. Каждый из этих видов опыта подробно описывается и детально рассматривается на страницах этой книги.

 

Другим важнейшим вкладом Салливана в теорию детского развития является концепция динамизма. Он определяет динамизм как <относительно устойчивые паттерны трансформации энергии, которые, повторяясь, характеризуют интерперсональные взаимоотношения... составляющие специфику человеческого существования>. В данном контексте пат-терн определяется как ограничение незначимых различий. Каждый организм вырабатывает целый ряд тесно переплетенных и дублирующих друг друга паттернов, ориентированных на важные зоны взаимодействия с окружающей средой (например, оральная и анальная зоны), а также на удовлетворение жизненно важных потребностей (таких как голод или сексуальное желание). Эти динамизмы формируются и развиваются из самых первых детских интерперсональных переживаний, а потом включаются человеком в структуру более позднего опыта такого рода.

 

Интерперсональное поле, таким образом, возникает как результат взаимодействия динамизмов двух или более организмов. Некоторые из этих динамизмов носят объединяющий характер (например, потребность в близости) и ведут к интеграции ситуации, сопровождаемой ослаблением или снятием напряжения; другие, в том числе и тревога, являются разделяющими и способствуют дезинтеграции ситуации; в некоторых случаях динамизм может оказаться незадействованным, поскольку у другого человека, вовлеченного в ситуацию, может не быть соответствующего динамизма. Модели взаимодействия формируются в начале жизненного пути, и до тех пор, пока в структуру этих моделей входит такой компонент, как тревога, они не могут адекватно выполнять свои функции. Одним из динамизмов, осложненных наличием в его структуре тревоги, является так называемая <трансформация недоброжелательности>; суть ее заключается в том, что потребность в заботе под давлением тре-28

 

Введение

 

воги модифицируется в недоброжелательное поведение. Салливан вывел целый ряд обобщенных заключений, представленных в форме теорем; ценность которых в некоторой степени определяется их прогнозирующей способностью. Для иллюстрации: теорема заботы заключается в том, что <активность, проявляемая младенцем, обусловлена возникновением напряжения нереализованной потребности, а оно, в свою очередь, вызывает напряжение у материнской фигуры, переживающей это напряжение как заботу и как стимул к деятельности, направленной на удовлетворение потребности младенца>. Использование обобщений такого рода помогает избежать ловушек теории инстинктов и в то же время дает преимущество объединения широкого ряда индивидуальных реакций в отдельную категорию. Тем не менее нельзя говорить о том, что классификация и систематизация динамических моделей взаимодействия Сал-ливана претендуют на законченность и всеобъемлемость, и если его подход будет признан достаточно перспективным, он, несомненно, потребует дальнейшей доработки.

 

Многое из сказанного косвенно затрагивает тот факт, что Салливан представил феномен тревоги в качестве основной силы, оказывающей разрушительное влияние на инетерперсональные взаимоотношения, а также в качестве ведущего фактора, способствующего развитию серьезных проблем. Тревога также определялась через операциональную систему. Салливан не ставил перед собой задачу объяснить, что же такое тревога, - он описывал этот феномен с точки зрения его последствий. Разумеется, его корни лежат в условиях полной и длительной зависимости человека в период младенчества: это неотложность биологических потребностей, а также тот факт, что их удовлетворение невозможно без вмешательства материнской фигуры.

 

<Итак, говоря о тревоге, я подошел к обсуждению явления, которое никак не способствует удовлетворению физико-химических потребностей маленького ребенка. Напряжение, называемое тревогой, главным образом относится к сосуществованию как младенца, так и его матери, с его индивидуальной окружающей средой, в отличие от среды физико-химической>. Потребность в избавлении от тревоги называется потребностью в безопасности интерперсональных взаимоотношений. Напряжение, именуемое тревогой, и присутствующее в младенческих переживаниях, отличается от всех остальных состояний, характеризующихся снижением эйфории, отсутствием собственной специфики, а следовательно, у младенца нет возможности избавиться от этой тревоги. <Поэтому исходя из самых первых проявлений эмпатической связи можно говорить о существовании специфического отличия, состоящего в том, что с тревогой справиться невозможно. Тревога представляет собой напряжение, противостоящее напряжению потребностей и активности, направленной на их удовлетворение... Из всех переживаний настоящего переживание тревоги менее всего насыщено элементами прошлого и будущего; это самый непродуктивный и необъяснимый тип предвидения>.

 

Вопрос о способе перехода тревоги от матери к ребенку большей частью был оставлен Салливаном без ответа. Он относил такой коммуникативный опыт к категории <эмпатии>, однако, используя этот термин, он не имел в виду ничего похожего на экстрасенсорное восприятие. Скорее

 

29

 

Введение

 

всего, он подразумевал, что сенсорные каналы взаимодействия между матерью и ребенком пока еще, увы, не изучены, а потому не могут быть достоверно описаны.

 

Изложение неоценимого вклада Салливана в психиатрию будет далеко не полным, если не упомянуть о его клинической практике. Параллельно с созданием собственной теории он продолжал работу с пациентами, используя терапевтическую ситуацию для верификации и дальнейшего совершенствования своих разработок. Те, кто знал Салливана и работал с ним, вполне справедливо считали, что он в первую очередь клиницист, поскольку преподавание психотерапии в ее творческом и научном аспектах было одним из его выдающихся талантов. Наблюдая за работой студентов-психиатров, он, выслушав продолжавшийся около часа сбивчивый доклад студента о состоянии пациента, представлял его в новом свете - как человека удивительного и интересного. Для иллюстрации применения его теории в практике психотерапии приведу только один пример: работая с пациентом, выслушивая историю болезни, Сал-ливан каждый раз держал в голове вопрос: <В какой точке ход коммуникации нарушается из-за возникновения тревоги?> Эту точку можно идентифицировать, обратив внимание, в какой момент пациент начитает уходить от важного вопроса, в какой ситуации защитные механизмы пациента особенно активизируются или в какой момент у него начинают возникать различные сопровождающие тревогу соматические проявления. Обнаружив точку перелома, терапевт имеет возможность вспомнить или выяснить, что же произошло непосредственно перед этим изменением. Такой прием, будучи осмысленным и правильно осуществленным, представляет собой точный и надежный способ выявления и изучения проблем пациента.

 

В настоящей книге психические расстройства как таковые рассматриваются вкратце, а принципы терапии упоминаются лишь вскользь. Этим вопросам будут посвящены следующие книги нашего цикла, в основу которого положено посмертное наследие Салливана, в то время как в данной работе главным образом освещается проблема личности человека в рамках концепции развития. Тем не менее три главы из части III, посвященные психическим расстройствам, заслуживают подробного рассмотрения, так как в них в очень сжатой форме приводится трактовка Салливаном феномена психозов и навязчивых состояний. Едва ли нужно говорить о том, что его вклад в психотерапию и терапию навязчивых состояний трудно переоценить. Объясняя материал, изложенный в этой книге, при рассмотрении психозов он брал за основу явление диссоциации. Отсюда следует, что при острой шизофрении в сознании действительно присутствуют процессы, характеризующие символ <не-Я>; другие состояния, например паранойя, представляют широкий ряд методов устранения диссоциированных структур, прорвавшихся в область сознания, а следовательно, в некотором смысле являющихся неудавшимися попытками реинтеграции. Салливан предлагал рассматривать существование у человека навязчивых состояний как наглядное подтверждение наличия у него серьезной диссоциации: <навязчивые замещения, являющиеся источником настолько значительных и причиняющих беспокойство аспектов [жизни людей, подверженных навязчивым состояниям], пред-30

 

Введение

 

ставляют собой всеобъемлющее снижение контакта, который защищает их от выходящей за рамки нормы подверженности тревоге>.

 

И наконец, необходимо отметить, что психиатрическая теория и психотерапевтические приемы Салливана в одинаковой степени основывались на предположении о том, что, если бы не вмешательство тревоги, поведение человека безусловно было бы направлено на достижение целей сотрудничества, взаимного удовлетворения и безопасности. Он никогда не переставал восхищаться колоссальными возможностями человека и взял их, опосредованно или явно, за основу для заявления о том, что <каждый из нас в гораздо большей степени просто человек, чем кто-то еще, будь он счастлив и удачлив, доволен и независим, подавлен и психически неполноценен или каков-либо еще>.

 

Мейбл Блэйк Коэн, доктор медицины

 

ЧАСТЬ I

 

ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЙ ЭКСКУРС В ТЕОРИЮ

 

ГЛАВА 1

 

СУТЬ КОНЦЕПЦИИ РАЗВИТИЯ

 

Спустя много лет, на протяжение которых я в меру своих скромных сил и возможностей пытался преподавать психиатрию, я пришел к выводу, что либо моя высокая оценка себя как педагога совершенно необоснованна, либо обучение в такой области, как психиатрия - задача невероятно сложная. На мой взгляд, в данном случае имеет место и то и другое. Но, как я понял за многие годы, величайшая трудность, возникающая перед преподавателем, заключается в том, что разобраться в сути каких-то явлений - то есть понять их настолько, чтобы иметь возможность о них говорить, - не составляет большого труда, но невероятно сложно сделать так, чтобы любые два других человека, обсуждая их, подразумевали именно то, что они должны были узнать из ваших объяснений.

 

Эта проблема возникает в результате того, что объектом изучения психиатрии является живая материя и что каждый из нас имеет за плечами богатый жизненный опыт. Но на свете нет никого, чья жизнь была бы похожа на мир высокого искусства; и попытка определить, в какой степени утомление и прочие дискомфортные переживания связаны с важнейшим аспектом человеческой жизни, а именно - с общением с другими людьми, ставит нас в тупик. Поэтому достижение такого уровня объективности в отношении предмета психиатрии - задача не из легких. Здесь нельзя требовать точности часового механизма, непреложности законов физики или даже quantum meruit в юриспруденции.

 

Всю информацию, которую мы черпаем в этой области психиатрии, мы трактуем с двух точек зрения, но, к сожалению, ни одна из них не приносит нам большой пользы: первая основывается на объяснении смысла происходящего в свете того, что нам уже известно полностью или частично; а вторая базируется на интерпретации полученных данных таким образом, чтобы не вызвать ощущение дискомфорта и неполноты бытия, - иначе говоря - тревогу. Этому чрезвычайно важному понятию в дальнейшем я уделю очень большое внимание.

 

Многие психиатры прошли углубленную подготовку, изучая направление, в рамках которого преподавание психиатрии, вероятно, можно считать сравнительно несложной задачей, т. е. описание тех людей, чьи проблемы вызывают столь сильную дезадаптацию, что не могут оставаться незамеченными. Для них пациенты являются чем-то вроде музейных полотен. Речь идет о психотерапии психических расстройств; но

 

Глава 1

 

то, что они узнают о психических расстройствах посредством созерцательной психиатрии, имеет не слишком большое значение. Разумеется, такой подход дает возможность психиатру оправдать свой гонорар, а также вселяет в него ощущение своей значимости, ведь он столько знает о том, на что эти <загадочные существа> будут похожи в далеком будущем. Если у пациентов намечается существенный прогресс, каждый из них настолько этому рад, что и не подумает тратить драгоценное время на осуждение психиатра за ошибки, допущенные в прогнозах.

 

Но в рамках той психиатрии, о которой я сейчас веду речь, предпринимается попытка объяснить серьезные психические расстройства; кроме того, из нее можно извлечь некоторую пользу и в обычной жизни. Проблема представления столь специфической теории психиатрии не давала мне покоя на протяжении многих лет, и наконец я пришел к выводу, что единственно возможный метод заключается в том, чтобы проанализировать весь путь развития. Другими словами, если мы почти с микроскопической точностью проследим, какие метаморфозы произошли с каждым из нас, прежде чем мы достигли метрической взрослости, то тогда, вероятно, мы сможем многое узнать о жизни вообще и о проблемах, порой ее сопровождающих. Успех этого педагогического подхода нельзя было назвать впечатляющим. Для того чтобы прийти к какому-то единому мнению по поводу одного из основных теоретических вопросов той области психиатрии, которую я пытаюсь осветить, понадобилась совместная работа группы чрезвычайно талантливых людей, в том числе нескольких известнейших моих коллег из Нью-Йорка и Вашингтона.

 

Дабы вникнуть в то, что я пытаюсь объяснить, вам придется отказаться от заблуждения, что все это было вам уже давно известно и мне просто удалось удачно это сформулировать или как-то представить информацию в новом, необычном свете. Мы действительно выступаем против одной из величайших ошибок, которые свойственно совершать человеку, - составлять представление о себе и о других, не принимая во внимание неповторимое уникальное Я каждого представителя человеческого рода, являющееся, судя по всему, ценнейшим его достоянием, а вместо этого основываясь в своих выводах на особенностях человеческой природы в целом.

 

Одним словом, в ходе моего исследования я намерен проверять одну гипотезу за другой, выбирая лучшие, с моей точки зрения, из существующих на сегодняшний день теоретических выкладок, которые позволяют описать начинающийся с момента рождения процесс превращения весьма способного животного в человека - порой уже совсем не похожего на представителя животного мира, - который существует в каждый момент времени, но которого нельзя точно охарактеризовать в силу постоянно происходящих в нем трансформаций - поэтапно протекающих начиная с периода раннего младенчества под влиянием других людей исключительно с целью адаптации к существованию в рамках той или иной общественной формации.

 

Вне зависимости от вида общественной формации каждый рожденный в ней человек так или иначе проходит адаптацию к ее условиям. При удачном стечении обстоятельств он благополучно приспосабливается к требованиям, предъявляемым обществом. Если ему повезет, он сможет практически на уровне интуиции - здесь вы имеете право возра-Часть 1

 

зить, что это говорит лишь о неточности формулировки, - познать суть своего существования настолько, чтобы при перемещении в совершенно иную общественную формацию очень скоро, хотя и не сразу, научиться весьма успешно функционировать в этих новых для себя условиях. Несомненно, большинству людей, предстающих перед психиатрами в роли пациентов, свойственны метаморфозы подобного рода. Но они не способны жить в полном соответствии с условиями той общественной формации, к которой они адаптировались.

 

Итак, я повторяю, нет такого простого объяснения, при помощи которого можно было бы улучшить собственно самого человека или других людей. Единственный кажущийся мне эффективным путь заключается в тщательном последовательном изучении всего, что происходит или может происходить с человеком начиная с момента его рождения. Использование в психиатрии этого подхода вовсе не облегчает поставленную задачу - отнюдь нет. Поскольку у каждого из нас существует шесть-семь, а то и больше чрезвычайно чувствительных каналов получения информации об окружающем мире, наш опыт интерпретации различных комбинаций данных, поступающих через различные каналы, можно считать достаточно богатым. А так как важную роль в человеческой жизни, играют не только события, происходящие в физико-химической среде обитания, но и вопросы культурного плана - ценности, предрассудки, убеждения и т.д.- реальная сложность этой области приобретает оттенок непреодолимости. В лучшем случае я могу надеяться, что мне удастся представить обоснованную модель, в которой бы содержалась структура изучения этой сложнейшей области, и заразить вас живущей во мне уже на протяжении многих лет убежденностью в том, что колоссальные способности человека не позволят ему упустить свой шанс.

 

Предвидя упреки в излишней экстравагантности, я тем не менее хотел бы высказать сомнение в том, что многие психиатры, рассуждая о проблемах существования человека, их истоках, их характерных проявлениях или об определенном прогрессе состояния пациента, основываются на достоверной теоретической базе. Я ни в коем случае не утверждаю, что большинство психиатров ничем не могут помочь людям. Но я подчеркиваю необходимость строго научного подхода к работе с такими, увы, широко распространенными явлениями, как неэффективность и неадекватность человеческого существования, а также к неудачам и ошибкам, с которыми приходится сталкиваться психиатру. Когда я говорю о научном подходе, я имею в виду нечто весьма далекое от эмпиризма. Такой подход, насколько хватает полета мысли, должен быть четко и ясно сформулирован и располагать широким рядом возможностей. Насколько мне известно, большинство подходов к изучению человеческого бытия очень отличаются от всего, что нам когда бы то ни было приходилось слышать. Другими словами, человеческий организм обладает такой исключительной адаптационной способностью, которая не только обеспечивает нам возможность жить в соответствии с самыми фантастическими общественными законами и правилами, разумеется если они насаждаются с детства, но и создает ощущение, что это совершенно естественный и приемлемый образ жизни, а также практически исключает возможность исследования этой области. Иными словами, до момента овла-36

 

Глава 1

 

дения речью каждый человек, даже самый глубокий имбецил, осваивает простейшие модели взаимоотношений с родителем или с тем, кто его заменяет. Эти простейшие модели со временем забываются, остаются лишь наиболее устойчивые образования, на которые в дальнейшем многое наслаивается, и таким образом формируется множество новых конструктов.

 

Иногда эти образования настолько отличаются от тех, какими, по моему мнению, им следовало бы быть, чтобы обеспечить полноценное существование в том или ином обществе, что последующее развитие человека несколько отклоняется от того, что условно принято считать нормой, другими словами - от среднестатистических показателей или от образа жизни большинства людей. В этих случаях мы можем говорить о возникновении психоневрозов или психозов. Но для того, чтобы извлечь пользу из тех знаний о психозах и психоневрозах, которыми мы располагаем, а также выработать определенные приемы работы с такими 'де-формированными' людьми, мы должны научиться видеть много больше, чем просто внешние характеристики ситуации. Основная сложность заключается в том, что после тщательного изучения этой специфической сферы, вы можете обнаружить много общего между собой и человеком, чья жизнь оказалась у вас <под микроскопом>. Очевидное сходство его существования с вашим во многом препятствует осознанию того факта, что, несмотря на столь ярко выраженную внешне идентичность, оно не может иметь для вас обоих одинаковое значение. А потому вы не можете игнорировать те аспекты его жизни, которые кажутся вам совершенно естественными или нормальными.

 

На протяжении многих лет, когда я пытался сформулировать и структурно представить концептуальную основу теоретической психиатрии, мне казалось очень важным по возможности избегать употребления психиатрических неологизмов. Разумеется, в рамках каждой науки существует свой узкоспециальный язык. Но уж если мы сейчас говорим о науке, предметом которой является сама жизнь, учитывая в то же время все те трудности, на которых я уже останавливался, почему бы нам не внести окончательную неразбериху и не вернуться к <Вавилонскому столпотворению>, введя множество непонятных слов? Насколько я могу судить, использование такого непонятного языка заставляет человека ощущать свою принадлежность к некоему тайному обществу, члены которого лишены возможности сообщения с внешним миром и пребывают в плену иллюзии, что они общаются друг с другом. Каждая попытка дать определение большинству специальных терминов, принятых в психиатрии, выявляет огромное расхождение в понимании одних и тех же слов. Именно по этой причине, как мне кажется, обсуждая вопросы человеческого существования, мы должны стремиться к употреблению слов в общепринятом смысле и, насколько это возможно, подробнейшим образом разъяснять, какой именно смысл мы вкладываем в то или иное понятие, вместо того чтобы <изобретать велосипед>, старательно образовывая новые термины от греческих и санскритских корней.

 

В случае если мне удастся донести до вас свои соображения на сей счет, я надеюсь, что психиатры смогут извлечь из этого пользу, получив возможность формулировать профессиональные и другие вопросы работы с людьми в более общих терминах; и эти термины, я уверен, позволят

 

Часть 1

 

осуществлять дальнейшие разработки с целью получения более достоверных данных. Людям свойственно стремиться к определенности; они хотят четко различать правильное и неправильное. В этом-то и заключается исключительная предопределенность психиатрии как науки. Как видите, мы совсем не так просты. Мы с вами обладаем таким огромным резервным потенциалом, что на протяжении большей части нашей жизни довольствуемся весьма размытым представлением о том, что правильно, а что - нет.

 

Всех нас печалит тот факт, что в возрасте, о котором у нас не осталось никаких воспоминаний, задолго до приобретения возможности давать предметам и явлениям столь блестящие высоконаучные формулировки, мы довольствовались тем, что предлагали сначала мама, а потом другие люди, которым приходилось заботиться о нас в период нашей полной зависимости. На том этапе жизни, о котором, за исключением различных экстремальных ситуаций, ни у кого из нас не остается воспоминаний, у человека развивается способность испытывать крайне неприятные переживания. Эти переживания в той или иной степени используются во всех культурах, с тем чтобы подготовить еще очень маленькое существо к поэтапному превращению в человека, более или менее соответствующего предписаниям определенного общества. Неприятные переживания, о которых идет речь, я называю тревогой. И здесь я впервые ссылаюсь на основную концепцию тревоги (обращаться к которой я буду еще не раз), кратко изложенную мной в работе <The Meaning of Anxiety in Psychiatry and in Life>.'*

 

Размышляя над понятием тревоги, я не делаю попыток предоставить вам возможность самостоятельно делать выводы; за десять лет исследовательской работы я получил достаточно подтверждений того, что этот феномен совершенно не поддается определению, и поэтому будет лучше, если все останется на своих местах. Но понятие тревоги является основополагающим для осмысления сути тех явлений, природу которых я попытаюсь для вас осветить. Хочу повторить, что не знаю, какой лексической базой могу располагать, дабы выразить подлинный смысл того, что я пытаюсь донести до вас. Но если вам удастся постичь суть феномена тревоги в той мере, в какой я постараюсь его для вас изложить, то, я убежден, вы весьма успешно разберетесь во всей психиатрической науке. Если же мне не удастся представить вам суть тревоги как психическое явление, если вам покажется что я не внес ничего нового в ваше понимание этого феномена, значит, я потерпел полное фиаско и не смог донести до вас свои идеи.

 

Поскольку подавляющее большинство биологических явлений гораздо легче понять, проследив их от самых истоков до возникновения наиболее сложных форм, мне хотелось бы описать процесс зарождения тревоги у младенцев в том виде, как мне удалось его наблюдать. Я не могу сказать, на каком этапе периода младенчества появляется тревога. Нельзя достоверно утверждать, что это происходит именно тогда, когда к ее изучению удается привлечь матерей и их детей. В то же время у меня нет ни малейших сомнений в том, что равно как и выраженность многих других характеристик варьируется у разных людей, так и в данных, обработ-* Здесь и далее: Примечания см. в разделе <Примечания к главе> в конце данной конкретной главы.

 

38

 

1""Я gT

 

. .-. j

 

Глава 1

 

ка которых дает возможность выявить уровень тревоги, присутствует некоторая вариативность. Безусловно, можно доказать, что если у матери присутствует 'эмоциональное нарушение' (я вкладываю в этот термин практически тот же смысл, в каком его обычно употребляют), то у ребенка уже на протяжении первых месяцев жизни появляются признаки нарушений поведения (мне кажется, то же самое относится и к детенышам некоторых животных, но особенно ярко это выражено у человека). Проявления любой активности, предпринимаемой в этот период младенцем, неизбежно будут претерпевать различного рода вмешательства или затруднения, другими словами - либо будут вообще блокированы, либо их развитие будет происходить не столь интенсивно, как до появления тревоги.

 

Таким образом, возникновение тревоги обусловливается некоторыми эмоциональными нарушениями, присутствующими у значимой личности, т. е. личности, с которой младенца что-либо связывает. Классическим примером может являться нарушение питания; но все проявления младенца в равной степени могут быть блокированы или затруднены в результате прямой хронологической или какой-либо другой взаимосвязи с эмоциональным нарушением значимого другого. Я не могу сказать, каким образом младенец ощущает тревогу, но могу предположить, как мне кажется, с большой степенью уверенности, что между тревогой и страхом нет существенных различий, поскольку страх является столь же неуловимым психическим состоянием, возникающим у ребенка. Кое-кто из вас может спросить: <Ну, хорошо, а свойственно ли младенцу чувство страха?> А отсюда, разумеется, возникает следующий вопрос: <А что вы понимаете под термином страх?> Но мне бы хотелось обратить ваше внимание на то, что, если младенец вдруг начинает громко кричать, это значит, что он расстроен; некоторые другие подобные переживания, воздействующие на зоны его сообщения с внешним миром, вызывают у него аналогичные расстройства. Почти каждый, кому когда-нибудь приходилось наблюдать за младенцем, с которым происходило нечто подобное, согласится, что это не выглядело просто забавой; младенец явно не получал от этого никакого удовольствия. Не вызывает сомнений, что этот феномен, - какое бы название вы ему ни дали, - непрерывно развиваясь, приобретает вид явления, которое мы сами для себя называем страхом, и которое другими тоже идентифицируется как страх. Я склонен утверждать, что аналогичное страху состояние может возникать у младенца при наличии двух условий: одно из них заключается в насильственном вторжении в зоны его контакта с окружающей реальностью; а другое - в наличии у материнской фигуры определенных 'эмоциональных нарушений'. На основании последнего формируются такие чрезвычайно важные образования, как общая структура тревоги, а также проявления активности, суть которых может быть познана только через понятие тревоги.

 

В связи с этим я рискну предположить, что опыт, переживаемый младенцем как примитивная тревога или как примитивный страх, у некоторых людей (хотя, возможно, и у каждого из нас) значительно позже возникает вновь под воздействием весьма специфических условий. Такие условия очень часто наблюдаются на ранних стадиях того, что мы обычно называем шизофреническими нарушениями. У целого ряда людей они нередко появляются в так называемых сновидениях в моменты

 

Часть 1

 

жизни, связанные с сильными переживаниями, особенно в юношеском возрасте. В таких условиях практически все, начиная от мимолетного воспоминания и, вероятно, до полного возвращения самой примитивной формы тревоги, вызывает сверхъестественные эмоции.

 

Под сверхъестественными эмоциями - я использую столь специфический термин несмотря на то, что он не несет никакой прогностической нагрузки, которая бы оправдывала его употребление - я понимаю группу эмоциональных переживаний, границы которой весьма размыты; наиболее общей особенностью таких переживаний является благоговение. Вероятно, некоторые из вас пережили нечто подобное, впервые услышав звучание огромного органа. Многие проникаются чувством величайшего благоговения при первом взгляде на Большой Каньон. Каждому человеку хотя бы раз в своей жизни доводилось испытывать это исключительное по силе переживание. Я не берусь перечислять все многообразие ситуаций, вызывающих это чувство у большинства людей. О других сверхъестественных эмоциях известно гораздо меньше. Я бы объединил их под общим названием боязнь, боязнь в данном случае представляет собой нечто гораздо большее, нежели то, что мы вкладываем в это слово в разговорной речи, - ужас и отвращение. Каждая из этих сверхъестественных эмоций несет в себе элемент, вызывающий содрогание, как будто перед нами возникает образ, пришедший из потустороннего мира и являющийся, по моему глубокому убеждению, своеобразным пережитком раннего эмоционального опыта, что дает нам возможность охарактеризовать каждую из этих эмоций. Если вам на память придет случай из вашего собственного детского опыта, когда вы действительно переживали какое-то из сверхъестественных чувств, - а наиболее распространенным из них, как я уже сказал, является благоговение, - вы, несомненно, поймете, что с его возникновением изменяется ваше восприятие окружающего мира. Если вы попытаетесь проанализировать собственные переживания, вы, вероятно, вспомните мурашки, пробегавшие у вас по коже то там, то тут; во всяком случае, вы представляете, насколько необычно это ощущение. Думаю, каждый из вас, в чьей памяти сохранилось вызвавшее благоговейный трепет событие, с готовностью подтвердит, что оно было связано с ужасно неприятными переживаниями. Вероятно, многим из вас никогда не доводилось испытывать столь сильное благоговение; а ведь это, несомненно, самая слабая из сверхъестественных эмоций. Но если бы в вашей жизни было больше эмоций такого рода, вы бы пребывали сейчас совершенно в ином состоянии, чем это есть на самом деле. Вот что, как мне кажется, испытывают младенцы в те моменты, когда они охвачены тревогой.

 

Поскольку в своем исследовании я стараюсь охватить всю структуру психиатрии, мне хотелось бы уделить особое внимание моменту зарождения тревоги как психического феномена, обладающего парализующей силой. Мне кажется, что я не погрешу против истины, если скажу, что каждый человек тратит большую часть своей жизни и огромное количество энергии, да и, по правде говоря, значительные усилия, прилагаемые в общении с другими людьми, для того чтобы избежать увеличения тревоги по сравнению с актуальным состоянием или, если это возможно, нейтрализовать тревогу вообще. Многое из того, что на первый взгляд кажется независимым объектом, процессом и т.д., с позиций теории

 

40

 

Глава 1

 

тревоги, представляет собой различные приемы, направленные на минимизацию или избегание тревоги.

 

На протяжении многих лет психиатры пытались лечить те или иные возникающие у пациентов симптомы. Попытки работать с некоторыми из этих расстройств наталкивались на мощнейшее сопротивление. Несмотря на то что находится не слишком много людей, разделяющих мое мнение по этому вопросу, я все же склонен считать, что немногие известные случаи излечения были, вероятно, не чем иным, как результатом взаимного истощения. Но почему же? Дело в том, что существующие показатели большей частью основываются на данных о патологических проявлениях, для коррекции которых была проведена соответствующая работа. На самом же деле не существовало никаких особенных патологий, которые якобы должны были быть излечены. В данном случае мы имеем дело с выдающимся проявлением неординарных человеческих способностей.

 

Так в чем же тогда заключается проблема? Действительно ли уязвимость и чувствительность к тревоге вызвали данный симптом? Когда вы начинаете искать саму тревогу или уязвимость перед ней - именно они, согласно нашей теории, объясняют происхождение этих симптомов - картина полностью изменяется. Приняв эту точку зрения, вы сможете на очень многое взглянуть другими глазами и многое довести до конца.

 

А теперь позвольте заметить, что я не рискнул бы делать подобные заявления, основываясь лишь на собственном опыте. То же, что дает другим повод считать психиатрию безосновательной наукой, делает ее такой же и для меня; а ведь так ужасно чувствовать себя обманутым. Но насколько более практически ценным выглядит процесс психотерапии, когда терапевт пытается выявить наиболее уязвимые для тревоги <места> в интерперсо-нальных взаимоотношениях, вместо того чтобы работать с симптомами, вызванными тревогой, или пытаться ее избежать. Я бы не осмелился заявлять об этом столь категорично, не изучив предварительно множество трудов моих коллег, в которых нашли отражение результаты их многолетней профессиональной деятельности. Несмотря на то что результаты оказались весьма впечатляющими, это отнюдь не означает, что психиатрия настолько проста для понимания, что мы можем заниматься ею ради забавы. Вероятно, мое имя бесследно канет в бездну забвения задолго до того, как психиатрия хоть чуть-чуть приблизится к категории занятий, доступных каждому. Но мне кажется, что понимание сути тревоги и осознание ее роли в развитии человека сэкономят колоссальные психиатрические усилия, если речь идет о деятельности психотерапевта, и предотвратят бесчисленные глупые ошибки, если выбор падет на какую-то другую область психиатрии.

 

Примечания к главе 1

 

' [Harry Stack Sullivan, <The Meaning of Anxiety in Psychiatry and in Life>, Psychiatry (1948) 11:1-13. CM. также <Towards a Psychiatry of Peoples>, Psychiatry (1948) 11:105-116. И <The Theory of Anxiety and the Nature of Psychotherapy>, Psychiatry (1949) 12:3-12.]

 

41

 

ГЛАВА 2

 

ОПРЕДЕЛЕНИЯ

 

Психиатрия как интерперсональная теория

 

Я убежденно считаю, что ни в одной области наукознания специалист, ослепленный предубеждениями, не играет столь деструктивную роль, как в психиатрии. Чтобы не выглядеть голословным, я приведу три определения психиатрии как научной дисциплины. Первое из них, наиболее широкое, звучит следующим образом: психиатрия - это забота психиатров; это совершенно непостижимая смесь понятий и предположений, магии, мистицизма и информации, самонадеянности и капризов, достоверных и ошибочных концепций, а также ничего не значащих вер-бализмов. Таково самое пространное определение психиатрии, и, насколько мне известно, именно эту науку сегодня весьма успешно изучают множество талантливых студентов.

 

Теперь мне бы хотелось предложить вашему вниманию второе определение, которое я сформулировал много лет назад, пытаясь разобраться, в своем отношении к психиатрии; у меня получилось изящное определение, характеризующее психиатрию донаучного периода. Это второе определение представляет психиатрию как искусство, именно искусство наблюдения, а возможно, и вмешательства в протекание психических расстройств.

 

Третье определение психиатрии, вероятно, наиболее уместное для нашего разговора, характеризует психиатрию, рассматривая ее как развивающуюся область научного знания, предметом которого являются явления и процессы; при этом психиатр становится их участником и в то же время остается внимательным наблюдателем. Знание, составляющее научную ценность психиатрии, не является результатом работы психиатра с какими-то особыми данными. Оно приобретается не путем переработки определенной информации, а при помощи характерных действий и операций, в которых психиатр задействован как участник. Действия и операции, из которых черпается психиатрическая информация, представляют собой компоненты интерперсональной сферы, в которую включен психиатр. События, способствующие получению информации, необходимой для развития психиатрии и психиатрической теории, предполагают непременное участие в них психиатра; было бы странно думать,

 

Глава 2

 

что он узнает столько же, глядя с вершины <башни из слоновой кости>. Из всех действий и операций, в которых психиатр играет непосредственно роль психиатра, непреходящее научное значение имеют те, осуществление которых сопровождается концептуальной схематизацией или наукообразным формулированием, подлежащими дальнейшему распространению. Здесь речь уже идет о сравнительно ясных и определенных действиях и операциях - практически лишенных двусмысленности и многозначности.

 

С возникновением операционализма, по крайней мере в сфере физики, вполне естественно появился интерес к возможности использования операционального подхода применительно к области психологии. Чрезвычайно интересные материалы симпозиума, посвященного роли операционализма в психологии, были представлены в выпуске журнала Psychological Review за сентябрь 1945 года.' На этом симпозиуме некоторый вклад в решение проблемы внес выдающийся философ и физик П. В. Бриджман (P. W. Bridgman). <Термин, - говорил Бриджман, - можно считать определенным только тогда, когда установлены условия, при которых я имею право оперировать этим термином, и когда на основании использования этого термина моим коллегой я могу сделать вывод о том, что эти условия действительно имеют место быть>. Меня несколько позабавило это необычайно меткое замечание. Видите ли, я собираюсь давать определения терминам, но, принимая во внимание точку зрения Бриджмана, мне это вряд ли удастся. Все, что я могу вам предложить, это разъяснение смысла, который я вкладываю в каждый из терминов, но многолетний опыт гласит, что ваше представление об употреблении этого термина может существенно отличаться от моего. Все это лишь наглядно демонстрирует, насколько еще далека психиатрия от подлинно научного подхода. В подавляющем большинстве повествований, которые мне как психиатру доводилось слышать, говорящий не объяснял используемые им слова, хотя я создавал для него условия, позволявшие использовать слова в том смысле, какой в них вкладываю я. Поэтому, когда я употребляю то или иное необычное слово, использование которого требует соответствия целому ряду условий, я надеюсь, что вы, по крайней мере, выслушаете меня и оцените, можете ли вы изменить свое понимание этого термина, приблизив его к моему, с тем чтобы постепенно научиться совершенно точно воспринимать мои идеи. Если же вы не уделите достаточного внимания свойственной мне манере использовать специальную терминологию, с которой я обращаюсь весьма бережно и которую использую в особом смысле, избегая таким образом применения целого словаря значений, мы с вами вскоре окажемся пассажирами <разных лодок, плывущих к разным берегам>.

 

С вашего позволения, я вернусь к высказыванию Бриджмана: <Термины, используемые в научном контексте, должны являться поводом для проявления научных инициатив. Одной из важнейших инициатив такого рода можно считать возможность проверить и верифицировать корректность каждого утверждения. В зависимости от конкретно поставленной цели могут изменяться операции, направленные на оценку точности определения [и при помощи которых делается вывод о том, что необходи-43

 

Часть 1

 

мые условия выполняются>. Другими словами, очень важно, чтобы возможностью проверки используемых формулировок по критерию валид-ности располагал не только тот, кто ими оперирует, что, впрочем, само собой разумеется, но и тот, кому они адресованы. Психиатрия, будучи научной дисциплиной, должна состоять из множества постулатов, корректность которых могла бы быть проверена. Но даже тогда она будет еще очень далека от идеала. Многие утверждения, выдвинутые в рамках этой концепции, оставляют желать лучшего, если рассматривать их исходя из точки зрения, сформулированной Бриджманом. Тем не менее, если определения не просто вызывают возражения, неверное понимание и т. д., но и необходимость исследования реального основания, на котором они строятся, то в ходе такого исследования может обнаружится, что, хотя большинство из них не отвечает критериям, заявленным Бридж-маном, осуществление простейших операций вплотную приблизит их к описанному им эталону. Другими словами, эти формулировки еще нельзя назвать приемлемыми; но в то же время их нельзя считать и безнадежными; наиболее трудноразрешимая проблема заключается в формулировании определений, в точности соответствующих научным реалиям этой столь специфической сферы. Так произошло практически со всеми формулировками, описывающими, например, скрытые процессы; та же история повторилась с некоторыми тезисами, касающимися самых ранних стадий развития личности. В каждом из этих случаев у вас была возможность заняться оценкой предполагаемой корректности сделанного в утверждении вывода.

 

История исследований этой области включает два основных течения, на которые я хотел бы сейчас обратить ваше внимание, пытаясь представить в равной степени реалистичное и ясное обоснование своего решения обратиться к интерперсональному подходу. Нет необходимости говорить о том, что начало всем этим аспектам психиатрии положил в своих исследованиях не кто иной, как Зигмунд Фрейд (Sigmund Freud).

 

Первым из этих течений можно считать психобиологию Адольфа Мейера (Adolf Meyer). И фрейдовские разработки, и формулы Мейера уделяли самое пристальное внимание отдельному человеку, принимая его за основную единицу исследования. Некоторые из вас, вероятно, знакомы с концептуальной основой психиатрии, предложенной Адольфом Мейером, для описания которой он ввел термин психобилогия. Направив научную мысль в это русло, Мейер, как мне кажется, внес большой вклад в познание сути человеческого бытия. До появления теории Мейера основными областями наукознания - уровень достижений которых значительно превышал возможности современной биологии - являлись психология и социология; причем психология считалась наукой о психике, но под этим недвусмысленно подразумевалось, что в основе психики лежат соответствующие физиологические субстраты. Таким образом, психология была исключительно научной дисциплиной, исследовавшей явления и процессы, которые в свою очередь основывалось на чем-то еще.

 

Психобиология - я буду ориентироваться на определение, или отсутствие такового, данное самим Мейером - это наука, изучающая человека как величайшее воплощение наделенной психикой материи. Ина-44

 

Глава 2

 

че говоря, это образование, в той или иной степени обладающее сознанием, и способное оперировать символами и их значениями. Это воплощение наделенной психикой материи обладает особым свойством, дающим ему возможность оценивать себя с некоторой долей объективности. Несмотря на то что некоторые постулаты, на которых строится психобиоло-гия, могут показаться несколько неопределенными, Мейер в краткой и четкой форме представил в качестве объекта психобиологии отдельный человеческий организм, который он рассматривал как первичную сущность. Он утверждает, что, хотя он предпочитает обсуждать людей и группы, контакт все же происходит только при участии человека. Индивид вынужден делать выбор на основании имеющейся в его распоряжении интерперсональной материи. Человек - это объект, обладающий возможностями субъекта.

 

В те дни, когда психобиология на правах важнейшего члена занимала свое почетное место в иерархии научных дисциплин, - как мне кажется, значительно расширив границы психологии, - зарождалась другая отрасль науки, получившая название социальной психологии. Именно она и стала вторым течением, в рамках которого интерперсональный подход нашел свое продолжение. Взяв за основу несколько принципиально новых идей, Чарльз Г. Кули (Charles Н. Cooley), Джордж Герберт Мид (George Herbert Mead) в Чикагском университете разработали доктрину социальной психологии, включавшую концепцию развития Я - во многом аналогичную тому, что я называю <системой самости> - построенную на оценках, полученных от других, и усвоении социальных ролей, которые принимает человек, или <which live one>, если несколько перефразировать Георга Гроддека (Georg Groddeck). Социальная психология Мида отличалась не столь категоричной и абсолютной направленностью на изучение одного конкретного человека. В своей теории он аргументированно доказывает, что уникальность каждого конкретного человека обусловлена влиянием на него многих других людей. Этот подход нельзя считать полностью ориентированным на достижение тех целей, которые ставит перед собой психиатрия согласно приведенному здесь определению этой науки, из-за отсутствия источника энергии, необходимой для смены ролей, энергии, направленной на расширение ролевого репертуара, и т. д.

 

Здесь мне бы хотелось привести очень краткую рецензию на выдающуюся работу Мида, положившую начало социальной психологии:

 

Несмотря на то что интересы Мида отличались исключительной широтой, что позволило ему плодотворно изучать историю и значение науки, роль религии, основы политики и метафизики, наиболее глубоко и детально он исследовал проблему становления П и природу психического. Мид гораздо серьезнее, чем большинство философов, подошел к решению вопроса, поставленного Дарвином перед теоретиками: проследить исключительно естественно-исторический аспект возникновения психики. Вначале он выдвинул тезис о том, что психическое есть временная характеристика эмпирического взаимодействия организма с окружающей средой, сопровождающая нарушения, возникающие в ходе этого взаимодействия.

 

Таким образом, он поставил перед собой задачу дать объяснение превращению этой непостоянной характеристики, свойственной непрерывному процессу,

 

45

 

Часть 1

 

в функциональное психическое образование или самость. В основе подобной метаморфозы прежде всего лежит неактивное начало, безусловно присущее человеческому организму. Способность нашего организма играть роли других (по его мнению, необоснованно описываемая как имитация) является основным условием возникновения самости. Исполнение чужих ролей влияет и на наши собственные действия. Когда организм функционирует в соответствии с требованиями собственной роли аналогично действиям в рамках роли другого, он становится самостью. Постепенно из параллельных, успешно исполняемых ролей, складывается образ <обобщенного другого>, роль которого также может быть присвоена наряду с уже существующими. Именно реакция организма на эту обобщенную роль и характеризует его личностную самость

 

Итак, я наглядно продемонстрировал вам поразительную схожесть идей, нашедших свое отражение в психобиологии Мейера и в социальной психологии Мида, суть которых сводится к концепции эволюции Я.

 

Существенную роль в развитии этой теории сыграла еще одна область наукознания - культуральная антропология, присоединившаяся к двум описанным выше как еще одно течение, объектом исследования которого является социальное наследие человека. Мне бы хотелось в связи с этим сослаться на теорию Малиновски (Malinowski); его необычайно интересная точка зрения была очень кратко представлена в Encyclopedia of the Social Sciences. Как бы мне ни хотелось широко осветить этот вопрос, я все же ограничусь лишь одной краткой цитатой из работы Малиновский <В ходе каждой организованной деятельности... человеческие существа тесно взаимосвязаны друг с другом совместным сосуществованием в рамках определенной части окружающей среды, общим пристанищем и необходимостью сообща решать те или иные задачи. Согласованность, характеризующая такое поведение, является следствием социальных правил, иными словами - традиций, которые были введены или посредством применения неких санкций, или возникли совершенно самостоятельно>. Ко второму типу относятся и так называемые нравственные ценности, <в соответствии с которыми поведение человека направляется в определенное русло под действием внутреннего принуждения>, считает Малиновски. Без ощутимой помощи студентов, изучающих культу-ральную антропологию, оказанной ими в решении таких проблем, как, скажем, вопросы терминологии, по моему глубокому убеждению, переход от психобиологии и социальной психологии к психиатрии был бы невозможен.

 

И наконец, мне представляется совершенно необходимой конвергенция социальной психологии как науки, изучающей интерперсональное взаимодействие, и психиатрии как науки, также изучающей интерпер-сональное взаимодействие, - я надеюсь, вы простите мне эту вынужденную тавтологию. Будучи психиатром, я долгие годы шел к осознанию необходимости появления научной дисциплины, цель которой заключалась бы в изучении не отдельно взятого человеческого организма или социального наследия, а ситуаций интерперсонального взаимодействия, в которых находило бы отражение либо психическое здоровье, либо существующие у человека психические нарушения. Рассматривая эту проблему с другой точки зрения, Леонард Коттрелл," благодаря которому,

 

46

 

Г*1

 

Глава 2

 

как мне кажется, социальная психология шагнула далеко вперед, пришел к выводу о том, что в основе социально-психологических исследований должно лежать изучение ситуаций интерперсонального взаимодействия.

 

Пытаясь в общих чертах обрисовать эту сферу исследований, я обнаружил, что, по-видимому, это именно та область, в которой деятельность (действия и операции) психиатра может быть подвергнута концептуальной схематизации, что дает потенциальную возможность обмена опытом, и, следовательно, приобретает гораздо большую научную ценность.

 

Мне кажется, что совершенно прав был Бриджман, когда говорил: <...у меня есть два способа действия... способ действия, который я демонстрирую на людях... и мой личный способ действия, [который] дает мне ощущение неприкосновенности, защищающее меня от окружающих...>". Психиатрия, как я себе это представляю, изучает, публичный способ деятельности, а также ту часть личного способа деятельности, на которой не лежит печать неприкосновенности. С вашего позволения я замечу, что ваш интерес к своей неповторимой индивидуальности в отличие от активности, проявляемой в ситуации интерперсонального взаимодействия, которую можете наблюдать вы или кто-то еще, является критерием того, насколько вам действительно интересен личный способ действия, присущий лично вам, - до которого мне нет никакого дела. Дело в том, что, проводя научное исследование в области психиатрии, мы не можем внедряться в сферу личной неприкосновенности. Развитие психиатрии через изучение интерперсональных взаимоотношений, несомненно, необходимо в том случае, если мы рассматриваем ее как самостоятельную научную дисциплину; более того, используя простой прием, заимствованный из исследуемой нами области, мы отделяем серьезные психиатрические проблемы от бесконечного множества псевдопроблем, которые, будучи надуманными и искусственно созданными, не могут быть решены, - все попытки их разрешения превращаются лишь в способ приятного времяпровождения. Повторяю: психиатрия как наука не может внедряться в сферу, неизменно остающуюся глубоко личной; она должна рассматривать только те стороны человеческого бытия, которые составляют его публичную деятельность или, возможно, каким-то образом в нее вовлечены.

 

Таким образом, тогда как в психобиологии предпринимаются попытки изучать отдельно взятое человеческое существо, а в культуральной антропологии - мощном притоке, питающем социальную психологию, пытаются исследовать социальное наследие, которое мы можем видеть на примере согласованного поведения людей, образующих группу, психиатрия в свою очередь (а также ее конвергент - социальная психология) стремится изучать биологически и культурально обусловленные, но в то же время sui generis (своеобразные - лат.) интерперсональные процессы, протекающие в интерперсональных ситуациях, в которых и действует психиатр, играющий роль активного наблюдателя.

 

Звероподобное существо и человеческий опыт

 

Человек рождается зверем. Звероподобное существо известно нам как новорожденный ребенок. Процессы, символизирующие превращение зве-Часть 1

 

роподобного существа в нечто принципиально иное, запускаются вскоре после его рождения. Смело можно предположить, что, останься звероподобное существо животным, в биологическом мире оно считалось бы чрезвычайно одаренной особью, особенно сильно эволюционировавшей в развитии центрального интегративного аппарата, обеспечивающего формирование уникальных способностей, которые можно разделить на три вида:

 

1) взаимосогласованность зрения и хватательной способности руки - величайшая по важности способность, не задействующая область рта;

 

2) взаимосогласованность способности слышать и голосового аппарата, которая достигает уровня, обеспечивающего такое фантастическое эволюционное образование как речь; 3) взаимосогласованность этих и всех остальных систем типа <рецептор-эффектор> в сложную систему переднего мозга (forebrain), позволяющую оперировать множеством абстрактных единиц опыта.

 

Совершенно очевидно, что человеческое существо после рождения долго еще не может самостоятельно поддерживать собственную жизнедеятельность и что его отличительные особенности последовательно формируются в течение не менее чем десяти - двенадцати лет. Человеческое существо в момент рождения находится в полной зависимости, и на протяжении пяти - шести последующих лет его зависимость от заботливой поддержки со стороны ближайшего окружения хотя и становится чуть меньше, но все же носит определяющий характер. Более того, характерной чертой человеческого существа является весьма длительный период, в течение которого поочередно созревают различные биологические функции.

 

Столь же уверенно можно утверждать, что врожденные потенциалы, которые, как мы видим, развиваются в течение нескольких лет, весьма лабильны, в случае если характеристики приобретаемого опыта носят достаточно долговременный характер и по сути своей прямо противоположны сравнительно устойчивым структурам, определяемым биологическим понятием инстинкт. Представление о 'человеческих инстинк-тах' как о строго фиксированных поведенческих моделях, совершенно лишенных какой бы то ни было динамики, совершенно абсурдно. А потому все разговоры о 'человеческих инстинктах' будут погрязать в заблуждениях, препятствуя тем самым развитию прогрессивной мысли, пока смысл термина инстинкт, дополненного определением человеческий, не будет расширен настолько, чтобы необходимость специального его употребления отпала сама собой.

 

Если исключить нарушения, возникшие в ходе развития или являющиеся наследственными, применительно к которым вполне уместен термин идиотия, индивидуальные различия в уровне врожденных способностей человеческих существ относительно невелики по сравнению с различиями, разделяющими человека и другие животные виды, - тем не менее существенные различия между людьми, как может показаться, противоречат основанным историческим принципам, действующим в определенных культурах. Проблема человеческих различий лежит в основе обманчивого интереса к личности и ее уникальности; поскольку постижение этого вопроса сколь проблематично, столь и захватывающе даже для самых способных студентов, изучающих так называемую человеческую природу, мне хотелось бы очень подробно остановиться на том, что

 

48

 

Глава 2

 

же такое индивидуальные различия. В то же время я хочу предупредить вас, что для психиатрии, которая является наукой, изучающей интер-персональные взаимоотношения, все эти индивидуальные различия имеют гораздо меньшее значение, чем недостаточность различий, скажем повторяемость в искусствах, параллели в человеческой жизни, какие бы формы они ни принимали.

 

Отбросив примеры однояйцевых близнецов, мы можем говорить о том, что каждый человек в чем-то отличается от любого другого как живое существо, обладающее собственной внутренней организацией и проявляющее некую функциональную активность по отношению к неотъемлемым биологическим компонентам окружающей среды. Едва ли я должен вам напоминать о существовании таких различий, как цвет и структура волос, а также их распространение по поверхности тела; цвет радужной оболочки глаза; пигментация кожи; группа крови и резус-фактор; размер и форма, скажем, пальцев, носа и ушей. Я мог бы до бесконечности перечислять различия - от самых очевидных до достаточно трудно регистрируемых - между биологическими организмами, относящимися к одному и тому же виду.

 

Вероятно, еще большее впечатление на студентов, изучающих интер-персональные взаимоотношения, производят феномен наследственности или по крайней мере врожденные различия в функционировании 1) зрительного рецептора при фиксации световых частот; 2) слухового рецептора при фиксации звуковых частот; 3) анатомические различия, находящие отражение в тех или иных способностях, в том числе в речи; 4) различия, характеризующие комплексы факторов, определяющих те проявления активности, которые измеряются 'интеллектуальными тес-тами', аналогичными тесту Бинэ.

 

Среди людей, мало сведущих в этой области, широко распространено ошибочное мнение о том, что человеку свойственна типичная реакция на волны низких частот, относящихся к так называемому зрительному спектру. Хотя статистика подтверждает, что, действительно, с помощью кривой, описывающей остроту зрения или цветовую чувствительность одной тысячи человек, можно охарактеризовать выраженность данных показателей у другой тысячи человек, было обнаружено, что цветовая чувствительность сетчатки глаза каждого конкретного человека, отмеченная точкой на координатной плоскости, далеко не всегда принадлежит статистической кривой. В выраженности данной характеристики существуют различия, и, насколько мне известно, эти различия бывают весьма значительными, примером тому может служить население Китая. Я не знаю, влияет ли на зрение присутствие дополнительного изгиба в затылочной области, но полагаю, что именно так оно и есть. Скорее всего, это не является фактором, определяющим такой показатель, как цветовая чувствительность, хотя может оказаться, что это так, - мне трудно об этом судить.

 

Кроме этого, существенные индивидуальные различия характеризуют такой показатель, как реакция на стимул низкой интенсивности, например временной период, в течение которого палочки сетчатки глаза адаптируются к слабой освещенности; важной особенностью этих различий является их вариативность в зависимости от состояния здоровья,

 

Часть 1

 

питания и других условий жизни человека; вариативность такого рода может быть весьма значительной в особых обстоятельствах, когда под угрозой оказывается выживание человека, например в условиях ночного полета или даже на ночной дороге за рулем автомобиля.

 

Такие расхождения в периоде реакции рецептора на свет можно считать незначительными по сравнению с различиями в реакциях рецептора на звуковые волны. Здесь, как и в предыдущем случае, мы имеем символическую кривую чувствительности, полученную при помощи статистического аппарата, которая может быть применена к массиву данных, характеризующих особенности слуха каждого человека. Индивидуальные отклонения от статистической кривой в данном случае значительно более выражены, чем в области цветовосприятия. Основная причина заключается в том, что между слухом и возрастом существует жесткая прямая зависимость; у подавляющего большинства людей эта кривая незначительно возрастает до достижения определенного возраста, после чего с течением времени происходит более или менее равномерное снижение остроты слуха. Различия такого рода мы без труда можем наблюдать, зная, что одно и то же слово по-разному звучит для каждого человека. Кроме того, гораздо чаще, чем в случае со зрительным рецептором, здесь встречаются патологические отклонения, обусловленные перенесенными в детском возрасте заболеваниями и травмами, влияние которых на восприятие окружающего мира может оказаться значительно более непредсказуемым. Широко известны также различия в выраженности определенных способностей у разных людей; все мы осознаем, скажем, насколько важно иметь длинные пальцы, чтобы быть пианистом, или каким препятствием будет волчья пасть для того, кто хотел бы быть оратором.

 

Но все эти различия, столь интенсивно, порой с величайшим энтузиазмом обсуждавшиеся на протяжении двух последних десятилетий, в действительности представляют собой широкий ряд интеллектуальных факторов, интеллектуальных способностей и т. д., которые, как вам хорошо известно, варьируются от последней стадии имбецильности до гениальности, если, конечно, рассматривать гениальность как функцию интеллекта; гениальными я считаю людей, обладающих поистине выдающейся способностью постигать взаимосвязь между явлениями, поскольку эта способность кажется мне признаком максимальной выраженности интеллектуальных факторов. Все мы прекрасно знаем, что объяснить что-либо одному человеку бывает значительно проще, чем другому; в этой связи каждый из нас волен по собственному усмотрению делить людей на сообразительных и глупых, умных и тупых. Поскольку почти четверть века назад возникла необходимость подтверждения уникальности животной природы человеческого существа, за прошедший период было изучено достаточное количество врожденных факторов. Кроме того, мы уже располагаем определенной информацией о долговременных последствиях нарушений взаимного обмена с оптимальной физико-химической средой, как, например, в случае авитаминоза.

 

Другая сфера проявления индивидуальных различий, пожалуй представляющая для психиатра еще больший интерес, - это различия в скорости формирования тех или иных способностей, носящие, по-видимому, врожденный характер. Помимо этого существуют различия, в основе

 

50

 

Глава 2

 

которых лежат факторы состояния здоровья; повреждений, полученных в результате несчастного случая, и нарушений, уже упоминавшихся, когда речь шла о слухе, но, я полагаю, нет необходимости говорить о том, что все это относится к другим областям.

 

Все эти различия, столь подробно мною описанные, по сути являются различиями в заложенных от рождения потенциалах и в ходе индивидуального развития человеческих существ как предшественников человека. А теперь мне бы хотелось обратить внимание на различия в негенетичес-ких факторах, элементах, условиях или воздействиях, определяющих развитие человека с точки зрения удовлетворения или фрустрации потребностей, повышения или понижения самооценки. Одним из этих факторов, несомненно, является язык. И поскольку я не собираюсь здесь рассматривать язык в качестве одного из различий, определяющих развитие человека, мне следует предоставить вам некоторую информацию - как основу, на которой будет строиться дальнейшее обсуждение этого вопроса, приведя цитату из книги Эдварда Сэпира (Edward Sapir) Language:

 

<[Язык - это] специфически человеческий и не носящий инстинктивного характера способ передачи мыслей, эмоций и желаний при помощи сознательно выработанных символов... [которые] в первую очередь воспринимаются на слух... а возникают посредством так называемого "речевого аппарата"... суть языка заключается в обозначении различных элементов опыта общепринятыми, сознательно произносимыми звуками или их эквивалентами... Языковые элементы, символы, характеризующие существующий опыт, должны... быть в большей степени связаны с целыми группами, определенными классами единиц опыта, чем с переживаниями какого-то конкретного человека. Коммуникация возможна только при соблюдении всех этих условий, поскольку опыт отдельного человека оседает в его собственном сознании и, строго говоря, не может быть передан кому бы то ни было. Для того чтобы получить возможность передать кому-либо тот или иной опыт, необходимо, чтобы он был причислен к классу, идентифици-руемому обществом...

 

[В эту область языка входит намного больше, чем только лишь основополагающий] речевой цикл, [который], раз уж мы его рассматриваем как чисто внешний инструмент, ограничивается исключительно областью звуков... естественный ход этого процесса может претерпевать бесконечное число изменений или превращений в эквивалентные системы, не утрачивая при этом существенных формальных признаков.

 

Самое важное из происходящих изменений состоит в аббревиации речевого процесса, входящего в структуру мышления. Несомненно, это изменение приобретает одну из множества различных форм... широко известно, что основная функция, которую выполняет способность глухонемых "читать по губам", заключается в обеспечении их дополнительной возможностью понимать речь. Самым важным из всех символизмов письменной речи, разумеется, является символизм написанного или печатного слова... [в котором] каждый элемент (буква или слово) системы соответствует отдельному элементу (звуку, сочетанию звуков или произнесенному слову) первичной системы>.

 

И все же существуют еще более сложные модификации, чем те, о которых упоминает Сэпир, - телеграфная азбука Морзе и разнообраз-Часть 1

 

ные языки жестов, такие как, например, <разработанный для глухонемых, для монахов троппистского ордена, дававших пожизненный обет молчания, или для связанных друг с другом отрядов, находящихся в зоне видимости друг друга, но зато вне зоны слышимости>, примером чего может служить язык флажков, использовавшийся для сообщений с судами. Далее Сэпир пишет:

 

<Трудно более выразительно охарактеризовать язык как психическое явление, чем при помощи термина универсальность... не существует ни одного известного нам народа, который не располагал бы в полной мере развитым языком... Фундаментальной функцией языка является развитие строгой фонетической системы, взаимосогласование элементов речи с понятиями и выработка формализованной системы отражения любых взаимосвязей - все это мы можем обнаружить в законченном и систематизированном виде в структуре каждого известного нам языка...

 

Едва ли менее впечатляющим, чем универсальность языка, представляется колоссальное и почти непостижимое его разнообразие... [Такая универсальность и разнообразие языка заставляют нас] поверить, что язык представляет собой древнейшее наследие человеческой расы... Весьма сомнительно, чтобы какое-либо другое достижение человека, будь то искусство получать огонь трением или обрабатывать камень, могло претендовать на звание старейшего. Я склонен думать, что появление языка предшествовало даже самым ранним этапам развития материальной культуры, поскольку это развитие практически не могло произойти до того, как язык, будучи важнейшим механизмом выражения мыслей, эмоций и т. д., сам не обрел некоторую завершенность>.

 

Сейчас мы с вами говорим о сфере, не обусловленной биологическими факторами, и являющейся не результатом вмешательства в биологические механизмы, а человеческой трансмиссией. Трансмиссия - это передача информации от других людей, которая не определяется биолого-генетическими процессами или нарушением физико-химического обмена, лежащего в основе основных процессов жизнедеятельности. Эта область, по словам Сэпира, практически бесконечно разнообразна, и выполняет функцию символического причисления к одному из классов, на которые подразделяется приобретаемый опыт, и включения в систему взаимосвязей, в которые человек под влиянием различных обстоятельств оказывается вовлечен.

 

Кроме того, существуют различия, в целом относящиеся к сфере культуры и в большей или меньшей степени выходящие за пределы непосредственно языка, который, вероятно, является важнейшей, но никоим образом не исключительной ее областью. Я уже упоминал о выдающейся работе Малиновски. А теперь мне хотелось бы обратиться также к исследованию Рут Бенедикт (Ruth Benedict), посвященному природе культуры и ее месту в нашей жизни:

 

<...Внутренняя работа нашего мозга, как нам кажется, представляет уникальную ценность для исследования, в то время как традиция, как мы привыкли считать, это поведение в самом общем смысле этого слова. Дело в том, что это две стороны одной медали. Традиция, распространенная во всем мире, состоит из

 

Глава 2

 

множества поведенческих проявлений, впечатляющих значительно больше, чем даже самые сложные действия, которые способен осуществлять человек, вне зависимости оттого, насколько отклоняется его поведение от общепринятой нормы. Однако это совершенно несущественный аспект данной проблемы. Первостепенную значимость приобретает вопрос о ведущей роли традиции в формировании опыта и убеждений и о бесконечном разнообразии ее возможных проявлений.

 

Человек никогда не смотрел на мир беспристрастным взглядом. Каждый из нас видит его через призму целого ряда традиций, социальных институтов и стереотипов мышления... Джон Дьюи (John Dewey) со всей серьезностью утверждал, что роль, которую играет традиция в ограничении поведения человека, и общее число возможных способов следования традиции соизмеримо с соответствием общего словарного состава его родного языка и объема слов, которые произносит его собственный ребенок, расширяя тем самым внутренний лексикон семьи... История жизни человека - это в первую очередь процесс аккомодации передаваемых из поколения в поколение моделей и стандартов общества, в котором он живет. С самого рождения традиции, присущие данному обществу, накладывают ограничения на его дальнейшее поведение и приобретаемый опыт. К моменту овладения речью он уже становится продуктом своей культуры, а когда вырастает настолько, чтобы иметь возможность участвовать в происходящих в рамках этой культуры событиях, ее традиции становятся его традициями, ее убеждения - его убеждениями, ее запреты - его запретами. Каждому ребенку, рожденному в его социальной группе, суждено разделить с ним все эти атрибуты общественной жизни, и в то же время никто из детей, появившихся на свет на другом конце Земли, никогда не удостоится и тысячной их доли. Среди социальных проблем для нас нет более ответственной задачи, чем осознать роль традиции в жизни общества. До тех пор пока нашему разуму будут доступны лишь ее законы и разнообразие, самые загадочные стороны человеческой жизни останутся непознанными>/

 

После прочтения моих рассуждений о различных факторах, обусловливающих различия между людьми, вам могло показаться, что эти различия, должно быть, и являются предметом нашего исследования. На самом же деле мы будем пытаться изучать сходство между людьми. При этом мы собираемся исследовать не людей как таковых, а то, что они делают; кроме того, нам бы хотелось сформулировать обоснованные гипотезы о причинах, заставляющих их поступать именно так.

 

Один из самых всеобъемлющих биологических и психобиологических терминов, с которым мы уже несколько раз сталкивались, это переживание. Для его определения я предлагаю следующую формулировку.

 

Переживание - это нечто прожитое, испытанное и т. п. Переживание - это внутренний компонент явлений, в которые вовлечен живой организм как таковой, иными словами - как живая материя. Ограниченность характеристик переживания зависит от вида, к которому принадлежит организм, равно как и от сути переживаемого явления.

 

Нельзя ставить знак равенства между явлением, в которое вовлечен организм, и его переживанием; когда я смотрю на лягушку, мое переживание лягушки, мое восприятие ее, отнюдь не то же самое, что сама ля-53

 

Часть 1

 

гушка. Лягушка, если она 'настоящая', - что совсем не обязательно, - отражает определенные световые волны; мои глаза улавливают эти волны; далее происходит множество разнообразных 'внутренних измене-ний', в том числе идентификация 'внутреннего' представления с понятием лягушка.

 

Другими словами, существует определенный относительно 'внешний' объект, вызывающий в человеке то, что, как мы бы сказали, 'заставляет нас взаимодействовать с ним'; а также существует очень сложный, относительно индивидуальный или <внутренний> набор изменений состояния - я мог бы охарактеризовать их как акт восприятия, в результате которого возникает перцепт. На нынешний момент наше знакомство с окружающим миром не дает возможности проследить строгое соотношение между воспринимаемыми характеристиками хода событий или объекта (в данном случае - лягушки) и основными 'настоящими' характеристиками этого объекта.

 

Если не принимать во внимание интерполированный перцептивный акт, то это неизбежно приведет к возникновению множества разнообразных псевдофактов и псевдопроблем, доказательством чему может служить то обстоятельство, что даже выдающийся философ, - кажется, это был Чарльз Моррис (Charles Morris), - выдвигая теорию знаков, обращал внимание на тот факт, что, прежде чем приблизиться к объекту, <бьющему> по роговой оболочке глаза, мы мигаем и закрываем глаза. Это совершенно типично для широкого ряда приближений, присущих общепринятой речи, - а она, как утверждают, одновременно является и научной, - что в конце концов неизбежно заводит в тупик. На самом же деле, разумеется, приглушенное освещение, воздействующее на роговую оболочку глаза, некоторым образом интерпретируется на основании прошлого опыта.

 

Чарльз Спирман для обозначения первичных данных, опираясь на которые мы в результате получаем определенную информацию, использовал слово чувствительность. В связи с этим мне хотелось бы предложить вашему вниманию теорию чувствительности, включающую и другие основополагающие характеристики опыта, в том числе и феноменологию памяти, в качестве совокупности важнейших состояний организма, определяющих включенность в происходящее.

 

В примере с лягушкой я попытался сделать акцент на роли перцеп-тивного акта, интерполирующегося между существующей объективной реальностью и актуальным состоянием нашей психики. В основе нашей психики лежит переживание, а переживание в свою очередь, согласно нашей теории, может быть представлено в трех различных формах, каждую из которых я подробно рассмотрю. Одна из них, как правило, хотя и не всегда, является специфически человеческой формой переживаний. Вот эти формы: прототаксис, паратаксис и синтаксист Я возьму на себя смелость утверждать, что все они в первую очередь являются формами 'внутренней' переработки событий внешнего мира. Наиболее легкая для обсуждения форма носит относительно необычный характер - это синтаксический вид переживаний; значительно более сложный для обсуждения вид, некоторую информацию о котором мы тем не менее можем получить, - это паратаксические переживания; и, наконец, вид,

 

54

 

Глава 2

 

практически не поддающийся определению, что, следовательно, исключает возможность какой бы то ни было дискуссии, - это переживания, которые можно охарактеризовать как прототаксические, или простейшие. Различия между этими видами лежат в степени и характере переработки того, что было почерпнуто из участия человека в каких-то событиях или взаимодействия с теми или иными явлениями.

 

Прототаксические переживания, которые, судя по всему, составляют первичную основу памяти, это примитивнейшая и, я должен заметить, простейшая, возникающая раньше других и, возможно, самая распространенная форма переживаний. Чувствительность, будучи одним из каналов приобретения опыта, по-видимому, связана со многим из того, что я включаю в понятие прототаксических переживаний. Прототаксис, по крайней мере на протяжении самых первых месяцев жизни, может рассматриваться как разрозненный ряд кратковременных состояний чувствующего организма, определенным образом связанных с зонами взаимодействия с окружающей средой. Цель, которую я преследую, используя термин <чувствующий>, заключается в том, чтобы для вас это понятие включало все существующие каналы познания важных явлений и событий - начиная с органов, обеспечивающих возникновение тактильных ощущений у меня, скажем, в ягодицах и таким образом предупреждающих меня о том, что вот это - стул и что я сижу на нем уже довольно давно, и заканчивая всеми видами опосредованной чувствительности, которые сформировались у меня в соответствии с актуализацией моих потребностей в процессе жизнедеятельности. Представьте себе, что все чувствующее и центрально репрезентированное - это совершенно безграничная светящаяся приборная доска; а комбинации лампочек, которые могут загораться на ней, обозначая любое дискретное переживание, - это и есть прототаксис, если можно так метафорически выразить мою идею. Столь образное описание может натолкнуть вас на мысль о том, что, по моему мнению, на протяжении всей жизни мы испытываем бесконечное множество дискретных кратковременных состояний организма, что предполагает не только взаимодействие с другими организмами, но и непосредственное влияние характеристик и внутренней динамики других организмов на изменение каждого из этих состояний.

 

Смысл этих и многих других терминов нельзя постичь до конца, не изучив предварительно целый ряд этапов, которые предстоит пройти новорожденному младенцу, прежде чем стать зрелой личностью. Вот почему я кратко прослежу историю развития личности, по сути, как вы сможете убедиться, отражающую ход развития перспектив интерперсо-нального взаимодействия.

 

Примечания к главе 2

 

 [<Symposium on Operationism>, Psychological Review (1945) 52:241-294. Обратите особое внимание: P.W. Bridgman, <Some General Principles of Operational Analysis>, pp. 246-249. (С разрешения Американской Психологической Ассоциации)]

 

 [Т.V. Smith, <Mead, George Herbert>, Encyclopaedia of the Social Sciences, 10:241-242. (С разрешения Macrnillan Company.)]

 

Часть 1

 

 [Bronislaw Malinowski, <Culture>, Encyclopaedia of the Social Sciences, 4:621- 645; p. 622 (С разрешения Macrnillan Company.)]

 

* [Leonard Cottrell и Ruth Gallagher, Developments in Social Psychology, 1930- 1940; New York, Beacon House, Inc., 1941. CM. также Cottrell <The Analysis of Situational Fields In Social Psychology>, Атет. Sociological Rev. (1942) 7:370-387. В первой из упомянутых работ Коттрелл и Галагер основывались на коррективах, которые Салливан внес в работу Мида (см. pp. 23-24): <В своей блестящей теории, посвященной развитию личности, Салливан предпринял попытку продемонстрировать факторы, канализирующие сознание в рамках определенной культуры, формы наказания, подавляющие интерес ребенка к тем или иным объектам и действиям, а также пробелы, присутствующие в культуральной системе, которые в известном смысле ослепляют его, частично блокируя механизмы сознания. Эти объекты, воздействующие на перцепцию, а не на апперцепцию ребенка, способствуют усложнению паттернов вербальных реакций, на этот момент уже сформировавшихся. Когда расхождение между его вербальными пат-тернами типа Я-другой и этими 'паратаксическими' или диссоциироваными элементами достигает такого уровня, что может вызвать появление тревоги, мы получаем полную картину всех симптомов невроза...

 

Если исходить из предложенных Мидом результатов анализа, согласно которым смысл проистекает из структуры объединенных прав и обязанностей, то в своей работе Салливан делает чрезвычайно важные поправки. Смысловая нагрузка, которую несет вербальное общение в структуре интерперсоналных связей, может быть совершенно искажена вмешательством диссоциированных элементов, функцией которых является создание общей атмосферы и эмоционального тона ситуации. Невозможно полностью постичь истинные намерения другого человека; но эта задача перестает быть столь неразрешимой, когда вы осознаете присутствие у вас тенденции к субвербальным реакциям, проявляющимся в поведении, появление которых в других обстоятельствах вы списали бы на специфику ситуации, а также когда вы понимаете значение некоторой натянутости и несколько неуместных действий, усложняющих вербальную реакцию другого.>] ° [Работа упоминалась.]

 

" {Language. An Introduction to the Study of Speech, New York, Harcourt, Brace and Co., 1921; см. pp. 7-23.]

 

" {Ruth Benedict, Patterns of Culture, Boston: Houghton Mifflin Co., 1934; pp. 2-3.]

 

" {Примечание редакторов: Посмотрите, например, размышления Чарльза Спирмана о чувствительности и опыте в работе The Nature of Intellegence' and the Principles of Cognition (London: Macrnillan and Co., 1923; особенно pp. 36-47): <...Всякое познание так или иначе начинается с сенсорного опыта... Между объектом материального мира и перцептивным переживанием лежит длинная, запутанная цепь, часто состоящая из тесно переплетенных между собой событий, причем весьма маловероятно как то, что в начале цепи они представляют собой осознаваемые перцепты, так и то, что в конце этой цепи исчезает сам материальный объект... К тому моменту, когда мы получаем возможность регистрировать перцепты при помощи обычной интроспекции, оказывается, что за прошедшее время они претерпели значительные изменения и уже не являются непосредственным предметом нашего исследования, иными словами - первичным результатом сенсорной стимуляции сознания; эти изменения обусловленны многочисленными событиями, произошедшими не только в жизни самого человека, но и непосредственно самой этой метаморфозой... Первичный (и большей частью недоступный интроспективному наблюдению) результат сенсорного стимулирования, строго говоря, и в самом деле может рассматриваться как ощущение... для определения которого, вероятно, термин 'чувствительность' подходит как нельзя лучше...>]

 

56

 

Глава 2

 

° {Примечание редакторов: мы выражаем признательность Патрику Мулла-хи за разрешение привести данные им определения типов переживаний, выделенных Салливаном (Patrick Mullahy, Oedipus: Myth and Complex, New York: Hermitage Press, Inc., 1948; p. 286-291):

 

<Любое переживание относится к одному из трех 'видов' - прототаксичес-кому, паратаксическому или синтаксическому. Греческие корни этого устрашающего термина показывают, что прототаксические переживания отражают первый опыт, получаемый младенцем, а также порядок или последовательность его приобретения... Исходя из гипотезы Салливана о том, что любое "знание" младенца - это лишь кратковременное состояние, разделение на периоды до и после происходит несколько позже. Младенец смутно ощущает или 'схватывает' предшествующие и последующие состояния, не улавливая между ними никакой последовательной взаимосвязи... Он не осознает себя существом, отличным от всего остального мира. Другими словами, любое его переживание является лишь недифференцированным фрагментом, не имеющим четких границ. С тем же успехом его переживания могли иметь 'космический масштаб'...

 

В процессе развития младенца разрушается первичная недифференцированная целостность его переживаний. Однако между "элементами", различными аспектами, разнообразными видами этих переживаний не устанавливается никакая логическая связь. Они просто 'сосуществуют' вместе или самостоятельно, в зависимости от обстоятельств. Иными словами, различные переживания воспринимаются как сопутствующие друг другу и не осознаются как некоторым образом упорядоченные. Ребенок еще не может связать их одно с другим или установить существующие между ними различия. Все, что ребенок переживает, он принимает как 'естественный' ход событий, не подвергая полученный опыт ни осмыслению, ни сопоставлению. Поскольку никакие взаимосвязи или взаимозависимости не прослеживаются, естественно, нельзя говорить ни о каком логическом ходе 'мысли' от одной идеи к другой. Паратаксические переживания - это процесс, не носящий поэтапного характера. Переживания воспринимаются как кратковременные, ничем не обусловленные состояния организма.

 

...Ребенок постепенно постигает 'согласованно ратифицированные' языковые средства - если понимать понятие язык в самом широком смысле. Их приобретение происходит в процессе групповой деятельности, интерперсонального взаимодействия, накопления социального опыта. Оперирование согласованно ратифицированными символами предполагает, что говорящий исходит из тех принципов, которыми руководствуется слушающий. И когда это происходит, можно говорить о том, что у ребенка сформировался синтаксический тип переживаний>.]

 

ГЛАВА 3

 

ТЕЗИСЫ

 

Три принципа, заимствованные из биологии

 

В начале этой главы мне хотелось бы упомянуть о трех принципах, составляющих часть моей логически выстроенной философии или теории (как вам больше нравится) и органично вписывающихся в структуру моей концепции. Эти три принципа, заимствованные мною из биологии Себы Элдриджа (Seba Eldridge), носят следующие названия: принцип сосуществования, принцип функциональной активности и принцип организации. Только следование этим принципам делает возможным осмысление феноменологии жизни - я имею в виду ее биологический уровень. Принцип сосуществования предполагает невозможность жизни организма в условиях оторванности от того, что принято называть естественной средой его существования. Хотя действие этого принципа применительно к высшим уровням жизни не настолько очевидно, как на низших ее уровнях, поскольку защитные механизмы стирают из памяти высшего существа факт тотальной зависимости от взаимопроникновения между ним и средой, на самом же деле живой организм поддерживает постоянный двусторонний обмен с определенными элементами окружающего их физико-химического пространства, осуществляемый посредством мембран; нарушение этого обмена неизбежно ведет к гибели организма. Таким образом, принцип сосуществования я трактую так: все живые существа живут в непрерывном, взаимообогащающем контакте с естественной средой. Я не буду раскрывать принцип организации, поскольку он едва ли нуждается в дополнительных комментариях; а что касается принципа функциональной активности, то здесь мы, бесспорно, имеем дело с наиболее общим термином, определяющим процессы, лежащие в основе жизнедеятельности каждого организма

 

Рассмотрение этих трех принципов дает нам возможность взглянуть на человека как на существо, отличающееся от растений и животных тем, что человеческая жизнь - в самом истинном, а не в узко литературном или каком-то надуманном смысле - требует взаимообмена со средой существования, одним из компонентов которой является культура. Говоря о том, что человек весьма существенно отличается от других организмов, также входящих в биологическое сообщество, необходимостью взаимного

 

58

 

Глава 3

 

обмена с культурным миром, в действительности я подразумеваю, что, поскольку культура - это абстракция, порожденная людьми, человеку на самом деле необходимо быть включенным в интерперсональные взаимоотношения или взаимообогащающий контакт с другими людьми. Несколько позже я подробнее остановлюсь на исключениях из этого правила. Очень немногие люди могут долго оставаться отрезанными от прямых и опосредованных связей с другими, избежав при этом серьезных личностных расстройств. Другими словами, такая социальная изоляция, вероятно, для человека не столь фатальна, как прекращение доступа кислорода для животного; но аспект, связанный с возможностью летального исхода, тем не менее обязательно должен фигурировать в претендующем на объективность обзоре, не будучи преувеличением или аллегорией.

 

Тезис одного вида

 

Настало время представить вашему вниманию постулат, получивший название тезиса или гипотезы одного вида. В моем изложении эта гипотеза звучит следующим образом: мы предполагаем, что в каждом из нас доля человеческого превышает что бы то ни было другое, не укладывающиеся в рамки нормы ситуации интерперсонального взаимодействия, которые никоим образом не связаны с различиями в языке и традициях, а являются прямым следствием различий в уровне личностной зрелости разных людей. Иными словами, различия между двумя людьми, находящимися на разных полюсах развития - между глубоким им-бецилом и недосягаемым гением, значительно менее выражены, чем различия между самым бесталанным человеческим существом и представителем ближайшего к нам биологического вида. У человека - все же не обладающего биологической исключительностью - коль скоро к нему применяется словосочетание <человеческая личность>, обнаружится гораздо больше общего с любой другой человеческой личностью, чем с кем-то другим, живущим в этом мире. Как я уже упоминал ранее, именно в этом кроется причина того, почему, выбирая область научной деятельности, я предпочел исследование свойственной людям идентичности изучению сферы индивидуальных различий. Именно поэтому я посчитал более важным проводить параллели между людьми. Иначе говоря, я пытаюсь изучать степень выраженности и формы всего, что, как мне кажется, безусловно присуще человеку.

 

Эвристические стадии развития

 

Сейчас мне бы хотелось предложить эвристическую классификацию стадий личностного развития, полностью отражающую структуру моей концепции. Вот эти эвристические стадии: младенчество, детство, ювенильный период, предподростковый период, подростковая стадия, юношество и, наконец, взрослость, или зрелость.

 

Младенчество начинается с самых первых минут жизни, а заканчивается овладением артикуляционной речью, которая тем не менее оста-59

 

Часть 1

 

ется неинформативной и бессмысленной. Детство продолжается с момента формирования способности, используя артикуляционный аппарат, издавать звуки, напоминающие речь, а заканчивается, когда у ребенка возникает потребность иметь друзей - товарищей, разделяющих его увлечения, чей статус во всех отношениях примерно соответствует его статусу. Этот период сменяется ювенильной стадией, на которую приходится большая часть лет, проведенных в средней школе; окончание ее символизирует возникновение обусловленной взрослением потребности в близких взаимоотношениях с человеком, чей статус сопоставим с его собственным. Последняя стадия в свою очередь плавно переходит в так называемый предподростковый период, играющий чрезвычайно важную роль, но хронологически весьма непродолжительный. Формально он завершается с возникновением зрелой сексуальности и половой зрелости, но с психологической и психиатрической точек зрения его конец символизирует перенос активного интереса с представителей своего пола на представителей противоположного. Данное явление служит признаком вступления в подростковую стадию, которая в нашей культуре (впрочем, этот показатель варьируется в зависимости от культуры) продолжается до тех пор, пока не будет выработан определенный тип поведения, направленного на удовлетворение желания, сексуальных побуждений. С выработки такого типа поведения начинается юношество, которое, будучи очередной стадией развития личности, длится до того времени, когда частично сформировавшиеся аспекты личности становятся стимулом к завязыванию взаимоотношений, соответствующих данному этапу; и, наконец, на стадии взрослости человек может установить взаимоотношения, основанные на любви к другому человеку, в которых этот другой становится для него значимой фигурой, почти такой же значимой, как и он сам. Такая достигшая высшей степени развития близость с другим человеком не становится делом всей жизни, но, вероятно, играет роль основного источника удовлетворения; начиная с этого момента, происходит углубление или расширение интереса (или и то, и другое), продолжающееся до возникновения в организме регрессивных изменений, свидетельствующих о приближении старости.

 

Я попытаюсь изложить мою теорию, перечислив наиболее очевидные способности, присущие человеку на каждой из этих стадий развития, демонстрируя истоки тех или иных явлений, которые можно либо легко наблюдать, либо предположить с высокой степенью уверенности. Свое обозрение я начну с момента рождения и буду двигаться вперед, вплоть до наступления метрической взрослости.

 

Эйфория и напряжение

 

При изучении интересующих нас вопросов возникает необходимость помимо рассмотрения биологических и специфически человеческих аспектов использовать также концепции, заимствованные из других областей научного знания, в том числе из математики. В связи с этим мне хочется особо отметить теорию пределов и систему абсолютов. Как сейчас, так и в дальнейшем я буду обращаться к абсолютам, с тем чтобы как можно более

 

60

 

Глава 3

 

полно описать феномен интерперсональных взаимоотношений. Таким образом я попытаюсь определить нечто, как мне кажется, несуществующее путем экстраполяции примеров крайней выраженности того, что реально существует. Эти идеальные, полярные по отношению друг к другу, конструк-ты как нельзя более подходят для подробного описания явлений, в чем-то напоминающих эти противоположные друг другу абсолюты.

 

Два абсолюта, которые я хочу сейчас вам представить, это абсолют эйфории и абсолют напряжения. Абсолют эйфории можно определить как состояние полного счастья. Нечто очень похожее на эйфорию и что, как нам кажется, можно наблюдать, вероятно, происходит с младенцем в глубоком сне. Абсолют напряжения, видимо, можно описать как максимальное отклонение от абсолюта эйфории. Наиболее адекватным признаком абсолютного напряжения, который можно наблюдать, является весьма специфическое, но всегда относительно непродолжительное состояние ужаса.

 

Что ж, сама жизнь устроена так, что уровень эйфории и уровень напряжения обратно пропорциональны друг другу; т. е. повышение уровня эйфории неизбежно вызывает снижение напряжения и наоборот. А теперь я - отчасти, должно быть, ради собственного удовольствия - со всей прямотой и безыскусностью прибегну к математике. Обратную зависимость между данными величинами можно выразить, представив у функцией от х и выразив их взаимосвязь через формулу у = 1/х.

 

Те из вас, кто помнит превращение математической формулы у = 1/х в числовой вид, может быть, еще не забыли, что в случае, когда х равен нулю, пределы у неограниченны и что, как бы велико ни было значение х, у никогда не достигает нуля. Иными словами, пределы - нуль для одного неизвестного и бесконечность для другого - в реальности никогда не могут быть достигнуты. При помощи этой формулы мы можем проиллюстрировать идею о том, что абсолют эйфории и абсолют напряжения, будучи очень удобными категориями, в действительности не существуют. Временами выраженность того или иного абсолюта носит преобладающий характер, но большинство живых существ, как правило, пребывает в состоянии их сбалансированности; иными словами, присутствие определенного напряжения ограничивает уровень эйфории, который в противном случае мог бы быть значительно выше.

 

В то время как эйфория не доставляет нам особого беспокойства, напряжение играет в нашем сознании очень важную роль. * Рассматривая проблему напряжения, мне хотелось бы привести выдержку из своей статьи, посвященной этому вопросу:

 

<Каждый раз, говоря о личности как о психической сущности, мы так или иначе обращаемся к термину переживание. В каком бы контексте ни упоминался этот термин, в конечном счете речь идет о переживании напряжения и переживании трансформации энергии. Оперируя этими понятиями, я понимаю под ними то же, что и физики; нет особой необходимости добавлять какие-то определения, такие как, например, 'психический', - тем не менее 'психическое' переживание как таковое вполне может быть самостоятельным предметом изучения.

 

Исходя из проблематики личности и культуры, напряжение можно рассматривать в двух аспектах: напряжение как потенциал действия, для трансформации энергии и как ощущение или осознаваемое состояние. Из этих двух аспектов

 

61

 

значение имеет только первый. Другими словами, напряжение является потенциалом действия и оно может включать чувственный или репрезентативный компонент. Не возникает никаких сомнений в том, что этот в большей степени случайный, чем имеющий реальное значение фактор представляет собой скорее функцию переживания, чем напряжения perse (самого по себе -лат.), поскольку все вышесказанное в полной мере можно отнести и к трансформации энергии. Этот процесс также может включать чувственный или репрезентативный компонент, а также может происходить вне всякого сознательного контроля.

 

ПЕРЕЖИВАНИЕ - { напряжение; трансформация энергии} происходит в трех видах (прототаксическом; паратаксическом; синтаксическом).

 

НАПРЯЖЕНИЕ - { потребностей (общих; зональных); тревоги}

 

ТРАНСФОРМАЦИЯ ЭНЕРГИИ - { скрытая; явная

 

Однако, несмотря на отсутствие репрезентативного компонента в переживаниях напряжения и трансформации энергии, они никогда не выходят за пределы живой материи как таковой, а во многих случаях остаются в рамках возможности какого-либо воспоминания, являющегося показателем непосредственного влияния динамически существующего прошлого на характер предвосхищаемого ближайшего будущего, функциональная значимость которого достаточно высока>.

 

Возвращаясь к развитию, в ходе которого человеческое существо превращается в личность, я напомню свое предположение об схватывании эйфорией всего организма в целом. Как мы знаем, в реальности это невозможно, но тенденция к этому состоянию приобретает наибольшую выраженность в тех временных периодах и в тех случаях, когда напряжение достигает своего минимума. У новорожденных младенцев такие периоды сопряжены с установлением дыхательного цикла; когда нормализуется температура тела, удовлетворяется потребность в еде и воде (обычно на уровне пищеварительного тракта) и когда на периферии того, что впоследствии будет называться сознанием, не возникает никаких травмирующих ситуаций.

 

Напряжение потребностей

 

Напряжение, эпизодически или периодически снижающее уровень эйфории у младенца и вызывающее биологический дисбаланс, безусловно, имеет непосредственное отношение к сосуществованию организма с

 

62

 

S5

 

%-<а

 

Глава 3

 

окружающей физико-химической средой. Единственное, что нам нужно на самых первых этапах жизни, - сосуществование с физико-химическим миром; но, делая подобное заключение, мы должны очень ясно себе представлять, что сам младенец абсолютно не способен поддерживать столь необходимое состояние баланса со средой. Так или иначе, должна существовать материнская фигура; и хотя я не вижу препятствий, мешающих выполнять эту роль самке волка или обезьяны, примеры чего неоднократно описывались в мифах, упрямые факты утверждают, что не существует ни одного достоверного или неголословного свидетельства вскармливания человека волками, обезьянами и т. д. Однако даже при наличии подобных фактов мы, видимо, знали бы об этом <звероподобном существе> немногим больше, чем сейчас.

 

Ослабление этого периодически возникающего напряжения, нарушающего сбалансированность существования младенца, разумеется, выполняет регулирующую функцию по отношению к источнику рассогласованности, будь то недостаток кислорода, глюкозы, воды, или изменение температуры тела. В связи с этим снятие напряжения, вызванного нарушениями такого рода, я называю удовлетворением определенной потребности.

 

Я буду обращать ваше внимание - со временем это замечание будет приобретать все большую актуальность - на тот факт, принимая во внимание биологический дисбаланс, что удовлетворение потребности можно определить, как действие или акт трансформации энергии, предпринимаемый младенцем с целью <самозащиты>. Другими словами, потребность, в широком биологическом смысле трактуемая как нарушение баланса, нуждается в осуществлении определенных действий или актов трансформации энергии, результатом которых будет ее удовлетворение.

 

Когда я говорю о действиях или актах трансформации энергии, предпринимаемых младенцем и направленных на устранение биологического дисбаланса или на удовлетворение потребностей, я отдаю себе отчет в том, что не составляет большого труда пронаблюдать, как при помощи дыхательных движений младенец реализует потребность в кислороде или как сосательные движения служат удовлетворению потребности в глюкозе или воде. Наблюдение, например, за активностью младенца, направленной на поддержание определенной температуры тела, - уже не такая простая задача. Но те, кому доводилось иметь дело с новорожденными, знают, что они красноречиво <сообщают> о дискомфорте, возникающим, когда их лишают покровов, обеспечивающих поддержание достаточно высокой температуры. Громкий крик - это первое действие младенца, целью которого является реализация потребности в тепле; а устранение дефицита тепла, ощущение соответствующей внутренней температуры как раз и составляют удовлетворение данной потребности.

 

Чередование потребности и ее удовлетворения способствует возникновению переживания или, если хотите, является переживанием, как вы уже сами поняли, прототаксического вида. Потребность, т. е. ощущение дискомфорта или дисбаланса, особое, обусловленное напряжением, снижение эйфории, приобретает дифференцированный характер в зависимости от направления ее реализации, которое после осуществления необходимого акта достигает соответствия все более ясно предвосхищае-мой разрядке. Едва ли нужно говорить о том, что предвосхищение явля-Часть 1

 

ется переживанием ближайшего будущего - и это переживание в раннем младенчестве также должно носить прототаксический характер, поскольку на данном этапе человек еще не способен испытывать какие-либо иные переживания. Суть того, о чем я сейчас говорю, сводится к следующему: первая успешно осуществляемая активность младенца - например, дыхание, направленное на снятие аноксии - выявляет природу ранее недифференцированной потребности в кислороде, а также характеризует предельное напряжение или почти полное отсутствие эйфории. Таким образом, начиная с первых проявлений активности младенца, первых актов трансформации энергии, связанных со снижением потребности и ее полным исчезновением на определенный промежуток времени, личность развивает то, что позднее получит название функции предвосхищения. В этом утверждении скрыто огромное множество бесспорных истин, которые одна за другой будут представлены вашему вниманию, но главное, что я хочу сейчас отметить, - в этом действительно заключена часть ближайшего будущего.

 

В общем и целом любое переживание, которое мы с вами можем рассмотреть, т. е. то или иное переживание синтаксического или паратакси-ческого типа, всегда насквозь проникнуто элементами недавнего, а иногда и далекого прошлого, а также элементами ближайшего будущего - тем, что можно охарактеризовать как антиципацию, ожидание, и т. д. Эти элементы оказывают существенное влияние на способ трансформации напряжения в проявления активности - иначе говоря, на способ, посредством которого возможность, скрытая в напряжении, становится действием.

 

Сравнительно важная роль предвосхищения является одной из выдающихся особенностей человеческой сущности, отличающей нас от всех остальных живых существ. В утверждении, что успешное действие способно вызвать или идентифицироваться - можно использовать сколько угодно невыразительных слов, отнюдь не отражающих сути того, что я хочу сказать, - с предвосхищенной разрядкой, может быть заложена, если хотите, целая философская доктрина репрезентации.

 

Мне хочется процитировать отрывок из работы Курта Левина, где он рассматривает структуру окружающей среды и потребности:

 

<Жизненное пространство младенца чрезвычайно мало и носит недифференцированный характер. Это в равной мере относится как к перцептивной сфере, так и к пространству, в котором он может проявлять какую-либо активность. По мере того как происходит постепенное расширение и дифференцирование жизненного пространства ребенка, окружающая среда, рамки которой раздвигаются, и большое количество разнообразной информации находят соответствующее отражение в мире психического; то же самое можно сказать и о динамических факторах. Ребенок приобретает постоянно совершенствующуюся способность контролировать окружающую среду. В то же время - что не менее важно - у него формируется психологическая зависимость от череды событий, в цикличном порядке происходящих вокруг... Изучение динамических проблем мы вынуждены начинать с рассмотрения психологической реальности ребенка и отражения в ней окружающей его среды. Если подходить к вопросу с "объективной"

 

Глава 3

 

точки зрения, то существование социальной связи является необходимым условием жизнеспособности младенца, пока еще не способного самостоятельно удовлетворять биологически значимые потребности. Обычно социальная связь такого рода объединяет ребенка и его мать, для которой потребности ребенка имеют безусловный приоритет>/

 

Основываясь на новой трактовке аналогичных заключений, касающихся взаимоотношений очень маленького ребенка и естественной окружающей его среды, можно вывести обобщенный принцип, который я именую теоремой. Предназначение данного принципа или теоремы заключается в том, чтобы лаконично и выразительно представить основной вывод, логично вытекающий из данного подхода.

 

Моя теорема такова: Активность младенца, которую мы имеем возможность наблюдать, порождаемая напряжением потребностей, вызывает напряжение у материнской фигуры, переживающей это напряжение как заботу и воспринимающей его как стимул к деятельности, направленной на удовлетворение потребностей младенца. Иными словами, как бы ни выражалось у младенца растущее напряжение потребностей - мы еще будем рассматривать очень важную форму проявления напряжения через такой акт трансформации энергии, как плач, - созерцание этого напряжения или активности, свидетельствующей о его переживании, вызывает у материнской фигуры некоторое напряжение, которое можно охарактеризовать как напряжение заботы, служащее импульсом для осуществления деятельности, направленной - и в большей или меньшей степени адекватной - реализации потребности младенца. Так можно определить заботу - безусловно, очень важное понятие, принципиально отличающееся от многозначного и по сути бессмысленного термина <любовь>, использование которого вносит неразбериху в решение множества вопросов, актуальных как для нас сегодня, так и для всей эпохи в целом.

 

Активность, проявляемая материнской фигурой с целью удовлетворения потребностей младенца, будет восприниматься им как демонстрация заботы; а потребности, реализация которых требует вмешательства кого-то еще, в соответствии с этим приобретают характер обобщенной потребности в заботе.

 

Подведу итог: напряжение, вызываемое у материнской фигуры проявлениями, свидетельствующими о наличии потребностей у младенца, называется заботой, а совокупность различных видов напряжения, разрядка которых требует содействия человека, выступающего в роли матери, можно назвать потребностью в заботе. Как я уже говорил, я рассматриваю возникновение первичных потребностей, которые можно отнести к категории потребностей в заботе, как результат сосуществования младенца с окружающей физико-химической средой."

 

Несмотря на то что потребности, которые я отношу к категории потребностей в заботе, являются прямым следствием дисбаланса между внутренней и внешней физико-химической средой младенца, т. е. тем, что составляет окружающую среду и организм самого ребенка, тем не менее для этой категории потребностей необходима помощь со стороны кого-то еще; следовательно, потребность в заботе прочно укореняется в структуре других компонентов развивающейся психики как потребность

 

65

 

3 Салливан

 

Часть 1

 

интерперсонального характера. В то же время комплиментарная потребность, присущая материнской фигуре, выражается в осуществлении соответствующих действий. Она может носить название общей потребности в проявлении заботы или потребности заботиться, а также носит ин-терперсональный характер если не в каждом из компонентов, то, безусловно, в целом - независимо от того, какие виды напряжения и акты трансформации энергии в ней фигурируют.

 

Суть сказанного мною - быть может, чересчур сложно для понимания - сводится к тому, что, поскольку выживание младенца и поддержание необходимой взаимосвязи между ним и средой практически полностью зависит от вмешательства других или одного конкретного человека, мать проявляет заботу и способствует снятию время от времени возникающего дисбаланса. В оправдание сложности приводимых объяснений необходимо заметить, что материнская забота далеко не ограничивается кормлением ребенка наравне с хорошим инкубатором.

 

Напряжение тревоги

 

Теперь я перехожу к другому чрезвычайно важному положению, значительно снижающему риск ошибок в определении интерперсонального или безличного характера явлений. В связи с этим я снова предлагаю теорему: Напряжение тревоги, переживаемой материнской фигурой, вызывает тревогу у младенца. Обоснование этой посылки - а именно того, каким образом тревога матери вызывает тревогу у младенца, - выглядит весьма и весьма неубедительным. Этот пробел, лишающий нас возможности понять суть явления, способствовал появлению нескольких исключительно правдоподобных, а возможно, и корректных объяснений того, как тревога, переживаемая матерью, вызывает тревогу у младенца; я же преодолел это затруднение, просто представив этот феномен в качестве проявления неопределенного - т. е. еще не получившего определения - интерперсонального процесса, к которому мне кажется применимым термин эмпатия. В работе с людьми, получившими специфическое образование, у меня иногда возникали серьезные проблемы; поскольку они, если можно так выразиться, <доверяют> только информации, получаемой через зрительные, слуховые и другие сенсорные рецепторы, и не знают, передается эмпатия через звуковые волны или нет, принятие идеи эмпатии для них сопряжено с некоторыми трудностями. Но независимо от того, принимаем мы в качестве обоснования концепцию эмпатии или нет, факт остается фактом: напряжение тревоги, переживаемой материнской фигурой, обусловливает возникновение тревоги у младенца; по моему глубочайшему убеждению, эта теорема может быть доказана, и те из вас, у кого есть опыт педиатрической деятельности или просто ухода за младенцем, располагают данными, исключающими возможность интерпретации на основании какой-либо другой гипотетической модели. И хотя сам термин эмпатия, возможно, звучит таинственно, помните, что на свете существует бесконечное множество необъяснимых явлений, к которым вы уже привыкли; кто знает, может быть, когда-нибудь феномен эмпатии тоже станет для вас привычным.

 

66

 

Глава 3

 

Как я уже говорил, все предпосылки, способствующие возникновению тревоги, за исключением потребности в контакте с живым существом, о которой я также вскользь упоминал, обусловлены особенностями сосуществования младенца с биологической средой. Итак, говоря о тревоге как о психическом явлении, я подошел к рассмотрению феномена, не имеющего никакого отношения к физико-химическим потребностям маленького ребенка. Напряжение, вызывающее тревогу, изначально является результатом сосуществования как младенца, так и матери с личностной средой, которую в данном случае следует рассматривать как противоположность среде физико-химической. По причинам, которые в скором времени станут очевидны, я разделяю это напряжение и напряжение уже упоминавшихся потребностей, на том основании что разрядка напряжения тревоги, уравновешивание существования в столь специфической области - это переживание, но не удовлетворения, а интер-персональной безопасности.

 

Напряжение, обусловливающее возникновение тревоги, ранее уже переживавшееся в форме прототаксиса, принципиально отличается от всех остальных факторов, способствующих понижению эйфории, отсутствием специфичности - если вы помните, когда у нас с вами речь шла о напряжении потребностей, я упоминал о специфических источниках дисбаланса, как, например, недостаток кислорода, воды или глюкозы. Результатом отсутствия в структуре тревоги специфичных элементов такого рода является невозможность дифференцировать направление действий, необходимых для разрядки. Младенец не обладает способностями, которые позволили бы ему снять тревогу. В то время как потребности, как уже говорилось, приобретают осознаваемый характер или находят эмпирическое отражение в тех действиях, которые предпринимает младенец с целью их реализации, разрядка тревоги таким образом невозможна. Ни одно из периодически повторяющихся поведенческих проявлений младенца не приводит к разрядке напряжения; а следовательно, потребность в безопасности или в свободе от тревоги, существенным образом изначально отличается от всех остальных потребностей.

 

Вероятно, мне следует несколько подробнее развить эту идею, с тем чтобы вам было легче вникнуть в ее смысл. В какой-то период напряжение, возникающее у младенца в связи с контактом с физико-химической средой, как правило, приобретает относительно локализованный характер и сопровождается прототипом того, что мы впоследствии будем называть эмоциональным переживанием. Таким образом, переживание, связанное с потребностью в воде, или напряжение, обусловленное этой потребностью, начинает приобретать специфичный характер. То же самое можно сказать и о потребности в тепле, потребности в глюкозе и потребности в кислороде, о чем я планирую поговорить детальнее. Более или менее выраженная специфика соответствующих переживаний, признак, если угодно, характеризующий переживание, позволяет дифференцировать осуществляемую деятельность по степени адекватности удовлетворению этих потребностей. По прошествии многих лет, в течение которых происходило развитие, будучи взрослым человеком, вы знаете, например, когда вы голодны; т. е. вы способны дифференцировать переживание, связанное с напряжением, обусловленным потребностью в еде,

 

67

 

Часть 1

 

иначе говоря, детерминированным состоянием печени. Почувствовав нечто подобное, вы думаете: <Я голоден>, и ищете ресторан или решаете перекусить у кого-то из знакомых. В этом и заключается дифференциация действий, направленных на разрядку напряжения, в основе которой лежит специфичность характера испытываемого вами переживания.

 

Моя точка зрения строится на том, что тревога в отличие от других видов напряжения не имеет собственной специфики; ее природа исключает возможность постепенного установления связи с сокращениями стенок желудка, сухостью в горле или какими-то другими процессами или состояниями. Она лишена специфических особенностей такого рода, в связи с чем в структуре самых ранних переживаний тревоги отсутствует компонент, имеющий основополагающее значение для дифференциации или классификации действий, целью которых являлось бы избежание тревоги. Таким образом, я утверждаю, что младенец не располагает возможностью осуществлять действия, направленные на снятие тревоги.

 

Как я уже отмечал, у человека возникают потребности, удовлетворение которых носит более или менее специфичный характер. Оперируя данной терминологией, можно сказать, что потребность в интерперсо-нальной безопасности по сути является потребностью избавления от тревоги. Но тревога неуправляема: ее появление обусловлено действиями другого лица; возможности младенца манипулировать другим человеком ограничивается исключительно способностью вызывать заботу о себе, демонстрируя возникающие потребности; а человек, который должен в данной ситуации отреагировать на потребность беспокойного ребенка, соответственно не располагает возможностью это сделать, поскольку именно родительская тревога вызывает тревогу у ребенка и, о чем я еще буду говорить, тревога всегда подавляет все виды напряжения, возникающие параллельно с ней. Следовательно, на основании самых первых признаков эмпатической связи можно делать вывод о том, что специфика тревоги заключается в ее неуправляемости.

 

Тревога - это напряжение, противоположное напряжению потребностей и активности, направленной на их удовлетворение. Она противоположна напряжению заботы, возникающему у материнской фигуры. Она вмешивается в процесс формирования поведенческих проявлений младенца - иными словами, в повышение эффективности его сосуществования с физико-химической средой. Она препятствует, например, сосательной активности, а также, вне всякого сомнения, осуществлению глотательных движений. Фактически, можно с уверенностью утверждать, что тревога мешает удовлетворению потребностей. Из всего имеющегося опыта переживаний переживание тревоги менее всего наполнено элементами прошлого и будущего; это самый необъяснимый и непродуктивный вид предвидения. Другими словами, под действием как уже упомянутых мною, так и многих других факторов способствующие идентификации элементы прошлого и предвосхищение разрядки в будущем, столь необходимые для объяснения проявлений активности или актов трансформации энергии в каждой конкретной ситуации, очень легко могут остаться незамеченными, и обнаружить их необычайно сложно.

 

Происходящая во всех других областях дифференциация потребностей, несмотря на кажущуюся фантастичность этого процесса, и процесс

 

68

 

Глава 3

 

выбора соответствующих действий, направленных на их реализацию (или совершенно неадекватных, но якобы подходящих, как вы могли бы заметить, для их удовлетворения), отражают влияние прошлого, а также - даже на самых ранних стадиях - включают элементы антиципации будущего. Однако из-за отсутствия в структуре тревоги рычага, опора на который запустила бы процесс дифференциации, перенос переживания тревоги из прошлого, с тем чтобы интерпретировать примеры настоящего, бесконечно сложен; кроме того, можно сказать, что тревога практически полностью исключает процесс предвосхищения. Описание этого феномена получилось слишком общим. Но, по крайней мере, мы получили возможность утверждать, что чем более тревожен человек, тем менее эффективно действует дифференцированная функция предвосхищения, отвечающая за выбор оптимального способа действия, соответствующего напряжению, которое он переживает.

 

Способность переживать тревогу не является специфически человеческой, но роль тревоги в интерперсональных взаимоотношениях столь бесконечно велика, что выделение ее из всего разнообразия видов напряжения приобретает особое значение. Поэтому я считаю своим долгом сделать полный обзор динамики присутствия тревоги в жизни ребенка на протяжении всего периода младенчества, обращая внимание в том числе на переживание тревоги в самом раннем возрасте. По ходу своего повествования я особо остановлюсь на кажущейся, а возможно, и реально существующей взаимосвязи ужаса и тревоги. Но, приступая к этому, мне хотелось бы выразить искреннюю надежду, что меня не обвинят в уравнивании этих понятий. На самом же деле я попытаюсь предположить, что из всех переживаний, дифференцируемых на каком-либо основании, единственным находящимся на расстоянии пушечного выстрела от простой тревоги остается ужас, который, как я уже вскользь упоминал, практически тождествен абсолютному напряжению.

 

Примечания к главе 3

 

' Мое первое знакомство с этими принципами состоялось на страницах книги Элдриджа The Organization of Life [New York: Thomas Y. Crowell Company, 1925), где они были кратко сформулированы. Почерпнув информацию именно из этого источника, я взял ее на вооружение. Несмотря на то что автор книги приводит достаточно общие соображения, все же эта работа несколько оживляет ту самую специфическую доктрину человеческого существования, которая, по крайней мере сегодня, не носит популярного характера.

 

" {Примечание редакторов: Два других принципа сам Элдридж описывает так: <На каждой стадии взаимодействия организма со средой... в силу вступает определенный набор реакций... Эти процессы взаимодействия организма со средой, включая взаимодействие между отдельными частями организма и окружающей их средой, составляют так называемую функциональную или физиологическую активность... Третье свойство живой материи состоит в ее самоорганизации. Данный термин подразумевает не только статичную модель структуры организма, но и вариативность этой структуры, причем как на уровне индивида, так и на уровне всего биологического вида... Это свойство можно в некотором отношении рассматривать как организацию физиологических процессов, учиты-т;

 

Часть 1

 

вая при этом тенденцию к изменению, присущую данной организации. Взглянув на приведенные термины с еще одной точки зрения, можно сказать, что именно морфологически обусловленная способность осуществлять необходимую для поддержания жизнедеятельности активность проявлялась в бесчисленных формах жизни в прошлом и будет принимать множество других обличий в будущем> (р. 2).]

 

' {Примечание редакторов: определения этих эвристических стадий были взяты из другого курса лекций, прочитанного Салливаном в 1945 году и опубликованного в The Psychiatric Interview.]

 

* Желающим более подробно познакомиться с философским обоснованием концепции напряжения я бы рекомендовал обратиться к работе Альберта Данхэ-ма [<The Concept of Tension in Philosophy>, Psychiatry (1938) 1:79-120], в которой он рассматривает философский смысл понятия напряжение, а также к работам Курта Левина, первым, насколько мне известно, предложившего использовать понятие напряжение для систематизированного обоснования человеческого поведения. [CM. Kurt Lewin, A Dynamic Theory of Personality в переводе Дональда К. Адамса и Карла Э. Зенера; New York: MacGraw-Hill, 1935.] Тем не менее между представлениями Курта Левина и концепцией, которую я намерен осветить, ни в коем случае нельзя ставить знак равенства.

 

 Когда я говорю о чувственных компонентах напряжения или процесса трансформации энергии, речь идет о двух последних типах переживания - паратак-сическом и синтаксическом, поскольку, как я уже неоднократно упоминал, возможность сознательного анализа какой-либо информации, касающейся прото-таксических переживаний, практически исключена; а потому, насколько я понимаю, когда у человека возникает совершенно не осознаваемое напряжение, это может всего лишь означать, что он переживает прототаксис. Но это не имеет большого значения по причине полного отсутствия возможности удостовериться, что все обстоит именно так; все, что я предложил вашему вниманию, увы, чистейший теоретический перфекционизм.

 

' [Статья Салливана в Culture and Personality, под редакцией С. Стэнсфилд Сарджент и Мэриан У. Смит (Записи Междисциплинарной Конференции , проводившейся под патронажем Фонда Викинга, 7 и 8 ноября 1947 года); New York: The Viking Fund, Inc., 1947.] " (Работа упоминалась; pp. 74-75.]

 

" Единственной потребностью, не обусловленной физико-химической структурой среды, признаки наличия которой достаточно сложно обнаружить в период раннего младенчества и которая становится совершенно очевидной спустя некоторое время, является потребность в контакте. Смысл, вкладываемый мною в этот термин, полностью совпадает с общеупотребительным значением данного словосочетания. У очень маленького ребенка, судя по всему, присутствуют зачатки чисто человеческих или интерперсональных потребностей, выражающихся в необходимости манипулирования или опосредованного контакта с живым организмом, например лежащим рядом с ним, и т. д. Но поскольку сейчас речь идет о первых неделях и месяцах младенчества, все это может быть лишь предположением, размышления об обоснованности которого отняли бы у нас сон не на одну ночь.

 

ЧАСТЬ 2

 

ЭПОХИ РАЗВИТИЯ

 

ГЛАВА 4

 

МЛАДЕНЧЕСТВО: НАЧАЛО

 

Способы разрядки напряжения страха

 

Сразу же после рождения над младенцем нависает угроза аноксии - прекращения доступа кислорода, которое может наступить в результате контакта с тканями. Будучи обусловлена отделением младенца от системы кровообращения матери, эта опасность в дальнейшем быстро прогрессирует до момента окончательного установления дыхательного цикла, обеспечивающего беспрепятственный проход воздуха в легкие и обратно. Повторное возникновение угрозы аноксии в дальнейшей жизни человека сопровождается переживанием исключительной силы страха, которое мы определяем понятием ужас. Появление опасностей, не связанных с кислородным голоданием, также может вызывать ужас, но, начиная с самых первых этапов внеутробной жизни, любое ограничение функционирования организма, связанного с периодическим чередованием положительного и отрицательного давления в легких, способствует проявлению общей активности младенца или более взрослого человека, склонного к демонстрации того, что мы, рассматривая дальнейшие этапы его жизненного пути, будем называть поведенческими проявлениями гнева. Тем не менее, говоря об активности младенца, аналогичную которой мы можем наблюдать у взрослых людей, пребывающих в состоянии гнева, я, не желая уподобиться приверженцам старой бихевиоральной школы, не хотел бы, чтобы у вас создалось представление о гневе как о примитивнейшей эмоции. По моему мнению, самый простой способ заставить человека испытать настоящий ужас - ненадолго блокировать поступление кислорода в его легкие. Удушение, отравление углекислым газом или какими-то другими, не содержащими кислорода, газообразными веществами и т.д.- все это вызывает у человека ужас. Угроза аноксии характеризуется не только тем, что затруднение дыхания, как правило, вызывает сильный страх, мгновенно превращающийся в ужас, а поведенческие проявления, свидетельствующие о переживании младенцем этих чувств, сводятся к крику, брыканию ногами и т.д., но и тем, что в ситуации непрекращающегося кислородного голодания непосредственно перед наступлением смерти все тело человека охватывают судороги, он совершает конвульсивные движения, обусловленные высвобож-72

 

..

 

Глава 4

 

дением из-под контроля сознания недифференцированных моторных импульсов.

 

Страх, интенсивность которого варьируется от средней до самой высокой, называемой ужасом, можно рассматривать как чувственный аспект напряжения, порождаемого угрозой жизни или биологической целостности организма. Опасности такого рода в целом сводятся к угрозе наступления аноксии - кислородного голодания, о котором я уже говорил; угрозе жажды - невозможности ее утолить; недостатку углеводов и других питательных веществ; переохлаждению, молярному разрушению организма, т. е. общему разрушению организма; снижению или полной атрофии множества жизненно важных функций. Возобновляющиеся проблемы в том или ином аспекте по сути являются все той же, тянущейся из младенчества, угрозой аноксии, если же при этом происходит значительное ее усиление, она, весьма вероятно, будет сопровождаться переживанием ужаса.

 

Если вы подойдете к проблеме страха с точки зрения взрослого человека, то придете к выводу о существовании четырех общепринятых способов, позволяющих снять напряжение страха. Если вы на некоторое' время забудете о том, что сейчас мы говорим о периоде младенчества, и представите себя в порождающих страх условиях, например вообразите, что в ситуации военных действий вам угрожает надвигающиеся противник, вы поймете, что один из способов избавиться от страха заключается в устранении вызывающих его обстоятельств. Другой способ - избегнуть этих обстоятельств. Третий, не столь очевидный, состоит в нейтрализации ситуации, о которой идет речь. Для описания четвертого пути разрядки напряжения я прибегну к использованию весьма обманчивого термина: в качестве четвертого способа выступает игнорирование ситуации угрозы. Если вспомнить хотя бы о том риске, которому мы каждый день подвергаем свой организм, пользуясь транспортом, сразу же станет ясно, что, говоря об игнорировании опасности, я имею в виду чрезвычайно сложные процессы. Например, даже если человек знает, что риск, которому он подвергается, переходя оживленную улицу, ничуть не меньше, чем риск путешествия на самолете, очевидно, что, переходя улицу по своим делам, он во многом должен игнорировать опасность, с которой сопряжено это действие; все же выдвинутый мною тезис об игнорировании риска действительно описывает достаточно сложные процессы и явления.

 

Что касается других способов избавления от страха, то устранение источника опасности представляется совершенно очевидным решением. Классический способ справиться со страхом - это спрятаться от того, что пугает, избежать его. В определенных обстоятельствах мы имеем возможность нейтрализовать страх. Так, например, если вы столкнулись с человеком, намеревающимся применить насилие, вы можете нейтрализовать опасность насилия с его стороны, создав у него впечатление, что вы столь же успешно, как и он, можете использовать насильственные методы для достижения своих целей; с другой стороны, разумеется, вы можете не обращать на него внимания.

 

Интенсивная моторная активность, вызванная ограничением свободы дыхательных движений младенца, может способствовать успешному устранению или избежанию ограничивающих условий. Успех может быть

 

73

 

Часть 2

 

достигнут как непосредственно, так и за счет стимулирования деятельности человека, ухаживающего за младенцем. Сегодня кое у кого возникают сомнения в уместности так называемых телеологических дискуссий, которые сводятся к весьма своеобразно представленному обсуждению сути явлений. Поэтому я постараюсь как можно дольше не апеллировать к так называемому телеологическому обоснованию. Многие характерные особенности, присущие человеку как животному виду, можно очень подробно объяснить, основываясь на телеологической точке зрения, но в то же время их можно представить как результат эволюционных изменений, подчиняющихся принципу выживания. Таким образом, если от человеческих младенцев мы перейдем к новорожденным котятам или щенкам, мы увидим, что одной из опасностей, подстерегающих этих крошечных животных, когда они в поисках тепла забираются под мать, является риск оказаться отрезанными материнским телом от окружающей атмосферы. В подобной ситуации интенсивные движения, свидетельствующие о недостатке кислорода, который испытывает котенок или щенок, выполняют функцию информирования матери об опасности, грозящей ее чаду. Точно так же, в случае, если человеческому младенцу угрожает аноксия, поскольку одеяло, в которое он завернут, мешает доступу кислорода, он начинает совершать интенсивные движения, которые в конечном счете могут перейти в конвульсии и которые, вне всякого сомнения, стимулируют деятельность матери, направленную либо на устранение препятствия, либо на перемещение младенца туда, где контакт с воздухом может быть восстановлен. Поскольку одномоментный объем кислорода в нашем организме значительно меньше, нежели запас воды и глюкозы, обеспечение практически непрерывного контакта с окружающей атмосферой имеет огромное значение для выживания человека как биологического вида; по сути то же самое относится и ко всем высшим животным.

 

Как я уже говорил, интенсивные движения, вызванные кислородным голоданием и внешне напоминающие действия, которые сопровождают переживание эмоции гнева у старших детей, могут способствовать успешному избежанию воздействия внешних условий или обстоятельств, связанных с поступлением кислорода или непосредственно (в приведенном мной примере это было освобождение от сдавливающего одеяла), или путем стимулирования действий матери. Вибрация воздуха, сопровождающая установление дыхательного цикла (плач при рождении), являет собой первое проявление активности младенца, вызывающее общее напряжение заботы у материнской фигуры. На протяжении еще некоторого времени плач остается наиболее эффективной формой поведения младенца, направленного на снятие страха. В той степени, в какой забота матери имеет своей целью избавление ребенка от вызывающих страх обстоятельств, этот плач, который слышит сам младенец, можно рассматривать как вполне адекватное и действенное средство. Во многих других случаях, когда он может не приводить к немедленному устранению опасности, порожденной напряжением страха, он, по крайней мере, он обеспечивает проявление заботы, если понимать под этим термином беспорядочные усилия, предпринимаемые материнской фигурой и в той или иной степени идентифи-цируемые у нее с устранением порождающей страх опасности.

 

74

 

Глава 4

 

Поскольку мне хочется возможно более полно охватить данную проблему, я намерен вынести на рассмотрение вопрос о том, слышит ли младенец свой собственный плач. Некоторое время после рождения у многих младенцев среднее ухо и евстахиева труба заполнены жидкостью, в связи с чем попытка доказать, что младенец слышит звуки пианино, находящегося в десяти футах от него, сопряжена с определенными трудностями. Но, несмотря на то что воздух представляет собой весьма эластичную среду, прекрасно проводящую звуковые волны, вода, соляной раствор и т. д., имея значительно более низкие показатели эластичности, все же являются лучшими проводниками вибраций. В данном случае, поскольку при плаче вибрация распространяется в непосредственной близости от гортани и, кроме того, отражается рядом с отверстием евстахиевой трубы, возвращаясь к гортани в модифицированном виде, единственный вопрос, от ответа на который зависит решение нашей проблемы, заключается в том, достигает ли функция слухового нерва достаточного уровня сформированности на момент рождения. Поскольку можно аргументированно доказать, что функция слухового нерва формируется еще до момента рождения, мне представляется возможным говорить даже о том, что младенец может слышать крик, сопровождающий его собственное рождение, и, уж конечно, вскоре после установления дыхательного цикла он в полной мере обладает этой способностью. Итак, нам стало ясно, что, поскольку мы сейчас говорим о примитивнейшем виде опыта, обсуждение переживаний новорожденного младенца, по сути, столь же обоснованно, как, например, обсуждение ощущений амебы - а ощущения амебы вполне могут быть описаны в виде гипотезы, систематизирующей некоторые достоверные факты.

 

Если говорить о прототаксических переживаниях младенца, то плач, играющий роль стимула, который толкает материнскую фигуру на проявление соответствующей заботы, представляет собой подходящий и вполне эффективный способ избежания или устранения младенцем вызывающих страх опасностей. Таким образом, плач приобретает дифференцированный характер как действие, направленное на предвосхищаемое избавление от страха.

 

Тревога как фактор, представляющий угрозу организму

 

Давайте теперь рассмотрим пример с беспокойным младенцем - с младенцем, переживающим тревогу, возникновение которой обусловлено тревогой, испытываемой материнской фигурой. Тревога не порождается опасностью взаимодействия с физико-химической средой или конституцией тела младенца. Она возникает как следствие материнской тревоги. Она проистекает из процесса неизбежного интерперсонального сосуществования с человеком, уровень зрелости которого дает ему возможность осуществлять сложный комплекс различных действий, необходимых для удовлетворения физиологических потребностей младенца. Хочу повторить, что опасностей, в связи с которыми возникает страх, можно избежать, используя один из четырех способов, по крайней мере именно таким поведенческим репертуаром располагает взрослый чело-75

 

Часть 2

 

век. Но если вы внимательно изучите проблему тревоги, изначально возникающей как следствие материнской тревоги, вы тут же обнаружите, что не только в период младенчества, но и на протяжении всей жизни человек не может ни исключить, ни устранить обстоятельства, способствующие появлению тревоги. Некоторые из вас, вероятно, решат, что взрослый человек может устранить источник тревоги, убив человека, заставляющего ее испытывать, или сбежать от него, уехав из города; но чуть позже, когда мы несколько глубже рассмотрим этот вопрос, станет ясно, что все далеко не так просто. Разумеется, у младенца нет ни малейшей возможности сделать что-либо для устранения источника тревоги, как, впрочем, нет и шанса ее избежать.

 

Плач, если рассматривать его с точки зрения концепции тревоги, часто не только не способствует улучшению состояния младенца, но и ухудшает его. При звуках детского плача тревога матери часто сильно возрастает, что в свою очередь усиливает тревогу младенца. Отчасти это происходит по причине непосредственного влияния материнской тревоги на тревогу, испытываемую младенцем, а отчасти потому, что тревога матери мешает ей проявлять заботу, и особенно - что в данной ситуации действительно необходимо - помочь младенцу избежать грозящих ему опасностей и т. д. Единственная стратегия поведения матери, которую в данной ситуации можно было бы считать эффективной, заключается в том, чтобы перестать волноваться. Тревога препятствует как осуществлению материнских функций, так и проявлению младенцем поведения, направленного на реализацию потребности, невозможность удовлетворить которую порождает страх; поэтому если возникновение потребности совпадает по времени с присутствием у него тревоги, то он оказывается перед необходимостью преодолевать двойное препятствие, поскольку и тревога и потребность остаются не только неразрешенными проблемами, но, как и следовало ожидать, обостряются. Плач как таковой, т. е. создание звуковых вибраций, составляющих плач, представляет собой редуцированную форму свободного выдоха, а в ситуации, когда плач доходит до степени неистовства, он создает препятствие для вдоха. Поэтому усиление плача, который свидетельствует как об опасности, скрытой в требующей реализации потребности, так и о переживании тревоги, вызванной материнской тревогой, может повлечь за собой угрозу затруднения дыхания. Помимо всего прочего оно также способствует быстрому нагнетанию страха, переходящего в ужас. Как я уже говорил, именно это ограничение жизни младенца, характеризующееся затруднением дыхания, вызывает у младенца всплеск молярной активности, которая в будущем обещает переродиться в то, что мы называем поведением в состоянии гнева. В педиатрической практике известны случаи, когда совокупность нереализованной потребности и тревоги, сопровождающихся затруднением дыхания, приводит к тому, что кожные покровы младенца приобретают синюшный оттенок, что является явным признаком недостаточного содержания кислорода в крови, а затем начинаются конвульсии, в обыденной речи называемые спазмами. Вот перед вами картина, в полной мере, на мой взгляд, отражающая бесполезность и неадекватность поведенческих проявлений младенца с точки зрения разрядки напряжения. Что касается источника тревоги, то на данном этапе развития

 

76

 

 ' "гЯ V - "1

 

Глава 4

 

единственным таким источником является материнская фигура, т. е. значимый относительно взрослый человек, чье содействие необходимо для поддержания жизнедеятельности младенца.

 

Представленное мною положение вещей может заставить вас думать, что при одновременном возникновении потребностей и тревоги жизнь младенца сразу же оказывается под угрозой. Отчасти это действительно так, но если бы все обстояло именно таким образом, на сегодняшний день ни одному представителю человеческого рода не удалось бы выжить. Мне кажется, лучше всего подтвердит справедливость моих слов пример защитного аппарата, оберегающего сердце от опасной или смертельной нагрузки, замедляя и регулируя - иными словами, выравнивая - сердечный ритм. В этом и заключается так называемое действие блуждающего нерва, которое не только снижает частоту сердечных сокращений, но и имеет реальную возможность остановить работу сердца, что повлекло бы за собой гибель организма, не будь эта остановка лишь кратковременным состоянием. В предотвращение неблагоприятного исхода действия защитного аппарата нацелены на то, чтобы не допустить возможного сбоя сердечных сокращений. Таким образом, несмотря на то что вследствие функционирования блуждающего нерва работа сердца может ненадолго остановиться, после этого оно вновь начинает работать и спешит восполнить дефицит содержания в крови кислорода и питательных веществ. Аналогичным образом в условиях возникновения ужаса, связанного с младенческой тревогой, мы сталкиваемся с динамизмами (я заменяю этим словом термин аппарат), которые защищают младенца от представляющего значительную угрозу сочетания уже описанных мною факторов. Подробнее понятие динамизма я буду рассматривать на примерах несколько позже, когда в нашем распоряжении будет больше материала.

 

Динамизмы апатичной и сонной отчужденности

 

Некоторые динамизмы неизбежно возникают в критических ситуациях как в младенчестве, так и в последующей жизни. В самом раннем возрасте действие одного из этих динамизмов проявляется как защита младенца от увеличивающегося в геометрической прогрессии, так сказать, расстройства, являющегося следствием неудовлетворенной потребности, тревоги, которые сопровождаются затруднением дыхания, вызывающим ужас, иными словами - состояние максимального напряжения. Динамизм, функция которого состоит в коррекции описанной мной ситуации - в то время как сама ситуация часто еще больше усиливается постоянно растущей тревогой материнской фигуры, представляет собой одну из адаптационных способностей, присущих человеку и высшим животным. Его суть сводится к способности впадать в апатию, т. е. в определенных обстоятельствах приходить в состояние, которое мы обозначаем этим термином. В состоянии апатии напряжение всех потребностей значительно ослабляется. Как вы, может быть, помните, несколько раньше я уже подчеркивал различия между двумя видами напряжения: напряжение потребностей, которые могут быть удовлетворены и могут переживаться как страх перед скрытой в потребности опасностью, и на-Часть 2

 

пряжение тревоги, корнями лежащей в ситуации интерперсонального взаимодействия. В последнем случае можно говорить о потребности в интерперсональной безопасности; ее важно отличать от потребности в контакте с физико-химической средой, цель которого заключается в поддержании целостности организма и беспрепятственного функционирования жизненно важных процессов. Таким образом, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что в состоянии апатии происходит существенное снижение напряжения, сопровождающего все виды потребностей. Что же касается взаимосвязи апатии и тревоги, то столь однозначное заявление звучит здесь несколько неуместно. Эта проблема представляется мне весьма и весьма непростой, и я намерен предложить вам свои соображения на сей счет, как только мне удастся найти для нее приемлемое решение.

 

Но сначала я прошу вас представить себе тревожного и охваченного ужасом младенца, непременно громко кричащего и брыкающегося, и посмотреть, как состояние апатии вызывает значительное снижение всех видов напряжения - не снимая его полностью, но существенно его смягчая. Предположим, что в данном конкретном случае присутствует, во-первых, потребность в еде, а поскольку процесс кормления способствовал бы снижению материнской тревоги, в конечном варианте мы будем рассматривать ситуацию, характеризующуюся потребностью как в пище, так и в кислороде. Апатия ослабляет напряжение этих потребностей; однако в состоянии апатии потребности не исчезают совсем, а лишь значительно редуцируются, напряжение при этом остается на уровне, достаточном для поддержания жизнедеятельности организма. Иными словами, апатия не снижает потребности настолько, чтобы дать ребенку спокойно и апатично умереть от голода, жажды, подвергнуться смертельному ранению и т. д. Все это возможно только в ситуации отсутствия какой бы то ни было угрозы со стороны физико-химико-биологической сферы; в течение всего периода времени, пока младенец пребывает в состоянии апатии, он лишен возможности адекватно реагировать на возникновение экстремальной опасности. Я говорю об этом не потому, что предлагаемая информация имеет непосредственное отношение к нашему разговору о младенчестве, а потому, что хочу, чтобы вы поняли: апатия, будучи способом избежать стремительно растущего напряжения, кульминационной точкой которого является ужас - исключительно энергозатратное состояние, далеко не столь же исключительно эффективный и безопасный механизм, как защитный аппарат, позволяющий избежать сбоев в работе сердца. В примере, приведенном из области физиологии, защитный аппарат срабатывает всегда, если только человеческий организм в состоянии безболезненно перенести временную остановку сердца (это правило практически не имеет исключений); что же касается младенца, то ужас, сопровождаемый тревогой, вполне может привести к смерти. Таким образом, можно говорить о том, что уязвимость младенца, идущего по пути личностного становления, значительно превышает уязвимость человеческого сердца в описанной мною ситуации.

 

Возвращаясь к поставленной мною проблеме взаимосвязи апатии и тревоги, хочу ввести на время термин сонная отчужденность - для описания защитного динамизма, порождаемого переживанием длительной интенсивной тревоги, который, как мне кажется, необходимо отли-Глава 4

 

чать от апатии, являющейся защитным динамизмом, обусловленным наличием нереализованной потребности. Я не знаю точно, проявляется ли динамизм сонной отчужденности в период раннего младенчества, - наши возможности ограничены, а потому, насколько я могу судить, мы не имеем в своем арсенале процедуры, позволяющей ответить на этот вопрос, - но можно смело утверждать, что в дальнейшей жизни, несомненно, возникает некий аналогичный состоянию апатии механизм, противостоящий слишком долговременному и интенсивному переживанию тревоги. Внешне младенец, пребывающий в апатичном состоянии, абсолютно ничем не отличается от младенца, которым овладела сонная отчужденность. Но в свете того, что большинство наших предположений и заключений, касающихся самых первых стадий жизненного пути человека, делаются на основе последовательной ретроспекции от более поздних ярко выраженных состояний к самым первым их проявлениям, мы, как мне кажется, вправе утверждать, что эти механизмы, функции которых сводятся к избежанию опасности или защите от нее, с самого начала обозначаются различными терминами. Апатия появляется под действием неудовлетворенной, многократно усилившейся потребности; сонная отчужденность порождается длительной, неотвратимой тревогой. Иными словами, поскольку тревога возникает в ситуациях интерперсонального взаимодействия, сонная отчужденность представляет собой защитный механизм, роль которого заключается в снижении чувствительности к интерперсо-нально обусловленному напряжению тревоги. Для данного этапа нашего исследования истории развития личности человека достаточно будет сказать, что вмешательство этих защитных динамизмов обеспечивает облегчение состояния младенца настолько, что в его сознании происходят очень важные изменения, и он засыпает.

 

Напряжение потребности во сне

 

Я уже несколько раз упоминал термин сознание, совершенно упустив из виду необходимость дать ему определение. С вашего позволения, я буду исходить из того, что мы сейчас говорим о периоде младенчества; очень скоро мы будем располагать информацией, на основании которой сознание превратится в нечто большее, чем просто 'данность'. Но уже сейчас можно с полной уверенностью утверждать, что практически с самого первого часа внеутробной жизни, существование младенца делится на две основные фазы: сознательную, с фактом существования которой, как мне кажется, должен согласиться каждый, и состояние сна.

 

На этом этапе сон, будучи неотъемлемой фазой существования, играет важную роль и является во многом столь же сложным и запутанным феноменом, как и бодрствование. Для человека и высших животных фазное чередование сна и бодрствования является необходимым условием для поддержания жизнедеятельности. В связи с этим апатию и сонную отчужденность можно рассматривать в качестве динамизмов, обеспечивающих выживание организма, несмотря на наличие обстоятельств, препятствующих засыпанию. Большую часть своей жизни младенец проводит во сне. Соотношение бодрствования и сна изменяется обратно про-Часть 2

 

порционально возрасту, отражающему уровень развития. Но эта реци-прокная связь (помните, что обратная зависимость означает реципрок-ную связь) представляет собой комплексную функцию, которая по уровню сложности не идет ни в какое сравнение с приводимым мною ранее примером обратной взаимосвязи между эйфорией и тревогой. Однако можно сказать, что, поскольку не было выявлено больше ни одного значимого фактора, обратная зависимость установлена именно между временем, проводимым младенцем в состоянии сна, и возрастом, характеризующим уровень его развития. Следует отметить, что в самом начале внеутробной жизни возраст, определяющийся уровнем развития, почти или полностью соответствует метрическому возрасту. Но очень скоро эта тождественность нарушается; практически с каждым днем расхождения между возрастом, отражающим уровень развития, и метрическим возрастом, отсчитываемым календарем или часами, становятся все более значительными.

 

Тема потребностей, тревоги и сна будет возникать вновь и вновь, оставаясь предметом нашего обсуждения, который мы будем рассматривать с новых сторон. Но коль скоро сейчас я пытаюсь изложить вам свой взгляд на стадию младенчества, то, сделав предварительно еще несколько замечаний, оставлю на время проблематику дальнейшего развития и вернусь к феномену сна.

 

Я уже отмечал, что жизнь как таковая протекает в двух состояниях, сменяющих друг друга в порядке пофазового чередования, - сне и бодрствовании. Но сон вовсе не является состоянием полной эйфории и не лишен напряжения. Чем больше младенец испытывает 'потребность во сне', тем большую остроту приобретает переживание особого напряжения, вносящее дисбаланс в его состояние расслабленности, возникновение которого обусловлено не чем иным, как сном; т. е. сон так же соотносится с этим состоянием напряжения, как и удовлетворение, скажем, потребности в глюкозе соотносится с существованием этой потребности. Делая такое заявление, надеюсь, соответствующее действительности, я хочу донести до вас суть третьего, и последнего, вида напряжения, присущего человеку: кроме напряжения различных потребностей и напряжения, сопровождающего переживание, называемое нами тревогой, появление которых обусловлено нарушением интерперсональных взаимоотношений, нам свойственно напряжение, связанное с фазовым состоянием человека, называемым сном. Эти виды напряжения нельзя свести к одному; природа каждого из них уникальна.

 

Я очень подробно остановился на особенностях, характеризующих напряжение тревоги и отличающих его от напряжения потребностей на первых стадиях периода младенчества. Памятуя об ограниченности возможностей языка, хочу кратко резюмировать все то, о чем я сейчас говорил. Для обозначения различных видов напряжения, изначально возникающих в связи с физико-химическими аспектами жизни, в связи с необходимостью избегать повреждений, а также поддерживать на необходимом уровне функционирование различных внутренних механизмов, я выбрал слово потребность. Я обобщил под единым названием все существующие виды напряжения потребностей, подчеркнув их отличие от напряжения тревоги, не имеющего непосредственного отношения к

 

80

 

Глава 4

 

физико-химической среде, но зато обусловленного особенностями взаимосвязи младенца с относительно взрослым человеком, от содействия которого зависит выживание младенца. И наконец, я постулировал существование третьего важнейшего типа напряжения, связанного со сном. Сам феномен сна определяется как состояние, противоположное бодрствованию. Хотя, как я уже сказал, возможность спать некоторое количество часов в сутки является необходимым условием поддержания жизнеспособности человека и некоторых высших животных, эта необходимость принципиально отличается от потребности в кислороде, глюкозе, тепле и т. д. и, разумеется, существенно отличается от причиняющего чрезвычайное беспокойство напряжения тревоги. Вот почему в словосочетании потребность в удовлетворении, потребность играет роль чисто формального термина. Когда речь идет об интерперсональной безопасности, я имею в виду проблему тревоги; а когда упоминается потребность во сне, я подразумеваю третий тип напряжения, который едва ли связан с двумя другими. Итак, я еще раз кратко описал суть используемых мною понятий, с тем чтобы быть уверенным, что мы с вами говорим на одном языке.

 

По достижении настоящего этапа в исследовании первого года развития, младенчества, мне, я надеюсь, удалось продемонстрировать вам наличие у младенца периодически возникающих и обусловленных особенностями физико-химической среды потребностей, для удовлетворения которых - за исключением дыхания - необходимо интерперсональное содействие, определяемое как забота. Проявлениям заботы, направленной на реализацию потребностей младенца, препятствует тревога, которую испытывает материнская фигура. Переживаемая матерью тревога не только затрудняет содействие, оказываемое ею ребенку, но и вызывает тревогу у него самого. Испытываемая им тревога в свою очередь мешает осуществлению действий, направленных на реализацию потребностей, таких как сосание, глотание и т. д. Напряжение неудовлетворенных потребностей, сопровождающееся еще и напряжением тревоги, не дает младенцу проводить достаточное количество времени во сне, тогда как невозможность спать большую часть суток может повлечь за собой его смерть. Но, с другой стороны, фазовое чередование бодрствования и сна, угрозу которому представляет гигантское нагромождение потребностей и тревоги, находится под защитой присущей младенцу способности впадать в апатию.

 

Итак, как вы видели, мне не удалось полностью разрешить проблему тревоги, но из моих рассуждений об испытывающем тревогу младенце вы, вероятно, поняли, что именно ужас или обстоятельства, способствующие его возникновению, чрезвычайно накаляют ситуацию. Динамизм апатии снижает страх настолько, что он не препятствует засыпанию. Я прекрасно понимаю, что оставляю вопрос тревоги в состоянии, далеком от научной разработанности. Как правило, оказавшись свидетельницей состояния, внешне напоминающего гнев (младенец может становиться синюшным от крика, испытывать спазмы), мать испытает значительное облегчение, когда ребенок начнет успокаиваться и засыпать. Поскольку уровень тревоги, переживаемой материнской фигурой, значительно снизился, трудно сказать что-либо конкретное о разрядке напряжения у младенца. По всей вероятности, мать, даже пребывающая в состоянии

 

81

 

 " " .'-

 

Часть 2

 

исключительной тревоги, скажем, из-за телеграммы с плохими новостями, предвещающими колоссальные проблемы в будущем, настолько отвлекается от насущных проблем будущего на своего ребенка, состояние которого напоминает гнев, что, когда младенец впадает в апатию, успокаивается и засыпает, тревога матери, вызванная так называемыми внешними проявлениями гнева ее ребенка, тут же быстро снижается.

 

Итак, мне осталось вкратце затронуть еще только один вопрос. Темпы физико-химического роста - скорость формирования физико-химико-биологических структур - на первых стадиях внеутробной жизни очень высоки, иллюстрацией чему является очень быстрое прибавление в весе, свидетельствующее о существенной роли внешнего мира в развитии физико-химической материи. Так как скорость этих процессов на начальных стадиях внеутробной жизни очень высока, любой значительный период, проведенный в состоянии апатии, играет важнейшую роль. В связи с этим, мне бы хотелось обратить ваше внимание на работу Мар-гарет Риббл (Margaret Ribble) перу которой принадлежат несколько великолепных, основанных на собственных наблюдениях за младенцами из бедных семей, работ и к результатам чьей деятельности я отношусь с величайшим почтением. Она описывает синдром инфантильной апатии, который, будучи однажды выработан, в дальнейшем обеспечивает условия, очень благоприятные для поддержания жизнеспособности младенца. Другими словами, если условия интерперсонального взаимодействия, от которого полностью зависит жизнь младенца, связаны с таким волнением, что он вынужден большую часть сознательно проживаемого времени проводить в состоянии апатии, он неизбежно погибает. Таким образом, апатия, являясь механизмом поддержания жизнеспособности, что, я надеюсь, вы поняли из моих объяснений, в то же время представляет собой силу, злоупотребление которой вызывает истощение организма, лишая ребенка поступления всех необходимых для жизни веществ, и он погибает.

 

Примечания к главе 4

 

' [Margaret A. Ribble, <Clinical Studies of Instinctive Reactions in New Born Babies>, Amer. J. Psychiatry (1938) 95:149-158.]

 

 Маловероятно, чтобы подобное следствие апатии имело место в дальнейшей жизни; единственный механизм, посредством которого апатия может привести человека к гибели, состоит в лишении его возможности избежать внезапной, быстро надвигающейся опасности.

 

ГЛАВА 5

 

МЛАДЕНЧЕСТВО: ПОНЯТИЕ ДИНАМИЗМА - ЧАСТЬ 1

 

Зоны взаимодействия

 

Итак, мы с вами вплотную приблизились к подробному рассмотрению понятия динамизма, значение которого едва ли можно переоценить, хотя разговор о нем я предполагаю начать чуть позже. А пока обсудим некоторые аспекты феномена тревоги, а также смысл, который принято вкладывать в это понятие, послужившее отправной точкой для целой психиатрической школы, а кроме того, рассмотрим прототаксический, пара-таксический и синтаксический виды переживаний.

 

Как вы уже имели возможность убедиться, в момент установления дыхательного цикла младенец приобретает целый ряд потребностей, а также начинает осуществлять некоторую активность, направленную на их удовлетворение. Если же эти потребности по каким-либо причинам не удовлетворяются, жизнь младенца оказывается под угрозой. Мы также говорили о том, что одним из источников растущего напряжения, переживаемого младенцем, является страх. Учитывая весь спектр существующих потребностей и необходимость их удовлетворения, плач младенца можно считать вполне оправданным и адекватным поведенческим проявлением, поскольку он способствует созданию условий, необходимых для удовлетворения каждой конкретной потребности. На протяжении первых недель жизни младенца плач: 1) снимает аноксию, запуская дыхательный механизм; 2) избавляет ребенка от голода и жажды, 'давая' ему почувствовать сосок, прикасающийся к его губам, прильнув к которому он всасывает вещество, дающее чувство сытости; 3) защищает от холода, предотвращая чрезмерное переохлаждение; 4) нейтрализует такие вредные воздействия внешней среды, как ограничение свободы движений, болезненное сдавливание отдельных частей тела и т. д. Плач представляет собой проявление функциональной активности младенца, главным образом относящееся (за исключением дыхательного цикла) к верхним отделам пищеварительного тракта. Активность, направленная на утоление голода и жажды, а именно, сосание и глотание, также осуществляется в ротовой полости.

 

Система органических взаимосвязей рецептор-эффектор, т. е. механизм издавания звуков и их восприятия, механизм, организующий на-83

 

Часть 2

 

хождение соска, удержание его во рту, а также сам процесс сосания и нейро-эндокринно-мышечный комплекс, отвечающий за дыхание, плач и поступление питательных веществ, - вот вам пример того, что мы называем зоной взаимодействия, являющейся неотъемлемым атрибутом, обусловливающим выживание младенца в условиях среды. Очевидно, что непосредственный обмен кислорода и углекислого газа происходит в легочном эпителии и что усвоение питательных веществ и воды идет далеко не в ротовой полости; иными словами, в области, называемой оральной зоной, находятся только верхние отделы тканей, в которых протекает прямой взаимообмен с физико-химической средой, или, как в случае с кислородным обменом, здесь располагаются и начальные и конечные отделы. Но с физиологической точки зрения структура оральной зоны позволяет нам в интересах нашего общего дела выделить три типа функционирующих в ней механизмов: 1) рецепторный механизм, о котором я уже упоминал, - совокупность нервных окончаний, обусловливающих те или иные виды чувствительности, например зрение, тактильные, вкусовые ощущения и обонятельную чувствительность; 2) эдукторы, разговор о которых еще впереди; и 3) эффекторы, как правило представленные мышцами или железами. Так что же такое эдукторы? Эдукторы (термин я заимствовал из работ Спирмана) составляют сложный механизм, большая часть которого находится в мозге, относящийся к центральным и другим нервным образованиям; этот механизм перерабатывает информацию, воспринимаемую рецепторами, а после этого передает на эффекторы приказ о соответствующих действиях.

 

Итак, если рассматривать каждую из зон взаимодействия, о которых пойдет речь, с позиций физиологии, т. е. с точки зрения эффективности функционирования всего организма в целом, мы можем наблюдать работу рецепторов, эдукторов и эффекторов, а также оценить роль эдукторов в деятельности этой системы.

 

В оральной зоне удивительным образом представлены звенья всех трех механизмов; деятельность которых направлена на поддержание дыхательного цикла, поглощение или отказ от жидкостей и твердой пищи и произнесение звуков, имеющих основополагающее значение для взаимодействия в интерперсональном поле. В связи с этим зона взаимодействия может рассматриваться как область, в которой происходит всевозможное сообщение с физико-химическим, животным и человеческим миром.

 

Все, что имеет непосредственное отношение к этим зонам взаимодействия и происходит внутри них, должно быть связано с переживанием, иными словами - с тем, что неотъемлемо присуще живой материи. Поскольку переживание, возникающее в результате какого-либо воздействия, представляет собой устойчивое благоприятное изменение в функционировании организма, оно должно быть соотнесено с разными участками временного континуума (другими словами, включая феномены вспоминания и предвосхищения) и с зоной взаимодействия, на основании которой оно изначально возникло, но их взаимосвязь может приобрести большую широту и всеобъемлемость. В этом-то и заключается различие между тем, что должно, и что может происходить.

 

Как я уже не раз говорил, существует множество подтверждений тому, что даже на уровне амебы переживание приводит к благоприятным, т. е.

 

84

 

Глава 5

 

полезным, устойчивым изменениям. Должно быть, то или иное переживание связано с определенным аспектом взаимодействия и функционирования в условиях естественной среды, послужившей причиной его возникновения. Нет необходимости говорить о том, что, не будь переживание столь жестко детерминировано, оно, разумеется, не вызывало бы столь устойчивых и благоприятных изменений функциональной активности отдельных систем организма. Поэтому я утверждаю, что переживание либо само по себе является благоприятным устойчивым изменением, либо вызывает изменения такого рода в деятельности всего организма.

 

Основываясь на данных, характеризующих последующие этапы человеческой жизни, я полагаю, что переживание приобретает определенную окраску или обусловливается тем, с какой зоной взаимодействия связано его возникновение; кроме того, я убежден, что это остается в силе вне зависимости от того, идет ли речь о совсем еще маленьком ребенке или о взрослом человеке. Иными словами, зона взаимодействия, будучи включенной в те или иные процессы или явления, придает переживанию, испытываемому живым организмом, определенную окраску или характерную особенность. Например, если я кладу в рот немного соли, или, говоря другим языком, если хлорид натрия поместить туда, куда нужно, а именно в рот, я почувствую соль и на основании воспоминания об имеющемся у меня опыте ее употребления идентифицирую данный вкус как соленый; если ощущение соленого вкуса покажется мне очень сильным, я могу предположить, что скоро почувствую жажду, и в соответствии с этим обеспечить поступление жидкости, для того чтобы смыть соль, дабы, находясь в организме, она приносила не вред, а пользу. Соль, приложенная к открытой ране, уверяю вас, принесет массу переживаний, в которых, тем не менее, будут отсутствовать характеристики, обусловленные контактом с оральной зоной. Следовательно, несмотря на то что в данном случае хлорид натрия также вступает в соприкосновение с моим телом, этот контакт задействует другую зону взаимодействия, и, таким образом, переживание, ему сопутствующее, носит совершенно иной характер; вместо ощущения, сопровождающего поглощение необходимого для жизнедеятельности питательного вещества, соответствующим образом идентифицируемого, я испытал сильнейшую боль, причиной которой стало появление в ране солевого раствора.

 

Я решился на столь незамысловатое отступление, дабы показать, что я на самом деле имею в виду, когда говорю, что переживание как таковое, какие бы формы оно ни принимало, обладает характерными особенностями, обусловленными зоной взаимодействия, или, как вы могли бы сказать, специфическими признаками, выдающими связь с данной зоной. Итак, область реального взаимодействия между моим организмом и хлоридом натрия простирается далеко за пределы того участка поверхности моего языка, на которую он был помещен. Таким образом, даже на простом примере вы можете убедиться, что контакт оральной зоны с хлоридом натрия, а попросту - с солью, имеет для меня большое значение, и хотя область, где его важность определяется необходимостью поддержания жизнеспособности организма, начинается в нескольких футах от ротовой полости и распространяется на все живые ткани, соль необходима для поддержания функционирования сложной физико-химической

 

85

 

Часть 2

 

структуры, лежащей в основе нашей жизни. Поэтому зона взаимодействия, конечный участок, при помощи которого происходит тот или иной контакт со средой, имеет огромное значение для психиатрии, а именно, имеет колоссальное значение для человеческого организма в самом широком смысле.

 

Хотя переживание подразумевает определенные ощущения, испытываемые живым организмом, и носит скорее общий, чем локальный или частичный характер, первоначально оно является переживанием каких-то процессов или явлений, Бездействующих на одну или несколько зон взаимодействия, которые представляют собой конечное образование, присущее живому организму. Заметим, что зона взаимодействия не является эквивалентом какой-то органической ткани; она не играет такой же статичной роли, как рот, нос, глотка, гортань в анатомическом строении человека. Таким образом, в случае если из-за нарушений, имеющих генетическую природу или произошедших в процессе развития, человек или представитель биологического вида, стоящего значительно ниже по эволюционной лестнице, рождается с дефектом или в дальнейшем по тем или иным причинам механизм какой-то зоны взаимодействия так или иначе деградирует, очень часто происходит модификация других элементов этого механизма - главным образом эдуктора, расположенного в центральной нервной системе. Поэтому зона взаимодействия, определяемая с точки зрения воздействующего на нее стимула, вновь приобретает способность функционировать, хотя биологический механизм, гистологический аппарат, если хотите, в корне меняет свою структуру. Международную известность приобрел случай развития у Хелен Келлер (Helen Keller) совершенно адекватных зон взаимодействия с личностной средой, несмотря на обширнейшее серьезное нарушение механизма, которое, если рассматривать сущность феномена зон взаимодействия именно с этой точки зрения, по всем прогнозам должно было лишить ее возможности таких контактов.

 

Роль тревоги в возникновении дифференциации переживаний

 

Плач, как я уже говорил, является оправданным и эффективным поведенческим проявлением голодного младенца, посредством которого он 'добивается' возможности ощутить прикосновение соска к губам, удовлетворить актуальную потребность при помощи сосательных, глотательных движений и т. д. Итак, плач можно считать адекватным и эффективным действием, направленным на утоление голода, но не потому, что вследствие его младенец неизменно получает пищу, а потому, что оно часто приводит к изменениям, которые заключаются в появлении соска между губами, а это является сигналом к запуску процессов сосания и глотания, цель которых заключается в утолении или, по крайней мере, снижении голода. Возникновение у младенца ощущения соска между губами, как правило, сопровождается сосанием и глотанием жидкости, поступление которой тесно связано со снижением или полной разрядкой напряжения потребности в воде и пище.

 

Глава 5

 

Одна из самых ненавистных мне особенностей немецкого языка заключается в образовании слов путем составления их из нескольких других. К несчастью, пытаясь пролить свет на жизнь младенца, как я себе ее представляю, я вынужден был прибегнуть к использованию составных, пишущихся через дефис слов. Одним из них, вызывающим у меня ужас, является <плач от голода> (crying-when-hungry). <Плач от голода> с точки зрения переживаний младенца совсем не обязательно должен быть связан с <плачем от холода> (crying-when-cold), <плачем от боли> (crying-when-pain), или <плачем по какой-нибудь другой причине> (crying-under-any-other-circumstances). Поскольку <плач от голода> часто способствует возникновению условий для утоления голода и жажды, можно сказать, что таким образом младенец в примитивной, прототаксической форме выражает что-то вроде: <Сосок, иди ко мне в рот>. Этот звуковой сигнал обладает такой огромной силой воздействия на то, что мы позднее будем называть реальностью, что сосок подчиняется. Другими словами, <плач от голода>, будучи отражением переживаний младенца, обладает возможностью манипулирования совершенно непостижимыми аспектами <чего-то неизвестного>, что в дальнейшем будет признано реальностью, в результате чего сосок покорно появляется.

 

В ходе большинства исследований, в которых досконально изучались звуковые волны, посылаемые <плачущим от голода> ребенком, не было обнаружено никаких <объективных различий> между ними и звуковыми волнами, посылаемыми, например, младенцем, <плачущим от холода>. В обоих случаях возможно не только одинаковое звучание плача, но и совпадение и физико-акустического аспекта, вероятна также полная идентичность по целому ряду других регистрируемых критериев; т. е. характер движения звуковых волн в случае точной регистрации их при помощи катодного осциллографа может оказаться полностью идентичным по всем показателям, которые измеряются этим прибором. И тем не менее, с точки зрения поведенческих проявлений младенца, в определенном смысле <плач от холода> и <плач от голода> - это не одно и то же.

 

Акустический эффект полного созвучия часто возникает при произнесении слов whole (весь) и hole (отверстие) [в английском языке эти два слова звучат совершенно одинаково. - Прим. перев.]. Для говорящего так называемые объективные факты, касающиеся смысла (как мы говорим) этих двух совершенно разных слов, не имеют ни малейшего значения. Он может так никогда и не заметить, что эти слова - омонимы или омофоны. В таком случае мы можем сказать, что он не дифференцирует омофоническую природу двух слов. Пока использование какого-то из этих омофонов в целом его удовлетворяет, для него не играет большой роли факт существования двух слов, совершенно по-разному определяемых в словаре, но звучащих одинаково, т. е. воспринимаемых слушающим как одно и то же. До тех пор пока не произойдет нечто такое, что заставит его различать эти слова, наш герой может оставаться в полной уверенности, что он <по-разному> произносит <hole> и <whole>. В большинстве случаев это так никогда и не приходит человеку в голову, никогда не становится предметом того, что впоследствии я назову наблюдением, идентификацией и обоснованным формулированием двух различных, но на слух совершенно одинаковых вербальных актов. Я надеюсь, что рассмотрение

 

Часть 2

 

омонимов и омофонов как с точки зрения физики звука, так и через исследование лингвистического компонента реального действия помогло мне показать вам как два разных слова могут полностью совпадать по звучанию. Различия между ними, становящиеся очевидными, если представить себе их письменные эквиваленты (помните, что написанные слова являются символами слов сказанных), состоят в их употреблении, т. е. в их смысловой нагрузке, в значении, которое в них вкладывает говорящий, и в тех целях, которые он при этом преследует.

 

Точно так же младенческий <плач от голода> и <плач от холода>, которые невозможно отличить друг от друга по звучанию, являются внешними проявлениями абсолютно разных переживаний, испытываемых ребенком. Таким образом те или иные действия, какое бы впечатление они ни производили на наблюдателя, на самом деле очень жестко детерминированы тем, на что они 'направлены', т. е. они определяются общей структурой мотивации, тем, что человек считает важным для себя, совершенно безотносительно к тому, как это выглядит с точки зрения наблюдателя.

 

Недооценка данного факта влечет за собой бесчисленные психиатрические ошибки. Некоторые из них приводят к поистине катастрофическим последствиям, как, например, старый предрассудок о том, что поведение шизофреника по сути своей непсихологично. По этому поводу можно было бы сказать еще немало неутешительных слов. Истина же заключается в том, что, каким бы ни казалось поведение яванского охотника за скальпами клерку финансового учреждения, расположенного на Уолл Стрит, мнение этого клерка имеет смысл только как повод отвлечься или тема для разговора; оно практически не влияет на самих охотников за скальпами с острова Ява.

 

Переживание, заставляющее младенца <плакать от голода>, очень рано вступает во взаимодействие с прошлым и будущим - т. е. выступает в роли воспоминания и предвосхищения - для 'вызывания' ощущения соска между губами, в результате чего станет возможным осуществлять сосание и глотание. Я уже говорил, что <плач от голода> часто приводит к появлению соска, что дает возможность снять напряжение. А теперь мне хотелось бы обратить внимание на два особых случая, в которых волшебная сила этих первичных вербальных проявлений себя не оправдывает. Но сначала я бы предпочел, чтобы вы освободились от предубежденного отношения к волшебству. Мне бы хотелось подчеркнуть, что, говоря о волшебной силе, мы, по всей вероятности, подразумеваем, - по крайней мере, мне подобное утверждение кажется вполне обоснованным, - что наше представление о том, что на самом деле происходит, совершенно не удовлетворяет требованиям, предъявляемым наукой. Когда какое-то ваше действие приводит к определенному эффекту, это напоминает включение электрической лампочки щелчком выключателя. Свет волшебным образом зажигается, после того как вы щелкнули выключателем, т. е. если вы не обладаете достаточно глубокими познаниями в электричестве и электрических сетях, вам это покажется волшебством; если же свет не включился, то это событие можно считать экстраординарным, свидетельствующим о возможной поломке. Если ваших знаний достаточно для того, чтобы найти, где могла возникнуть неисправность,

 

88

 

Глава 5

 

это значит, что вы хорошо ориентируетесь в реальности. Я бы добавил (возможно, проводя некоторые параллели с взаимосвязью между младенческим <плачем от голода> и получением пищи), что, даже несмотря на то что иногда после щелчка выключателем свет не вспыхивает, в будущем, когда вы захотите включить свет, вы все равно будете делать именно так; кроме того, у вас останется уверенность в том, что щелчок выключателем обладает большой силой в ситуации необходимости включить свет, невзирая даже на то, что он не всегда срабатывает. Эта закономерность относится к очень многим аспектам нашей жизни.

 

А теперь я хочу особенно подробно обсудить с вами самые первые переживания редких явлений такого рода. В первую очередь это непродуктивность <плача от голода>, причиной чего является (как мы видим) отсутствие поблизости взрослого человека, который (в известном смысле) должен обеспечивать своевременное появление соска. Давайте отвлечемся на минутку и вспомним, что новорожденный младенец не имеет ни малейшего представления о том, что в жизни существуют так называемые непричастные лица, имеющие или не имеющие сосков, через которые поступает или не поступает молоко; все это лежит за пределами представлений маленького ребенка. Итак, давайте представим себе, что младенец оказался в окружении исключительно лиц мужского пола - скажем, мать вышла в магазин или куда-нибудь еще. А потому <плач от голода>, являющийся первичной стадией активности младенца, направленной на утоление голода и жажды, не вызывает появления соска во рту, как это обычно происходит самым волшебным образом. В таком случае <плач от голода> продолжается до тех пор, пока не появится сосок или пока усиливающийся страх не приведет к возникновению апатии и младенец наконец не уснет. <Плач от голода> возобновляется с его пробуждением. Именно с этого начинается череда важнейших событий, которые будут происходить с нами на протяжении всей нашей жизни.

 

В другом особом случае, который я хотел бы рассмотреть, в роли осложняющего ситуацию фактора выступает тревога. Возьмем случай, когда в результате <плача от голода> во рту у младенца появился сосок, но это событие, предваряющее сосательную активность и удовлетворение голода и жажды, сопровождается вмешательством тревоги, возникшей у младенца по причине переживания тревоги человеком, обеспечивающим появление этого соска. В таких обстоятельствах присутствие соска во рту не приводит к удовлетворению потребностей. Обхватывание соска губами, сосание, глотание - каждое из этих действий или все сопровождаемые вспомогательными поведенческими актами элементы процесса кормления могут нарушаться присутствием тревоги у младенца, причиной которой является тревога, испытываемая материнской фигурой. Иногда младенец волшебным образом ухитряется получать сосок настолько часто, что в связи с этим у него формируются стабильные соответствующие ожидания, и это можно было бы рассматривать в качестве свидетельства власти <плача от голода>; однако на этот раз что-то не так.

 

В первом приведенном мною случае - когда рядом с <плачущим от голода> младенцем нет никого, кто мог бы обеспечить ему необходимую заботу - мы сталкиваемся с ранним переживанием эпизодических проявлений несостоятельности или неоправданности поведения (которое в

 

Часть 2

 

других обстоятельствах, как правило, оказывается достаточно эффективным), направленного на манипулирование тем, что несколько позже получит название реальности. Младенец плачет, сообщая, что он голоден, но в результате этого не происходит ничего, кроме процессов, протекающих внутри его самого и приводящих к апатии и засыпанию, при этом сразу после пробуждения плач возобновляется. Как я уже говорил, этот пример, относящийся к периоду младенчества, отражает типичную ситуацию, которая с той или иной частотой будет повторяться на протяжении всей вашей жизни, т. е. когда в большинстве случаев адекватная и оправдывающая себя последовательность действий (другими словами - поведение) оказывается неэффективной и обнаруживает полную несостоятельность в осуществлении того, для чего раньше она вполне подходила. С таким ощущением, ощущением неожиданного бессилия, как мы могли бы его назвать, мы сталкиваемся настолько редко, что оно не отражается на структуре наших ожиданий; другими словами, оно является исключением, выпадающим из целого ряда привычных нам событий, исключением, противоречащим существующему у нас опыту выполнения каких-то действий, приводящих к желаемым результатам.

 

Ощущение бессилия может сопровождаться самыми разными явлениями или процессами. Значение ощущения бессилия, судя по всему, возрастает на протяжении некоторого периода времени после момента рождения, пока не будет выработан адекватный метод, позволяющий справляться с этим переживанием. Под адекватным методом я понимаю способ, обеспечивающий человеку возможность избегать неприятных эмоций. Если бы переживания, испытываемые человеком в период младенчества, распространялись на более длительный срок, они несомненно оказали бы колоссальное влияние на становление личности младенца, но вмешательство динамизма апатии нейтрализует случаи бессилия, его действие отчасти напоминает то, как в старом волшебном фонаре появляются виньетки: помните, изображение сначала постепенно исчезает, а потом также медленно возникает вновь? Таким образом, появление апатии, о которой я уже упоминал, предупреждает возникновение серьезных последствий, вызванных относительно часто повторяющимися ситуациями бессилия младенца, когда он не может добиться того, чтобы сосок оказался у него во рту.

 

Надеюсь, мне удалось достаточно доходчиво представить идею о том, что даже на самых первых этапах нашей жизни часто повторяющийся успех оказывает огромное детерминирующее воздействие на характер процессов предвосхищения. Я уверен, что не погрешу против истины, если скажу, что нет ничего странного в том, что, подвергаясь прессингу усиливающейся потребности, очень маленький ребенок не накапливает отрицательные примеры; в любом случае аккумулирование негативного опыта имеет очень небольшое значение, так как апатия оказывает на события <смягчающее> действие, и вероятность предотвращения плача, возобновляющегося после пробуждения, весьма велика. Таким образом, в основе волшебной силы плача лежит сравнительно часто повторяющийся, скорее даже постоянный успех; а эпизодические неудачи, причиной которых является отсутствие матери и т. д., не наносят существенного вреда установлению того, что значительно позже будет названо при-90

 

Глава 5

 

чинно-следственными связями, которые младенец, имей он возможность произнести такое огромное количество слов, мог бы выразить так: <Я плачу, когда я испытываю какое-то страдание, и это приводит к появлению чего-то другого, связанного с избавлением от этого страдания>.

 

Удовлетворение потребности не всегда приводит к возникновению у младенца устойчивой взаимозависимости такого рода. Если по этому поводу у вас возникают какие-то сомнения, то позвольте напомнить о том, что одним из самых ярких феноменов из тех, с какими нам доводилось сталкиваться в рамках подробнейшего изучения личности, была фантастическая легкость, с которой могло быть подвергнуто забвению несметное количество негативных примеров, имевших место в рамках временного промежутка, исчисляемого годами, и относившихся к области наиболее актуальных личностных проблем. В определенных обстоятельствах, хотя и не в период раннего младенчества, случалось даже так, что успех, достигнутый чисто случайно (т. е. ставший следствием настолько сложного сочетания различных факторов, что его вполне можно назвать случайностью), мог породить твердое убеждение в своей обусловленности неоспоримой причинной связью и в том, что если бы удалось повторить этот успех еще только единожды, то это привело бы к достижению желаемого результата, связь с которым поначалу выглядела не более чем весьма маловероятной возможностью. Поэтому сглаживающее влияние негативного опыта отнюдь не столь впечатляюще, даже если его переживание относится к самым ранним этапам жизни.

 

Итак, все вышесказанное относится главным образом к первому из приведенных мною примеров, когда младенческий <плач от голода> не вызывает соответствующей реакции, - к ситуации, в которой лицо, благодаря которому во рту у младенца появляется сосок, отсутствует. С другой стороны, второй пример, описывающий случай, когда вместе с появлением соска у младенца возникает тревога, отражает совершенно иной вид переживания, испытываемого ребенком. Результатом адекватного и оправданного <плача от голода> служит появление соска, параллельно сопровождающееся возникновением тревоги; я сейчас выступаю исключительно с позиций младенца, не имеющего возможности снизить тревогу, порожденную материнской тревогой, - по сути, все это лежит вне пределов детского понимания. Но когда мать - обладательница заветного соска - находится совсем близко, другими словами - когда с точки зрения младенца могущественная сила <плача от голода> уже почти сделала свое дело, вдруг откуда ни возьмись - резкое снижение эйфории, общего ощущения благополучия, - тревога. Таким образом, в данном случае хотя <плач от голода> и приводит к совершению первого шага на пути к желанной цели - ощущению соска во рту, он также способствует возникновению тревоги - сильнейшего напряжения, препятствующего проявлению активности, целью которой является удовлетворение потребности в пище и воде. При этом младенец, должно быть, испытывает ощущение, которое я бы описал как появление другого соска; сосок, оказавшийся у него во рту, - это не тот сосок. Форма соска, находящегося между губами, отличается от той, к которой он привык, и представляет собой что угодно, но не ту форму, появление которой обычно приводило к реализации потребности; по сути, он сталкивается с чем-91

 

Часть 2

 

то, обладающим сомнительной эффективностью и в конечном итоге не приводящим к разрядке. Используя самый общий термин в одном из его первоначальных значений, я бы сказал, что в оральной зоне взаимодействия произошла непредвиденная случайность, хотя мы-то в отличие от младенца прекрасно понимаем, что возникновение тревоги никоим образом не связано с оральной зоной. Напротив, когда нечто подобное происходит впервые, совершенно очевидно, что тревога, испытываемая матерью и являющаяся причиной возникновения тревоги у ребенка, не имеет никакого отношения к процессу приема пищи. В дальнейшем тревога матери может даже способствовать решению проблем с кормлением, возникавших в первый раз, когда она беспокоилась за своего ребенка. Но все это остается за пределами переживаний младенца независимо от того, как мы себе их представляем, поскольку он не может определить источник тревоги. Тревога присутствует и доставляет массу неприятных переживаний; не получается ничего, что обычно идет как надо, а переживание, которое, несомненно, имеет место быть, а именно совмещение соска и губ, в действительности может настолько отличаться от того, к какому младенец привык, что он отказывается брать этот сосок в рот, исключая таким образом для себя возможность его сосать.

 

Тревога связана с областью интерперсональных взаимоотношений в целом; т. е. если мать испытывает тревогу, связанную с чем угодно, она неизбежно возникает и у младенца. Совершенно не обязательно, чтобы она относилась к ситуации кормления или самому малышу. В примере, который я уже приводил ранее, телеграмма, содержащая какие-то очень серьезные вопросы, касающиеся престижа или спокойствия матери, может привести ее в тревожное состояние, которое в свою очередь вызовет тревогу у младенца; тревога младенца выражается, по крайней мере с ее точки зрения, в форме неожиданных и чрезвычайно неблагоприятных затруднений процесса кормления. А теперь, взглянув на ситуацию глазами ребенка, мы с уверенностью можем сказать, что при данных обстоятельствах действия, которые в большинстве случаев оказывались эффективными и вполне адекватными, другими словами - <плач от голода>, приводят к появлению <не того> соска и к возникновению очень неблагоприятной ситуации с весьма неутешительными последствиями.

 

Что же касается отказа ребенка брать в рот сосок и держать его губами, то такое поведение нельзя считать оправданным и эффективным способом справиться с этим плохим соском. Так или иначе это не снижает тревогу, обусловленную тревогой матери, и не приводит к какому-либо благоприятному изменению ситуации. По сути дела, в случае если мать обратит внимание на происходящее и заметит, что ребенок отказывается брать сосок, отворачивается от него, исключая таким образом возможность кормления, по всей видимости, это еще больше усилит ее тревогу, что, разумеется, будет способствовать усилению тревоги младенца. Таким образом, прямой отказ (если вы помните, когда у нас с вами речь в первый раз зашла об оральной зоне, я говорил, что здесь происходит принятие или отказ от различных веществ или предметов) от этого плохого, вызывающего беспокойство соска нельзя считать адекватным и эффективным способом поведения: он не снижает тревогу, разумеется, не способствует удовлетворению потребности в пище и, следовательно,

 

92

 

Глава 5

 

представляет собой прекрасный пример того, какую роль играет тревога в жизни живого организма.

 

А теперь мне бы хотелось вскользь упомянуть о том аспекте, более подробный анализ которого я надеюсь представить вам несколько позже. Несмотря на то что тревога - это переживание, охватывающее весь организм в целом, и что она совершенно не обязательно связана с какой-то отдельной зоной взаимодействия, тревога все же может быть ошибочно локализована в конкретной зоне взаимодействия. Например, тревога по ошибке может быть связана с материнским соском, а следовательно, и с оральной зоной, поскольку на самых ранних стадиях сосок имеет для младенца большое значение только в непосредственном контакте с оральной зоной - он не проявляет ни малейшего интереса к соскам, за исключением тех моментов, когда сосок оказывается у него во рту или в непосредственной близости от него. Если обстоятельства аналогичны тем, о которых я говорил, приводя в пример мать, взволнованную полученной телеграммой, то у младенца нет ни малейшей возможности распознать неоправданность своего поведения, осуществляемого в оральной зоне взаимодействия, (такого, скажем, как отказ брать в рот сосок), отличив его от тесно связанных с этой зоной продуктивных переживаний, - иными словами, представить их как основу для вспоминания и предвосхищения. Итак, если вы начали постигать этот аспект отягощенных или окрашенных тревогой поведенческих проявлений, скоро вы приблизитесь к пониманию того, какие разрушительные последствия для процесса развития может иметь частое переживание тревоги.

 

На основании всего вышесказанного мы пришли к выводу, сделать который, как мне кажется, нас вынуждает логика нашего исследования: разделение младенцем образа материнского соска на два разных, один из которых воспринимается как обычный и желанный, а другой - как плохой и вызывающий, скажем, нескончаемые проблемы. Чем больше я говорю о феномене тревоги, тем яснее вы понимаете, что первое ее появление, о котором шла речь, не слишком отличается от бесчисленного множества чрезвычайно мучительных последствий присутствия тревоги в человеческой жизни.

 

Знаки, сигналы и символы в структуре первичного переживания

 

Пока мы с вами продолжаем накапливать сведения, которыми я смог бы подкрепить свою трактовку понятия динамизма, младенец тем временем постепенно начнет переходить от прототаксических к паратаксичес-ким переживаниям, в связи с чем, возможно, значение этих форм опыта станет для нас чуть более понятным.

 

Мы уже видели, что периодически возникающие физиологические потребности, связанные с существованием младенца в условиях физико-химической среды, вызывают напряжение, чувственный аспект которого впоследствии получит название переживания, скажем, голода или жажды. Переживание голода включает в себя воспоминание и предвосхищение удовлетворения, являющегося результатом адекватного и оправдан-93

 

Часть 2

 

ного поведения, затрагивающего одну или несколько зон взаимодействия. Это дающее удовлетворение и разрядку, эффективное и оправданное поведение можно считать детерминированным предвосхищаемой целью. В данном конкретном случае предвосхищаемая цель состоит в удовлетворении голода посредством <плача от голода>, а также при помощи сосательных движений, осуществление которых становится возможным в результате того, что <плач от голода> вызывает появление соска. Ощущение напряжения голода вызывает <плач от голода>. Появление соска в связи с этим начинает приобретать дифференцированный характер как первый важный этап удовлетворения - сосок становится предвестником предвосхищаемого удовлетворения. Тактильные и термальные ощущения, возникающие в связи с этим в области оральной зоны взаимодействия, а кроме того зрительный образ соска становятся знаками того, что приближается момент удовлетворения голода. Здесь я считаю необходимым ввести следующие новые термины: цель (раскрывать смысл этого понятия я пока не буду), значение и знак. Сосок является знаком того, что голод будет удовлетворен, за исключением тех ситуаций, когда плач младенца способствовал появлению плохого соска, окруженного атмосферой тревоги; вторая ситуация, которая, как мы знаем, обусловлена тревогой, испытываемой матерью, становится предвестником усиливающего страдания младенца.

 

А теперь мне бы хотелось особо подчеркнуть термин схватывание, используемый мною в течение уже очень многих лет. Говоря о схватывании, я имею в виду то, что можно было бы назвать самой рудиментарной формой восприятия; иными словами, младенец успешно схватывает ощущение присутствия соска между губами прежде, чем начинает воспринимать сосок как нечто существующее, протяженное во времени и относительно независимое от его губ. Термин схватывание, суть которого сводится к самой зачаточной форме восприятия, используется мной, с тем чтобы напомнить вам, что схватываемое всегда значимо для схватывающего, но сам феномен ни в коем случае не является формой полностью сформировавшегося переживания, которое мы с вами подразумеваем, говоря о восприятии чего-либо. Можно сказать, что восприятие развивается на основе схватывания, но совершенно очевидно, что этот рудиментарный процесс всегда предшествует восприятию; по мере углубления в суть этого вопроса вы начнете понимать, почему я предпочитаю использовать именно этот термин вместо более широкого - восприятие.

 

Таким образом, орально-тактильное, орально-термальное и визуальное схватывание, а также все дальше распространяющееся напряжение, сопровождающее воспроизведение в памяти плохого соска или связанное с ним, вместе составляют знак, предвещающий неблагоприятные последствия. Этот знак и значение переживания являются чрезвычайно важным аспектом; основываясь на изучении именно этого аспекта, мы очень скоро приблизимся к весьма немаловажной области вербального поведения. Знак представляет собой отдельную модель переживания событий, дифференцируемую в русле или за пределами общего потока переживаний (на этой стадии развития это прототаксические переживания); видоизменение происходит с учетом воспоминания и предвосхищения периодически происходящего в тех или иных условиях удовлетворения или

 

Глава 5

 

усиления страданий. Знак, будучи моделью переживания, выполняет функцию дифференциации компонентов, часто присутствующих в про-тотаксическом переживании систематически возникающих потребностей и их удовлетворения или страхов и тревоги. В структуре поведения младенца достаточно редко встречается нежелание брать сосок губами - ситуация, когда младенец 'упускает' сосок. Переживание внезапной блокады орально-тактильных ощущений, вызываемых присутствием соска во рту младенца, исполняет роль первичного сигнала к приостановке сосательных движений; тот же самый сигнал означает запуск поведения, которое можно было бы охарактеризовать как поиск соска, сопровождаемый или не сопровождаемый все тем же <плачем от голода>. Итак, все, о чем я сейчас говорил, относилось к внезапному прекращению получения 'кирпичиков ощущения', исполняющих роль сигнала, предупреждающего об изменении поведения. И еще, с вашего позволения, мне хотелось бы отметить, что сигналы представляют собой один из видов знаков. Несколько позже мы узнаем о существовании двух основных видов знаков, одним из которых, как мы только что увидели, является сигнал.

 

Наступил момент, когда я просто обязан сделать достаточно пространное отступление и внести некоторую ясность в вопросы, вероятно, возникшие у вас, из-за запутанности и сложности того, что я пытаюсь вам объяснить. Прошу вас обратить внимание: сейчас мы говорим о про-тотаксических переживаниях, не рассматривая поведение с точки зрения нейро-эндокринно-мышечного строения организма младенца. Когда я говорю о том, что внезапная блокада информации, поступающей по афферентным каналам, является сигналом об изменении мыщечно-эндо-кринного состояния, речь идет отнюдь не о биологии или нейрофизиологии процесса кормления. Разумеется, нейро-мышечно-эндокринная организация и уровень ее функциональной зрелости на тот или иной момент определяют рамки возможных переживаний. Эти процессы, включающие действие 'внутренних' и 'внешних' факторов, являются сырым материалом, на основе которого строится вся жизнь организма - последовательность кратковременных состояний, играющих роль прототакси-ческих переживаний; а в структуру прототаксических переживаний, в свою очередь, входят первичные элементы, относящиеся к прошлому и ближайшему будущему. Конечно же, некоторые афферентные импульсы поступают по сенсорным нервам, проходят через центральную интегра-тивную нервную систему и через моторные или секреторные нервы передаются к области рта и т.д.; но если вы осознаете, что помимо всего этого существуют еще и переживания, что именно с ними мы имеем дело, то тогда вам, вероятно, станет ясно, ради чего было сделано это отступление.

 

Затраты, обеспечивающие жизнеспособность, можно считать достаточно надежным критерием оценки биологической адекватности младенца требованиям, предъявляемым условиями существования. Однако развитие гипотез подобного рода не входит в наши планы. Наша задача заключается в раскрытии аспектов человеческого существования, значимых с точки зрения психиатрии, в связи с чем сейчас мы рассматриваем процессы, обусловливающие превращение новорожденного <звероподобного существа> в личность. Предметом наших исследований не яв-95

 

Часть 2

 

ляются способы возникновения возбуждения в области центральной нервной системы и резкое и постепенное изменение этих способов; в большей степени нас интересует всеобъемлющий аспект динамики взаимодействия между организмом и окружающей средой - продолжительное влияние, оказываемое напряжением, которое испытывал человек в прошлом, на его жизнь в настоящем и ближайшем будущем, и которое мы рассматриваем как более или менее сформированное переживание. Целый ряд важнейших состояний, характеризующих взаимодействие организма со средой, все элементы которых, за исключением первых, включают в себя факторы прошлого и будущего - факторы истории и потенциалов, образующие мнемические ряды, а также включают вторичные элементы, отражающие структуру или развитие переживания. Знак символизирует определенную структуру и процесс развития переживания; но в то же время знак как таковой является частью жизни организма, а следовательно, знаки, равно как и поведение, обусловленное появлением этих знаков, относятся к категории переживаний. В связи с этим то, что послужило основой для их развития, что, если можно так выразиться, стало материалом для эволюционного процесса, относится к более примитивным, менее развитым видам переживания. Переживание всегда принадлежит живому организму. Знаки всегда находятся 'внутри' переживания и никогда - <вовне его в рамках объективной 'реальности'>.

 

Мой последний комментарий по поводу того, что знаки так или иначе всегда находятся 'внутри' переживания, может быть интерпретирован так, как будто знак в большей степени связан с субъективным миром, чем с объективной <реальностью>. Из-за этого, равно как и многих других моих столь же двусмысленных высказываний, легко могло показаться, что я исподволь проповедую 'философию' <идеализма>, противопоставляя ее 'философии' <реализма>. Я хочу подчеркнуть, что как эти, так и все остальные тангенциальные вопросы на нынешний момент отодвинуты на задний план и что представленные вашему вниманию термины и знаки употреблены только лишь в том значении, которое имеет самое непосредственное отношение к теме нашего разговора. Я уверен, что в конечном счете вы придете к пониманию того, что различия между субъективным и объективным, реальным и идеальным и т.д. не имеют никакого значения для понимания теории, которую я пытаюсь вам представить.

 

Итак, давайте вернемся к нашему грудному младенцу и рассмотрим другую часто повторяющуюся ситуацию, суть которой сводится к 'невоз-можности получить молоко' из данного соска - иными словами, невозможности вызвать или продолжать испытывать переживание <прогла-тывания молока> путем сосания именно этого соска или предмета, его заменяющего. Такая ситуация является сигналом к тому, чтобы 'отпус-тить' этот сосок, и заняться поисками другого, по возможности сопровождая их <плачем от голода>. Если младенец снова <находит> тот же самый сосок, получение молока из которого на данный момент невозможно, он берет его в рот, делает сосательные движения, но быстро его отпускает. При определенном стечении обстоятельств, порождающих соответствующие переживания, выделяется еще один, третий по счету, класс сосков. До сих пор мы говорили о плохом и хорошем сосках, причем

 

96

 

плохим мы называли сосок, принадлежащий тревожной матери. К третьему классу мы относим сосок, который нельзя отнести ни к плохим, ни к хорошим. Это неподходящий, т. е. не тот сосок, совершенно бесполезный и не подходящий для утоления голода.

 

В поведении, направленном на питание материнским молоком, осуществляемом детенышами некоторых млекопитающих, у самки которых больше одной пары молочных желез, как, например, у собак, кошек, коров и кобыл, мы ясно усматриваем целый ряд совершенно других явлений, причем присутствие их, порой совершенно очевидное, мы иногда можем заметить и у человека - а именно дифференциация предпочитаемых сосков вне всякого сомнения зависит от переживаний, связанных с легкостью или затрудненностью обхватывания и <удержания> соска, или от продуктивности, которая определяется оправданностью усилий, прилагаемых в процессе сосания. Все эти соски можно условно считать хорошими и правильными, но лучше они или хуже можно определить только исходя из ощущений, возникающих в оральной зоне и связанных с утолением жажды и голода. В некоторых случаях эта закономерность принимает настолько жесткие формы, что, хотя многочисленность сосков обычно характерна для тех видов, помет которых состоит из нескольких детенышей, и количество щенков у собаки либо равняется числу сосков, либо очень близко к нему, некоторые соски имеющие большой размер и тупую форму, настолько упорно игнорируются детенышами, что возникает угроза затвердения молочной железы. Очевидно, они дают молоко - если смотреть вглубь вопроса, то нередко в них содержится больше молока, чем в некоторых других; но объективно их трудно удержать, они очень легко выскальзывают из пасти щенка, и, вероятно, занимают там такое большое пространство, что осуществлять сосательные движения в этой ситуации гораздо сложнее, чем когда сосок обхватывается только губами.

 

Все это многообразие переживаний, связанных с соском, можно классифицировать как взаимодействие с:

 

(А-1) хорошим и приносящим удовлетворение соском, находящимся между губами и являющимся сигналом - достаточно простым сигналом - к сосанию;

 

(А-2) хорошим, но не приносящим удовлетворения соском, находящимся между губами, который будет являться сигналом к отказу до тех пор, пока голод не станет настолько сильным, что этот хороший, но не доставляющий удовлетворения сосок будет сочтен подходящим;

 

(B) неподходящим соском, находящимся между губами, иными словами - соском, недостаточно долго дающим молоко, который является сигналом к отказу и поиску другого соска;

 

(C) плохим соском, соском матери, охваченной тревогой, который, с точки зрения младенца, окружен всеохватывающей атмосферой чрезвычайно неприятного напряжения - тревоги, являющейся сигналом к избежанию, часто даже к избежанию брать в рот какой бы то ни было сосок. Следовательно, этот сигнал, говоря языком взрослых людей, можно было бы назвать сигналом <никаких сосков у меня во рту>.

 

97

 

Группы A и B - включающие ситуации взаимодействия с хорошим и приносящим удовлетворение, хорошим, но не приносящим удовлетворения и неподходящим соском - предполагают переживания, главным образом связанные с оральной зоной взаимодействия; с другой стороны, группа C, характеризующая ситуацию вокруг окутанного тревогой соска, подразумевает переживание тревоги как некоего зла, порождаемого <плачем от голода>, относящимся к поведенческим проявлениям, которые связаны с оральной зоной. Если принимать во внимание отсроченное начало функционирования зрительного анализатора человека, а также тот факт, что детеныши млекопитающих рождаются слепыми (т. е. к моменту рождения у них еще не открылись глаза), становится очевидным, что переживания, относящиеся к группам A и B, обусловливаются чувствительностью следующих модальностей: слуховая чувствительность и чувствительность к вибрациям, возникающая благодаря <плачу от голода>; тактильная, термальная и кинестетическая чувствительность, свойственная области губ; кинестетическая чувствительность, обусловленная осуществлением сосательных и глотательных действий, а также тактильная и вкусовая чувствительность, являющаяся результатом перемещения молока по поверхности языка и через глотку. Совокупность всех этих ощущений, обусловленных явлениями и процессами внешней среды, носит название схватывания. Когда к этим переживаниям добавляется зрение, что позволяет видеть происходящее значительно детальнее, чем просто сочетание света и тени, младенец получает возможность на некотором расстоянии отличать хороший и приносящий удовлетворение сосок от хорошего, но не приносящего удовлетворения. Но в то же время не существует видимых различий между плохим соском испытывающей тревогу матери и совершенно идентичным ему соском, способным в другой ситуации оказаться хорошим.

 

Дифференцированное разделение сосков на хорошие и приносящие удовлетворение, хорошие, но не приносящие удовлетворения, и неподходящие, т. е. бесполезные, является первым полезным шагом, расширяющим поведенческий репертуар - в данном случае речь идет о поведении, направленном на утоление голода и жажды. Этот шаг играет очень важную роль в повышении адекватности и эффективности поведения по сравнению с первоначальным действием, эффективность и оправданность которого были поистине волшебными, - <плачем от голода>. Здесь находит подтверждение важная мысль о том, что младенец начинает включать в свое поведение новые полезные элементы, которые можно считать более уместными, поскольку они носят менее 'волшебный' и более обоснованный характер, чем все его предшествующее поведение, начальным этапом которого был <плач от голода>. Очередной стадией развития этого значительно более эффективного поведения является идентификация различий между так называемыми воспринимаемыми объектами. Исключительно полезная модификация поведения, связанного с процессом кормления, о котором сейчас идет речь, заключается в разделении всего многообразия сосков на несколько видов, в том числе внешне совершенно неразличимых - по крайней мере зрительно, на хороший сосок и сосок, несущий в себе тревогу. Повторяю: повышающие эффективность поведения элементы появляются в его структуре благодаря идентификации различий между так называемыми воспринимаемыми объек-98

 

Глава 5

 

тами - т. е. значимыми, более или менее независимыми аспектами взаимодействия между младенцем и средой - независимо от того, относятся ли они к самому младенцу или к среде. Говоря об этой стадии человеческого развития, необходимо понимать, что хотя пальцы ног, рук и т. д. могут быть идентифицированы настолько, что младенец может отличать один палец от другого (действительно, большой палец как объект восприятия привлекает к себе особое внимание), для младенца они все же остаются независимыми объектами восприятия. Несмотря на то что, с нашей <взрослой> точки зрения, они 'принадлежат' самому ребенку, существует вероятность того, что пальцы ног, особенно большие пальцы, кажутся младенцу столь же независимыми предметами, как и мама и ее соски на протяжении еще некоторого периода времени после приведения работы зрительных рецепторов младенца в соответствие с деятельностью других рецепторов, связанных с оральной зоной.

 

Если мне будет позволено снова ненадолго отклониться от темы, хотелось бы прокомментировать тот факт, что строение центральной нервной системы допускает целый ряд примеров поразительного соседства, хотя на самом деле я не считаю биологическую и нейрофизиологическую терминологию универсальным языком, при помощи которого можно объяснить все на свете. Самый удивительный пример, немедленно приходящий мне на ум, - ближайшее соседство рецепторной области аффе-рентных нервных путей, идущих от средней части губ, с афферентным нервом, идущим от большого пальца и прилегающей к нему области указательного. Вне всякого сомнения, в далеком будущем, спустя много лет после того, как жизнь каждого из нас станет историей, наступит такой день, когда станет возможным каким-нибудь образом перевести эти примеры потрясающего и очень интересного нейроанатомического соседства на язык какой-нибудь другой известной нам науки, а именно психологии, так называемой психобиологии и психиатрии. Хотя очень важно помнить о том, что 'заданность' структуры накладывает ограничения на потенциальные возможности поведения и, если брать еще шире, опыта, на самом деле мы очень редко будем обсуждать структурно обусловленные явления и процессы. В тех случаях, когда это все-таки будет происходить, я приложу все усилия в попытке привлечь ваше внимание к видимому отсутствию взаимообусловленности между 'соматической' организацией и феноменами, имеющими значение для психиатрии. Я надеюсь, вы не станете пытаться мысленно устанавливать подобные взаимосвязи, которые будут либо исключительно плодом вашего воображения, либо относительно бездоказательными и которые обеспечили бы вам ощущение, что вы имеете дело с областью, своей надежностью и основательностью выгодно контрастирующей с выдающейся непостижимостью данной науки; такое ощущение основательности, как мне кажется, порождается неспособностью понять, что все наше знание пришло к нам через переживание каких-то событий, а следовательно, всегда отделено от трансцендентальной реальности ограниченными каналами, посредством которых мы связаны с тем, что, по нашему предположению, должно быть текущим, непознанным миром. Поэтому, если человек всерьез считает, что его размышления о нервах и синапсах куда важнее, чем демагогия о знаках и символах, мне ничего не остается, кроме как сказать: Бог ему в помощь.

 

99

 

Часть 2

 

Теперь я снова возвращаюсь к обсуждению независимых, но воспринимаемых как похожие аспектов взаимодействия между младенцем и средой, на основе осознания которых зарождается такой феномен как идентификация различий. Идентификация различий между воспринимаемыми объектами является предшественником ре-когниции (<вновь познавать>) в двух смыслах этого слова: во-первых, она неизменно предшествует узнаванию; во-вторых, она присутствует во всех компонентах узнавания, поскольку различия обусловливают обращение к прошлому, в ходе которого переживание подобных различий весьма эффективно способствует всему, что описывается фразой я узнаю.

 

Со временем способность младенца к идентификации достигает такого уровня, что он приобретает возможность обобщать переживания, характеризующиеся несколькими зонами взаимодействия, как относящиеся к одной и той же модели чувствительности, поступающей дистанционных рецепторов, что часто бывает вызвано младенческим плачем (будь то <плач от голода>, <плач от холода> или что-то еще). Когда он доходит до этого уровня, присущие ему переживания начинают выходить за пределы прототаксиса. Мы могли бы сказать, что его переживание хорошей матери имеет паоатаксический вид. Обобщение представляет собой особое направление развития идентификации различий; на мой взгляд, это то общее, что остается у явлений, после того как различия уже идентифицированы. Другими словами, формы переживаний обобщаются таким образом, что присущая им общность, равно как и бесчисленные различия в процессе восприятия объединяются в виде продуктивного опыта. Эти потоки переживаний характеризуются одной из зон взаимодействия. Возможно, мне удастся несколько пояснить свою мысль, подойдя к вопросу с другой стороны. Каждый из нас, сидя в своей собственной башне из слоновой кости, знает, что одна и та же материнская фигура, одна и та же мать, скажем, дает сосок, когда младенец голоден, накрывает его одеялом, когда ему холодно, проявляет чудеса ловкости, когда на этом одеяле расстегивается английская булавка, и уж конечно, меняет пеленки, когда в этом возникает необходимость. Хотя мы, глядя с высоты своего объективизма, точно знаем, что все это делает одна и та же мать, необходимо все же выяснить, что в этот момент происходит с младенцем: первоначально все потребности, удовлетворение которых обеспечивает мать, характеризуются той зоной взаимодействия со средой, которой присуща чувствительность, связанная с данной потребностью и ее реализацией; таким образом, мы уже выявили невидимые и нерегист-рируемые различия между <плачем от голода>, <плачем от холода> и т. д. Вот мы и подошли к возникновению у младенца способности обобщать, выделять факторы общего у 'помогающего' человека (нужно ли говорить, что сам он при этом не воспринимается в этом новом, прогрессивном, ключе); в этом и состоят обобщенные переживания, как возникновение, так и различение которых происходит в нескольких зонах взаимодействия. Более того, это переживание обобщается на основе связи с одной повторяющейся моделью зрительной и слуховой чувствительности дистанционных рецепторов, часто подверженных воздействию <плача от голода>, <плача от холода> и т. д., в свою очередь, обобщаемых в плач. Таким образом, младенец выделяет плач в отдельную категорию, что

 

100

 

Глава 5

 

свидетельствует о прогрессивном переходе от различных по происхождению, но схожих по звучанию видов плача к плачу как обобщению идентичного или не различного в структуре этих разнообразных голосовых действий. Об этом можно говорить как об аналитическом синтезе, поскольку происходит выделение различий и обнаружение общего в очень важных аспектах взаимодействия между младенцем и средой, что совершенно необходимо для выживания организма. Достигнув этапа своей жизни, на котором формируется способность к такого рода синтезу, мы вдруг обнаруживаем, что уровень развития переживаний значительно снижен по сравнению с тем, что мы с вами обсуждали, т. е. они представлены в примитивнейшей прототаксической форме.

 

Идентификация различий может играть важнейшую роль в поведении, направленном на удовлетворение потребностей; а обобщение переживаний, осуществляемое таким образом, что значимые общие факторы вместе с различиями идентифицируются или согласуются с одним конкретным видом повторяющихся переживаний, изначально опосредованных дистанционными рецепторами, приводит к развитию переживаний, способствуя тем самым переходу от их прототаксической формы к паратаксической. Я надеюсь, теперь вам становится ясно, почему я предложил именно такие модели переживаний - прототаксис, паратаксис и синтаксис. Прототаксис, как я уже говорил, представляет собой самую первую и, как мне кажется, чрезвычайно необычную форму существования живого организма.

 

В каждом конкретном случае зрительные ощущения в общем и целом предваряют контакт объекта с тактильными, термальными, кинестетическими, вкусовыми или обонятельными рецепторами; слуховые переживания возникают аналогичным образом, как только младенец достигает в своем развитии стадии, когда он может слышать уже не только собственный плач. Точно так же переживание тревоги по аналогии с переживаниями, проходящими через дистанционные рецепторы, возникает еще до контакта с каким-либо из них, т. е. появляется до момента соприкосновения соска испытывающей тревогу матери со ртом младенца, но все же, как вы помните, только после того, как световые или звуковые волны, исходящие от матери достигают глаз или ушей младенца. Поскольку тревога во многом связана с функционированием дистанционных рецепторов, можно говорить о ее возникновении еще до того, как младенец прикасается к соску, до того, как 'использование' переживания, связанного с приносящим тревогу соском, должно происходить посредством распознания волн. Этот процесс, который первоначально может быть причислен к функциям слуховых и зрительных рецепторов, носит гораздо более всеобъемлющий характер, чем просто видение соска и непосредственно прилежащих к нему областей. Сосок, грудь, соответствующие детали одежды и т. д. обеспокоенной матери совершенно не обязательно имеют какие-то видимые отличия от груди или одежды заботливой, не испытывающей тревоги матери. Поэтому если бы какой-то приобретенный элемент поведения, связанного с тревогой, можно было бы однозначно назвать продуктивным, то он, несомненно, должен быть связан с отделением элементов, не имеющих отношения к действительно важным на этой стадии развития предметам - таким как сосок, кормление и т. д. Однако функционирование дистанционных рецепторов, т. е. зрение и слух, не позволяет проникнуть в тайну успеха или неудачи, в

 

101

 

Часть 2

 

зависимости от которых <плач от голода> приносит младенцу хороший сосок и контакт с хорошей матерью или, наоборот, сосок, способствующий возникновению тревоги, общение с плохой матерью, окутанной атмосферой тревоги.

 

Дифференциация 'внешности', т. е. данных, полученных посредством удаленных рецепторов, плохой и хорошей матери происходит в результате сложной модификации зрительного и аудиального восприятия, осуществляемого под действием того, что мы могли бы назвать желанием избежать тревоги, безусловным 'предпочтением' относительной эйфории. Чтобы вам было проще понять то, о чем я сейчас говорю, я, пожалуй, расскажу вам о моей собаке и ее щенках. Хотя, к несчастью, собаки устроены таким образом, что переживание ими тревоги обусловлено присутствием рядом с ними тревожных, взволнованных людей, тем не менее переживание плохого соска или соска, вызывающего у щенка тревогу, - явление достаточно редкое. Но в жизни щенка наступает момент, который, как мне кажется, во многом связан с ростом зубов, когда сосание уже не получает такого поощрения и поведение матери в связи с этим вызывает у щенков <щенячью тревогу>; которая, как я предполагаю, включает элементы настоящего страха, так как мать, почувствовавшая боль, без колебаний лишит щенка дальнейшей возможности питаться ее молоком.

 

Я сделал это отступление от главной темы, чтобы еще раз обратить ваше внимание на то, о чем я уже упоминал в ходе нашего разговора. Дифференциация 'внешности' (я надеюсь, вы не воспримете этот термин слишком буквально, так как он помимо всего прочего включает в себя информацию, поступающую через рецепторы уха) плохой и хорошей матери происходит путем сложной модификации зрительного и ауди-ального восприятия, происходящего под действием необходимости поддержания состояния эйфории, ощущения благополучия, а также для защиты от тревоги, насколько это возможно. А отсутствие доступных восприятию различий делает такую модификацию единственно возможным способом дифференциации. Таким образом, появляется первый знак, принадлежащий к другому классу, примером которого может служить распознавание так называемых запрещающих жестов, характеризующих материнскую фигуру, в результате процесса обобщения воспринимаемую как единое целое, а уже не как отдельные, не связанные между собой образы хорошей и плохой матери. Новый уровень распознавания того, что мы называем запрещающими жестами, сначала распространяется только на мать, а впоследствии, на протяжении всей жизни, - на всех значимых людей, т. е. тех, кто будет занимать важное место в его жизни, другими словами - в структуре интерперсональных взаимоотношений. Различение на слух интонаций материнского голоса, улавливание той или иной степени напряжения мышц лица матери, а в дальнейшем, возможно, распознавание скорости и ритма движений, которые она совершает, наклоняясь к младенцу, давая ему рожок, меняя пеленки, - все эти достижения, иллюстрирующие новый уровень функции распознавания, основанной на работе дистанционных зрительных и слуховых рецепторов, очень часто сопровождаются неприятными переживаниями тревоги, в том числе переживанием появления плохого соска вместо хорошего. Признаками, характеризующими новый уровень функции рас-102

 

Глава 5

 

познавания, а также организацию данных, полученных таким образом, становятся знаки знаков - знаки других знаков, символизирующих избежание, как, например, в случае с соском матери, испытывающей тревогу. Таким образом, результаты процесса распознавания, основанного на функционировании дистанционных рецепторов, настолько часто становятся знаками категорий знаков, что мы имеем полное право говорить о существовании между ними определенной взаимосвязи. Итак, знаки знаков называются символами. Следовательно, тогда как сигналы соотносятся с поведением посредством достаточно примитивных взаимосвязей, символы образуют с ним уже достаточно сложные модели взаимозависимостей. Это связано с тем, что структура символов подразумевает присутствие множества сигналов, воздействующих на поведение. Символы, получившие название запрещающих жестов, обозначают тревогу, препятствующую действиям, направленным на удовлетворение потребности.

 

Для материнской фигуры плач младенца является знаком, свидетельствующим о наличии у него потребности или переживания им тревоги. Он символизирует потребность младенца в заботе вообще, необходимость осуществить одну или несколько процедур, суть которых сводится к помощи в удовлетворении потребности или избавлении от тревоги. <Голосовые эффекты>, сопровождающие целый ряд различных магических действий младенца, такие как <плач от голода>, <плач от холода> и т. д., стимулируют материнскую фигуру к проявлению заботы и дают ей представление о том, что именно ему сейчас необходимо.

 

Для того чтобы точнее охарактеризовать, что же такое плач и в чем его смысл, следует сказать, что с физической точки зрения это особый вид звуковых волн, излучаемых его ртом и улавливаемых материнским ухом, и что при помощи плача младенец сообщает матери о наличии у него определенной потребности, а мать, следовательно, оказывается перед необходимостью интерпретировать этот плач. Понимание того, что можно сформулировать, скажем, как <ребенку нужна забота>, должно присутствовать не 'внутри' младенца, а 'внутри' матери. Это иллюстрирует взаимоотношения между знаком и его интерпретатором. Говоря словами Чарльза Морриса (Charles Morris), <каждый организм, для которого нечто является знаком, может считаться интерпретатором>." Выражение <организм, для которого>, с моей точки зрения, лучше было бы заменить на организм, 'внутри' которого. Интерпретация знака, обусловленная его переживанием, происходит в организме в результате непосредственного актуального взаимодействия с ним, в основе чего лежат имевшие место в прошлом и предвосхищаемые переживания. Жизнь среди дорожных знаков, красного и зеленого сигналов светофора, телефонных звонков и т.д. не позволяет нам обратить внимание на полную зависимость знаков, являющихся важными составляющими человеческих переживаний, от личности человека, интерпретирующего их соотношение с событиями внешнего мира.

 

В связи с этим мне хочется предостеречь вас от предубеждения о том, что знак может существовать безотносительно к живому организму, для или внутри которого он является знаком. Это действительно может быть именно так в ситуации, когда вы пытаетесь регулировать движение автотранспорта на карте или при помощи правил или законов. Но, изучая теорию развития личности, вы не должны упускать из виду, что

 

103

 

Часть 2

 

знаки действительно являются знаками только при условии существования интерпретатора, который в состоянии связать их с тем или иным физически существующим феноменом.

 

Действия младенца направлены на реализацию определенной потребности, а вербальный компонент этих действий переживается матерью как знак, свидетельствующий о необходимости помочь ему удовлетворить эту потребность или избавиться от тревоги. Итак, с развитием у младенца способности схватывать видимые элементы окружающей обстановки, в результате чего он начинает дифференцировать два знака: знак предстоящего удовлетворения (появление и приближение хорошей матери) и знак затруднений (появление и приближение плохой матери). В связи с совершенствованием структуры этого переживания у младенца формируется способность предвосхищения того, что при помощи плача вообще (а не какого-то конкретного его вида. - Прим. перев.) он сможет вызывать появление, приближение хорошей матери, которая окажет ему помощь в удовлетворении потребности, или же появление и приближение плохой матери, результатом чего могут стать мучительные переживания. В последнем случае целью его плача будет избавление от ее присутствия и сопровождающей ее тревоги.

 

Теперь пришло время подробно рассмотреть, каким же образом любой плач маленького ребенка является для матери, если она его, конечно, слышит, знаком, свидетельствующим о том, что младенцу нужна забота. Если говорить о младенце, то, когда его зрительные и слуховые рецепторы достигают определенного уровня функционального развития, он получает возможность различать два знака, отражающих происходящее вокруг, а именно успех или несчастье; а когда этот процесс продвигается еще чуть дальше, то младенец просто не может (исходя из общего количества случаев, среди которых число неблагоприятных исходов весьма невелико) - не заметить, что результатом любого плача является либо знак приближающегося удовлетворения или разрядки, либо знак предстоящей тревоги. Таким образом, плач, каким бы он ни был, обусловливает возникновение того или иного знака, на основании которого он формирует модель эффективного и оправданного поведения или который он в нее включает, и этой модели младенец в дальнейшем следует. Звуки собственного плача теперь означают наличие у него потребности и осуществление действий, целью которых является появление знака, предвещающего удовлетворение, впрочем, возможно также появление нежелательного знака, предваряющего возникновение тревоги и усиливающегося страдания, результатом чего оказывается плач совершенно иного рода - плач, цель которого сводится к избавлению от присутствия плохой матери. Для младенца, схваченный, т. е. воспринятый на примитивном уровне, образ хорошей матери играет роль символа предстоящего удовлетворения; в то время как схваченный образ плохой матери является символом тревоги и усиливающегося страдания. Таким образом, хорошая мать предвещает заботливую поддержку; плохая мать и запрещающие жесты предвещают обострение потребности в заботе, причем запрещающие жесты постепенно дифференцируются как ее отличительные особенности.

 

Я уже предпринимал попытку показать, что между хорошим, приносящим удовлетворение соском материнской груди и таким же соском

 

104

 

 .1

 

Глава 5

 

матери, испытывающей тревогу, нет никаких видимых различий. Но, поскольку речь идет о переживаниях младенца, нужно помнить, что для него они принципиально отличаются друг от друга, что обусловливает абсолютно разное обращение с ними и поведение вообще; а так как внешне различить их практически невозможно, то в процессе эволюции человека как животного вида возникла острая необходимость выработки системы признаков, облегчающих ориентацию в этом вопросе. Сейчас я говорю языком взрослого человека. Если вновь обратиться к моим щенкам, то, если бы у их матери была молочная железа с очень большим и черным соском, тогда как несколько других имели бы розовый цвет, что сделало бы их вдвое более удобными для щенка, когда у него откроются глаза, нам стало бы понятно, чем обусловливается непривлекательность именно этого соска, который трудно удержать в пасти, в то время как во всех остальных отношениях он вполне хорош. Мы главным образом ориентируемся при помощи зрения при условии, конечно, достаточно высокого уровня развития зрительного анализатора, что, будучи неотъемлемой характеристикой человека как животного вида, не может подвергаться сомнению. Если же зрительные образы абсолютно идентичны - но сами объекты разделяет пропасть, в силу того что один из них желателен и приносит удовлетворение, в то время как другой приносит страдание и обязательно должен быть избегнут - такая ситуация порождает необходимость искать другой выход из положения. Как я уже говорил, с рассуждений о сосках мы с вами перейдем к разговору об обладательницах этих сосков - плохой и хорошей матери, зрительные образы которых также абсолютно идентичны. Становится возможным и находит воплощение в жизни процесс дальнейшего развития функции распознавания, в том числе распознавания вербальных проявлений, присущих хорошей и плохой матери, а также распознавания выражения лица - являющегося следствием напряжения лицевых мышц - этих же двух фигур. Исходя из стремления к объективности, которая поражает своей простотой и в то же время легко может привести к опасным заблуждениям, мы могли бы сказать, что в ситуации, когда мать испытывает тревогу, она выглядит и говорит иначе, чем когда она пребывает в спокойном состоянии. Эти различия могут быть лишь критериями при установлении, отвечает ли то, чем обладает ребенок, его потребностям или же перед ним совершенно не то, что ему нужно, а именно, плохая мать. Такое распознавание хорошей и плохой матери в определенный период развития происходит столь же естественно, как вы узнаете человека, сидящего рядом."

 

Я бы хотел особенно подчеркнуть, что на определенной стадии развития запрещающие жесты, если можно так выразиться, <отшелушивают-ся> или отделяются от плохой матери и становятся общими отличительными особенностями матери; к моменту достижения этой стадии запрещающие жесты, о которых идет разговор, видимые и слышимые различия, присутствующие у матери, становятся самостоятельными знаками, предвещающими тревогу. Аналогичным образом, существа, первоначально принципиально отличающиеся друг от друга для младенца (это отличие основывается на разности функционального предназначения, хотя объективно нужно признать, что на самом деле между ними нет никаких различий), постепенно объединяются в его восприятии и становятся одинако-105

 

Часть 2

 

выми или похожими друг на друга. Единственное, что может являться исключительно результатом развития процесса дифференциации, - формирование у младенца способности выделять очень важные функциональные различия, характеризующие разные соски, скажем, на основе переживания обычной матери, дающей ему свой сосок.

 

Я сейчас пытаюсь представить вам процесс развития, основываясь на том, что должно происходить, стремясь таким образом составить у вас представление об обязательных действиях младенца, приносящих ему пользу. Несмотря на то что многие из нас, будучи взрослыми людьми, проводят большую часть времени, занимаясь делами, кажущимися чрезвычайно полезными, по крайней мере нашим друзьям, тем не менее я убежденно считаю совершенно неоправданным вывод о том, что младенец совершает множество бесполезных, вызывающих бесконечные проблемы действий.

 

Примечания к главе 5

 

' {Примечание редакторов: Спирман использует слово эдуктор, пытаясь таким образом свести когнитивную деятельность к некоему набору элементарных законов. Салливан использует это слово для обозначения процесса, происходящего между рецептором и эффектором. Согласно Спирману, <говорят, что проблема восприятия или перцепции выделяется из числа других, будучи совершенно отлична от них по своей природе> (Charles Е. Spearman, Creative Mind, London: Nisbet and Co. Ltd., Cambridge Univ. Press, 1930, p. 34). Спирман различает понятия эдукции и осмысления переживания. Например, то, что описывается фразой <Я вижу красное>, по мнению Спирмана, должно быть отнесено к категории осмысления переживания. Но, несмотря на то, что знание, согласно Спирману, должно начинаться с переживания, оно расширяется за счет того, что связи эдуцируются на основании только лишь существующего опыта. (The Nature of Intelligence' and the Principles of Cognition, London: Macrnillan and Co., 1923. CM. части IV, V, VII и XXI.)]

 

 {Примечание редакторов: Три предыдущих параграфа взяты из курса лекций, чтение которых прервала смерть Салливана в 1948 году. Ранее он обсуждал феномен ощущения беспомощности как принадлежащий, главным образом, к области сверхъестественных эмоций, включающей благоговение, страх, отвращение и ужас. В лекции, датируемой 1948 годом Салливан подчеркивал: <По сравнению с периодом подготовки этого курса лекций мое представление о природе сверхъестественных эмоций претерпело некоторые изменения. Эти изменения явились результатом размышлений, занимавших мои мысли совсем недавно... У меня возникло весьма тягостное ощущение, когда я обнаружил, что из года в год мои представления модифицируются настолько, что новые противоречат старым, но в конечном счете это меня подбодрило. По крайней мере, это дало мне возможность лишний раз напомнить вам о том, что психиатрия - это развивающаяся область, которая, вероятно, потому и не вызывает всеобщего недоверия, что не встает целиком и полностью на защиту архаики...>]

 

" Я хочу сказать, что использование именно этих слов совершенно уместно, в случае если сначала в рассуждениях фигурировали более весомые термины, но потом речь зашла о, скажем, <целенаправленном поведении>. В каком бы контексте я ни упоминал эти словосочетания, - такие как, например, по ходу разговора или можно считать, - мне бы хотелось подчеркнуть, что то, что я пытался донести до вас первоначально, как правило, имеет значительно большую ценность, чем те отдельные слова, которые следуют за этим. Существует множество различных явлений, которые можно считать естественными в рамках

 

106

 

Глава 5

 

ограниченного пространства или подпространства тех рассуждений, в которых они существуют; но мы пытаемся на основании более или менее спорных утверждений построить особый эталонный язык, и поэтому я постараюсь указывать неточности, допускаемые мною в использовании терминологии.

 

* Разумеется, напряжение мышц лица нельзя увидеть из-за кожного покрова, но я говорю сейчас о выражении лица, изменения которого определяются напряжением так называемых мимических мышц головы.

 

°> [Charles Morris, Signs, Language and Behavior; New York: Prentice-Hall, Inc., 1946, p. 17.

 

Примечание редакторов: В ходе лекции, рассматривая этот вопрос, Салли-ван добавлял: <Между прочим, будучи уже в преклонном возрасте, я, к своему величайшему сожалению, не могу назвать ни одной точки зрения или идеи, формулировка которой казалась бы мне вполне гармоничной. Я уже упоминал об этом раньше, когда приводил цитаты из работ моего бесконечно уважаемого старого друга Сэпира, а также Коттрелла, Бенедикт и других. Уверен, что многие из вас сочтут книгу Морриса весьма полезной для прояснения этого вопроса, хотя я уже говорил о значительных расхождениях с приведенными в ней основополагающими тезисами>.]

 

° {Примечание редакторов: В курсе лекций, который Салливан читал в 1948 году, к рассмотрению этого вопроса он подходил несколько иначе:

 

<Первоначально зрительный образ матери отсутствует как таковой, хотя в дальнейшем он достаточно быстро формируется. Если говорить об информации, полученной при помощи зрения, то между зрительными перцептами плохой и хорошей матери нет практически никакой разницы. Однако на более тонком уровне некоторые различия существуют, но еще до того, как они приобретают большое значение, другие аспекты дистанционного контакта с матерью, по всей вероятности, достигают достаточно высокого уровня. Те из них, которые связаны с образом хорошей матери не требуют особенно пристального внимания, но все то, что дает возможность предупредить появление или дифференцировать плохую мать - источник тревоги, в силу исключительной дискомфортности переживания тревоги должно рассматриваться как можно более подробно. В данном случае дистанцированной информацией являются сведения, полученные при помощи слуха, - особенности голоса, тон и т. д.

 

В частности, ограничения, характеризующие тембр голоса, судя по всему, играют роль первых запрещающих жестов и представляют собой составную часть персонификации плохой матери, отличая ее от полностью идентичного двойника - хорошей матери. Работа с домашними животными, а также изучение более поздних фаз развития человека помогают понять, что большая часть того, что можно было бы назвать 'the way the wind blows', передается при помощи интонаций; содержательная часть вербального сообщения не столь существенна, гораздо важнее то, как передается это сообщение и т. д. Таким образом, первым запрещающим жестом, безусловно являющимся одним из самых надежных из всех когда-либо используемых человеком, с тем чтобы оградить себя от тревоги и боли, вне всякого сомнения является изменение привычного тона голоса. Что касается младенца, то, по всей вероятности, речь идет не об изменении голоса вообще, а о двух различных интонациях. Но даже когда период младенчества остается далеко позади, мы, как правило, располагаем очень небольшим набором приемов, эффективность которых в области быстрой интеграции ситуаций ин-терперсонального взаимодействия была бы сравнима с эффективностью некоторых уловок, построенных на использовании определенных интонаций. Эти уловки кажутся нам более чем естественными, поскольку они в самом прямом смысле слова являются вторым по давности возникновения фактором, играющим очень-важную роль в переживании слушания и интерпретации голоса, а также собственно вербального поведения>.]

 

107 ГЛАВА 6

 

МЛАДЕНЧЕСТВО: ПОНЯТИЕ ДИНАМИЗМА - ЧАСТЬ 2

 

Интеграция, разрешение и дезинтеграция ситуаций

 

В этой главе мы с вами рассмотрим вопрос успешности или безрезультатности действий младенца, осуществляемых ради появления, приближения и необходимого для удовлетворения его потребности содействия хорошей матери. Если вспомнить об эйфории, подавляемой напряжением, становится ясно, что повторяющееся напряжение физико-химической потребности - ощущаемое, скажем, как потребность в пище - можно рассматривать как стремление осуществлять контакт губ младенца с хорошим, приносящим удовлетворение соском, а этот контакт в свою очередь является необходимым условием кормления и утоления голода. А поскольку сосок есть нечто, появляющееся лишь время от времени, я, несколько видоизменив эту формулировку, рискну утверждать, что ситуация присутствия соска во рту у младенца, первоначально возникающая как результат <плача от голода>, представляет собой условие, необходимое для запуска процесса кормления и осуществления его до тех пор, пока голод и жажда не будут полностью утолены.

 

Работа - не в бытовом или общепринятом смысле, а с точки зрения физики - это деятельность, направленная на создание ситуации присутствия соска во рту младенца, ее поддержание, и предотвращение более или менее незначительных нарушений, прежде чем голод будет утолен, после завершения которой трансформация энергии, обеспечивающей работу, прекращается. Итак, работа, или трансформация энергии, представляет собой функциональную активность, являющуюся, как вы помните, одним из трех фундаментальных аспектов жизни в целом. Мы можем говорить о том, что напряжение, переживаемое как голод, как правило, интегрирует ситуацию присутствия соска между губами младенца и поддерживает эту интеграцию материнского соска и младенческих губ на протяжении всего периода времени, пока существует напряжение. Рассматривая голод и некоторые другие потребности младенца в целом как потребность в заботе, поскольку их удовлетворение требует содействия взрослого человека, можно утверждать, что многочисленные виды напряжения, лежащие в основе этой потребности в заботе, как правило, интегрируют, а в дальнейшем поддерживают интеграцию множе-108

 

Г

 

Глава 6

 

ства ситуаций интерперсонального взаимодействия между матерью и младенцем, необходимых для выживания ребенка. С этой точки зрения удовлетворение является фактором, приостанавливающим действие ин-тегративной тенденции, выражающейся в работе.

 

В настоящий момент я рассматриваю все уже вкратце мною упомянутые аспекты, предположения и факты, - с другой точки зрения это потребности и их удовлетворение, знаки и их значения, развитие поведенческих проявлений на самых первых стадиях младенчества, начиная с простейшего из них, а именно с ситуации присутствия соска между губами младенца, возникновение которой младенцу кажется результатом его <плача от голода>, - для того чтобы хоть немного пролить свет на то, о чем сейчас идет речь. Итак, речь идет о том, что, принимая во внимание ситуацию интерперсонального взаимодействия, мы должны рассматривать напряжение потребности, в том числе и его чувственный компонент, как тенденцию интегрировать ситуацию, необходимую для удовлетворения потребности и полностью соответствующую этой цели; а поскольку в первые месяцы жизни младенец абсолютно не может обходиться без помощи материнской фигуры, его потребности проявляются, начиная с первичных признаков активности, в форме тенденции интегрировать особые ситуации взаимодействия с материнской фигурой. В связи с этим необходимо отметить, что удовлетворение потребности, разрядка напряжения, лежащего в основе чувственного аспекта этой потребности, по сути означает приостановку, окончание, временное бездействие интегративной тенденции, которая проявляется в работе по поддержанию ситуации интерперсонального взаимодействия. Ситуация интерперсонального взаимодействия, возникшая как следствие интегра-тивной тенденции, разрушается в результате прекращения работы по ее поддержанию; а поскольку данная ситуация является необходимым и обязательным условием удовлетворения потребности, мы можем сказать, что эта потребность разрешилась в рамках соответствующей ситуации интерперсонального взаимодействия. Итак, мы уже практически вплотную приблизились к пониманию того, почему, с моей точки зрения, разрешение ситуации определяется прекращением действия интегративной тенденции, направленного на ее поддержание.

 

Все это время я рассматривал напряжение потребностей с точки зрения интегрирующих тенденций, т. е. тенденций интеграции соответствующих необходимых ситуаций, имеющих интерперсональную природу. Возьмем, например, ситуацию, когда мать испытывает тревогу, вызывая тем самым тревогу и 'внутри' младенца. Очевидно, что тревога так или иначе препятствует интеграции ситуации интерперсонального взаимодействия, являющейся необходимым условием удовлетворения потребности, и что возникновение тревоги в момент, когда ситуация движется к разрешению, приведет к ее дезинтеграции. Таким образом я подчеркиваю особый смысл использования термина разрешение интерперсональной ситуации. Он обозначает феномен, принципиально отличный от дезинтеграции той же ситуации. Когда ситуация разрешается, она перестает существовать на некоторое время - хотя на самом деле она прекращает свое существование вообще, поскольку когда та же самая потребность снова интегрирует что-то подобное, это будет уже новая ситуация. Разрешение

 

109

 

Часть 2

 

или завершение интерперсональной ситуации происходит в связи с реализацией потребности, ее удовлетворением, тогда как возникновение тревоги может помешать интеграции или дезинтегрировать - разорвать - ситуацию. Если вместо способствующего интеграции объекта появляется тревога, интеграция становится 'невозможной'.

 

Предположим, например, что в тот момент, когда младенец оживленно сосет материнскую грудь, происходит нечто, заставляющее мать испытывать сильную тревогу. Эта тревога, как я уже говорил бесчисленное количество раз, немедленно вызывает тревогу у младенца. За этим неизбежно следуют всевозможные неприятности, в частности младенец выпускает сосок изо рта, отказывается снова его искать, отталкивает сосок, поднесенный к его губам, и даже отрыгивает молоко. Здесь мы видим целый ряд поведенческих проявлений, связанных с процессом кормления, о которых я уже упоминал; именно их я имел в виду, говоря, что в определенных обстоятельствах при возникновении тревоги младенец может даже вести себя так, как будто его держат рядом с материнской грудью, не давая взять в рот сосок. Эти действия можно рассматривать как проявления активности, направленной на избежание ситуаций, в которых доступ кислорода ставится под угрозу. Мы могли бы проследить филогенетическую обусловленность такого рода поведения, хотя, должен признать, это задача не из легких.

 

Итак, если бы мы рассмотрели весь спектр возможных последствий возникновения тревоги у матери в момент кормления младенца, мы имели бы более полное представление о различиях между разрешением ин-терперсональной ситуации, если необходимость ее продолжать отпадает, и дезинтеграцией этой же ситуации при наличии множества причин, требующих ее продолжения. Дело в том, что сосок испытывающей тревогу матери все так же продолжает давать молоко и даже несмотря на то, что возникновение тревоги приходится как раз на момент кормления, потребность в пище все равно остается; другими словами, переживаемое напряжение требует продолжать кормление, но с разрушением интер-персональной ситуации оно прерывается. В этом и заключаются различия между дезинтеграцией интерперсональной ситуации и ее разрешением, т. е. прекращением на некоторое время, что обусловливается отсутствием веских причин для дальнейшего существования.

 

Я уже рассматривал потребности в качестве интегративных тенденций. А теперь мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что тревога представляет собой тенденцию, разъединяющую или дезинтегрирую-щую интерперсональные взаимоотношения, препятствующую интегра-тивной тенденции, проявляющейся в работе по созданию и поддержанию интерперсональной ситуации; тревога модифицирует процесс трансформации энергии, обусловливающий функциональную активность младенца таким образом, что теперь работа направлена на уход от интерперсо-нальной ситуации, соответствующей переживаемой потребности. Тревога препятствует осуществлению работы, воплощающей в себе активность интегративной тенденции; тревога мешает претворению в жизнь актов трансформации энергии, которые находят отражение в обхватывании и удержании соска во рту, в сосательной активности, в перемещении по ротовой полости и проглатывании молока, а также в многочисленных

 

110

 

Глава 6

 

вспомогательных проявлениях активности, разговор о которых еще впереди. Всем этим действиям противостоит разъединяющая тенденция, ярким примером которой для нас является тревога. Несколько позже мы увидим, что, если говорить об интерперсональных взаимоотношениях, тревога практически во всех случаях, хотя и не всегда, играет немаловажную роль в разрушении интерперсональной ситуации, которая в противном случае способствовала бы удовлетворению потребности, испытываемой человеком. Понятно, что появление тревоги никоим образом не снимает напряжение потребности, а лишь препятствует его разрядке.

 

Если бы мы рассматривали отдельную потребность как тенденцию к интеграции ситуации, в рамках которой активность направлена на удовлетворяющее разрешение ситуации, мы могли бы взять за основу вектор интегративной тенденции. Тогда можно было бы представить тревогу как прямую противоположность задающему направление компоненту потребности, удовлетворению которой она препятствует. Мне хочется напомнить вам понятие вектора, определяемое формулой <длина плюс направление>. Итак, элемент направления играет важнейшую роль в понятии вектора. Использование термина вектор в нашем разговоре я бы обосновал, сославшись на то, что интерперсональную ситуацию нельзя рассматривать как нечто статичное, в отличие, например, от расположения предметов на моем столе. Наша жизнь имеет мало общего со статикой.

 

Интерперсональная ситуация, интегрированная голодом, который испытывает младенец, усиленная потребностью матери заботиться о нем, характеризуется направленностью на удовлетворение детского голода, а проявления направленности ситуации находят отражение в активности, осуществляемой для достижения поставленной цели. Таким образом, компонент направления выделяется в тех случаях, когда упомянутая потребность рассматривается как интегративная тенденция, т. е. тенденция к созданию и поддержанию ситуации, которая, в свою очередь, предполагает ориентацию на ее разрешение. А разрешение ситуации, если взглянуть на нее с другой точки зрения, детерминируется удовлетворением потребности, с которой, собственно, все и началось.

 

Если представить себе направление деятельности, осуществляемой для достижения цели, в основе которой лежит напряжение потребности, то угол между ним и вектором тревоги будет равен 180 градусам. Взглянув на эту проблему с точки зрения сложения векторов, используемого в физике, следует вспомнить, что в параллелограмме силы один вектор идет в одном направлении, другой - в другом, а результирующий вектор в точности совпадает с диагональю построенного параллелограмма. Если рассуждать в этих терминах, то можно сказать, что тревога, возникновение которой значительно затрудняет действие интегративной тенденции в некоторых направлениях, может способствовать только редукции или прекращению процесса трансформации энергии, обеспечивающего работу в рамках данной ситуации; т. е. результатом тревоги оказывается либо снижение активности, направленной на удовлетворение потребности, либо полный отказ от достижения цели. Тревога, возникающая в момент кормления и испытываемая наравне с чувством голода, вовсе не способствует появлению какого-то новообразования, способного играть роль диагонали - результирующей этих двух явлений.

 

 

Часть 2

 

Напротив, их переплетение приводит либо к тому, что, несмотря на продолжение процесса кормления, активность значительно снижается, либо к осуществлению действий, диаметрально противоположных сосательным, а следовательно, не ведущих к утолению голода.

 

Мы еще не раз встретимся с ситуациями, в которых два противоположных вектора действительно в сумме составляют третий - где присутствует противодействие осуществлению определенной активности, и, отчасти в соответствии с физической моделью параллелограмма силы, в результате появляется новое направление деятельности. Этот новый вектор с точки зрения физики выполняет функцию нейтрализации обеих актуальных тенденций путем определения другой ситуации, в рамках которой действие, ведущее к ее разрешению, а именно к достижению поставленной цели, столь же очевидно. Но в ситуации, возникающей на самых ранних стадиях младенчества, когда у младенца активизирована только одна потребность - потребность в еде (всем остальным, по крайней мере в интересах исследования, мы можем пренебречь), возникновение тревоги приводит не к изменению направленности активности, а либо к редукции процесса сосания, либо к полной дезинтеграции и избежанию ситуаций, связанных с кормлением. Как я уже говорил, в физике это описывается при помощи двух векторов, угол между которыми 180 градусов и результирующей которых является либо полное прекращение деятельности, либо очень значительное ее редуцирование. Несмотря на то что такое столкновение потребности, которую можно рассматривать как интегративную тенденцию, с тревогой с этой точки зрения имеет только два возможных исхода: значительная редукция скорости или изменение направления, тем не менее теперь младенец испытывает большее напряжение, чем при наличии одной потребности. Другими словами, теория векторов как нельзя лучше подходит для описания происходящего; но в то же время о проблеме снижения эйфории, само собой разумеется, приобретающей значительно больший масштаб в ситуации столкновения двух противоположных видов напряжения, чем в условиях существования только одного из них, предпочтительно говорить с точки зрения гораздо более сложной сферы, а именно тензорной теории.

 

Я перешел на язык физиков и в дальнейшем намерен следовать тем же курсом, так как мне еще предстоит объяснить вам смысл терминов работа и энергия. Возможно, вы помните, что энергия иногда определяется как способность, позволяющая выполнять работу, или, точнее, как то, что уменьшается в процессе выполнения работы на объем, равный проделанной работе. Возможно, вы спросите, буду ли я выделять <психическую> энергию в особый вид. Ответ таков: энергия, как я ее понимаю и как ее понимают физики, как таковая имеет две основные формы - потенциальную и кинетическую. А в термин работа я вкладываю тот смысл, который принят в физике и не имеет никакого отношения к тому, что вы ненавидите, но чем вынуждены заниматься, для того чтобы жить. Мне кажется, именно сейчас будет очень уместен простейший заимствованный из физики пример, иллюстрирующий отличие кинетической энергии от потенциальной, поскольку, используя термин потенциальная энергия при обсуждении многих вопросов, я вкладываю в него почти тот же смысл, что и специалисты-физики. Представьте себе обычный маятник,

 

Глава 6

 

который можно сделать, подвесив груз, или часы, или еще что-нибудь на веревку, а другой ее конец прикрепив к гвоздю таким образом, чтобы часы, груз или то, что вы используете вместо них, повисло в воздухе. Если после этого вы качнете ваш импровизированный маятник, вы увидите, что в конце каждого совершаемого им движения он останавливается; предположим, что в этот момент он неподвижен. Он отклоняется в одну сторону, на мгновение замирает и начинает движение в обратном направлении. В точке максимального отклонения маятника вся его энергия потенциальна; и если этот маятник случайно стукнет вас по голове, вам сразу станет ясно, какая колоссальная потенциальная энергия, должно быть, была в нем заключена. Поэтому потенциал - это не плод нашего воображения или что-то в этом роде, это понятие даже еще более объективно, чем электрический потенциал, который является другим примером использования этого же термина, ощущением реальности которого вы тут же проникнитесь, сунув палец в сеть с напряжением 33.000 вольт. Последствия будут красноречивее любых аргументов.

 

Понятие: обоснование и значение для психиатрии

 

Обзор существующих понятий

 

Плавно переходя от одной системы научных представлений к другой, я наконец получил возможность представить - надеюсь, достаточно ясно - понятие, играющее чрезвычайно важную роль в рассматриваемой нами теории психиатрии. Это понятие динамизма, которое, как мне кажется, символизирует большой шаг вперед в понимании психических механизмов, уже давно являющихся предметом тщательного исследования.

 

Прежде всего, мне хотелось бы еще раз вернуться к уже рассматривавшимся нами понятиям, играющим определенную роль в определении понятия динамизм. Мы исходили из того, что живой организм может рассматриваться с точки зрения действия трех основных факторов: сосуществование с естественной окружающей средой, организация и функциональная активность. Мы говорили о человеке как об организме, нуждающемся в контакте с другими людьми, во взаимодействии с которыми осуществляется функциональная активность, а также происходит частичное проникновение в его личность мира культуры, таким образом становящегося частью самого человека, т. е. организующегося внутри его.

 

В качестве фундаментальных терминов нашего анализа мы ввели понятия переживания, эйфории и двух видов периодически возникающего напряжения - напряжения потребности и напряжения тревоги, мимоходом упомянув о третьем виде напряжения, о котором более подробно мы поговорим in extenso ( полностью - лат.) позже - напряжении сна. Мы рассматривали эти воды напряжения в качестве чувственных компонентов сознания, а также по отношению к окружающей среде как интег-ративные или разъединяющие тенденции, характеризующие ситуации, в рамках которых может осуществляться активность (т. е. поведение), направленная на удовлетворение потребностей. Кроме того, мы отметили, что разрядка напряжения, сопровождающаяся реализацией - т. е. удов-Часть 2

 

летворением потребности - его чувственного компонента, на ранних стадиях постнатальной жизни требует проявлений заботы, сигналом к чему являются такие действия младенца, как <плач от голода>, <плач от холода> и т. д. При обсуждении потребностей младенца мы выделили потребность в кислороде, в воде, в питательных веществах, в поддержании определенной температуры тела, и - шире - потребность в целостности, свободе тела и в беспрепятственном протекании физиологических процессов, последние из которых, вероятно, можно сформулировать как потребности в отсутствии боли и ограничений свободы телодвижений. На этом мы отвлеклись от основной темы нашего разговора, дабы отметить, что отсроченная разрядка растущего напряжения, представляющего опасность для жизни, стимулирует возникновение напряжения страха, которому соответствует особый вид плача - <плач от страха>, и что это напряжение страха может достигать максимума, чувственный компонент которого носит название ужаса, а активность, его сопровождающая, на более поздних этапах жизни будет носить название поведения в состоянии гнева.

 

Мы подчеркнули, что, поскольку для удовлетворения каждой из потребностей младенца необходима забота о нем другого лица, все они в целом на интерперсональном уровне могут рассматриваться как обобщенная потребность в заботе. Но в процесс удовлетворения потребности в заботе, равно как и в сопровождающую его разрядку первоначально присутствовавшего напряжения, разумеется, вмешивается тревога. Мы с вами достаточно детально проанализировали взаимосвязь между плачем ребенка и проявлением заботы, необходимой для удовлетворения его потребностей, а впоследствии и процессами дыхания и кормления, начальная фаза которых проходит в ротовой области или рядом с ней. Таким образом мы подошли к понятию зоны взаимодействия, обеспечивающей сосуществование младенца как с физико-химической, так и с интер-персональной средой, уделяя особое внимание оральной зоне, в том числе и звукам, издаваемым младенцем. Мы упомянули о значении 'с объективной точки зрения' идентичных видов плача - <плача от холода>, <плача от голода> и т. д., каждый из которых играет роль предназначенного для матери сообщения о наличии у младенца потребности в заботе, но для ребенка каждый из них имеет свое собственное значение, так как в основе любого конкретного проявления лежит отдельное переживание. Иными словами, для младенца различные виды плача означают нечто более конкретное, нежели обобщенная потребность в заботе, хотя мать воспринимает их именно так.

 

Как я уже говорил, у нас есть веские причины считать, что переживание, представленное в простейшей, примитивнейшей форме, т. е. про-тотаксическое переживание кратковременного состояния организма, обладает признаками или неотъемлемыми характеристиками зоны взаимодействия, воздействие на которую породило это переживание; таким образом, переживание, возникшее в области губ, четко характеризуется своим <происхождением> и в связи с этим кардинально отличается от переживания, появившегося на кончике пальца. Прототаксическое переживание в известном смысле отражает общее состояние организма на протяжении большого отрезка времени, в том числе и события, происходящие с ним, вернее, их воздействие на зоны взаимодействия.

 

114

 

Глава 6

 

После этого мы рассмотрели целый ряд поведенческих проявлений младенца, неизбежно возникающих в процессе кормления, что дало нам возможность оценить их роль в развитии его переживаний. В связи с этим мы также уделили некоторое внимание очень важному понятию знака и двум его основным типам: сигналу и символу, последний из которых является знаком других знаков или целой их категории. Кроме установленного ранее сигнального характера <плача от голода>, <плача от холода> и т. д., который носят эти действия для младенца, мы выявили четыре различных сигнала, имеющие в своей основе переживание, возникающее при соединении губ младенца и материнского соска или - это относится к четвертому сигналу - при их разъединении; этими сигналами являются переживания присутствия между губами хорошего, приносящего удовлетворение соска, присутствия между губами хорошего, но не приносящего удовлетворения соска, присутствия между губами неподходящего соска и присутствие между губами плохого соска. Дифференциация знаков других знаков или их категорий, т. е. символов, была проиллюстрирована примером <схватывания> образа хорошей матери и образа ее двойника, вызывающего у младенца тревогу, плохой матери, с последующей дифференциацией запрещающих жестов, в значительной степени ее характеризующих.

 

В связи с этим мы особо подчеркнули взаимосвязь знака с его обладателем или интерпретатором, предупреждая возможную ошибку объективации видимых характеристик чего-либо как столь же неотъемлемо связанных с субъективной реальностью (или ей идентичных), как и отдельная модель переживания событий младенцем или любым другим живым организмом. В связи с этим вы можете вспомнить мой комментарий по поводу дорожных знаков, которые с объективной точки зрения являются всего лишь оловянными табличками, развешенными на столбах, и представляют собой лишь пятна краски, но в глазах человека они приобретают некое значение, особенно если среди ваших прошлых переживаний присутствовало обучение вождению, включавшее способы избежания контактов с полицией. Оловянная табличка на столбе, поставленном рядом с дорогой, для полиции играет роль знака, но та же самая табличка вместе с начертанными на ней изображениями, для нас является знаком только в том случае, если у воспринимающего ее человека она вызывает ассоциацию с вложенным в нее смыслом. Знак принадлежит человеку.

 

Этот аспект взаимосвязи между знаком и его интерпретатором был подробнее рассмотрен при изучении процесса передачи матери информации о наличии у младенца потребности в заботе при помощи вербальных компонентов некоторых его действий, которые переживаются им как поведение, направленное на удовлетворение этих потребностей или на освобождение от тревоги, и которые лишь несколько позже в результате обобщения будут переживаться им как поведение, обусловливающее появление хорошей матери или <изгоняющее> плохую мать, если ее вдруг 'вызывают' его плач или другие действия. На этом основании присутствие соска между губами рассматривалось как обязательное условие создания ситуации, необходимой для осуществления процесса кормления и утоления голода и жажды, напряжение которых, будучи обусловлено появлением потребностей, может быть концептуализировано в роли дви-115

 

Часть 2

 

жущей силы, интегрирующей эти интерперсональные по своей природе ситуации и выполняющей работу по их поддержанию, пока это необходимо. После этого мы с вами исследовали тревогу в ее динамическом аспекте и обнаружили, что она представляет собой не интегративную, а разъединяющую тенденцию, вектор которой направлен на противодействие влиянию любой интегративной потребности.

 

Заимствовав, таким образом, из физики очень емкое понятие трансформации физической энергии, являющейся единственным известным мне видом энергии, и охарактеризовав при помощи векторов два из трех основных видов напряжения (сон я пока не рассматриваю), я наконец получил возможность сформулировать понятие динамизма.

 

Формулировка понятия динамизма

 

Позвольте мне начать освещение этого вопроса, заявив, что проникнуть в суть феномена динамизма нам помогает современное представление о Вселенной, которого придерживается подавляющее большинство математиков, физиков и других ученых. Это вытекает из фундаментального постулата о том, что первичной реальностью во Вселенной является энергия, что все материальные предметы представляют собой лишь воплощения энергии, а любая активность отражает динамический или кинетический ее аспект. Доктрина, в рамках которой сила и понятие энергии, на котором строится понятие силы, являлись бы основополагающим понятием или постулатом, имела бы право называться концепцией динамизма, динамизма Вселенной. Уайтхед (Whitehead), представитель клана философов, рассматривал Вселенную как живой организм в связи с чем, разумеется, ничто не мешает нам воспринимать живые организмы как отдельные динамизмы. Живые организмы часто имеют многоклеточную структуру, а многочисленные виды клеток, из которых, как известно, состоит организм, сами по себе могут рассматриваться как динамиз-мы или, я бы сказал, как субдинамизмы, существование которых динамически регулируется в соответствии с жизнью организма в целом. Злокачественные новообразования, саркомы и карциномы, образующиеся внутри некоторых организмов, можно представить в качестве примера избежания динамической регуляции некоторыми клетками организма, которые, уйдя от действия регулирующего механизма, приобретают потенциал деструктивно независимых образований. Став деструктивно независимыми динамизмами, они вторгаются в регулируемые клеточные структуры и системы организма, или динамизма-хозяина. Бессчетные субдинамизмы, отдельные клетки, структурируются в многочисленные системы динамизмов, такие как почки, экскреторно-секреторные структуры кишечника, легкие, сердце, кровь, и т. д.; эти системы клеточных динамизмов в свою очередь интегрируются в совокупный динамизм организма таким образом, что формируется всеобъемлющая унитарная система, как ее можно было бы назвать, если говорить языком устаревших биологических теорий. Однако этот совокупный динамизм организма нельзя отделить от естественной окружающей среды, не вызвав при этом гибель живого существа.

 

Представление организма в виде динамизма и совокупности субдина-мизмов в определенной степени иллюстрируется тем фактом, что рого-116

 

:<>i

 

Hv" я i\>J

 

Глава 6

 

вая оболочка глаза, сердце и другие органы часто продолжают жить и могут даже с успехом быть трансплантированы в другой организм, в то время как организм, частями которого они являлись, уже мертв. Таким образом, основной совокупный динамизм может прекратить функционирование, но некоторые из второстепенных составляющих его динамиз-мов, не всегда угасают сразу после этого.

 

В целом мы можем сказать, что первичная сущность, с успехом выделяемая при изучении морфологии или структуры живого организма - это динамизм, клетка. Подобным же образом первичной сущностью, мельчайшей действующей абстракцией, которая может участвовать в функциональной активности, является динамизм как таковой, относительно устойчивый паттерн трансформации энергии, который характеризует организм как живое существо, периодически возникая на протяжении всей его жизни. Вероятно, это самое общее определение, которое мне удалось сформулировать для понятия динамизма; оно выходит далеко за рамки психиатрической науки, захватывает область биологии, а для кого-то, возможно, простирается еще дальше. Многочисленные дина-мизмы, лежащие в области интересов биологов, связаны с актами трансформации энергии, составляющими функциональную активность в условиях сосуществования организма с естественной средой, с учетом факторов ее структуры. Динамизмы, интересующие психиатров, касаются относительно устойчивых паттернов трансформации энергии, характеризующих ин-терперсональные взаимоотношения - функциональное взаимодействие людей и персонификаций, человеческих знаков, абстракций, атрибуций, которые определяют специфически человеческое существование.

 

Определение паттерна

 

Я только что говорил об относительно устойчивых паттернах, и поскольку этот термин еще неоднократно будет повторяться в моих дальнейших рассуждениях, нелишне именно сейчас сказать несколько слов о самом термине паттерн. Я предлагаю вам определение паттерна, основанное исключительно на собственных познаниях. Должен заметить, что подобная ситуация всегда вызывает у меня множество сомнений. Пат-терн - это граница незначимых различий. Таксономия, наука классификации, которая играет особенно важную роль в биологии, оперирует главным образом паттернами. Какой-то конкретный фрукт можно назвать апельсином, если в результате исследования, суть которого сводится к сравнению его с эталоном апельсина, будет обнаружено, что характерные особенности данного экземпляра не имеют значительных отличий от идеала по ряду установленных характеристик: размеру, форме, степени пу-пырчатости, отражению его поверхностью световых волн и даже по таким морфологическим деталям, как количество долек, на которые его мякоть разделена перегородками, толщина кожуры, количество и жизнеспособность семян. Тем не менее все эти показатели могут варьировать в достаточно широких пределах, и при этом их различия или комбинации различий не выходят за рамки установленного паттерна апельсина. Физико-химические характеристики, влияющие на вкус и запах фрукта, также играют определенную роль в паттерне его особенностей; они тоже могут существенно отличаться друг от друга, но фрукт, кото-Часть 2

 

рый вы держите в руках, тем не менее является апельсином. Но обнаружение значительных отклонений некоторых из этих характеристик - иными словами, отличий, не укладывающиеся в паттерн апельсина, - дает основание считать данный экземпляр каким-то другим представителем флоры, например лимоном или грейпфрутом.

 

Другой пример, иллюстрирующий незначимые различия, можно заимствовать из области слуха, чрезвычайно богатого всевозможными пат-тернами. Например, <Квартет фа мажор> Моцарта переживается как отдельный музыкальный паттерн несмотря на то, что в его исполнении может быть допущено множество ошибок, инструменты могут быть плохо настроенными или даже расстроенными совсем. <Квартет фа мажор> представляет собой паттерн музыкального переживания и может восприниматься именно так, несмотря на многочисленные незначимые отклонения, допущенные при исполнении. Но переживание этих отклонений может стать более явным в результате злоупотребления человеком собственной изобретательностью, что получило название <вариаций> на тему классических композиций; даже в таком <модифицированном> произведении иногда можно узнать музыкальный паттерн любимого шедевра, хотя столь грубое вмешательство способно вызвать настолько значительное отклонение от паттерна, что выдающееся произведение утратит свою художественную ценность, а вместо этого приобретет оттенок вульгарности. Вот вам красноречивый пример, в котором, на мой взгляд, изменения, умышленно внесенные <новым композитором>, оказали значительное деструктивное воздействие на исходное произведение, изменив паттерн настолько, что было бы смешно присваивать тому, что получилось в результате, название оригинала. Но даже в такой ситуации суб-паттерны, входящие в структуру первоначального произведения, часто проступают настолько четко, что, объединяясь, достраивают паттерн до целого, и, если мы не были заранее предупреждены, нас вдруг осеняет догадка, что этим весьма сомнительным эстетическим удовлетворением мы обязаны кому-то, кому пришло в голову перекроить на свой лад одно небезызвестное музыкальное произведение.

 

Устная речь целиком и полностью состоит из звуковых паттернов. Фонемы, из которых складываются произносимые слова, являются пат-тернами звука, не слишком отличающимися от принятого в культуре среднего. Звуки, образующие слова, скажем, английского языка, представляют собой определенный набор участков континуума, описывающего все возможные звуковые модуляции; тот набор, который можно принять за условное среднее, выделенное исследователями как область звуков, наиболее часто, по статистике, используемых англоязычным населением. Но даже очень значительное отклонение от среднего на данном континууме звуков в определенных ситуациях не помешает обычному слушателю точно распознать использованные вами фонемы. Культура определяет те участки континуума, которые будут фонемами присущего этой культуре языка, и если бы я знал все обо всех фонемах всех языков - как ныне существующих, так и уже мертвых, я бы не слишком удивился, узнав, что в формировании паттернов, составляющих фонемы того или иного языка, использовалось бесчисленное множество произносимых звуков.

 

118

 

Глава 6

 

Звуковые паттерны - это не только фонемы, приближающиеся к принятой в культуре норме. Слова сами по себе являются паттернами фонем, соответственно приближающихся к культурно установленным пат-тернам. Например, я уверен, что многие из вас относятся к термину психиатрия если не с уважением, то, по крайней мере, с некоторым почтением, но меня поражает, насколько равнодушно подавляющее большинство к <ps-heeatrea>. Мой глубокоуважаемый коллега Адольф Мейер (Adolf Meyer), гостивший у своего европейского коллеги, обнаружил, что, когда этот человек, прекрасно владевший английским языком, произносил <ps-heeatrea>, он подчеркивал тем самым общность их интересов. Радость, которую доставляло старику это правильное произношение слова, заимствованного из греческого языка, заставила меня навсегда запомнить этот пример отклонения словарного паттерна.

 

Я столь настойчиво муссирую эту тему, для того чтобы привлечь ваше внимание к исключительному значению паттерна последовательности фонем, а также к ударности определенной части этого паттерна, в совокупности образующим слово. Между прочим, слова, вопреки бытующим представлениям, - это не то, что написано в словарях, равно как и дорожные знаки - не развешанные на столбах вдоль дороги оловянные таблички. Слово - само по себе, а не символ, его обозначающий, - существует в качестве знака внутри того, кто его использует. Поскольку, для того чтобы имитировать слова и т.д., их необходимо слышать, они значительно способствуют созданию иллюзии коммуникации; в отдельных случаях - я надеюсь сюда можно причислить и наш с вами разговор - коммуникация происходит не так уж и плохо. Но именно паттер-ны звука, ударения и т.д., в конечном счете, составляют слова.

 

Весьма вероятно, что, используя аудиозапись можно было бы продемонстрировать, насколько по-разному звучит какое-нибудь слово, относительно постоянно употребляемое в вашей речи, утром, когда вы уже полностью очнулись от сна и чувствуете себя свежим и энергичным, и поздно вечером, когда вы безумно хотите спать и ощущаете бесконечную усталость, а то и легкое опьянение. Эти записанные на аудиокассету звуки, которые вы издаете, произнося самые обычные слова, поразительно отличаются друг от друга деталями, регистрируемыми при помощи технического оснащения. Однако, как бы велика ни была усталость и как бы состояние алкогольного опьянения ни мешало движениям гортани и рта, их звучания, с объективной точки зрения существенно отличающиеся в одном и в другом случае, показались бы вам совершенно идентичными, а для постороннего слушателя они были бы одинаково разборчивыми. Конечно же, усталость накладывает существенный отпечаток на произнесение слов, значительно снижая его <качество>, не лучшим образом отражаясь на артикуляции и снижая разборчивость; это происходит, когда слова или слоги, или даже фонемы оказываются за пределами незначимых различий, особенно если этот язык не является для человека родным.

 

Мне бы хотелось надеяться, что из столь пространной беседы о таксономии, музыке и словах вы вынесли понимание заключенной в моем определении идеи паттерна как границы - предела в трехмерном или многомерном пространстве - незначимых различий. До тех пор пока все существующие различия могут считаться незначимыми, они, в соответ-119

 

Часть 2

 

ствии со всем вышесказанным, удовлетворяют определению паттерна, тогда как паттерн придает им значение, достоверность, или индивидуальность.

 

Динамизмы в психиатрии

 

Организмы появляются в результате репродукции; далее происходят рост, созревание, сопротивление внешним силам или восстановление ущерба, явившегося результатом воздействия определенных деструктивных факторов, осуществление репродуктивной функции; а затем, по крайней мере у высших животных видов, следуют деградация и смерть. Паттерны трансформации энергии, характеризующие период их жизни, можно считать лишь относительно устойчивыми. Возникновение этих паттернов у высших форм живой материи обусловлено созреванием; значительные изменения, которые они претерпевают, связаны с взрослением, а также с оказываемыми на них благоприятными и неблагоприятными воздействиями; и, вероятно, не найдется двух проявлений, в которых они были бы целиком и полностью идентичны. Интересующие нас дина-мизмы представляют собой относительно устойчивые паттерны, отражающие, по крайней мере в некоторых случаях, постнатальное развитие через созревание, а кроме того, проявляющиеся в изменениях, обусловленных переживаниями, играющими в этом процессе важнейшую роль. В самом общем виде можно сказать, что развитие или регресс динамизмов являются следствием их функционирования, но такое предположение кажется мне совершенно немыслимым. Мы получим более ясное представление о предмете нашего разговора, если за основу возьмем гипотезу о том, что динамизмы модифицируются под действием переживаний, которые в значительной степени вызваны проявлениями этих динамизмов.

 

Говоря о проблеме динамизмов, мне хочется особенно подчеркнуть, что их проявлениям в жизни организма является переживание. Сейчас я использую этот термин в том же значении, в каком мы его употребляли раньше. В определенном смысле, несколько позже я поясню, в каком именно, это переживание, присущее организму, особым образом связано с проявлением конкретного динамизма в работе и носит исключительный характер, хотя изменения, происходящие в динамизме, с точки зрения паттерна не могут считаться значительными. Скоро мы увидим, что, хотя эти изменения с точки зрения паттерна выглядят незначительными, они могут оказаться очень даже существенными для жизни организма. Я снова возвращаюсь к понятию паттерна, дабы подчеркнуть, что эта структура может сохранять свои свойства даже в том случае, когда на протяжении длительного времени ее объективные проявления могут значительно различаться.

 

Мы с вами затронули некоторые вопросы, связанные с развитием прототаксических переживаний младенца посредством дифференциации отдельных паттернов чувствительности, играющих роль первичного материала, на основании которого строится восприятие. Эти паттерны, которые я называю знаками, в большинстве случаев вскоре начинают осуществлять процесс обобщения отдельных единиц переживания, носящих отпечаток различных зон взаимодействия. Объясню несколько подробнее: в то время как переживания младенца обычно характеризуются толь-120

 

11>

 

Глава 6

 

ко одной зоной взаимодействия, - хотя из этого правила бывают исключения, - знаки часто обобщают разные переживания, характеризуемые, соответственно, разными зонами. Обобщение переживаний, полученных через различные зоны, в том числе при помощи зрения и слуха, приводит к возникновению переживания паратаксического вида. Например, когда переживания, поступившие посредством зрения и слуха, объединяются с переживанием, возникшим, например, на рецепторах, расположенных в области губ, и отвечающих за тактильную, термальную или кинестетическую чувствительность, мы уже выходим за пределы прото-таксиса - являющегося первичной формой переживания - и по сути имеем дело с переживанием паратаксического вида. <Полезность> формирующихся на ранних стадиях младенчества знаков заключается в облегчении удовлетворения потребностей, которое достигается за счет процессов вспоминания и предвосхищения. Знаки модифицируют интегра-тивную тенденцию, лежащую в основе процесса создания и поддержания определенных интерперсональных ситуаций; а структура этих ситуаций включает осуществление активности, направленной на реализацию потребности, что изначально заложено в самом понятии ситуации, создаваемой интегративной тенденцией.

 

Динамизмы, представляющие интерес для психиатрии, разделяются на два основных типа. К первому из них относятся те, которые концепту-ализированы на основании связи с многочисленными видами периодически возникающего напряжения и проявлениями которых служат интег-ративные, разъединяющие и изолирующие тенденции. Второй тип - динамизмы, концептуализированные на основании процессов трансформации энергии, характерных для каждой конкретной зоны взаимодействия. Динамизмы первого типа будут проиллюстрированы в ходе нашего дальнейшего исследования, например, феномена страха, системы снижения тревоги, получившей название система самости, - системы, поддерживающей ощущение интерперсональной безопасности; и желания - явления, для которого я ввел новый термин, обозначающий определенный вид напряжения, возникающего в области гениталий и имеющего глубокую историческую подоплеку. В качестве примера динамизмов второго типа мы рассмотрим, скажем, оральный динамизм. Можно сказать, что поведение всегда отражает действие сопровождающих его динамиз-мов обоих типов, как, скажем, в случае с пофазовым чередованием бодрствования и сна.

 

Я уже останавливался на том, что структура динамизма стандартна и что он представляет собой относительно устойчивый паттерн трансформации энергии. Я также пытался подчеркнуть, что, несмотря на относительную устойчивость этого паттерна, он тем не менее весьма далек от статичного состояния, а изменения, носящие впрочем, незначимый характер, неизбежно сопровождают каждое его проявление в жизни организма. Кроме того, я предпринял попытку концептуализации изменений, происходящих с динамизмом, будь то развитие или, если хотите, его деградация. Я рассказал вам о знаках, формирующихся у младенца в результате жизнедеятельности, и показал, что их действие, которое можно считать <полезным>, так как оно способствует вспоминанию и предвосхищению, облегчает и ускоряет (в зависимости от того, что является кри-121

 

Часть 2

 

терием) интеграцию ситуации, обеспечивающей удовлетворение ситуации. Таким образом, мы с вами пришли к выводу о том, что динамизмы 'включают в себя' (хотя я с большим подозрением отношусь к употреблению этого географического термина) знаки и символы, и я попытался составить у вас некоторое представление о том, каким образом аккумуляция знаков, переход переживаний на этот новый уровень, способствует развитию организма, а также влияет на сами динамизмы.

 

Итак, я предложил на ваш суд два основных типа динамизмов, которые можно рассматривать как два самостоятельных понятия. Один из них включает динамизмы, связанные с напряжением, которое, периодически возникая, снижает эйфорию, испытываемую живым существом, и проявляющиеся в интерперсональных взаимоотношениях в роли определенных интегративных, разъединяющих и изолирующих тенденций. В основе второго, не менее важного, типа динамизмов лежат характерные особенности процесса трансформации энергии, связанного с той или иной зоной взаимодействия. В ходе нашего разговора мы достаточно подробно рассмотрим оба типа динамизмов.

 

Примечания к главе 6

 

[Примечание редакторов: См. Alfred North Whitehead, Process and Reality, New York: The Macrnillan Company, 1929. Уайтхед утверждает: <Эта доктрина организма представляет попытку описать мир как процесс генерации отдельных существ, каждое из которых обладает абсолютным самопознанием> (p. 94), а ранее: <Живой организм - это процесс, и он не может быть описан с точки зрения морфологии 'составляющих'> (p. 65).]

 

[Примечание редакторов: Это фонетический аналог греческого ~.ynciatreia

 

ГЛАВА 7

 

МЛАДЕНЧЕСТВО: ИНТЕРПЕРСОНАЛЬНЫЕ СИТУАЦИИ

 

Понятие личности

 

В этой главе мы с вами обратимся к проблеме сосуществования человеческого организма с естественной средой, составляющими которой являются физико-химическая среда, флора, фауна и окружающие его люди. Понятие зоны взаимодействия как конечного участка, где происходит взаимопроникновение человека и среды, уже рассматривалось в самом начале нашего разговора о динамизмах, и сейчас мы можем смело утверждать, что эти зоны взаимодействия могут быть представлены как молярные физиологические структуры, в которых происходит трансформация энергии, связанная с активностью, осуществляемой организмом для эффективного сосуществования со средой. Совокупность этих структур составляет основу активности, ведущей к возникновению особых переживаний организма, всегда носящих прототаксический характер, хотя в некоторых случаях принимающих более совершенные формы, как, например, в ситуации формирования знаков. Эти переживания в свою очередь влияют на проявление интегративных тенденций, связанных с отдельными актами функциональной активности, а следовательно, привносят факторы вспоминания или предвосхищения, опыта функционирования и адаптации к предвосхищаемой цели, которая носит название антиципации. Эти факторы вспоминания и предвосхищения, опыта функционирования и адаптации к предвосхищаемой цели, едва ли можно считать составляющими физиологической структуры; и тем не менее они остаются важнейшими элементами живого организма, а когда в роли этого организма выступает человеческое существо, мы вправе говорить о них как об элементах личности. В самом узком смысле, если рассматривать младенца как совершенно абстрактное существо, личность - это относительно устойчивый паттерн периодически возникающих интерперсональных ситуаций, которые характеризуют человеческую жизнь.

 

Понятие интерперсональной ситуации, необходимой для осуществления активности, целью которой является удовлетворение потребности, обладает фундаментальной значимостью для психиатрической теории. Присутствие соска между губами младенца, будучи первым примером интерперсональной ситуации такого рода, интегрируется и поддерживало

.

 

- \ мв

 

й

 

Часть 2

 

ется испытываемой младенцем потребностью в воде и пище, а также возникающей в связи с этим у матери потребностью заботиться о нем. Оральная зона младенца и зона молочной железы его матери являются составляющими двух личностей, главным образом относящимися к взаимодействию в ситуации присутствия соска во рту младенца. Переживание младенцем соответствующего орального поведения, равно как и переживание матерью процесса кормления играют столь же важную роль в данной ситуации, как участвующие в этом процессе физиологические структуры. Из всего огромного мира только сосок матери играет для младенца роль признака хорошей матери, интеграция с которой происходит при участии оральной зоны. Для матери эту функцию выполняют губы более или менее персонифицированного младенца, берущие ее сосок. Существующая у ребенка персонификация хорошей матери являет собой <схваченный> паттерн ее участия в периодически повторяющихся ситуациях кормления и интеграции других потребностей, которые были разрешены путем их удовлетворения. Она (присущая младенцу персонификация хорошей матери) символизирует предстоящее удовлетворение многочисленных потребностей, иными словами - она олицетворяет интеграцию, поддержание и разрешение ситуации, в которой она задействована благодаря адекватным и оправданным действиям младенца.

 

Организация персонификаций

 

В приведенных мной рассуждениях фигурировало понятие персонификации, важность которого детерминирована фундаментальным значением интерперсональных ситуаций в понимании изучаемых в психиатрии феноменов. Итак, начав разговор о персонификации хорошей матери, момент формирования которой приходится на период раннего младенчества, мы ступили на долгий путь постижения сути персонифика-ций и их динамической роли. Как я уже говорил, присущая младенцу персонификация хорошей матери является паттерном, который в его примитивном восприятии символизирует ее участие в периодически возобновляющейся ситуации кормления и других интегрированных ситуациях, возникновение которых обусловлено его потребностями и разрешение которых происходило благодаря удовлетворению этих потребностей. Предвосхищение, как я упоминал ранее, связано с тем, что уже произошло, а предвосхищение хорошей матери связано с тем, что произошло успешно. Таким образом, существующая у младенца персонификация хорошей матери символизирует предстоящее удовлетворение многих потребностей, или, другими словами, символизирует интеграцию, поддержание и разрешение ситуаций, являющихся обязательным условием для осуществления младенцем эффективных и адекватных действий, направленных на удовлетворение потребностей.

 

Итак, данная персонификация не тождественна 'настоящей' матери - конкретному человеку, которого мы рассматриваем как некое живое существо. Она представляет собой более совершенную организацию испытываемого младенцем переживания. Присущая матери персонификация младенца - это тоже не сам младенец, а непрерывно развивающееся пе-124

 

Глава 7

 

реживание, которое существует 'внутри' матери и включает в себя множество различных факторов, имеющих лишь очень отдаленное отношение к 'настоящему' младенцу. Важно понимать, что сформировавшаяся у младенца персонификация матери состоит, возникает, образуется или развивается из особенностей взаимоотношений младенца с так называемой 'настоящей' матерью в рамках интерперсональных ситуаций, интеграция которых преследует цель удовлетворения потребностей. А существующая у матери персонификация младенца (порой носившая рудиментарный характер в те времена, когда считалось, что душа вселяется в младенца в возрасте около семи месяцев; до достижения этого возраста, как я предполагаю, младенца, вероятно, называли оно, вместо он пли она) это не сам младенец и не только абстрактные события, произошедшие с матерью в процессе интеграции с младенцем; в нее также входит многое из того, что весьма отдаленно связано с данным конкретным ребенком. Материнская персонификация <ее> младенца, в случае если речь идет о ее седьмом отпрыске, может иметь в своей основе значительно меньший объем переживаний, чем тогда, когда у нее родился первый или второй ребенок. Так или иначе, ее предыдущий опыт оказывает значительное влияние на переживания, испытываемые ею в процессе взаимодействия с этим ребенком. Существующая у матери персонификация ребенка состоит из переживаний, приобретенных как в ситуации, когда он испытывал тревогу, так и тогда, когда он был совершенно спокоен. В нее входят переживания спящего и бодрствующего младенца. Она включает наблюдения за ходом происходящих с младенцем изменений, а, возможно, и живущие в воображении матери метаморфозы, которым еще предстоит произойти. Персонифицированный младенец означает или символизирует 'внутри' матери значительно больше, нежели просто предстоящее удовлетворение потребности проявлять заботу или участвовать в интеграции, поддержании и разрешении ситуаций, создаваемых непосредственно потребностями младенца.

 

Мать, если можно так выразиться, выступает в роли носителя социальных обязанностей по отношению к своему ребенку. Отчасти он символизирует для нее признание этих обязанностей. Их содержание несколько варьируется в различных группах, принадлежащих к одному обществу или к одной культуре. Степень эффективности исполнения этих обязанностей может очень сильно колебаться у одной и той же матери, взаимодействующей с разными детьми или с одним ребенком в различных ситуациях. Трудно себе представить, если вообще возможно, что выполнение этих обязанностей не окажет никакого влияния на воспитание ребенка. Таким образом, говоря о факторах, которые имеют весьма отдаленное отношение к взаимодействию с 'настоящим' ребенком, но которые в то же время являются неотъемлемой частью материнской персонификации младенца, я причисляю к ним очень важный аспект ответственности матери перед социальной группой, членом или частью которой она является. Осознание матерью своих социальных обязанностей, символом которых является персонифицированный младенец, иногда - и нередко в значительной мере - связано с ситуациями, в которых младенец <схватывает> плохую мать, и из переживания подобных ситуаций формирует персонификацию плохой матери.

 

125

 

Часть 2

 

Тревога, будучи атрибутом относительно взрослой жизни, часто достаточно правдоподобно трактуется как антиципируемое неодобрение осуществляемых действий, высказанное значимым лицом. Когда мы видим, что наш собеседник явно взволнован, мы можем спросить: <Что бы я подумал, если бы вы прямо высказали то, что у вас сейчас в голове?> В большинстве случаев мы получили бы ответ: <Я бы упал в ваших глазах>, или <Вы были бы шокированы>, или что-нибудь еще в этом же роде. Вот вам типичная рационализация тревоги. Прибегая к рационализации, мы стремимся привести правдоподобное и часто совершенно неуместное объяснение. Именно поэтому я утверждаю, что тревога, испытываемая относительно взрослыми людьми, часто весьма благовидно объясняется как предугадывание негативной оценки действий человека. Мать, перегруженная социальными обязанностями, которые возложены на нее социальной группой, порой со страхом ждет критичных оценок ее материнской роли со стороны мужа, его или своей матери или сестры, сиделки или кого-нибудь еще, оказавшегося свидетелем ее обращения с ребенком. В большинстве случаев это реальное или предполагаемое осуждение, настоящие или воображаемые придирки к заботе о своем отпрыске приводят ее в состояние обеспокоенности. Что касается меня, то, до тех пор пока мне не удастся заручиться очень весомой и обоснованной поддержкой моих действий, чей угодно нелестный отзыв по поводу их или хотя бы подозрение, что кто-то критично оценивает мои действия, заставляет меня волноваться. Следовательно, до тех пор пока мать не составит самое полное представление о своих социальных обязанностях, выполнение которых является ее материнским долгом, и о том, что ей нужно делать, чтобы выполнять их хотя бы удовлетворительно, и, кроме того, пока она не осознает, почему другие люди имеют на сей счет другое мнение и осуждают ее, любая критика ее обращения с ребенком или даже подозрение, что кто-то неодобрительно к этому относится, вселяют в нее тревогу. А если вспомнить, что тревога, испытываемая матерью, вызывает тревогу у младенца, станет понятно, что сложность и трудоемкость ухода за беспокойным младенцем так или иначе заставляют ее допускать некоторые промахи, которые в свою очередь вызывают нарекания окружающих.

 

Этот замкнутый круг лежит в основе интереса психиатров к динамической структуре семьи как социальной группы, внутри которой проходит младенчество их пациентов. Когда я был начинающим психиатром и посещал конференции, организованные моими более опытными коллегами, мне приходилось слышать истории болезни, изучая которые выступающий добирался даже до прапрадедов больного. В докладах содержались данные о том, кто из них закончил жизнь в психиатрической клинике, кто оказался в тюрьме, а кто занимал высокую должность в одном из университетов и т. д. И вся эта замечательная, уходившая корнями в далекое прошлое генеалогия приводила к женщине, которая вышла замуж и в процессе тяжелых или легких родов, произвела на свет человека, впоследствии ставшего нашим пациентом. В период младенчества у него возникали или не возникали проблемы с питанием (когда я был начинающим психиатром, данному симптому еще не уделяли особого внимания, это произошло чуть позже), а немного спустя он научился

 

126

 

Глава 7

 

ходить, говорить и пользоваться горшком. И вот теперь все это многообразие слухов и достоверных сведений представало перед нами, воплотившись в человеке, страдающем психическим расстройством. На протяжении последующих лет мы проявляли к пациенту неусыпный интерес, благодаря чему он - к своему величайшему восторгу или разочарованию, в зависимости от ситуации - превращался из психически больного человека в полноценного члена общества. А уже потом мы обнаруживали, что, судя по всему, упустили из виду многие аспекты этой чрезвычайно запутанной наследственности (о которой пациент в лучшем случае имел самое общее представление), поскольку, не располагая в полной мере как подтвержденной, так и неподтвержденной информацией, мы не смогли сделать обоснованный вывод о причинах, вызвавших у пациента такое искаженное представление о большинстве окружающих его людей. В конце концов мы выдвигали предположение, что проблемы пациента в большинстве своем являются следствием испытываемой тревоги. Как следствие возникала необходимость охарактеризовать феномен тревоги. Здесь мы исходили из тех трудностей, которые появлялись в ходе лечения, - что, надо отметить, принесло значительно большие плоды, чем составление генеалогического дерева семьи пациента, - и в результате, наконец, возвращались к исследованию развития системы снижения тревоги в структуре личности человека. Теперь я попытаюсь рассказать вам об истоках тревоги - о том, какие факторы оказывают влияние на ее возникновение в жизни человека. Нам придется вернуться очень далеко назад, что, собственно, и обусловливливает огромную роль структуры семьи, в которой младенец проводит первые месяцы своей жизни.

 

Тщательно изучив структуру семьи, мы можем обнаружить, что помимо матери в жизни младенца присутствовали другие люди, оказавшие огромное влияние на первые этапы его развития задолго до того, как между ними и ребенком возникли непосредственные значимые интер-персональные взаимоотношения. Более того, в большинстве случаев некое лицо, не являющееся матерью ребенка, устанавливает постоянные значимые непосредственные интерперсональные взаимоотношения с еще очень маленьким ребенком. Порой сиделка, а нередко и медсестра берет на себя часть работы по обеспечению удовлетворения потребностей младенца в ситуациях, которые они интегрируют. Все, кто замещает мать в выполнении ее функций, со своей стороны персонифицируют младенца, а формирующиеся персонификации играют важную роль в формировании их переживаний и ожиданий, относящихся к младенцам как классу и к данному конкретному ребенку.

 

Впоследствии в поведении кого-то из выполняющих материнские функции лиц могут найти отражение особые ожидания, связанные с другими людьми, проявления которых я в дальнейшем буду именовать термином недоброжелательность. Действия такой недоброжелательной фигуры никак нельзя назвать заботой, направленной на удовлетворение потребностей младенца; вместо этого она может отшлепать младенца или как-то иначе его напугать. Поскольку недоброжелательное поведение также ведет к возникновению тревоги у младенца, результат <схватывания> этого человека, модифицируясь, превращается в переживание плохой матери. Давайте снова возьмем для примера уже знакомую нам мать

 

127

 

Часть 2

 

семерых детей, седьмой из которых и является сейчас предметом нашего разговора. Предположим, что первой и второй были девочки и что старшая из них выросла трудным подростком, что, впрочем, не такая уж редкость, и большую часть времени она проводит на улице. Вторая девочка превратилась в мамину помощницу, многое делала по дому, на протяжении многих лет чувствуя себя ненужной и забытой, и, как сказала бы ее тетя, стала очень непослушной. И вот появляется седьмой ребенок, мамина помощница берет на себя большую часть заботы, которую относительно взрослый человек должен оказывать младенцу. В ее обязанности не входит кормить ребенка грудью, но она должна укрывать младенца, менять ему пеленки и т. д. В том случае, если мамина помощница демонстрирует недоброжелательность, - это станет нам с вами ясно несколько позже, - ее действия уже не укладываются просто в теорему заботы. Ухаживая за ребенком, мамина помощница порой будет вести себя грубо, ругаться, шлепать младенца и всячески его тревожить. Но, совершая все эти неблаговидные действия, мамина помощница не будет ощущать полной сладости и удовлетворения от содеянного, так как прекрасно знает, что если свидетельницей этих страшных зверств по отношению к новорожденному младенцу вдруг окажется мать или кто-нибудь, кто расскажет ей об этом, то мама оторвет голову своей доченьке или сделает что-нибудь в этом роде. Возмездие, настигающее мамину помощницу за эти мелкие акты вредительства, которые вскоре перестают быть тайной, разжигает в ней не только тревогу, но и злобу. В такой ситуации переживание младенца в равной степени включает компоненты тревоги и страха; и это переживание, относящееся к самому раннему этапу младенчества, абсолютно идентично тому, что он переживает при взаимодействии с испытывающей тревогу матерью; таким образом, все эти переживания структурируются в инфантильную рудиментарную персонификацию плохой матери. В условиях, когда непреодолимые обстоятельства вынуждают передать значительную часть заботы в руки недоброжелательного заменяющего мать лица, большая доля контактов младенца с самой матерью также сопряжена с возникновением тревоги, так как едва ли она в состоянии <примириться> с тем уходом, который получает ее ребенок. Таким образом, появляются две или несколько фигур, постоянно заставляющие младенца испытывать тревогу, результаты <схватывания> которых структурируются для него в первичную персонификацию плохой матери.

 

Достаточно очевидно также и то, что человек, выполняющий часть материнских функций, равно как и сама мать, может быть заботливым и не испытывать тревоги. В этом случае младенец относит результаты процесса <схватывания> двух или нескольких людей к первичной персонификации хорошей матери. Если все обстоит именно так и у матери есть очень хорошая помощница - говоря <хорошая>, я имею в виду, что она не мешает заботиться о ребенке, - то у нее будут все основания быть довольной уходом, который получает ее ребенок, и обе они будут пребывать в состоянии относительного спокойствия. Следовательно, когда кто-то из них находится рядом с младенцем, он получает заботливое содействие, способствующее удовлетворению потребностей, и испытывает сравнительно незначительную тревогу. Если в период раннего младенчества,

 

128

 

Глава 7

 

когда процесс персонификации только зарождается, складывается подобная ситуация, у ребенка формируется персонификация хорошей матери, переживание которой (с нашей точки зрения) складывается из переживаний двух фигур, но которая при этом не носит дифференцированного характера.

 

Эти два случая, относящиеся к разряду достаточно распространенных ситуаций, весьма красноречиво иллюстрируют всю сложность формирования у младенца персонификации, служащей предпосылкой для развития персонификации значимых людей, которых младенец зрительно и аудиально дифференцирует из общего потока переживаний. Я уже несколько раз вскользь упоминал о том, что, когда информация, получаемая посредством зрительных и слуховых рецепторов, становится материалом для предвосхищения и интеграции способствующих удовлетворению ситуаций, различия между лицами, о которых идет речь, как правило, приобретают большую выраженность. Я еще не рассматривал этот феномен достаточно детально, но предполагаю, что различия между 'на-стоящими' людьми, с присутствием которых связано возникновение тревоги, младенец замечает раньше, чем различия между людьми, обеспечивающими удовлетворение потребностей; причиной тому являются крайняя нежелательность переживания тревоги ребенком и необходимость избежать ее возникновения. Вероятно, на средних и ближе к поздним фазам младенчества, когда младенец достигает уровня, позволяющего дифференцировать информацию, полученную через дистанционные рецепторы - посредством зрения и слуха, дифференциация людей, заставляющих его испытывать тревогу (мать или мать и ее недоброжелательная помощница), происходит на основе идентичных по своей природе и функциональной значимости характеристик, которые позже получат название запрещающих жестов. Эти запрещающие жесты включают интонации и другие голосовые модуляции, изменения выражения лица и т. д. материнской фигуры.

 

Итак, в двух приведенных мною примерах, в первом из которых фигурировала тревожная мать и ее недоброжелательная помощница, а во втором - две спокойные и заботливые женщины, я подчеркнул, что, поскольку переживание, объективно связанное с двумя лицами, может объединяться в первичную персонификацию плохой или хорошей матери, эту персонификацию можно назвать комплексной. С нашей точки зрения, именно комплексная персонификация может включать характеристики, объективно присущие двум разным людям. Значение этой комплексности заслуживает значительно более подробного анализа. Нет никаких оснований утверждать, что в своих переживаниях младенец группирует эти <бесполезные> знаки. Объединение переживаний, связанных с двумя считающими себя независимыми друг от друга людьми, в один знак служит первичным проявлением исключительно важной способности, которую нельзя относить к разряду специфически человеческих. Такое объединение в один знак переживаний двух (по их мнению) разных людей ни в коем случае нельзя рассматривать как случайное совпадение или просто <смешивание>. Полагать, что младенец просто <смешивает> в одной рудиментарной персонификации элементы переживаний, связанных с двумя разными людьми, матерью и лицом ее заменяющим,

 

5 Салливан ] ?Q

 

Часть 2

 

значит заранее исключать для себя возможность познать процесс развития личности. Напротив, младенец дифференцирует переживания, возникающие при взаимодействии с одной (с нашей точки зрения) из идентичных фигур, формируя рудиментарные персонификации, а именно персонификации хорошей и плохой матери.

 

Кто-то из вас, вероятно, недоумевает, откуда я все это знаю, из какого таинственного источника я черпаю информацию о том, что переживает младенец, скажем, не достигший возраста шести месяцев. Я уповаю лишь на то, что вы были терпеливы в своем ожидании и крепки в своей вере, что рано или поздно я поделюсь с вами секретом, - это я сейчас и попытаюсь сделать.

 

Предполагаемая корректность данного заключения: о том, что младенец дифференцирует переживание 'настоящей' матери как две персонификации - хорошей и плохой матери, подтверждается целым рядом сопровождающих процесс развития событий, относящихся к последующим стадиям развития. Иными словами, на основании данных, характеризующих более поздние этапы младенчества, - значение которых вполне понятно, - я делаю выводы о том, что можно наблюдать на ранних стадиях младенчества и что, по-видимому, тесно связано с информацией о последующих стадиях, несмотря на то что актуальные для этого периода процессы и явления не поддаются непосредственному наблюдению, и этим обусловлены определенные сложности получения сведений о них. Такой подход к научному знанию может показаться весьма рискованным, если не сказать порочным, но исследование любой новой области было бы практически невозможно, не имей мы возможности, опираясь на достоверно существующие данные и предположения, переносить полученные выводы на еще не изученные участки этой новой области. И поэтому, выдвигая данную доктрину персонификаций, формирующихся на ранних стадиях младенчества, я вынужден основываться на знании о событиях более позднего периода, и, возвращаясь назад, делать ретроспективный вывод о том, что, согласно моим представлениям, должно было происходить на этом этапе.

 

Дифференцирование и структурирование младенцем того, что первоначально являлось прототаксическим переживанием, в более сложные элементы переживания, которые я именую знаками, является результатом совокупного действия двух факторов. Одним из этих факторов является возможность структурировать переживание таким образом. Так или иначе, вы всегда должны принимать это во внимание; обоснование возможности существования какого-либо явления обязательно должно предварять какие бы то ни было заключения в отношении его природы. Тот факт, что не достигший шестимесячного возраста младенец может формировать знаки, по моему глубокому убеждению, легко подтвердить, внимательно понаблюдав за поведением практически любого полугодовалого младенца. Это дает мне право утверждать, что возможность именно такой структурной организации переживания вполне доказуема. Могу также отметить, что этот феномен встречается не только у человека, но и, насколько мне известно, у жеребят и щенков. Помимо исключительного по значимости фактора возможности важную роль играет также фактор функциональной полезности данных знаков для интеграции ситуаций,

 

130

 

Глава 7

 

обеспечивающих удовлетветворение потребностей, а также минимизацию тревоги или уход от нее, что приобретает большое значение на первых этапах внеутробной жизни. Именно это я имею в виду, когда упоминаю о <полезном> или <бесполезном>, хотя использование подобной терминологии легко может привести к серьезным заблуждениям. Но вам следует помнить, что, говоря о <полезности> знака и об отсутствии на ранней стадии младенчества <бесполезных> знаков, я имею в виду функциональную полезность, т. е. возможность интенсификации функциональной активности, играющей жизненно важную роль в процессе удовлетворения потребностей или ухода от тревоги. В данном контексте мы с вами ограничимся лишь таким пониманием достаточно сомнительных терминов <полезный> и <бесполезный>, и мне хотелось бы верить, что в наши рассуждения не закрадется ни одно из их многочисленных, но совершенно ненужных нам значений. Важно подчеркнуть, что выход младенца за пределы прототаксиса путем дифференциации и структурирования первичных переживаний является полезным привнесением в ин-тегративные тенденции и, как я уже говорил ранее, это полезное привнесение находит отражение в процессах вспоминания и предвосхищения.

 

Я повторяю: нет никаких оснований утверждать, что в структуре переживаний младенца формируются бесполезные знаки. А следовательно, мы не можем говорить о дифференциации настоящей заботливой матери и ее заботливой помощницы в ситуациях, когда младенец удовлетворяет свои потребности, так как по многим причинам на протяжении первых месяцев жизни такая дифференциация никоим образом не внесла бы никаких изменений в процесс удовлетворения потребностей. Точно так же в первые месяцы жизни дифференциация тревожной матери и ее тревожной и недоброжелательной помощницы никак не помогла бы младенцу избежать тревоги или минимизировать ее (на этом этапе предпочтение отдается избежанию). Суть происходящего с младенцем совершенно не меняется от того, взаимодействует он с матерью или с ее помощницей; единственная <цель>, имеющая на этот момент значение, избежать тревоги, а поскольку тревога уже возникла, для младенца абсолютно не важно, кем является фигура, благодаря которой она появилась, или кем она себя считает.

 

Дифференциация, присущая маленькому ребенку, не затрагивает не-значимые различия, распространяясь лишь на паттерн, за пределами которого явления и процессы существенно отличаются друг от друга. Предстоящее удовлетворение по своей природе антагонистично тревоге, и на первых месяцах жизни личность человека, сигнализирующего о предстоящем удовлетворении, не имеет принципиального значения. Важно лишь то, что младенец получает возможность интегрировать интерпер-сональную ситуацию и осуществлять активность, направленную на ее разрешение.

 

А теперь мне бы хотелось напомнить вам, с чего начался наш разговор, отметив, что даже простейший пример интерперсональной ситуации, а именно присутствие соска между губами, интегрируется и поддерживается с двух сторон - существующими у младенца потребностями в воде и пище и возникающей в связи с этим у матери потребностью заботиться о нем. Сейчас, я думаю, самое время подчеркнуть, что, когда

 

Часть 2

 

речь идет о первых месяцах жизни, информация, которая мне или вам может казаться совершенно необходимой для адекватного восприятия ситуации, нисколько не облегчает деятельность младенца, направленную на приближение удовлетворения, т. е. его вклад в интеграцию ситуации присутствия соска между губами и активность, которую он осуществляет для поддержания и разрешения ситуации, потребляя количество жидкости и питательных веществ, достаточное для реализации потребностей. Полная интеграция ситуации, способствующей удовлетворению потребности, происходит, когда обладательница соска располагает сей желанный объект в зоне досягаемости для рта младенца. Осуществление этого поведенческого акта обусловливает отсутствие тревоги. Именно в этом в период раннего младенчества и заключается интерперсональное содействие, необходимое для поддержания жизнеспособности ребенка. На ранней стадии младенчества единственным значимым показателем является наличие или отсутствие тревоги у относительно взрослой фигуры, содействие которой необходимо для младенца. Как я уже говорил, если этот человек испытывает тревогу, то как уровень активности, так и степень удовлетворения потребности снижаются или полностью сходят на нет, а младенец страдает от переживания тревоги. Вот на этом основании я с большой уверенностью заявляю о существовании в структуре первичных переживаний младенца двух комплексных знаков, символизирующих хорошую и плохую или вызывающую тревогу мать.

 

Итак, я представляю на ваше рассмотрение идею о том, что у младенца непременно существуют две персонификации любой выполняющей материнские функции фигуры, за исключением ситуации невероятно удачного стечения обстоятельств, и что младенец на самых ранних стадиях жизни нуждается только в двух персонификациях, распространяющихся на всех окружающих людей, которые так или иначе принимают участие в заботе о нем. Поскольку мы сейчас говорим о взрослых, составляющих непостижимый для младенца мир, то у каждого из них обязательно формируется своя собственная, отличная от других персонификация младенца. Я надеюсь, что к настоящему моменту вы полностью уяснили для себя, что персонификации, если рассматривать их с метафизической точки зрения, не тождественны персонифицируемому организму или человеку.

 

Кормление как интерперсональное переживание

 

Можно смело утверждать, что с момента первого кормления переживания приобретают статус фактора, влияющего на процесс становления личности. Этому, вероятно, предшествуют прототаксические переживания, связанные с установлением дыхательного цикла и необходимой температуры тела, но в связи с частым функционированием оральной зоны именно это ощущение, которому вскоре предстоит модифицироваться в первичные персонификации, лежит в основе столь глобального процесса. К экстрафизиологическим факторам ситуации кормления относятся формирующаяся у младенца персонификация хорошей матери и одна или несколько персонификаций младенца, формирующиеся у матери. Хоро-132

 

Глава 7

 

шая мать появляется в результате распознавания или дифференциации хорошего и приносящего удовлетворение соска. Иными словами, он диф-ференцируется как паттерн переживания, значительно отличающегося от переживания соска, обусловливающего возникновение тревоги. Персонификация формируется на основе распознавания многочисленных классов сосков, о которых речь шла несколько раньше, по своему характеру принципиально отличных от соска, вызывающего тревогу, а ощущения) воспринимаемые дистанционными рецепторами, дополняют первичную информацию, получаемую непосредственно через оральную зону. Изучив все эти факты, я пришел к понятию орального динамизма, который так или иначе связан с областью рта, но на самых ранних стадиях может также включать и слуховой канал, поскольку единственное, что в этот период слышит младенец, - это его собственный голос. По прошествии определенного отрезка времени после рождения аудиальная зона превращается в самостоятельную зону взаимодействия. Из всех объектов окружающего мира именно многочисленные классы сосков становятся важной частью паттерна переживания, т. е. персонификации хорошей матери; но даже эта его часть охватывает ощущения, поступающие из экстраоральных зон, к которым относятся хватательные части рук, ягодицы и ноги. Ситуация кормления включает в себя как основной элемент - присутствие соска между губами младенца, играющий центральную роль, так и дополнительную информацию, полученную в результате распознавания различных классов сосков и т.д.; а кроме того, в нее входят определенные движения рук и т. д.

 

Достаточно очевидный характер носят различия между так называемыми <кормлением лежа> и <кормлением в вертикальном положении>. Основываясь на всевозможных мелких движениях, мы можем относительно четко установить эти различия. Я говорю сейчас о развитии личности в период, скажем, до достижения младенцем шестимесячного возраста. К этому моменту ребенок уже начинает овладевать некоторыми навыками использования рук и ног для манипуляций с телом и одеждой матери, которые мы называем мелкими движениями. У человека, как мне кажется, эти движения не слишком тесно связаны с процессом получения молока из материнского соска, и все же они входят в паттерн, т. е. приобретают, как мы могли весьма опрометчиво заявить, статус действий, обычно сопровождающих процесс кормления. И даже в таком юном возрасте мелкие движения - которые, по-видимому, обеспечивают возникновение ощущений, формирующих персонификацию хорошей матери и составляющих часть младенческого переживания ситуации кормления - несколько различаются, когда мать кормит ребенка лежа и когда она делает это сидя. Мелкие движения, особенно те, в которых задействованы кисти и стопы, - это не просто моторные движения, сопровождающие кормление, - по сути дела, они являются элементами поведения, которые могут проявиться у человека в форме паттернов поведения спустя годы после того, как он перестанет питаться материнским молоком. Некоторые из них проявляются в состоянии усталости, рассеянности и в других обстоятельствах в виде весьма своеобразных манерных движений.

 

Сейчас мы с вами рассматриваем не столько оральную зону младенца и зону молочной железы матери, сколько интеграцию ситуации кормле-Часть 2

 

ния и не столько молоко, тепло и запах материнского тела и т. д., относящиеся к первичным аспектам процесса, сколько характер переживания ситуации кормления младенцем. Роль важных факторов также играют некоторые другие виды чувствительности. Например, чувствительность кистей рук младенца; персонификация хорошей матери, интегрированная младенцем в ситуации кормления, наравне с элементами, регистрируемыми при помощи зрения и слуха, включает элементы, которые можно хватать, толкать, тянуть, тереть, или как-то еще касаться их чувствительной поверхностью ладоней или подошв. Поскольку все эти ощущения ассоциируются у младенца с ситуацией кормления, можно предположить, что они являются составляющими персонификации хорошей матери, которая, как вы наверняка помните, может представляться ему кем угодно, только не тем взрослым человеком, каковым ее, вероятно, воспринимают окружающие.

 

У многих млекопитающих, которым присущи мелкие движения, поведение такого рода тесно связано непосредственно с областью молочной железы, но что касается человека, то, как мне кажется, грудным младенцам так же свойственны манипуляции с прядями материнских волос, как и с грудью матери. Несмотря на то что мелкие движения младенца могут не иметь практически никакого отношения к механизму поступления молока из соска в рот, это тем не менее ничуть не умаляет подлинного значения этих движений для формирования персонификации источника молока - хорошей матери.

 

Общие и зональные потребности

 

Факторы биологической организации, обеспечивающие поступление энергии, трансформация которой происходит в нескольких зонах взаимодействия, проявляются в этих зонах в виде динамизмов; кроме того, мне представляется важным упомянуть о наличии у младенца таких явно выраженных потребностей, как потребность сосать, ощупывать, манипулировать ртом и руками и т. д. Мы с вами уже говорили о двух основных видах динамизмов, лежащих в области интересов психиатрии; ко второму из них относились динамизмы, концептуализированные на основании особенностей процессов трансформации энергии, происходящих в той или иной зоне взаимодействия. Ранее -- когда речь шла о втором или третьем месяце внеутробной жизни младенца - мы рассматривали потребность в воде и пище, удовлетворяемую в процессе кормления, как динамизм, ин-тегративную тенденцию, находящую отражение в соответствующем поведении младенца. Но сейчас мы уже можем говорить об оральной зоне как о самостоятельном динамизме, проявлением которого является потребность в сосании, равно как в движениях рук отражается потребность в ощупывании, манипулировании и т. д.; кроме того, оральная зона предполагает осуществление многочисленных манипуляций. Мы можем говорить об оральной и мануальной зонах как о служебных механизмах, обеспечивающих функционирование динамизмов другого класса, а именно потребностей; но эти зоны, сами будучи динамизмами, отражают зональные потребности, примером которых может служить потребность в сосании.

 

Глава 7

 

Итак, говоря о зональных потребностях, необходимо отметить, что их функция заключается в обеспечении количественного аспекта разрешения ситуаций, интегрируемых общими потребностями, а именно потребностями в кислороде, воде, пище, и т.д.; но нужно также сказать, что зональные потребности часто, если не всегда, выходят за рамки данного аспекта. Качество, о котором мы сейчас говорим, характеризует энергию, поступающую в зону взаимодействия для трансформации энергии в процессе работы, направленной на взаимообмен со средой, происходящий в этой зоне. Другими словами, на начальных этапах развития энергия, предназначенная для трансформации в оральной зоне, может существенно превышать то количество, которое необходимо для удовлетворения потребностей в воде и пище; и этот избыток выплескивается в активность, не являющуюся необходимым условием реализации этих потребностей, но зато дающую начало потребности в упражнении этих функций (назовем это так), присущих данной конкретной зоне взаимодействия. Таким образом, количество энергии, трансформация которой обеспечивает процессе сосания, может несколько превышать соответствующие энергозатраты, и ее излишек находит выход в потребности сосать, не связанной с соском, и тем более - с получением из него молока.

 

Много лет назад неоценимый вклад в разработку комплексного подхода к психиатрической теории внесла работа доктора Дэвида М. Леви (David М. Levy), посвященная именно этой проблеме, впервые появившейся в его исследовании взаимосвязи сосания большого пальца и легкости получения молока из соска материй Если бы потребность в пище можно было легко удовлетворить просто сосанием, то дети гораздо чаще сосали бы все, до чего они в состоянии дотянуться; например, младенец вполне может обхватить губами свои верхние и нижние конечности и сосать их. Дальнейшее развитие предложенный доктором Леви подход нашел в изучении процесса клевания у цыплят. В результате проведенного эксперимента также было обнаружено, что, если эти маленькие птички без труда получали достаточное количество пищи, они начинали клевать себя и других и порой, реализуя зональную потребность, практически полностью лишали друг друга оперения. Вот вам пример трансформации излишков энергии, которая предназначена для активности оральной зоны, направленной на получение пищи. '

 

Таким образом, практически сразу после рождения зоны взаимодействия начинают функционировать как самостоятельные динамизмы, и в каждой из них трансформируется относительно неизменная часть энергии, обеспечивающей поддержание жизнеспособности организма; а энергия трансформируется только в процессе работы. Следовательно, существует зональная потребность в сосании и т. д., являющаяся дополнительной по отношению к общей потребности в пище или, по крайней мере, связанная с ней. Если зональная потребность не обеспечивает поступление пищи, то дело приобретает очень серьезный оборот. Но если зональная потребность превышает уровень, необходимый для поступления достаточного количества пищи, то поведение, направленное на снятие напряжения в оральной зоне, также несколько выходит за рамки необходимого для утоления голода и жажды. Нужно отметить, что в оральную зону поступает большое количество энергии, а оральные потребнос-135

 

Часть 2

 

ти в отличие от общих имеют величайшее значение для понимания процесса развития личности. Здесь есть о чем поразмыслить.

 

Анальная и уретральная зоны в системе интерперсональных переживаний

 

А теперь давайте обратимся к двум другим важнейшим зонам взаимодействия, опосредующим сосуществование младенца с окружающей средой, а именно к анальной и оральной зонам. Эти участки связаны с выводом из организма отработанных продуктов жизнедеятельности и излишков жидкости. Соответствующую общую потребность можно назвать потребностью в освобождении от жидких и твердых продуктов, связанных с взаимопроникновением со средой и функциональной активностью организма. Напряжение, обусловливающее появление этих потребностей, ощущается как периодически возникающая потребность опорожнить прямую кишку и мочевой пузырь; центральную роль в переживании этих потребностей играет напряжение, появляющееся в двух системах нейромускулярных органов. Следует обратить внимание на некоторые особенности, характеризующие подход к изучению данного вопроса. Когда я говорил о потребности в воде и пище, я не выделял отдельные органы, с которыми могло быть связано ощущение этих потребностей; но, вероятно, из-за того, что анальная и уретральная зоны составляют область, где происходит 'выброс' отходов жизнедеятельности организма, и по некоторым другим причинам, разговор о которых еще впереди, эти зоны и соответствующие им потребности можно разделить по взаимосвязи с определенными нейромускулярными системами. Вероятно, благодаря более высокой ценности выживания каждого отдельного организма, у млекопитающих выработался механизм периодичного вывода переработанных продуктов жизнедеятельности, особенно это касается более густых испражнений.

 

Мне кажется, сейчас самое время обсудить некоторые предположения, построенные на моих собственных наблюдениях, но, насколько мне известно, не подкрепленные чьими-либо еще наблюдениями, исследованиями или экспериментами. Разумеется, проведенные мною эксперименты и наблюдения ни в коем случае не могут считаться достаточным основанием для подтверждения этих предположений. Мне бы хотелось особенно подчеркнуть элемент содействия или создания условий для выведения из организма фекальных масс. Как удовлетворение потребности младенца в воде и пище, так и выведение мочи и экскрементов требуют содействия относительно взрослой материнской фигуры, которое в данном случае сводится к тому, чтобы снять с ребенка мокрую одежду, сменить пеленки, а также удалить фекалии с поверхности его тела и окружающих его предметов. Удаление фекалий предполагает помимо прочего очищение запачканных ими областей, особенно слизистой оболочки анального отверстия.

 

Характер тканей, которые, по нашему представлению, являются внутренними покровами организма, как правило, значительно отличается от характера тканей, которые мы считаем внешними покровами тела. Итак,

 

136

 

Глава 7

 

когда я говорю о том, что <мы считаем> внутренним, я не имею в виду нечто, находящееся глубоко внутри. Носоглотка, ротовая полость и желудочный тракт в определенном смысле находятся вне тела; но в то же время они являются частями организма и по различным причинам ограничены его рамками так, что покров или мембрана, отделяющие их от чуждых организму веществ, по своей природе отличаются от кожного покрова, ногтей, волос и т. д., принадлежность которых к разряду внешних не вызывает никаких сомнений. Особенно важными характеристиками этих квазивнутренних оболочек, на которые мне хотелось бы обратить ваше внимание, являются секреция слизи и наличие у них ресничек, предназначенных для перемещения веществ и т. д. Слизистые оболочки соединяются с кожным покровом, а место их соединения всегда является зоной взаимодействия организма со средой, хотя, скажем, ухо может служить примером зоны, не имеющей внешней слизистой оболочки. Участки тела, покрытые слизистыми оболочками, подвергаются большому риску всевозможных повреждений - что обусловлено особенностями кровоснабжения обоих видов тканей - и практически всегда содержат многочисленные рецепторы, как будто предназначенные для защиты этих хрупких конструкций, состоящих из двух различных покровов. Слизистая оболочка пищеварительного тракта заканчивается анусом - иными словами, он открывается вовне анальным отверстием; как и в области губ, здесь происходит сочленение слизистой оболочки с кожным покровом. В связи с этим среди рецепторов, расположенных в области анального отверстия пищеварительного тракта, выделяется особый класс рецепторов, которые, строго говоря, не будучи отнесены к разряду дистанционных, можно назвать бесконтактными рецепторами.

 

Как я уже говорил, удаление фекалий, являющееся частью ухода за младенцем, предполагает очищение запачканных ими областей, особенно слизистой оболочки анального отверстия. Окончания афферентных нервов (т. е. рецепторы) принимают информацию и передают ее дальше; таким образом, анальная область обеспечивает поступление большой части ощущений, возникающих в анальной зоне взаимодействия. Специфическим аспектом чувствительности, присущей анальной зоне, о котором я уже упоминал, можно считать ее квазидистанционный характер, который детерминирует выделение из организма фекальных масс. Говоря <детерминирует>, я не хочу сказать, что он является причиной этого процесса, он лишь показывает, произойдет выделение в данном случае или нет. В промежутках между опорожнениями фекалии скапливаются в одном из отделов пищеварительного тракта, напряжение мускулатуры стенок которого действует на самый дальний из трех сфинктеров, что и создает позывы к дефекации. Сфинктеры - это круглые мышцы, замыкающие какой-либо канал, и сейчас нас с вами интересуют три из них, расположенные в прямой кишке, и два, регулирующие деятельность мочеиспускательного канала. Между прочим, с другой стороны пищеварительный тракт заканчивается мышцей, по структуре идентичной сфинктеру и носящей название orbicularis oris (кольцевая мышца рта - лат.). Она тоже представляет собой кольцеобразное скопление мышечной ткани, хотя ее первоначальные очертания изменяются формой рта; ее функционирование в значительно большей степени подвержено модификаци-137

 

Часть 2

 

ям, чем деятельность других сфинктеров, и, кроме того, протекает во взаимодействии с другими мышечными образованиями, поскольку сфинктеру, замыкающему оральный конец тракта, редко выпадает возможность функционировать самостоятельно, разве что когда вы играете на духовом музыкальном инструменте.

 

Как я уже отмечал, давление мускулатуры стенок ректального отдела пищеварительного тракта на самый дальний из трех сфинктеров, вызывает позывы к дефекации. Итак, мы должны различать прямую кишку, в которой происходит первоначальное накопление фекальных масс, и анальный канал, начинающийся с внутреннего сфинктера, проходящий через средний и внешний сфинктер и заканчивающийся анальным отверстием. Структура этого канала требует своевременного освобождения от скапливающихся в нем экскрементов; если же этого не происходит, она обусловливает возникновение определенных достаточно ярких ощущений. Эти ощущения, возникающие благодаря наличию в канале многочисленных рецепторов, выражаются в переживании дискомфорта и означают, что канал не просто забит фекальными массами, а в нем присутствует нечто, что должно быть немедленно выведено наружу.

 

В старшем возрасте вывод фекалий при наличии в анальном канале другой фекальной массы, как правило, задерживается до момента прекращения контакта этих фекальных масс с расположенными в анусе ква-зидистанционными рецепторами, а когда фекальная масса перестает воздействовать на эти рецепторы и процесс дефекации завершается, в анальный канал поступает другая масса. Все, о чем я вам сейчас рассказал, будучи подвергнуто проверке при помощи исследования, может оказаться не соответствующим истине, но я, как мне кажется, имею достаточно веские основания утверждать, что это именно так. Неоспоримым фактом является то, что для осуществления акта дефекации необходимо прекращение контакта фекальной массы с анусом. Вам это может показаться совершеннейшей тривиальностью, но в действительности данный факт имеет для теории несоизмеримо большее значение, чем многое из того, что нам преподносится с особой напыщенностью.

 

В структуру поведения младенца, направленного на удовлетворение потребности в дефекации, входит расслабление анальных сфинктеров и соответствующее усиление напряжения мускулатуры стенок ректального канала, вызывающее опорожнение анального канала. В период раннего младенчества, возможно сразу после рождения, фактор выведения фекалий приобретает большое значение и играет немаловажную роль в переживании заботы, составляющей для младенца часть персонификации хорошей матери.

 

Мочеиспускание регулируется во многом аналогичным уже описанному выше механизмом полости с мускулистыми стенками, напряжение которых оказывает давление на внутренний из двух сфинктеров. Канал между первым и вторым сфинктерами, так же как и анальный канал, должен быть опорожнен, в результате чего в нем возникают определенные ощущения, непосредственно сопровождающие процесс мочеиспускания. Эти ощущения блокируются на время непосредственного перемещения мочи от первого сфинктера ко второму и возникают, только когда этот естественный, успешно протекающий процесс прерывается или под-Глава 7

 

ходит к концу. И в том и в другом случае в ограниченных сфинктерами участках мочеиспускательного канала возникает ощущение, появление которого, согласно паттерну, должно свидетельствовать о наполненности и которое исчезает после опорожнения канала. Мускулатура этих участков обеспечивает автоматическое опорожнение мочеиспускательного канала, если только что-либо не препятствует этому процессу. Важнейшее различие между механизмами, осуществляющими вывод из организма мочи и фекалий, заключается в том, что в мочеиспускательном канале находится два, а в анальном - три сфинктера.

 

Что касается механизма мочевыделения, то следует отметить значительные различия в морфологическом строении мужчин и женщин, являющиеся результатом слияния некоторых отделов репродуктивной системы с отделом мочевыводящих путей. Эти различия не имеют принципиального значения на первых этапах развития человека, и, говоря о периоде младенчества, мы вполне можем ими пренебречь. Уретра, канал, по которому моча, накапливающаяся в мочевом пузыре, выводится из организма, заканчивается отверстием, окруженным слизистой оболочкой и выходящим на головку пениса у мужчин или открывающимся в вульву, в непосредственной близости от клитора, у женщин. Оболочка уретры соединяется с особым эпителием, содержащим специальные рецепторы, механизм функционирования которых запускается значительно позже, когда динамизм сексуального желания достигнет необходимого уровня сформированности.

 

Наиболее важные ощущения, связанные с носящим периодичный характер процессом выведения мочи, возникают, во-первых, в глубже расположенном, ограниченном сфинктерами участке уретры, во-вторых - в периферической области уретры и, в-третьих - на участках поверхности, вплотную примыкающих к уретральному отверстию. Как вы, наверное, обратили внимание, я не упоминал о давлении, оказываемом на внутренний сфинктер, которое является вторым важным отличием этой системы от анального механизма. Именно растущее давление фекальной массы, усиливаемое давлением стенок прямой кишки на внутренний сфинктер анального канала, обычно воспринимается как потребность в дефекации. Однако если говорить о потребности в мочеиспускании, то, насколько мне известно, она загадочным образом связана с прохождением небольшого количества мочи через внутренний сфинктер, в результате чего она воздействует на ограниченный сфинктерами участок, обладающий особой чувствительностью, что вызывает настойчивое желание мочиться. Я не знаю, в какой степени давление на уретральный сфинктер может являться компонентом переживания, но так или иначе оно носит значительно менее острый характер, чем в ситуации с анальной зоной.

 

Уже на ранних стадиях младенчества имеют место значительные различия в проявлениях этих двух выделительных систем, состоящие, например, в том, что значение потребности в содействии, связанном с процессом мочеиспускания, - иными словами, потребности в заботе, направленной на удовлетворение потребности мочиться, - главным образом обусловленной необходимостью поддержания постоянной температуры тела, принципиально отличается от значения аналогичных манипуляций, осуществляемых при возникновении потребности в дефекации. Моча - это соляной раствор, насыщенный азотосодержащими отработанными продуктами жизнедеятельности

 

139

 

Часть 2

 

организма, значительную долю которых составляет мочевина. Она обычно совершенно стерильна с точки зрения присутствия в ней бактерий и других низших организмов; иными словами, она не заражена, как это может показаться, бактериями, дрожжами, грибками и т. д. Моча представляет собой только лишь выделительный секрет, количество и состав которого определяется совокупным действием таких жизненно важных факторов, как баланс электролитов в жидкой среде организма и метаболизм азота. Фекалии же состоят из выделительного секрета и неусваиваемых веществ, попадающих в наш организм вместе с пищей. Их состав и даже их плотность колеблются в очень широких пределах. Они представляют собой прекрасную почву для роста огромного числа низших организмов - бактерий, грибков и дрожжей, продукты жизнедеятельности которых могут оказаться опасными не только для младенца, но и для взрослых. Это становится еще более актуальным с введением в рацион младенца помимо материнского молока других продуктов, что приводит к разжижению выделительного секрета. Другими словами, если питание в полной мере подходит младенцу, его экскременты не содержат клетчатки, а состоят только из слизи и секрета выделительных отделов пищеварительного тракта; но как только в питании происходит какой-то сбой, в них появляется неусвоенное молоко и т. д.; а в дальнейшем, когда младенец уже питается не только молоком и в употребляемой им пище трудноперева-риваемые вещества соседствуют с легкоусваиваемыми, они, в свою очередь, также соединяются с выделительным секретом, образуя фекальные массы.

 

Пищеварительный тракт выполняет функции поглощения, всасывания и выведения. Вырабатываемые в нескольких его участках ферменты обеспечивают химические преобразования веществ с последующим всасыванием их в виде водного раствора или как-то иначе. Химические изменения такого рода, равно как и сам процесс всасывания, имеющие в данном случае первостепенное значение, зависят от времени и от температуры. Скорость, с которой пищевая масса перемещается от оральной к анальной зоне, играет важнейшую роль в поддержании жизнеспособности организма, а степень эффективности усвоения полезных веществ представляет собой сложную функцию от подвижности, состава воды и осмотического напряжения. Через неделю после рождения кишечник младенца приобретает способность перерабатывать пищу и образовывать фекальные массы к тому моменту, когда должно произойти их выведение, но при некоторых обстоятельствах жидкий стул может непроизвольно выделяться на протяжение всей жизни.

 

Материнские функции, выполнение которых в том, что касается мочи, обеспечивает выживание младенца, сравнительно просты. Кроме внимания, которое необходимо уделять непосредственно процессу мочеиспускания, от матери главным образом требуется проследить за тем, чтобы длительный контакт младенца с мочой не повлиял на температуру его тела, не повредил прилежащие покровы, намочив или впитавшись в них. Что же касается ухода, связанного с процессом дефекации, то тут все обстоит иначе. Экскременты необходимо немедленно удалить с поверхности тела. Нужно очистить анальное отверстие и изучить фекальные массы, с тем чтобы определить степень эффективности деятельности выделительной функции, имеющей огромное значение для жизни и развития организма. Такие различия в материнских функциях, осуществ-140

 

Глава 7

 

ляемых в связи с процессами мочеиспускания и дефекации, имеют в своей основе очень важные аспекты. Сдерживание мочеиспускания привело бы к возникновению серьезнейшей проблемы, и помимо контроля за тем, чтобы это не происходило, единственная материнская забота - следить, чтобы младенец не был мокрым, поскольку это влияет на температуру тела, теплообмен или на то и другое одновременно, а в случае достаточно долгого контакта мочи с кожей ведет к неблагоприятным ее изменениям. Но в случае с выделением фекальных масс, представляющих собой благоприятнейшую почву для бактериального разложения, роста грибков, и т. д. все обстоит иначе. Я уже приводил факты, подтверждающие необходимость удаления матерью выделенных экскрементов с анального отверстия после осуществления младенцем акта дефекации. А поскольку быстрый рост детского организма главным образом обусловливается эффективностью работы пищеварительного тракта, любой признак, свидетельствующий о нарушении его функционирования, можно рассматривать как своего рода предупреждение о возможном наличии серьезной проблемы; одним из признаков, обнаружить который может абсолютно каждый, является характер фекалий.

 

Таким образом, анальная зона взаимодействия приобретает интерпер-сональный характер практически сразу после рождения. Функциональная активность, сосредоточенная в анальной зоне, часто является проявлением инфантильной тревоги, особенно в случае, когда материнская фигура испытывает тревогу по поводу выполнения отдельных элементов своих обязанностей. Я имею в виду тех женщин, которым смена пеленок и другие заботы подобного рода кажутся непомерно трудным делом. В данном случае, как и в ситуации с уже рассматривавшимися потребностями, вектор тревоги направлен в сторону, противоположную удовлетворению потребности в дефекации. В результате этого, как правило, происходит сдерживание фекальных масс, сопровождаемое усилением напряжения потребности освободиться от них. В результате эволюционных изменений мы избавились от опасности полного блокирования функции выделения фекалий в ситуации тревоги. Но возникновение тревоги, как правило, отодвигает момент выведения фекальных масс; и в то же время чем больше фекалий скапливается в прямой кишке, тем большее давление они оказывают на внутренний сфинктер и тем острее ощущается потребность от них освободиться. Вмешательство тревоги в область ощущений, связанных с активностью, направленной на осуществление выделительных процессов, станет заметно несколько позже. Но мы должны отметить, что содержание жидкости в фекалиях, в значительной мере зависящее от времени, в течение которого пищевая масса находилась в пищевом тракте, является основополагающим фактором, определяющим консистенцию фекалий. Другими словами, при прочих равных условиях чем дольше фекальные массы остаются в прямой кишке, тем выше их плотность; кроме того, в определенный момент они становятся настолько плотными, а количество фекалий, составляющих единую массу, возрастает до такой степени, что их выделение вызывает у человека болевые ощущения, т. е. их прохождение через анальный канал может быть чрезвычайно болезненным. Следовательно, поскольку тревога, как правило, вызывает задержку фекальных масс, ее возникновение в связи с потребностью в дефекации - скажем, на четвертом, пятом или шестом месяце жиз-Часть 2

 

ни - может послужить причиной болезненности процесса, обеспечивающего удовлетворение потребности в дефекации. Болевые ощущения не препятствуют акту дефекации, и все-таки боль - это не слишком приятное ощущение из области садомазохизма. Таким образом, одним из наиболее значительных эффектов влияния тревоги на функционирование данной зоны взаимодействия является физическая боль, сопровождающая процесс удовлетворения потребности в опорожнении кишечника.

 

Примечания к главе 7

 

' {Примечание редакторов: В курсе цикла лекций, которые Салливан читал в 1948 году, он описывал это несколько иначе:

 

<То, что младенец может делать, согласно нашим гипотетическим представлениям, первоначально строится на его биологически обусловленных способностях, но по сути определяется полезностью активности такого рода. А все, что на этом характеризующемся крайней степенью зависимости этапе жизни - в раннем младенчестве - можно считать полезным, представляет собой новый этап развития дифференциации эффективно функционирующих интерперсональных ситуаций и ситуаций, которые по ошибке вызывали ужасную тревогу.

 

Вначале все взаимосвязи с людьми, являющиеся необходимым условием удовлетворения потребностей младенца, объединяются в одну-единственную персонификацию, которую я, исходя из необходимости дать ей какое-то название, назвал хорошей матерью; а все переживания, порождаемые многочисленными людьми, вызывающими сильную тревогу, сливаются в единую персонификацию, которой я, руководствуясь теми же соображениями, дал название плохой матери. Развитие дифференциации, повышение эффективности работы дистанционных рецепторов, а также совершенствование их взаимосвязи между собой и со всем организмом в целом имеют первостепенное значение для возникновения состояния готовности к явлениям, по тем или иным причинам приводящим к переживанию тревоги, т. е. из всех происходящих вокруг событий, которые младенец в состоянии воспринимать и структурировать в виде переживаний, он приобретает возможность подготовиться именно к тем явлениям, которые можно отнести к классу запрещающих жестов. Все, что он может уловить, глядя на неясные, движущиеся вокруг него фигуры, вполне способные оказаться предвестниками грядущей тревоги, сливается воедино. Младенец постигает процесс дифференцирования не потому, что располагает исключительной способностью отражать тревогу, а потому, что переживание тревоги является весьма дискомфортным и наиболее неприятным событием в жизни, за исключением самого ужасного происшествия, способного отравить существование младенца - большого временного промежутка между появлением потребности и ее удовлетворением. Но вмешательство механизма апатии обеспечивает младенцу возможность отдохнуть, а потом проснуться с обновленными силами. Тем не менее наличие тревоги исключает возможность отдыха или чего бы то ни было другого, кроме страдания. Поэтому я считаю, что развитие дифференциации - т. е. совершенствование того, что на начальных этапах может носить зачаточный характер - в данной области, вероятно, может рассматриваться как первая ниточка, ведущая к пониманию тревоги и весьма полезная для младенца, учитывая чрезвычайно дискомфортный характер переживания тревоги>.]

 

 [David М. Levy, <Fingersucking and Accessory Movements in Early Infancy: An Etiologic Study>, Amer. J. Psychiatry (1928) 7:881-918.]

 

' [David М. Levy, <A Note on Pecking in Chickens>, Psychoanalytic Quart. (1935) 4:612-613. <On Instinct-Satiation: An Experiment on the Pecking Behavior of Chickens>, J. General Psychol. (1937) 18:327-348.]

 

ГЛАВА 8

 

МЛАДЕНЕЦ КАК ИНДИВИД

 

Дифференциация младенцем своего тела

 

Оральная зона, как я уже говорил, представляет собой независимый динамизм, доказательством чему служит тот факт, что она является основной зоной взаимодействия, посредством которой происходит удовлетворение потребности младенца в жидкости и пище, а кроме того, в ней трансформируется избыток энергии, предназначенной для осуществления соответствующей активности. Избыток энергии воплощается в сосательной потребности, потребности манипулировать губами, и т. д., при этом ни одна из них не имеет непосредственного отношения к утолению голода и жажды. В данном случае речь идет о феномене, который получил достаточно расплывчатое название 'удовольствия', связанного с различными видами активности, которые характеризуют определенную зону.

 

Достигший шестимесячного возраста младенец демонстрирует уже целый ряд зональных потребностей и формирует некоторые связанные с ними знаки. Процесс развития в этот период протекает с огромной скоростью. Работа глаз, например, регулируется таким образом, чтобы обеспечить бинокулярное зрение и зрительную оценку расстояния. Это, разумеется, вовсе не означает, что к возрасту шести месяцев младенец уже в состоянии достаточно точно оценивать удаленность предметов. Но именно в этот возрастной период координация глазных яблок достигает такого уровня, что fovea centralis - точка максимальной остроты зрения, расположенная на сетчатке, фокусируется на предмете, на который направлен взгляд. К тому же на этом этапе у него достаточно часто можно наблюдать проявления совокупной активности двух или нескольких зон взаимодействия. Несколько раньше у младенца формируется способность поворачивать глаза в направлении источника звука, а в шестимесячном возрасте он нередко поворачивает всю голову. Уровень развития моторики руки и кисти позволяет подносить ко рту зажатый в ней предмет. Такая согласованность действий рук и рта является исключительным по значимости аспектом координации двух зон взаимодействия. В этом возрасте движения младенца сводятся к стремлению поднести ко рту все, что он способен удержать в руке, а уже там эти предметы обсасываются и с ними осуществляются всяческие манипуляции. Таким образом, пальцы рук, ног

 

143

 

Часть 2

 

и все <транспортабельные> предметы проходят во рту младенца процедуру тщательного исследования и последующей эксплуатации.

 

В результате координации мануальной и оральной зон происходит выделение чрезвычайно важного паттерна переживания - дифференциация младенцем собственного тела из всего окружающего мира. Возможно, вам станет понятнее, что я имею в виду, если мы сравним это переживание с процессом дифференциации младенцем хорошего и приносящего удовлетворение, хорошего, но не приносящего удовлетворения и неподходящего сосков; дифференциация сосков носит интразоналъ-ный характер, другими словами - строится на основе ощущений, возникающих только в оральной зоне; глаза постепенно включаются в этот процесс, хотя на начальных стадиях они еще не являются важной зоной взаимодействия. Но при мануально-оральной координации, о которой сейчас идет речь, дифференциация происходит на основании ощущений, возникающих более чем в одной зоне. Поскольку ребенку не удается извлечь из большого пальца ни капли молока, он может причислить его к классу неподходящих сосков, хотя в то же время палец может прекрасно подходить для удовлетворения зональной потребности в сосании; но большой палец принципиально отличается от соска тем, что сам является источником зональных ощущений. В большом пальце возникают ощущения, вызванные сосательными движениями младенца.

 

Мультизональные ощущения такого рода во многом значительно отличаются от ощущений, основанных на совокупном действии дистанционных рецепторов и контактных рецепторов оральной зоны, пальцев или ануса. В последнем случае мультизональные ощущения служат материалом для формирования персонификации хорошей матери, как я уже достаточно подробно объяснял, и элементами, составляющими персонификацию плохой матери. Соответствующая активность младенца - хотя она нередко способствует появлению хорошей матери, хорошего, приносящего удовлетворение соска и соответствующей заботы, результатом чего является удовлетворение потребности - не всегда бывает эффективной. Иногда достигаемый результат совершенно не соответствует желаемому. Время от времени все происходит наоборот, появляется и приближается плохая мать, как следствие возникает тревога, а в некоторых случаях и физическая боль.

 

И тем не менее активность младенца, направленная на поддержание ситуации присутствия большого пальца между губами, являющейся частью паттерна, практически всегда достигает цели. Единственный фактор, способный воспрепятствовать этому процессу - тревога. Разумеется, для того чтобы поместить большой палец в рот, младенцу нужно пройти хотя бы небольшой путь обучения методом проб и ошибок, который мы еще будем отдельно рассматривать, но с развитием нейромускулярного аппарата это действие становится все более надежным. Неудача может произойти только в том случае, если ребенок испытывает тревогу. Но в такой ситуации неудачу следует рассматривать не как самостоятельный феномен, а как составную часть формирующейся структуры переживания <в условиях> тревоги, т. е. переживания состояния тревоги. Когда младенец взволнован, проявления его тревоги настолько более ярко выражены, чем признаки активности, осуществлению которой она препят-Г\. ' ( т'- >-

 

Глава 8

 

ствует, что неудачи такого рода не воспринимаются как невозможность создания ситуации присутствия большого пальца между губами. В существующем у младенца переживании ситуации присутствия большого пальца между губами нет ни одной неудачи; и поэтому мультимодальное переживание неизменной успешности действия, ведущего к возникновению этой ситуации, отличает обязательное достижение предвосхищаемой цели. В этом и состоит его принципиальное отличие от активности, направленной на появление матери, которая бы накормила ребенка, выкупала, укрыла его и т.д.,- активности, которая, даже будучи совершенно адекватной и оправданной, может потерпеть фиаско. Если говорить о младенце, то в основе дифференциации его потребностей лежит предвосхищение их удовлетворения. Предвосхищаемое утоление голода может по крайней мере изредка заканчиваться неудачей. А вот предвосхищение реализации сосательной потребности, требующее создания ситуации присутствия большого пальца между губами младенца, неизменно приводит к удовлетворению. Таково основное различие между этой и всеми остальными ситуациями, ранее игравшими большую роль в жизни младенца.

 

Когда младенец достигает возраста шести месяцев, хватание, кине-стетически ощущаемое перемещение руки к области рта, сосание и другие манипуляции, осуществляемые в оральной зоне, часто приобретают новое качество в результате подключения к ним зрения и других видов чувствительности. Но с точки зрения младенческих переживаний из всех предметов, которые можно схватить, поднести ко рту и исследовать, только часть его собственного тела, помещенная в рот (как правило, это большой палец руки), ощущает его сосательные движения и оральные манипуляции. Следовательно, большой палец является единственным предметом, который, оказавшись во рту, ощущает сосательные движения одновременно с происходящим удовлетворением сосательной потребности, в оральной области.

 

Действительно, вследствие манипуляций, осуществляемых в оральной зоне в отношении многочисленных помещаемых в нее объектов, в руке возникает целый ряд ощущений, но эти мануальные и сопровождающие их оральные переживания могут быть достаточно разнородны. Рука способна ощущать любой объект - мяч, кубик или, скажем, ножки кроватки. Рука может чувствовать мяч или кубик или еще что-нибудь в этом роде одновременно со ртом, но ощущения, возникающие в обеих этих зонах, насколько мы можем судить на нынешний момент, не имеют жесткой связи с объектом. В руке возникают определенные ощущения, в дальнейшем помогающие нам составить более полное представление об объектах; в области губ и рта в свою очередь появляются очень яркие ощущения, которые также внесут свою лепту в этот процесс. Но нет никаких оснований полагать, что они так или иначе войдут в структуру общего представления об этом объекте. В этом их принципиальное отличие от переживания присутствия большого пальца между губами. Ощущения, полученные в результате поднесения рукой ко рту любых предметов, кроме большого пальца, объединяются в единую структуру, характеризующую мир окружающих, так сказать, <транспортабельных> объектов; но в этом случае мануально-тактильные ощущения не сопровождаются оральными.

 

145

 

Часть 2

 

Нередко случается, что в течение достаточно продолжительного времени мануальные ощущения, возникающие в связи с хватанием рожка, сопровождаются ощущениями, полученными в результате оральных манипуляций с прикрепленной к рожку соской, но совокупность оральных и мануальных потребностей и предвосхищение удовлетворения, которое является следствием активности, направленной на интеграцию соответствующей ситуации, вовсе не обязательно приводят к благоприятному результату. Ситуация кормления из рожка - в возрасте шести месяцев или чуть старше младенец может хвататься за рожок и держать соску рядом со ртом - во многом зависит от того, как проходит процесс кормления, останется ли рожок в зоне досягаемости младенца, в случае, если он упадет, однако эти факторы никоим образом не влияют на желание младенца получить рожок. Собственно говоря, для того чтобы получить рожок, младенцам нередко приходится предпринимать те же действия, что и для получения материнского соска, т. е. они должны заплакать, - и в возрасте шести месяцев младенцы нередко принимаются плакать без всякой видимой причины. Поэтому, несмотря на инвариантный характер взаимосвязи предвосхищаемого удовлетворения и ситуации присутствия большого пальца между губами младенца, кроме нее существует еще нечто, связанное с ситуацией, в которой между рукой и губами находится промежуточное звено. Присутствие большого пальца между губами можно рассматривать как ситуацию, не требующую появления хорошей матери; младенец способен осуществлять это действие без какой бы то ни было внешней помощи - при полном отсутствии персонификаций, будь то персонификация хорошей или плохой матери. Поскольку сосание пальца не может обеспечить жизнедеятельность младенца и не приводит к удовлетворению потребности в пище и воде, он формирует и структурирует переживания таким образом, чтобы иметь возможность самостоятельно удовлетворять эту оральную зональную потребность, которая, как я уже неоднократно говорил, как правило, трансформирует избыток энергии, остающийся незадействованным в процессе кормления.

 

Относительно инвариантная ситуация, когда ощущение потребности, предвосхищение ее удовлетворения в результате соответствующих действий, не зависят от помощи хотя бы смутно <схватываемого> другого, необходимой для достижения антиципируемого удовлетворения, в недалеком будущем станет частью большого паттерна переживания, по отношению к которому уместно будет использовать слова <мой> или <мое тело>, а если выражаться возвышенно, то <мой разум> или даже <моя душа>. Имейте в виду: я пока не рассматриваю переживания, в которых тревога препятствует - вплоть до полного блокирования - эффективному осуществлению соответствующей активности, что, как я уже говорил, обычно приводит к возникновению <переживаний в состоянии тревоги>, <переживаний в ситуации тревоги> или <окрашенных тревогой> переживаний, и которые в связи с этим не несут информации о потребности и ее удовлетворении. Ситуация присутствия большого пальца между губами является первым рассматриваемым нами примером удовлетворения двух зональных потребностей посредством одной адекватной и оправданной активности, которую младенец осуществляет без помощи более взрослого человека, т. е. в данном случае исключены необходи-146

 

Глава 8

 

мость помощи хорошей матери и опасность появления плохой матери. Это первая в жизни младенца ситуация, в которой ощущаемая потребность и предвосхищение ее удовлетворения путем осуществления определенной, неизменно эффективной активности сопровождаются удовлетворением двух зональных потребностей.

 

Перед вами паттерн переживания, или переживание, которое приобретет структуру паттерна. Это чрезвычайно важный паттерн, поскольку именно он через некоторое время превратится в символ - очень сложный, многозначный и всеобъемлющий знак; этот знак представляет собой определенную модель организации информации, которую можно было бы определить как <мое тело> и к которой можно отнести, если подойти к этому не слишком строго, практически все, с чем соотносится местоимение <мое>. Конечно же, я вовсе не утверждаю, что из переживания младенца, связанного с сосанием пальца и ощущением сосательных движений в самом пальце, сразу же сформируется образ его тела. Но именно этот паттерн является отправной точкой; именно этот тип переживаний или этот результат в той или иной степени закладывает фундамент того, что в недалеком будущем будет формировать паттерн <мое тело>. Несколько позже я расскажу вам о причинах, позволяющих мне утверждать, что именно паттерн <мое тело>, имеет исключительное значение для прочного закрепления чувства автономии, независимости существа, если хотите, а также служит величайшим препятствием для развития способности постигать суть интерперсональных взаимоотношений и, наконец, формирует то, что я на протяжении многих лет именовал иллюзией собственной уникальности Немаловажное значение нашей попытки проследить, как формируется этот экстраординарный паттерн переживания, который уместно было бы обозначить местоимением <мой>, почему это происходит именно так, а не иначе и какую роль в его становлении играют события, происходящие в возрасте шести месяцев, определяется необходимостью освободить этот огромный пласт переживаний от шелухи более поздних привнесений, ведущих к ошибкам и заблуждениям, которые мешают проникнуть в сложнейшую природу интерперсо-нальных взаимоотношений. Объяснить или сформулировать истоки любого переживания, развитие которого начинается в столь раннем возрасте, всегда очень непросто.

 

Кратко резюмируя переживания, сформировавшиеся у ребенка на период среднего младенчества, необходимо отметить, что его руки к этому моменту уже полностью исследовали окружающее его жизненное пространство и все встречавшиеся на их пути объекты оказались разделены на две большие категории: <самочувствительные> и <несамочувст-вительные>. Классическим примером <самочувствительного> объекта является большой палец руки. Ощущение его возникает не в руке, а во рту, или скорее даже - в комплексе, состоящем изо рта и руки. Рот чувствует палец, а палец чувствует рот; это и есть <самочувствитель-ность>. С этого, как я уже говорил, и начинается процесс всеобъемлющего развития. Но через руки безотносительно к области рта поступает львиная доля всех ощущений, процесс модификации которых основывается на том, что некоторые из объектов, исследуемых при помощи рук, не только ощущаются руками, но и чувствуют руки, хотя среди них не-Часть 2

 

мало и таких, которые, будучи осязаемыми, не чувствуют прикосновений рук. <Схватывание> первой категории предметов (<самочувствитель-ных>) обеспечивает поступление пред-информации, которая впоследствии займет свое место в структуре представлений о собственном теле; <схватываемые> объекты, принадлежащие ко второй категории (<неса-мочувствительных>), значительно позже станут частью большой группы как ложных, так и истинных представлений о внешней реальности, т. е. о том, что находится за пределами тела.

 

Руководствуясь желанием облечь все вышесказанное в изящную и лаконичную форму, можно было бы выразить нашу идею следующим образом: младенец 'познает' собственное тело. Но к интересующей нас проблеме развития личности подобная терминология вряд ли применима, так как попытка свести происходящее с младенцем к внешним поведенческим проявлениям неминуемо привела бы нас к величайшим заблуждениям. Многое из того, что можно было бы усмотреть в поведении младенца, в силу тысячи различных причин просто не может происходить с ребенком.

 

Влияние тревоги на познание младенцем своего тела

 

Знакомство младенца с тем, что, по сути, и является им самим, - с самочувствительными объектами, которые ощущают и вместе с тем ощущаются, - во многих направлениях не заходит слишком далеко, пока интенсивное влияние взрослого человека, создающего для младенца объективный предметный мир, не даст этому процессу необходимый толчок. Причина, мешающая младенцу познавать собственное тело, включает два фактора, об одном из которых мы уже упоминали. Во-первых, это социальная ответственность, ставящая мать перед необходимостью воспитать ребенка порядочным, достойным человеком; ко второму фактору относится целый ряд существующих у матери установок, некоторые из которых могут даже быть весьма обоснованными, т. е. достаточно близкими к реальному положению вещей, особенно в том, что касается воспитания детей.

 

Одна из этих социальных обязанностей и установок вскоре становится препятствием, мешающим интегрированию ситуации присутствия большого пальца между губами. Тенденции, присущие мануальной зоне, не ограничиваются хватанием и поднесением к области рта, кроме этого рука младенца может тянуть, постукивать и т. д. В связи с таким воздействием мануальной зоны на предметы, в соприкосновение с которыми она вступает, а также по причине прорезывания зубов считается, - и в некоторых случаях, я уверен, небезосновательно, - что если ребенок слишком часто засовывает большой палец или руку в рот, то это может привести к неэстетичной, а иногда и неблагоприятной с точки зрения функционирования пищеварительной системы деформации зубов, так что если вы вовремя не вмешаетесь, ваш ребенок рискует приобрести так называемые торчащие зубы. Для того чтобы он выглядел привлекательно, вам придется прибегнуть к дорогостоящему, утомительному для ребенка, крайне нежелательному вмешательству врача-ортодонта. Вот что заставляет многих матерей бороться с этим первичным проявлением са-Глава 8

 

мостоятельности младенца - сосанием большого пальца. Спустя некоторое время тревога, различия в интенсивности которой идентифицируются младенцем на основании переживания запрещающих жестов и т. д., становится препятствием, мешающим младенцу в определенном смысле ощутить собственное тело как нечто неизменное. Таким образом, на активность, посредством которой младенец удовлетворяет зональные потребности, связанные с областью рта, накладывается строжайший материнский запрет. Насколько мне известно, это никогда не происходит одномоментно, но даже если и так, то младенец все равно продолжает сосать палец, когда матери нет поблизости. Так или иначе, переживание присутствия большого пальца между губами неизменно присутствует; бессмысленно пытаться разыскать младенца, который бы не сосал большой палец. На свете нет ничего бесполезнее, чем любые ухищрения, препятствующие младенцу подносить руки ко рту, и у меня есть все основания полагать, что в результате использования подобных приспособлений он вырастет кем угодно, только не тем, кем бы мы хотели его видеть. Таким образом, независимо от внешних обстоятельств младенец осуществляет действия, направленные на освоение того, что, вероятно, в недалеком будущем получит множество разнообразных названий, таких как самостоятельность или (это название нравится мне значительно меньше) аутоэротичное поведение. Но, как я уже говорил, в большинстве случаев, рано или поздно младенец попадает под мощный прессинг ухаживающего за ним носителя культурных ограничений, и это грозит вылиться в весьма неблагоприятные для ребенка последствия.

 

При помощи рук младенец исследует не только свой рот, но и другие части тела: ступни ног, пупок, внешние половые органы. Насколько я успел заметить, однажды случайно соприкоснувшись с проблемами ухода за младенцем, большинство матерей не обращают особого внимания на то, что младенец ощупывает собственный пупок; к тому времени, когда моторное развитие его верхних конечностей достигает соответствующего уровня, пупочная ранка уже должна полностью зажить, и это полностью снимает риск занесения смертельно опасной инфекции. А поскольку одним из наиболее глубоко укоренившихся моторных паттернов, по-видимому, является сворачивание калачиком, совершенно очевидно, что, например, ноги и руки обязательно должны контактировать друг с другом; и это не вызывает у матери никакого беспокойства.

 

Если подходить с точки зрения геометрии тела, то с тем же успехом младенец может исследовать другую область - промежность, анус и внешние половые органы. И на такую активность матери обычно смотрят уже совершенно иначе. Я уже говорил о том, что, вероятно, в силу самой человеческой природы, нам свойственно стремление держаться подальше по крайней мере от дурно пахнущих фекалий. Особенно в западноевропейских культурных традициях, если можно выделять эту область как отдельную культуру, интенсивно насаждается представление о ядовитом характере не только экскрементов, но и анальной зоны как таковой. Детская рука, которая сейчас манипулирует анусом, как известно любой матери, через минуту окажется во рту; благодаря широкому распространению знаний о микробах и сомнениям по поводу физической и сексуальной чистоплотности - нашедших отражение в христианских

 

Часть 2

 

догматах западной культуры, в основу которых в свою очередь легли иудейские заповеди - многие матери считают, что если через палец, побывавший в промежности, в рот попадет какое-то вещество, то это непременно повлечет за собой самые трагические последствия. Таким образом, любой контакт руки младенца с фекальной массой или прикосновение к области, контактировавшей с экскрементами, нередко вызывает у материнской фигуры бурю возмущения. И даже если сама она считает иначе, ей непременно становится известно общественное мнение по этому поводу. Следовательно, чем скорее она отучит своего ребенка прикасаться к этой части тела, тем выше шансы обоих стать достойными членами своего общества. Именно поэтому матери практически всегда категорически запрещают своим детям сосать большой палец, а также прикасаться к фекалиям или самому анальному отверстию.

 

Социальные обязанности и установки, касающиеся места сексуального желания в человеческой жизни, несколько отличаются от того, что связано с экскрементами и непосредственно анальным отверстием, хотя их часто путают - вернее, просто объединяют одно с другим. Эти обязанности и установки - угроза, ставящая под удар внешние приличия и статус человека в обществе, определяющиеся тем, что человек делает со своими гениталиями и гениталиями других людей, - заставляют материнскую фигуру запрещать младенцу любые манипуляции половыми органами при помощи рук.

 

Таким образом, тревога, а также весь спектр испытываемых материнской фигурой смешанных чувств, в которых она присутствует, обусловлены насаждаемыми культурой табу по отношению к экскрементам и даже к земле, поскольку в ней так или иначе присутствует доля фекалий, равно как и к прикосновениям и даже к рассматриванию половых органов. Степень взаимосвязи между испытываемой матерью тревогой или смешанными эмоциями, в структуре которых тревога занимает не последнее место, и этими двумя областями деятельности колеблется иногда весьма существенно. С одной стороны, позиция матери может просто сводиться к осознанию необходимости вырастить ребенка человеком, приспособленным к жизни в данном конкретном обществе, что означает постепенное угасание интереса к фекальным массам, к анальной зоне, которая ощущает и вместе с тем ощущается, и к области гениталий, обладающей аналогичным свойством. Как правило, мать стремится к этому, исходя из традиций, установок и интересов, сформировавшихся в современном ей обществе, и теми, которые, как ей кажется, будут существовать в том обществе, активным членом которого станет ее ребенок несколько лет спустя. С другой стороны, мать может практически постоянно пребывать в состоянии сильнейшей тревоги из-за того, что ее младенец трогает свой пенис, или потому, что его руки испачканы фекалиями. Иногда ее поведение принимает такие формы, что психиатрам не потребовалось бы проводить предварительное ознакомление с особенностями поведения, чтобы вынести свой вердикт и назвать это серьезным психическим расстройством, т. е. психозом. Следствием подобного отношения может стать стремление при любой возможности пресекать такого рода действия, что неминуемо вызовет у младенца переживание нестерпимой тревоги. Таким образом, социальные обязательства и уста-150

 

Глава 8

 

новки, существующие у материнской фигуры, оказывают мощнейшее противодействие эффективной, адекватной и оправданной активности младенца, направленной на удовлетворение чисто зональных потребностей. Оно может выражаться в бесконечном многообразии различных используемых матерью методов, - более или менее серьезных запрещающих жестов, а в некоторых случаях <болевых приемов> или совершенно немыслимых ортопедических приспособлений, - которые нередко применяются для выделения этих зон <собственности> на основании принадлежности к странному конструкту, который мы немного позже будем рассматривать как область личности, носящую название не-Я.

 

Таким образом, формирование паттерна переживания, который мы вскоре представим в качестве всеобъемлющего символа под названием <мое тело>, происходит под воздействием многочисленных привнесений и ограничений, появление которых детерминировано действиями материнской фигуры, являющейся воплощением культуры, предрассудка, психического заболевания или чего-нибудь еще; и поэтому я могу с полной уверенностью утверждать, что ни один достигший зрелости человек не обладает адекватным представлением о своем теле, иначе говоря - всей полнотой информации о нем, которую можно получить, используя специфически человеческие способности в период их формирования.

 

Овладение мимикой лица

 

Не желая упускать из виду весьма важные события, происходящие до начала периода среднего младенчества, т. е. до достижения младенцем возраста шести-восьми месяцев, мне бы хотелось обратить ваше внимание на другой очень важный интерперсональный процесс. Этот процесс, заключающийся в освоении мимических реакций лица, тесно связан с переживанием <моего тела> и может считаться одной из составляющих целостного представления о себе самом.

 

Наша голова оснащена определенным набором мышц, прикрепленных к черепным костям и хрящам, деятельность которых обеспечивает выживание животных видов, а следовательно, и человека. Многие из этих мышечных структур находятся непосредственно под сравнительно тонким слоем покровных оболочек - под кожей, жировыми прослойками и т. д. Эффекторные компоненты этих мышц - нервные окончания и сама по себе мышечная ткань - обладают способностью очень четко отражать тонус лицевых мышц. Хотя и в значительно меньшей степени, но этой способностью обладает также и большинство скелетных мышц. Следует отметить, что тонус лицевых мышц не относится к категории простейших функций. Например, простейшая функция мышц моей руки заключается в том, чтобы эту руку поднимать, и они в большинстве случаев, за исключением лишь ситуации, когда я сплю или нахожусь под действием общей анестезии, сохраняют такое положение, чтобы при соответствующей иннервации рука немедленно поднялась; иначе говоря, когда моя рука лежит на бедре, эти мышцы, если можно так выразиться, не просто висят в расслабленном состоянии. Напротив, они принимают такое положение, которое позволяло бы мне, напрягая эти мышцы, двигать пред-Часть 2

 

плечьем. Мы называем это напряжением положения, и как в ситуации с мышцами руки, так и в любом другом случае, статическое напряжение по существу является активным состоянием, немедленно переходящим в действие, как только возникает необходимость изменить геометрию тела.

 

Что касается большинства эффекторных структур лицевой области, то они характеризуются значительно большей дифференцированностью, чем те, которые мы рассматривали в примере с рукой. И хотя, конечно, у человека, обезумевшего до такой степени, что он готов, как говорится, перекусить железный гвоздь, действительно будет очень высокое статическое напряжение в жевательных и кусательных мышцах, тем не менее эти крайние проявления так называемого эмоционального выражения или выразительного движения не всегда можно безусловно трактовать как подготовку или готовность этих мышц к действию. Трансформация пат-терна статического напряжения многочисленных мышц лица может вызывать бесконечные изменения человеческого лица.

 

К периоду среднего младенчества исключительно благодаря контактам с материнской фигурой и другими значимыми людьми младенец осваивает верные и неверные паттерны статического напряжения лица. Одним из важнейших приобретений этого возраста является координация положения и изменения положения, т. е. выразительного движения, лица, которое обычно называют улыбкой. Раньше бытовало мнение, более того, я точно знаю, что этот факт фигурировал в образовательных программах, что мы рождаемся с инстинктом или чем-то в этом роде, заставляющим нас улыбаться и выражать весь спектр эмоций от почтительного восторга до явного отвращения. Но эта восхищающая своей простой идея будет несколько дискредитирована, если мы ненадолго отвлечемся от нашего общества и обратимся к совершенно чуждой нам культуре, - такой, как, например, остров Бали или Микронезия довоенного периода, - еще не претерпевшей ассимиляцию с западной культурой. В этих районах, как это ни покажется странным, люди обладают инстинктом улыбаться, но делают они это не так, как мы, а совершенно иначе, причем вы никогда не догадались бы о том, что это улыбка, если бы не проследили за реакциями других в аналогичной ситуации. Дело в том, что арсенал различных состояний мускулатуры лица человека бесконечно велик, а спектр возможных изменений состояния этих так называемых мимических мышц еще больше. Благодаря этому человеческое лицо может принимать поистине бесчисленное множество выражений, и на основании структуры первичного прототаксического переживания, дальнейшее развитие которого формирует сочетания ощущений, полученных в различных зонах, младенец постепенно вычленяет из этого многообразия нечто, отдаленно напоминающее то, что носители культурных ценностей называют выражением лица. Именно так и возникает львиная доля наших мимических проявлений.

 

Выражение лица - это всегда совокупность статического и динамического напряжения. Так, например, постоянно насупленные брови быстро теряют свое коммуникативное значение и воспринимаются уже как черта лица. Но для знающих друг друга людей, т. е. для носителей одной и той же или близких культур, переход от одного мимического выражения к другому имеет огромную информационную ценность. Путем проб и

 

152

 

Глава 8

 

ошибок, под влиянием тревоги или ее отсутствия человек приобретает определенный мимический репертуар. Успешное протекание этого процесса предотвращает устрашающее, обескураживающее разрушение эйфории. В противном случае эйфория неумолимо снижается - отчасти под действием социальной ответственности, материнских ожиданий, связанных с развитием интеллекта и т. д. Таким образом, люди постигают науку выражения эмоций посредством мимики, следуя по пути проб и ошибок и испытывая перманентное влияние тревоги. Мы сейчас говорим не о том, как выглядит плачущий новорожденный младенец, а о том, что мы видим, когда плачет ребенок в возрасте двенадцати месяцев. Нас интересует ребенок, чей плач является отражением влияния материнских ожиданий, мелких запрещающих жестов, тревоги и т, д.

 

Овладение фонемами

 

Теперь мне хотелось бы вкратце упомянуть о другой форме научения, относящейся к периоду среднего младенчества, подробно рассмотреть которую я планирую несколько позже. Если у ребенка в его бытность <звероподобным существом> не проявляется никаких патологических нарушений генетического или иного характера, к возрасту шести-восьми месяцев у него формируется тип научения, отражающий человеческий потенциал, роль которого в будущей жизни практически невозможно переоценить: это научение методом проб и ошибок, происходящее под влиянием тревоги, но, что очень важно, принимающее специфически человеческую форму. В основе его успешности лежит не тревожное или эйфорически-защищающее отношение матери, а уже достаточно сформированное координирование двух зон взаимодействия. Мы уже рассматривали присущий исключительно человеку пример такого координирования, а именно расположение большого пальца руки между губами. Его возникновение обусловлено поразительнейшими связями в центральной нервной системе человека и ближайших к нему животных видов, поскольку рот представляет собой неисчерпаемый источник информации, служащей основой познания окружающего мира в период младенчества. Но такая координация двух зон, о какой сейчас идет речь, - это ситуация, впервые обсуждая которую, мы не выделяли в ней отдельных зон - я имею в виду наш с вами разговор о том, как младенец слышит собственный плач. А теперь мы уже можем говорить о слухе как о самостоятельной зоне взаимодействия. Тонкая координация голосового поведения с активностью слуха как зоны взаимодействия совершенствуется в процессе развития, и к периоду среднего младенчества ребенок начинает 'экспериментировать' с улавливанием звуков, издаваемых другими. Младенцу нет необходимости корректировать звуки, издаваемые им самим, - они есть и всегда были таковыми. Одним из первых упоминавшихся нами феноменов был плач при рождении, который, по моему мнению, младенец слышит, что, вероятно, связано с существованием костных или какими-то других твердых структур. Но на данном этапе я хочу рассмотреть длительный процесс научения методом проб и ошибок на примере, когда младенец начинает постепенно приближать звуки, издаваемые им са-153

 

Часть 2

 

мим, к звукам, которые он слышит. В процессе развития достаточно своеобразные звуки, на начальных фазах напоминающие бульканье и воркование, через несколько месяцев, на протяжении которых голосовая активность младенца приобретает форму лепетания, достаточно близко приближаются к отдельным участкам континуума звуков, являющихся фонемами, из которых конструируется речь значимых для младенца людей. Это не произошло бы, если бы младенец не обладал способностью слышать, или если бы его существование протекало в совершенно безмолвном, погруженном в полную тишину мире. И если в жизни младенца не возникает таких экстремальных обстоятельств, то к возрасту восьми месяцев координация рецепторов уха с голосовым аппаратом уже проявляется в том, что можно рассматривать как подготовку к овладению способностью издавать необходимые звуки, из которых в скором времени будет сформирована вся колоссальная по величине структура языка.

 

Примечания к главе 8

 

 Говоря <кинестетически ощущаемое>, я имею в виду деятельность тех рецепторов, благодаря которым мы узнаем о положении наших суставов и т. д. или, если конкретнее, положении и напряжении поверхности суставов и т. д., и руководствуясь которыми, при условии наличия у нас достаточно большого опыта, мы можем судить о положении наших конечностей. Их движения дают нам возможность представить себе или почувствовать геометрию собственного тела. Помещая большой палец в рот, мы получаем информацию о положении локтя, запястья и других суставов, т. е. у нас возникает прототаксическое переживание, играющее важную роль в регуляции движений мышц и т, д.

 

 {Примечание редакторов: См. записи Салливана, первоначально представленные в форме лекции, которую он читал в 1944 году, а после его смерти опубликованные с небольшими коррективами под названием <The Illusion of Personal Individuality>, Psychiatry (1950) 13:317-332.]

 

" Необходимо понимать, что, используя применительно к младенцу слово <экспериментировать>, я выражаюсь образно, и в данном случае не следует воспринимать этот термин в его словарном значении.

 

ГЛАВА 9

 

НАУЧЕНИЕ: СТРУКТУРИРОВАНИЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ

 

В этой главе мне хочется привлечь внимание к сфере, значение которой трудно переоценить, и которую мне никогда не удавалось полностью контролировать. Несомненно, эта сфера требует мультидисциплинарно-го исследования, но, к моему величайшему сожалению, кое-кто из людей, способных внести существенный вклад в разработку соответствующего широкомасштабного подхода, считает, что вмешательство психиатров в данную сферу необоснованно. Приверженцы такой точки зрения составляют особую гильдию антагонистов, однако она, я уверен, рано или поздно канет в лету. Итак, предметом нашего разговора будет научение, или структурирование переживания.

 

До сих пор процессы, биологически обусловливающие рост ребенка, не охватывали все те глобальные аспекты развития, которым мы в дальнейшем будем уделять очень пристальное внимание: овладение речью, по своей сути принципиально отличающейся от произнесения очень немногочисленных звуков, идентифицируемых другими в качестве слов; потребность в партнерских взаимоотношениях; и другие проявления, служащие вехами, разграничивающими эры развития личности. Однако мы также имеем возможность наблюдать несколько поистине поразительных признаков, свидетельствующих о созревании основополагающих способностей, и уже к девятому месяцу жизни ребенок демонстрирует совершенно явственные свидетельства протекания процессов, относящихся к паттерну, который является важной частью специфически человеческой жизни, или являющихся его рудиментарным проявлением. В ходе созревания биологически обусловленные способности младенца содействуют его превращению в человека, а условия для структурирования переживания обеспечиваются как содействием материнской фигуры, так и во многом носящим случайный характер взаимодействием с физической предметной средой и т. д.

 

Таким образом, к концу девятого месяца жизни формируются определенные структуры переживания; они находят отражение в процессах вспоминания и предвосхищения, играющих важную роль во многих категориях поведения, которые составляют специфически человеческое существование. Нужно ли говорить о том, что в этот период процесс развития данных структур не завершается. Но поскольку внешне они проявляются в форме паттернов, очень велика вероятность того, что к концу девятого месяца у младенца уже формируются зачатки огромной сферы человеческой жизни. Возникновение этих структур обусловлено разви-Часть 2

 

тием динамизмов как в связи с интеграцией и поддержанием необходимых ситуаций, так и в отношении вектора направленности (адекватности и оправданности) поведения на разрешение различных ситуаций, т. е. в том, что касается цели достижения удовлетворения. Другими словами, на основании результатов, полученных в ходе подробного наблюдения за достигшим девятимесячного возраста младенцем, мы можем говорить о формировании очень важной структуры переживания, составляющей новый этап развития соответствующих динамизмов, направленных на интегрирование и поддержание ситуаций и на выбор - это слово я использую в самом широком смысле - адекватных и эффективных актов трансформации энергии или поведенческих проявлений, ведущих к разрешению ситуации, т. е. к удовлетворению существующей потребности.

 

Такой прогресс можно рассматривать как результат многочисленных процессов научения, в основе которых лежит последовательное созревание биологически обусловленных способностей в совокупности с условиями, благоприятствующими их проявлению; в большинстве случаев эти условия включают элемент содействия материнской фигуры - интерпер-сональный элемент. Во-первых, процесс созревания способности должен быть непрерывным, а во-вторых, у человека должно возникнуть соответствующее продуктивное переживание, так чтобы способность находила отражение в процессе трансформации энергии, направленном на достижении цели. Переживание, которое мы называем процессами научения, имеет непосредственное отношение ко второму из этих утверждений.

 

Научение под действием тревоги

 

А теперь хочу предложить вашему вниманию мою собственную, носящую эвристический характер классификацию процессов научения. Первым из них, вне всякого сомнения, является научение, сопряженное с переживанием тревоги. Я уже упоминал, и еще неоднократно повторю, что сильная тревога блокирует поступление информации. Воздействие интенсивной тревоги в чем-то сродни удару по голове - она просто уничтожает все произошедшее незадолго до ее возникновения. Если бы вы получили мощный удар по голове, то последние несколько секунд, предшествовавшие этому событию, оказались бы стертыми из вашей памяти абсолютной и необратимой амнезией. Тревога, действуя аналогичным образом, вызывает полную путаницу, разрушает ощущения, полученные от различных рецепторов непосредственно перед ее появлением. Выраженность этого феномена столь велика, что основная проблема психотерапии часто сводится к тому, чтобы заставить пациента вспомнить момент возникновения тревоги, поскольку этот эпизод подвергается такому мощному деструктивному влиянию, что практически полностью стирается из памяти.

 

Менее интенсивная тревога дает возможность постепенного восстановления ситуации, связанной с ее появлением, и можно уверенно утверждать, что даже в период раннего младенчества происходит тормозящее научение; т. е. перенос таких атрибутов реальности как <мое тело> на вселенский фактор не-Я. Но, невзирая на все эти прогрессивные изменения, первое ярко выраженное обучающее воздействие, несомненно, оказывает тревога.

 

156

 

Глава 9

 

Значительно более важным, приобретающим исключительное значение в связи с необходимостью принятия обществом, в котором мы живём, является следующий процесс научения - научение, основанное на градиенте тревоги, т. е. формирование способности различать возрастающую и снижающуюся тревогу и корректировать свою активность таким образом, чтобы она способствовала последнему. Как я уже говорил, понятие градиента можно проиллюстрировать на примере распространения амеб в воде, скажем, рядом с горячим источником. Проводимость тепла в воде обусловливает распределение температуры от чрезвычайно высокой, значительно превышающей пределы, при которых возможна жизнь, до очень низкой, которая исключает эффективную жизнедеятельность амеб. Существует определенная оптимальная для их жизни температура, и именно в том месте, которое соответствует этому критерию, сосредоточение амеб будет наиболее велико. Но, учитывая некоторые характеристики и самих амеб, и физического пространства, которое может вместить в себя лишь ограниченное число особей, сосредоточение амеб будет распространяться в обоих направлениях. Некоторые из них направятся быстро сужающимся клином, если можно так выразиться, туда, где теплее, а другие, вероятно, <менее привилегированные>, медленно потянутся в прохладную воду. Тенденция к рассредоточению амеб, особенно по направлению к области горячей воды, определяется стремлением избегать непереносимых температур, блокирующих протекание процессов, по своей природе столь же таинственных, как и все, что происходит в каждом живом существе. Под воздействием особого вида энергии - тепла количество амеб через определенное расстояние от области с горячей водой очень быстро достигает максимума и по направлению к области холодной воды несколько медленнее снижается до минимума.

 

Практически сразу после рождения у ребенка формируется способность распознавать снижение эйфории, т. е. повышение уровня тревоги; в этом и заключается выделение градиента. Всеобъемлющий характер тревоги или эйфории утрачивается еще на первых стадиях младенчества (хотя я вообще сомневаюсь в том, что это возможно) большая часть поведенческих проявлений человека в обществе формируется на основе данного градиента, находящегося между тревогой и эйфорией. Например, достижение удовлетворения путем прикосновения пальцем к анальной области в определенных обстоятельствах, а именно, если это происходит в присутствие материнской фигуры, выполняющей функции социального цензора, может повлечь за собой настолько быстро усиливающуюся тревогу, что соответствующее научение происходит в самом раннем возрасте. Научение в данном случае включает два следующих аспекта: младенец исключительно под действием тревоги усваивает, что, во-первых, ему не следует это делать, когда мать находится где-то поблизости; а во-вторых, что манипулирование этой зоной через одеяло, притом что младенец не осознает, что такое одеяло, по-видимому, в значительно меньшей степени вызывает нарастание тревоги. И поэтому непосредственное стимулирование ануса может осуществляться только в сонном состоянии; если же импульс очень силен, может быть предпринята активность, носящая опосредованный характер.

 

Итак, в этой главе мне бы хотелось как можно более понятно сформулировать определение процесса, имеющего для нас колоссальное значе-Часть 2

 

ние; мне так и не удалось подобрать для него подходящее слово, и поэтому ничего не остается, кроме как использовать старый добрый термин классического психоанализа - сублимация, обходной путь разрешения ситуаций, преимущественно связанных с зональными потребностями, - обходной путь, обеспечивающий социальную приемлемость данного поведения. Тем не менее эту стадию младенчества не следует рассматривать в терминах импульсов, социальной ответственности и т.д., и в то же время нужно понимать, что градиент тревоги является понятным и четко определенным фактором и что в структуре основанного на нем научения, нередко присутствуют иррациональные черты, благодаря которым удовлетворение потребностей может происходить без вмешательства тревоги. Естественно, что в момент зарождения этого процесса говорить о какой-то общепринятой обоснованной формулировке было бы просто немыслимо.

 

[Таким образом, младенец] научается отслеживать динамику градиента тревоги. Простые действия, направленные на снятие напряжения определенных потребностей, должны принять более сложную форму, для того чтобы младенец мог избежать усиления тревоги. Уже в первые месяцы младенчества ребенок обладает полностью сформированной способностью к сублимации, что выражается в неосознаваемом принятии паттерна активности, обеспечивающей частичное, в чем-то неполное, удовлетворение потребности, что тем не менее позволяет избежать тревоги, которая препятствует активности, направленной на самое легкое и полное удовлетворение... Вне зависимости от того, идет ли речь о втором или пятьдесят втором годе жизни, сублимацию не следует рассматривать как сознательный феномен, способный передаваться от одного человека другому. Это, скорее, паратаксическое проявление референтных процессов, смысл которого сводится к избежанию или минимизации тревоги...'

 

Данный аспект развития, являющийся паттерном сублимации, становится важным элементом процесса научения, цель которого заключается в превращении в человека, т. е. усвоения поведенческих проявлений, принятых в данном обществе.

 

Другие процессы научения

 

Следующим важным процессом, который нам следует рассмотреть, является научение методом проб и успехов. Например, для того чтобы удовлетворить зональную потребность в сосании, младенец должен научиться правильно располагать палец во рту. Ради этого он совершает пробные движения конечностями, подкрепляя их зрительными и в большой степени кинестетическими ощущениями. Происходит целый ряд промахов и попаданий, последние из которых означают, что палец успешно оказался во рту; эти успешные попытки, запечатлеваясь, формируют 'привычки' - хотя у термина 'привычка' есть немало неудачных коннотаций. Другими словами, попытки, закончившиеся успехом, представляют собой паттерны ощущений и действий эффекторных импульсов.

 

Таким образом, даже если бесчисленные попытки ребенка манипулировать, скажем, рукой оканчиваются неудачей, что для периода младен-158

 

Глава 9

 

честна не так уж и удивительно, некоторые из них все же достигают цели. Детальное исследование показывает, что младенец обладает значительной способностью к закреплению успеха. Другими словами, эффективные действия, даже если они выполнены случайно, быстро входят в репертуар проявлений активности человека, что характерно даже для периода взрослости. Вот почему научение методом проб и успехов уступает по значимости только научению под действием тревоги.

 

Начиная с периода позднего младенчества большое значение приобретает научение методом поощрений и наказаний, оставаясь на протяжении всей жизни одним из важнейших процессов научения. Вероятно, он имеет место и на более ранних этапах, но доказательство его наличия сопряжено с определенными трудностями, поскольку в этом случае исследователю приходится опираться исключительно на эмпатические факторы.

 

Первым поощрением, которое способствует процессу научения у маленького ребенка, вероятно, является ласка - действия приносящие младенцу удовольствие. Они обобщаются в единый паттерн, включающий весь спектр возможных вариантов отношения к младенцу - от относительного безразличия до более или менее активного интереса к нему, а также одобрения любых его действий. Потребность во <внешней реакции> начинает проявляться достаточно рано.

 

Наказания, как правило, связаны с причинением боли, отказом в контакте или внимании и, конечно, со стимуляцией возникновения тревоги, что является особым видом наказания. Я не вижу причин считать наказание нежелательным воспитательным приемом, за исключением того, что с ним сопряжено усиление тревоги. Боль в человеческой жизни выполняет очень важную функцию, а одиночество и предвосхищение вынужденной изоляции - <боязнь остракизма> в совокупности оказывают существенное влияние с начала третьей стадии развития.

 

Следующим очень важным процессом научения является научение методом проб и ошибок других людей, иными словами - на чужом примере. Я уже упоминал о нем, когда мы говорили о мимических реакциях; улыбка, как я говорил, возникает достаточно рано, в то время как целый ряд других результатов научения можно наблюдать только в позднем младенчестве - как правило, к возрасту восемнадцати месяцев, хотя в некоторых случаях уже в двенадцать. В этом процессе в отличие от научения, связанного с манипуляциями, роль ошибки чрезвычайно велика. Успех же сам по себе слишком хорош, чтобы иметь большое значение. С его достижением проблема перестает существовать. Успех в манипулировании, с другой стороны, сразу же закрепляется в качестве паттерна поведения. Но ошибка - это особый вид научения, специфически человеческого научения, который нужно ясно себе представлять. Мы рассматриваем ее как часть содержания сознания тех людей, уровень зрелости которых позволяет им четко передавать свои переживания.

 

[Вероятно, усвоение мимики лица - это не единственный пример, иллюстрирующий данный вид научения, но,] вне всякого сомнения, именно он является ведущим средством формирования языка. Фонемы, составляющие любую языковую систему, определяются именно потребностями культуры. Ребенок учится вычленять из бесконечного множества произносимых им звуков те участки звукового континуума, которые окружающие значимые для него люди используют в своей речи. Наравне с этим он также улавливает паттерны мелодики их голоса,

 

159

 

Часть 2

 

часто точно воспроизводя интонации, мелодику, последовательность их речи, не будучи еще в силах <использовать> какое-то слово.

 

Последним из известных мне важных процессов научения является то, что Спирман (Spearman) называл эдукцией' (выявлением) взаимосвязей. Она обусловливает формирование очень сложной способности, во многом, хотя и не исключительно, присущей лишь человеку. Эта характеризующаяся высочайшей степенью сложности способность нашей нервной системы дает нам возможность все глубже понимать суть существующих в природе взаимосвязей, и, следовательно, уровень развития этой системы должен быть исключительно высок. Спирман разработал набор тестовых заданий для выявления высокого интеллекта, положив в их основу главным образом оценку способности выделять, или улавливать, все более сложные взаимосвязи, характеризующие окружающий мир.

 

Первые примеры такого научения носят гипотетический характер, но можно достаточно обоснованно утверждать, что некоторые элементарные механико-геометрические взаимосвязи <частей> важного преконцептуального <объекта>, который вскоре получит называние мое тело, <схватываются> практически сразу после рождения.

 

Процесс эдуцирования взаимосвязей у младенца можно наблюдать в отдельных рудиментарных аспектах его интерперсональных взаимоотношений с материнской фигурой еще до формирования у него способности произносить слова.

 

Каждый из процессов научения, которые я представил вашему вниманию, по крайней мере в зачаточной форме проявляется до момента овладения речью. Мне бы хотелось еще раз подчеркнуть, что в большинстве случаев к концу десятого месяца жизни младенец, действуя методом проб и ошибок, настолько овладевает способностью издавать звуки, что у находящегося неподалеку от него человека создается впечатление, будто ребенок к нему обращается. Это пример поистине поразительной человеческой способности. Я бы хотел напомнить вам, что, когда вы общаетесь с другом или врагом, незнакомцем или очень близким человеком, модификации и акценты паттернов интонаций, с которыми вы делаете отдельные замечания, могут сказать больше, чем любые слова. Когда вы увидите, как рано возникает эта форма научения, какую исключительно важную роль она играет в жизни ребенка и сколь велико значение способностей, приобретаемых в результате такого научения задолго до появления возможности передачи собственных переживаний, вы, вероятно, еще глубже прочувствуете колоссальную значимость фазы младенчества для процесса развития личности.

 

Примечания к главе 9

 

' {Примечание редакторов: Все приводимые в этой главе цитаты, в том числе и эта, взяты из работы Салливана <Tensions Interpersonal and International: A Psychiatrist's View>, опубликованной в Tensions That Cause Wars, изданном в Hadley Cantril; Urbana, III.: Univ. of III. Press, 1950, pp. 95-98.]  {Примечание редакторов: CM. главу 5, сноска 1.]

 

160

 

ГЛАВА 10

 

ЗАРОЖДЕНИЕ СИСТЕМЫ САМОСТИ

 

Три аспекта интерперсонального содействия

 

Мы с вами проследили путь превращения нашего <звероподобного существа> в человека до последнего этапа младенчества и обнаружили, что с ходом времени он все больше подвергается влияниям, обусловленным довлеющей над родителем социальной ответственностью. По мере формирования у младенца способности воспринимать воспитательное воздействие и способности к научению мать демонстрирует или оказывает ему все большую заботу. Присущее более раннему периоду представление о том, что младенец должен получать недифференцированное содействие, сменяется точкой зрения, что ему следует осваивать конкретные действия, а это при определенных условиях накладывает некоторые ограничения на проявления заботы со стороны материнской фигуры.

 

Успешное осуществление функциональной активности анальной зоны взаимодействия выводит на первый план новый аспект заботы, а именно дополнительную функцию, продолжающую правильную с точки зрения матери линию поведения. Итак, это поощрение, которое прибавляется к удовлетворению анальной потребности, после того как ритуал социально приемлемых действий уже выполнен. Я имею в виду заботу, приобретающую характер поощрения за эффективное научение чему-либо или правильное поведение.

 

Таким образом, мать или лицо, несущее ответственность за аккультура-цию и социализацию ребенка, вносит элемент заботы в нейтральное поведение таким образом, что ее действия приобретают поощрительную окраску. Мне кажется, что чрезвычайно часто родители, осуществляя подобные действия, не стремятся поощрить своего ребенка. Очень часто поощряющая забота матери просто является следствием той радости, которую она испытывает, видя, что ее ребенок овладел каким-то новым навыком - научился пользоваться горшком или чему-нибудь еще в этом роде. Но поскольку забота в целом ограничивается довлеющей над родителем необходимостью обучения, подобные эпизоды проявления прямой заботы, следующей за удовлетворением такой потребности, как потребность в дефекации, действительно являются дополнением - младенец за хорошее поведение получает нечто особенное, именно в этом заключается суть поощрения. Такой

 

161

 

б Салливан

 

Часть 2

 

тип научения применим в тех случаях, когда обучающая процедура полностью соответствует уровню способностей, характерному для данного младенца. Радость и удовольствие, испытываемые матерью, эффективно выполняющей необходимые действия, к последним месяцам периода младенчества приобретают все большую специфичность, тогда как на более ранних этапах забота носила универсальный характер, если, конечно, материнская фигура с достаточной ответственностью относилась к своим обязанностям. Поэтому такой тип научения, в известной степени можно считать научением под влиянием поощрения - при этом поощрение рассматривается как проявление аккультурирующей или социализирующей материнской фигурой более или менее заботливого поведения.

 

Освоение успешного осуществления орально-мануального поведения - другими словами, поднесение предметов ко рту при помощи руки и т.д.- делает особенно актуальной дифференциацию ситуаций на сопряженные с возникновением тревоги и носящими благоприятный характер. Научение в этой области практически всегда очень тесно связано с уровнем тревоги', как я уже подчеркивал, определенный тип поведения способствует усилению тревоги, и младенец научается воздерживаться или уклоняться от осуществления активности, вызывающей рост тревоги, так же как амебы избегают высоких температур.

 

В младенчестве этот способ научения является наиболее эффективным, а позже, в период детства, его суть сводится к распределению тревоги таким образом, чтобы младенец научался корректировать свое поведение на основании незначительных запрещающих жестов или состояний легкого беспокойства, огорчения или неодобрения, смешанных с некоторой тревогой, переживаемых материнской фигурой. Младенец, если можно так выразиться, играет в игру <горячо-холодно>, выбирая те поведенческие проявления, осуществление которых не влечет усиления тревоги. При достаточно благоприятном ходе развития личности проявление самой острой формы тревоги редко встречается после окончания периода младенчества, а в качестве атрибута периода взрослости, при условии что жизнь в цивилизованном обществе не сопряжена с особенными кризисами, для большинства людей тревога не бывает слишком сильной. Однако необходимо принимать во внимание, что именно тревога является причиной большинства неадекватных, неэффективных, излишне прямолинейных и т. д. поступков людей, что благодаря тревоге возникает большинство феноменов, привлекающих пристальное внимание психиатров. Только осознание этого факта дает возможность понять, что уровень испытываемой человеком тревоги во многом является ведущим фактором, детерминирующим интерперсональные отношения, т. е. он, конечно, не играет роли двигателя, запускающего интерперсональные взаимоотношения, но задает направление их развития. И даже в период позднего младенчества большая часть научения определяется градиентом тревоги, особенно в том случае, если мать достаточно спокойна, но при этом считает очень важным, чтобы у ее ребенка все было <как надо>; впервые это проявляется, когда младенца отучают брать в рот не подходящие для этого предметы и т. д. Посредством такого научения происходит освоение очень широкого спектра поведенческих проявлений. В ходе нашего разговора мне хотелось бы проследить истоки этих явлений.

 

162

 

г".' "-<"

 

Глава 10

 

Формирование исследовательской функции мануальной зоны - которое я рассматривал на примерах таких действий младенца, как прикосновение рук к анусу, контакт с фекалиями или с внешними половыми органами - практически всегда обусловливает распознавание ситуаций, сопровождающихся тем, что мы позднее назовем сверхъестественными эмоциями. Эти сверхъестественные чувства можно охарактеризовать как переживание внезапно появляющейся сильной тревоги, блокирующей все процессы научения, в результате чего впоследствии становится возможным лишь постепенное ретроспективное восстановление в памяти обстоятельств, при которых произошло это чрезвычайно неприятное событие.

 

В начале периода младенчества, когда специфику возникающих ситуаций можно охарактеризовать как 'все или ничего', редко можно наблюдать переход от состояния умеренной эйфории к переживанию сильной тревоги. Результаты воздействия сильной тревоги, как я уже говорил, напоминают последствия удара по голове, так как после этого человек не имеет ни малейшего представления о том, что происходило с ним и вокруг него в момент резкого усиления тревоги. Обучающий эффект в данном случае отнюдь не так прост и однозначно позитивен, как в двух уже рассматривавшихся нами ранее ситуациях, поскольку внезапное появление сильной тревоги практически блокирует отчетливое <схватывание> или понимание актуальной ситуации. Она, впрочем, не исключает возможности последующего вспоминания, и если этот процесс протекает успешно, т. е. человеку удается восстановить в памяти события, происходившие в момент появления тревоги, другими словами, если он в состоянии сказать, какие действия он совершал в момент, когда вмешательство сильной тревоги полностью дезорганизовало ситуацию. У большинства из нас на определенную область накладывается 'сверхъестест-венное табу', что, как мне кажется, наилучшим образом характеризует невозможность выполнять именно те действия, за которыми его застала тревога. Такой способ научения отнюдь не так полезен и, должен признаться, формирует значительно менее здравое представление о реальности, чем два предыдущих.

 

Я-хороший, Я-плохой и не-Я

 

Только что я предложил вашему вниманию три аспекта интерперсо-нального содействия, осуществление которых является необходимым условием поддержания жизнеспособности младенца и которые определяют протекание процесса научения. Иными словами, они требуют ак-культурации или социализации ребенка. Обычно ребенок подвергается их действию прежде, чем эра младенчества подходит к концу. Переживание этих трех феноменов-поощрения, градиента тревоги и вызывающей временную амнезию внезапной сильной тревоги - приводит к формированию первичной персонификации трех фаз того, что впоследствии превратится в Я, так или иначе связанное с ощущением, носящим название <мое тело> - а как вы, наверное, помните, <мое тело> по структуре переживания коренным образом отличается от всего остального присущим ему самочувствительным характером. Эти три основные персони-Часть 2

 

фикации, каждая из которых включает элементы <схватываемого> тела, формируются в период среднего младенчества - не могу точно сказать, когда именно. Мы с вами уже обсуждали возникающую на ранней стадии младенчества двойную персонификацию материнской фигуры, включающую персонификации хорошей и плохой матери. На данном этапе мы наблюдаем появление персонификаций Я - Я-хороший, Я-плохой и не-Я. Насколько я понимаю, практически в каждом действии, целью которого является подготовка к будущей жизни, в любой культуре неизбежно присутствует тройственность персонификаций, центральной нитью которых, исполняющей функцию связующего звена, постоянно поддерживающего тесную взаимосвязь между ними, является их роль в формирующемся понятии <мое тело>.

 

Я-хороший - это первичная персонификация, структурирующая переживание, в котором удовлетворение было усилено поощрениями, интенсифицирующими проявления заботы, получаемые младенцем в связи с тем, что материнская фигура довольна происходящим; следовательно, она добровольно стремится к проявлению заботы о младенце. Сформировавшаяся персонификация Я-хороший является одним из аспектов, традиционно рассматриваемых при обсуждении феномена Я.

 

Я-плохой - это первичная персонификация, структурирующая переживание, в котором повышение уровня тревоги связано с поведением материнской фигуры в более или менее четко <схватываемых> интер-персональных условиях. Можно сказать, что в основе персонификации Я-плохой лежит увеличение градиента тревоги, который, в свою очередь, зависит от наблюдения за поведением младенца, в случае если оно неверно интерпретируется лицом, способным вызвать у ребенка трево-гу Когда определенные поведенческие проявления младенца часто сопровождаются напряжением и все более явными запретами со стороны матери, можно говорить о возникновении некоего типа переживаний, структурируемого в рудиментарную персонификацию, которую мы можем обозначить термином Я-плохой.

 

До сих пор две рассматриваемые мной персонификации выступали как модифицированные элементы реальности. Тем не менее спустя год или около того эти персонификации займут место в структуре мышления ребенка, результаты которого могут быть переданы другим, и поэтому предположение об их существовании на более ранней стадии выглядит вполне обоснованным. Дойдя до третьей первичной персонификации, не-Я, мы оказались совершенно в иной области, наше знакомство с которой связано с достаточно специфическими обстоятельствами. Такие обстоятельства присутствуют в переживаниях каждого из нас. С персонификацией не-Я большинство людей сталкиваются в сновидениях; но наибольшую выразительность она приобретает для тех, кто страдает сильными шизофреническими приступами, и представляется им захватывающе реальной. Ее проявления встречаются постоянно в жизни каждого человека - если не ежеминутно, то ежедневно - в том, что явления, которые должны происходить, не происходят; в том, что множество людей - не знаю точно, какая их часть - упорно демонстрируют определенные проявления (расщепленное поведение), говоря и делая то, о чем они не имеют и не могут иметь никакого представления, что может очень

 

164

 

Глава 10

 

много значить для других, но совершенно бессмысленно для них самих. Обстоятельства, сопровождающие серьезные психические расстройства, как вы понимаете, могут отсутствовать в ваших переживаниях; но факт их присутствия в прошлом не может быть поставлен под сомнение. Пример таких обстоятельств - как встречающихся на пути каждого человека, так и сопровождающих серьезные личностные расстройства, разговор о которых у нас с вами еще впереди - я привел ради введения понятия третьей из первичных персонификаций, усложняющейся с развитием представления о том, что мы обозначаем как <мое тело>, персонификации не-Я. Эта постепенно развивающаяся персонификация всегда носит относительно примитивный характер, т. е. она представлена необычайно простыми знаками, составляющими переживание паратак-сического вида, и включает неясно воспринимаемые аспекты жизни, которые чуть позже будут рассматриваться как 'ужасные', а еще некоторое время спустя будут дифференцированы на основании событий, сопровождающихся благоговением, ужасом, отвращением и боязнью.

 

Формирование данной рудиментарной персонификации происходит достаточно медленно, так как этот процесс протекает под влиянием сильной тревоги, что, как мы уже знаем, не способствует интенсивному развитию. Такой сложный и сравнительно малоэффективный метод знакомства с реальностью, естественно, выливается в переживания, структурирование которых происходит столь же медленно; более того, эти переживания настолько ослабевают, что в результате нельзя точно определить, что же они собой представляют. Таким образом, структура этих переживаний, характерной особенностью которых является сверхъестественная эмоция, - символизирующая переживания, став свидетельницей которых, мать демонстрирует запрещающие жесты и тем самым вызывает тревогу у младенца, - значительно менее эффективно способствует достижению определенных целей, чем два описанных выше типа. Поскольку переживания, характеризующиеся сверхъестественной эмоцией и структурирующиеся в персонификацию не-Я, не могут быть однозначно связаны с причиной и следствием, т. е. в обращении с ними нельзя применять те весьма выразительные приемы, при помощи которых мы несколько позже будем интерпретировать референтные процессы, они так и остаются на протяжении всей жизни человека относительно примитивными, простыми паратаксическими символами. Это, конечно, не означает, что присутствующий у взрослого человека компонент не-Я носит инфантильный характер; но это свидетельствует о том, что эта персонификация так или иначе выходит за рамки предмета нашего разговора. Не-Я - это элемент 'частной' жизни. Но, как я говорил, когда детство уже останется далеко позади, его проявления будут возникать в различные моменты у каждого человека (или почти у каждого - я затрудняюсь привести статистические данные) в виде ночных кошмаров, неизменно сопряженных с переживанием крайне негативных эмоций.

 

Эти три рудиментарные персонификации Я, как мне кажется, отличаются друг от друга столь же сильно, как и две ранее сформировавшиеся персонификации матери. Но параллельно с развитием персонифика-ций Я персонификация матери претерпевает определенные изменения. На последнем этапе периода младенчества появляются признаки, свиде-Часть 2

 

тельствующие о том, что пребывающая в зачаточном состоянии личность уже объединяет ранее несопоставимые персонификации хорошей и плохой матери; и в дальнейшем на протяжении полутора лет после окончания периода младенчества мы находим однозначные подтверждения существованию двоичной персонификации хорошей и плохой матери только в таких скрытых психических процессах, как сновидения. Но я уже говорил о том, что, когда мы подходим к рассмотрению вопроса неэффективности и неадекватности интерперсональных взаимоотношений, лежащего в основе психических расстройств, мы снова обнаруживаем, что тенденцию структурирования переживания, отправной точкой которой является двойственная персонификация, ни в коем случае нельзя рассматривать как убывающую.

 

Динамизм системы самости

 

В связи с исключительной желательностью воплощения в персонификацию Я-хороший, а также в связи с развивающейся способностью воспринимать как предупреждение незначительное усиление тревоги, т. е. легкое снижение эйфории, в ситуациях, в которых задействовано со временем приобретающее все большую значимость другое лицо, возникает чрезвычайно важный вторичный динамизм, являющийся продуктом чисто интерперсонального переживания, источником которого служит столкновение тревоги и стремления к удовлетворению общих или зональных потребностей. Этот вторичный динамизм и есть система самости. Будучи вторичным, данный динамизм не связан с какой-то одной зоной взаимодействия и не опирается на конкретный физиологический механизм; вместо этого он охватывает все зоны взаимодействия и все физиологические механизмы, имеющие большое значение с интерперсональ-ной точки зрения. Ответвления этого динамизма мы можем проследить в любой области, где в процесс развития интерперсональных взаимоотношений может вмешаться тревога.

 

Исключительная желательность воплощения в персонификацию Я- хороший в полной мере отражает столь же неотъемлемую нежелательность переживания тревоги. Так как в основе персонификации Я-хоро-ший лежит переживание, где удовлетворение усиливается под действием заботы, желательность воплощения в персонификацию Я-хороший совершенно естественна. И поскольку сенсорная и другие способности младенца к этому моменту уже достаточно сформировались, - вероятно, у него даже можно отметить признаки, свидетельствующие о сенсорном восприятии пространства, развивающемся самыми медленными темпами, - неудивительно, что подобная желательность сопровождается развитием способности корректировать свое поведение на основании незначительного запрещения - иными словами, слабой тревоги. Обе ситуации, если рассматривать их с интересующей нас точки зрения, предполагают наличие другого человека (материнской фигуры или нескольких человек, выполняющих материнские функции), значимость которого постоянно возрастает в силу того, что, как я уже говорил, на данном этапе проявления заботливого содействия с его стороны сопровождаются по-Глава 10

 

пытками чему-то научить, каким-то образом социализировать ребенка; это делает взаимоотношения более сложными и вынуждает младенца перейти на новый, более эффективный, уровень дифференциации запрещающих жестов и других подобных проявлений. Именно по этим причинам в период позднего младенчества у ребенка формируется структура переживания, в конечном счете приобретающая колоссальное значение для личности и являющаяся результатом исключительно интер-персональных взаимоотношений, участником которых становится младенец; а роль мотивов (или двигателей, дабы не вдаваться в сложную терминологию) установления этих интерперсональных взаимоотношений исполняет стремление младенца к удовлетворению своих общих и зональных потребностей. Но в результате давления социальной ответственности на материнскую фигуру, своими действиями способствующую реализации потребностей ребенка, у него возникает структура, которую можно описать как динамизм, направленный на эффективное сосуществование со значимым другим человеком. Таким образом, система самости представляет собой структуру связанных с воспитанием переживаний, возникновение которых обусловливается необходимостью минимизировать появляющуюся тревогу или исключить ее совсем. Функциональная активность системы самости - в данный момент я рассматриваю ее как динамизм в целом - первоначально направлена на избежание и минимизацию напряжения тревоги, носящего разъединяющий характер, и, таким образом, опосредованно защищает младенца от неприятностей, подстерегающих его на пути реализации потребностей - разрядки общего или зонального напряжения.

 

Таким образом, у нас есть все основания полагать, что компоненты системы самости будут проявлять функциональную активность по отношению к каждой появляющейся у человека общей или зональной потребности, возникающей в связи с избытком предназначенной для трансформации в различных зонах взаимодействия энергии. Степень активности функционирования 'сектора' системы самости, обеспечивающего ту или иную общую или зональную потребность, а также частота его проявлений зависят исключительно от багажа прошлых переживаний данного конкретного человека.

 

Я уже упоминал о том, что деятельность системы самости начинается со структурирования переживания запрещающих жестов, осуществляемых материнской фигурой, и что эти запрещающие жесты являются компонентами персонификации плохой матери; на этом основании можно прийти к выводу о том, что система самости возникает в результате инкорпорации или интроекции плохой матери или просто интроекции матери в целом. Эти термины - инкорпорация или интроекция, как правило, фигурируют в описании психиатрического понятия супер-эго, принципиально отличного от понятия системы самости. Но если бы мне удалось достичь максимальной точности в изложении сути предмета обсуждения, стало бы ясно, что применение этих слов в контексте развития системы самости безусловно является неоправданным упрощением или же бесконечно загадочным вербальным жестом, смысл которого выходит за рамки нашего понимания. Я уже рассказывал, что система самости

 

167

 

F-SS 1

 

:'s" 14?- .-'.'?-

 

Ж

 

   

 

Часть 2

 

формируется в связи с тем, что стремление к удовлетворению общих и зональных потребностей постоянно наталкивается на предпринимаемые материнской фигурой с самыми благими намерениями попытки воспитания ребенка. Таким образом, система самости, отнюдь не являющаяся функцией материнской фигуры или не тождественная ей, представляет собой структуру переживания, возникновение которой обусловлено необходимостью избежать повышения уровня тревоги, связанной с процессом воспитания. Но переживание такой сильной тревоги в период позднего младенчества (потом эта ситуация будет многократно повторяться в разные периоды жизни) может означать для младенца совсем не то, что хотелось бы матери, осуществляющей функцию социализации, или что она на самом деле хочет выразить своими действиями, исходя из норм той культуры, к жизни в условиях которой она готовит своего ребенка. Представление о том, что один человек может заставить другого стать частью собственной личности, является одним из величайших заблуждений, появившимся в связи с недооценкой того факта, что несомненно реальный 'внешний объект' и столь же несомненно реальный 'человече-ский разум' отделены друг от друга целым рядом процессов (актами восприятия, понимания и т. д.), происходящих между ними, во многом детерминированных переживаниями прошлого и направленных на предвосхищение ближайшего будущего. Следовательно, если бы наше восприятие другого человека в любых значимых аспектах было абсолютно точным, лишенным каких бы то ни было искажений, мы стали бы свидетелями появления нового чуда света. И поэтому, рассматривая этот вопрос, я стараюсь развеять, вероятно, сложившееся у вас представление о том, что речь идет о чем-то вроде заимствования ценностных стандартов другого человека. Напротив, я говорю о структурировании переживания, связанного с относительно успешным воспитанием, целью которого является превращение в человека и первые результаты которого можно наблюдать в период позднего младенчества.

 

В рамках разговора о системе самости мне бы хотелось подчеркнуть, что мы обсуждаем динамизм, играющий исключительно важную роль в понимании сути интерперсональных взаимоотношений. Этот динамизм носит объяснительный характер; это не явление, область или что-то в этом роде, как, скажем, суперэго, эго, ид и т. д. К феноменам, которым эта концепция дает объяснение, относится и так называемая квазисущ-ность, а именно персонификация самости. Персонификация самости - это то, о чем мы говорим, когда называем себя <Я>, и на что вы часто, если не всегда, ссылаетесь, произнося <мне> или <меня>. Но мне бы хотелось внести полную ясность в этот вопрос, заявив, что связь персонификации с персонифицируемым так или иначе носит комплексный, а иногда и многосторонний характер и что персонификация не полностью совпадает с описанием персонифицируемой фигуры. Стараясь осветить для вас данную проблему, я постепенно ухожу все дальше и дальше к началу процесса развития личности в попытках найти этап, на котором критическое отклонение от исходных представлений становится заметным. Таким образом, мы с вами обсуждаем зарождение динамизма самости, еще очень далекого от персонификации самости, на данном этапе представленного лишь зачаточными персонификациями Я-хороший и

 

168

 

Глава 10

 

Я-плохой и еще более рудиментарной персонификацией не-Я. Совокупность этих персонификаций не составляет персонификацию самости в той форме, которую, как вам кажется, вы демонстрируете и которая, по вашему мнению, служит достижению соответствующей цели, в ситуации, когда вы, будучи взрослым человеком, рассказываете о себе кому-то другому.

 

Неизбежные неблагоприятные аспекты системы самости

 

Своим возникновением система самости обязана иррациональному характеру культуры, или, если быть более точным, общества. Если бы в обществе не было определенных правил, предписывающих достойный способ существования, приверженность которому обеспечивает человеку поддержание надежных, полезных, приемлемых взаимоотношений с окружающими, или если бы эти предписания, регламентирующие поведение в рамках взаимоотношений со знакомыми людьми, были бы совершенны в своем рационализме, то в этом случае, насколько я понимаю, процесс личностного становления происходил бы без участия такой структуры, как система самости. Будь культурные предписания, характерные для каждого общества, в большей степени адаптированы к специфике человеческого существования, можно было бы избежать появления ин-корпоративной или интроективной, карательной, критичной фигуры.

 

Но даже в этом случае, по моему глубочайшему убеждению, человека нельзя представить без системы самости. Можно с большой степенью уверенности утверждать, что тип воспитания, который мы с вами уже обсуждали, даже при условии присутствия сверхъестественного переживания, как правило, структурируемого в персонификацию не-Я, является неотъемлемым фактором превращения <звероподобного существа> в человека. Я говорю об этом потому, что величайшая биологически обусловленная человеческая способность, на которой строится человеческая личность, в любых условиях приводит к чрезвычайно запутанной специализации, включающей дифференциацию способов существования, функций человека и <звероподобного существа>; для того чтобы поддерживать надежные, полезные, приемлемые и эффективные взаимоотношения с множеством людей, составляющих социальную среду, ребенку предстоит очень многому научиться до того, как он вступит в активные межличностные контакты вне пределов собственной семьи. Вот почему особое вторичное образование, формирующееся на основании множества различных типов научения, - которое я называю системой самости, - так или иначе составляет неотъемлемый аспект существования каждого человека. Но если пофантазировать и представить себе идеальную культуру, которую человечество не смогло создать за все прошедшие века и, как стало ясно сейчас, не сможет построить никогда, то, несомненно, функция системы самости принципиально отличалась бы от тех функций, которые она выполняет сегодня в десятках цивилизаций. В рамках нашей цивилизации ни одна семья не в состоянии в полной мере отразить социальную организацию общества, для жизни в котором она готовит своего ребенка; а после окончания периода детства, когда к аккультурирующе-му и социализирующему влиянию семьи примешивается действие дру-Часть 2

 

гих факторов, отдельные фрагменты культуры, формирующиеся в рамках каждой семьи и воплощающиеся в детях, вступают в противоречие с другими фрагментами культуры - все они в той или иной степени принадлежат к одной и той же культурной системе, но в каждом из них по-разному расставлены акценты и приоритеты. В результате этого действие системы самости в рамках цивилизованного общества, каковым оно сегодня и является, часто оказывается неблагоприятным для человека. Но не следует упускать из виду, что как причина возникновения системы самости, так и ее цель, состоят в достижении удовлетворения, которое не было бы в большой степени сопряжено с тревогой. И тем не менее, какими бы неблагоприятными ни показались проявления системы самости, не стоить забывать, что, будучи беззащитен перед сильной тревогой, человек лишен возможности что-либо делать, а если же он все-таки вынужден действовать, осуществление необходимой активности займет у него огромное количество времени.

 

Таким образом, вы видите, что в действительности система самости является камнем преткновения на пути благоприятных изменений личности человека - этот вопрос я подробно рассмотрю несколько позже - но в то же время она оказывает значительное влияние, предотвращающее пагубные изменения, которые могли бы произойти. И, несмотря на умение психиатра формулировать систему самости человека, с которым он работает, и, скажем так, <интуитивно почувствовать> те ее аспекты, в которых чаще всего сохраняются подверженные патологическим изменениям элементы человеческого существования, мы тем не менее не вправе рассматривать систему самости как нечто, о чем стоит просто сожалеть. Так или иначе, она существует независимо от того, сожалеем ли мы о ее существовании или, наоборот, ее превозносим. Понятие системы самости имеет огромное значение для понимания всего многообразия интерпер-сональных взаимоотношений. Если бы нам удалось подробно исследовать вопрос возникновения системы самости, мы получили бы возможность более полно рассмотреть самую сложную проблему, связанную с функционированием данной системы.

 

Система самости - это результат переживания воспитательного процесса, одна часть которого включает элементы, носящие характер поощрения, а элементом другой его важной части является тревога разной степени выраженности, о чем мы с вами уже говорили. Но на самых первых стадиях жизни тревога также выступает в роли аспекта функционирования динамизма самости. Другими словами, и вспоминание, и предвосхищение представляют собой функции переживания. Поскольку неблагоприятное переживание, структурированное в системе самости, связано с повышением уровня тревоги, совершенно неудивительно, что этот элемент вспоминания, масштаб функционирования которого весьма широк, обусловливает вмешательство динамизма самости, что равносильно предупреждению, или предвосхищению, тревоги. А предупреждение тревоги означает, что это дискомфортное переживание приобретет большую интенсивность.

 

В связи с этим мне хотелось бы кратко коснуться двух следующих вопросов. Во-первых, в определенный момент младенец открывает для себя существование недоступных ему вещей, ситуаций, в которых он

 

170

 

Глава 10

 

бессилен, лишен содействия материнской фигуры. Иллюстрацией этому может служить плач младенца, увидевшего полную луну. Итак, уже в период младенчества можно заметить постепенное формирование такого отношения к недосягаемым объектам, как будто они не существуют вообще; т. е. они не вызывают актуализации зональных потребностей. Вероятно, перед нами простейший пример, отражающий процесс, который играет в жизни человека огромную роль и который я называю селективным невниманием.

 

Другой вопрос, который мне хотелось бы затронуть, сводится к следующему: если родительское влияние абсолютно не соответствует актуальным возможностям и потребностям младенца, - еще до того, как речь перестает быть внутрисемейным чудом, до того, как она начинает выполнять коммуникативную функцию, до того, как произносимые слова приобретут некое смысловое значение, - в структуре формирующихся пер-сонификаций Я-плохой и не-Я могут возникнуть нарушения, которые, не затронув лишь самые благоприятные переживания, скажутся на дальнейшем процессе развития личности. Несколько позже я рассмотрю некоторые типичные нарушения, самое тяжелое из которых происходит в период позднего младенчества как следствие материнского убеждения, что младенцам присуща воля, акты которой необходимо направлять, регулировать либо отучать от них. И когда наконец мы подойдем к разговору о психических расстройствах, мы с вами проследим ход нескольких типичных нарушений на каждой последующей стадии, начиная с момента первого их проявления.

 

Примечания к главе 10

 

 Насколько мне известно, тревогу у младенца может вызвать каждый человек, но я не вижу смысла в том, чтобы искусственно усложнять эту проблему, поскольку частота проявления этого феномена имеет чрезвычайно важное значение для всех процессов научения; на этом этапе, когда младенец находится в возрасте девяти-десяти месяцев, можно с уверенностью утверждать, что именно мать является фигурой, наиболее часто вовлекаемой в интерперсональные взаимоотношения с младенцем.

 

 Поскольку термин минимизировать в данном контексте звучит достаточно размыто, я, по-видимому, должен пояснить, что, употребляя его, имею в виду поведение, целью которого является снижение уровня тревоги. Использование этого слова не означает, что тревоге следует <не придавать значения>, ибо, насколько я знаю, это противоречит человеческой природе.

 

" Пожалуйста, не пытайтесь непременно определить, какое же название должна носить моя система самости: суперэго или эго. Я предполагаю, что существует определенная связь вероятно, примерно как между двоюродными братьями и сестрами или даже ближе, между тем, что я описываю как персонификацию самости, и тем, что во многих работах обозначается психиатрическим термином эго. Но если вы достаточно мудры, вы сочтете это за шутку, поскольку даже я сам не слишком в этом уверен; прошло много лет, прежде чем я получил что-то кроме головной боли, пытаясь провести параллели между различными теоретическими системами, от которых я отказался из-за их наукообразности, так и не вписавшись ни в одну из них.

 

ГЛАВА 11

 

ПЕРЕХОД ОТ МЛАДЕНЧЕСТВА К ДЕТСТВУ: ОВЛАДЕНИЕ РЕЧЬЮ КАК ОДИН ИЗ АСПЕКТОВ НАУЧЕНИЯ

 

Постоянство и осмысленность родительских усилий, направленных на воспитание ребенка

 

В период позднего младенчества родители, главным образом мать, прилагают все большие усилия, нацеленные на осуществление процесса социализации ребенка. Говоря об этом процессе, хочу обратить ваше внимание на аспект частоты в переживаниях младенца, который имеет большое значение в случае, относительно неадекватного познания сути каких-то сложных объектов или приобретения комплексных паттернов поведения, - именно такая ситуация со временем складывается в жизни младенца. Помимо частоты, нужно отдать должное такому немаловажному аспекту, как постоянство, являющемуся производной от частоты, поскольку под постоянством я понимаю повторение отдельного паттерна событий, а непостоянство, соответственно, означает сниженную частоту повторения паттер-на или большее разнообразие паттернов событий. Многие сложности, первые проявления которых возникают в конце первого года жизни, могут оказаться совокупным результатом непостоянства попыток выполняющего аккультурирующую функцию родителя объяснить ребенку природу окружающих явлений и предметов. Эффективность попыток родителя сформировать у ребенка нечто вроде инвариантного паттерна происходящих вокруг событий имеет огромное значение в тот период, когда ребенок использует речь, являющуюся выдающимся приобретением, скажем, на третьем году жизни; но было бы крайне странно, если бы вдруг выяснилось, что родительское влияние, носящее на данном этапе непостоянный характер, отличалось исключительным постоянством, когда ребенку было меньше года. Таким образом, трудно достаточно точно определить порог частоты и постоянства интерперсональных контактов, определяющий степень их выраженности, влияющей на процесс развития личности.

 

Итак, помимо таких аспектов интерперсональных контактов, субъектом которых становится младенец, как постоянство или непостоянство, большая или меньшая частота, необходимо также уделить должное внимание аспекту, который, за неимением более подходящего термина, я называю осмысленностью воспитательных усилий. Под осмысленностью я понимаю координирование родителем прилагаемых в процессе вос-172

 

Глава 11

 

питания усилий в соответствии с актуальным уровнем сформированнос-ти у младенца способности к наблюдению, анализу и переработке переживаний. Позвольте мне привести для иллюстрации несколько примеров, отражающих негативные последствия отсутствия у родителя таковой осмысленности.

 

Первый пример можно охарактеризовать как доктрину воли, представляющую собой следствие дезинформации родителей, - явление не только не редкое, но, напротив, широко распространенное в условиях нашей цивилизации. Так вот, я не могу сейчас гп extenso говорить об истоках заблуждения, будто в нашем распоряжении есть практически всемогущая, магическая сила - воля. Но я призываю вас обратить внимание на нарушения, которые могут возникнуть, если родители будут обращаться с годовалым ребенком так, как будто он умышленно создает им проблемы. Неважно, что каждый из нас думает о воле как таковой, - я уверен, что большинству людей не придет в голову приписывать сильную волю ребенку двенадцати месяцев от роду. Но некоторые родители придерживаются именно такого мнения и предпринимают всевозможные странные, если не сказать субпсихотические, попытки направлять, корректировать, исправлять и т. д. самовольного младенца.

 

Мой второй пример, скажем так, неразумности социализирующих влияний, которые родители начинают осуществлять на двенадцатом месяце жизни ребенка, в значительно меньшей степени связан с ошибочностью представлений о процессе личностного развития. Проблема в данном случае заключается в зависимости младенца от материнской фигуры, испытывающей сожаление при мысли о том, что младенец должен вырасти, и всеми силами старающейся предотвратить его взросление. В связи с этим она прилагает все усилия, чтобы переживания ее отпрыска, связанные с поощрениями и тревогой, противодействовали процессу его взросления, и уже очень скоро, если в их взаимоотношениях не произойдет кардинальных изменений, она будет пытаться остановить развитие ребенка.

 

Еще одним примером того, что я называю недостаточной осмысленностью воспитательных усилий, может служить представление, что ребенок должен быть чистым и сухим к возрасту пятнадцати месяцев, и если достижения ребенка <укладываются в этот норматив>, его мать испытывает по этому поводу неописуемую гордость. Мне приходилось встречать примеры, когда подобные навыки достаточно рано формировались у людей, страдающих серьезными - и практически неизлечимыми - психическими расстройствами. Я глубоко убежден, что существует только один способ, позволяющий добиться того, чтобы ребенок в возрасте пятнадцати месяцев был сухим и чистым: создав огромный барьер тревоги, блокировать всевозможные практически полезные ощущения, связанные с областью промежности, развитие которых входит в общую структуру эволюции понятия <мое тело> и всего, что связано с понятием <Я>.

 

У значительно большего числа лиц с психическими отклонениями и нарушениями я обнаружил неадекватное отношение к другому аспекту научения ребенка, о котором у нас с вами также уже шла речь; я говорю о том, что можно назвать примитивной генитальной фобией, когда родитель приходит в состояние крайнего волнения, видя, что ребенок прикасается к своим внешним половым органам. В конце периода младенчест-173

 

Часть 2

 

ва, незадолго до момента овладения вербальным поведением родители начинают иногда прибегать к использованию совершенно невообразимых ортопедических приспособлений (это и жесткие пластинки, вшитые в спинку пижамы, и бинты, и т. д.), стараясь предотвратить столь ужасные, согласно общепринятому мнению, проявления мануальных способностей младенца. Поскольку такие <меры предосторожности> родители начинают принимать в период, предшествующий интеграции генитальной чувствительности в переживание, это может привести к не самым лучшим последствиям, с проявлениями которых мы столкнемся в период взрослости. И даже если формирование особой генитальной чувствительности - которая, как вы, должно быть, помните, весьма ограничена, до тех пор пока динамизм желания не достигнет определенного уровня развития - уже закончилось, в результате мы имеем нарушение целостности <моего тела>, а впоследствии - появление таких особенностей, как желание мастурбации с посторонней помощью и при этом отсутствие удовлетворения от самостоятельной мастурбации и т. д. Подобные весьма специфические проявления так называемой сексуальной жизни являются следствием серьезных отклонений личностного развития, истоки которых нужно искать в детстве.

 

Итак, обобщив все приведенные мною примеры <неосмысленности>, их можно объединить в одну тему, которой я уже касался: родительские ожидания в отношении младенца, составляющие часть существующей у матери персонификации ее ребенка. Даже если говорить исключительно о родительских ожиданиях, особые сложности возникают, когда их ребенок находится в возрасте, соответствующем последнему этапу младенчества, когда он уже в определенной степени овладел мимикой лица, освоил так называемые выражения удовольствия и неудовольствия и т. д., а также утратил многие черты, присущие ему в момент рождения и в течение нескольких последующих месяцев. Вот почему в некоторых семьях и у некоторых матерей ожидания в отношении ребенка поначалу строятся на основании внешней похожести на кого-то из родных, т. е. они стараются найти у младенца черты, <смахивающие> на одного из них. Человеком, на которого, по мнению окружающих, похож или смахивает ребенок, может оказаться либо настоящий родитель или родственник, либо какой-нибудь мифический предок. В некоторых случаях сходство в облике или зачатках поведения, подмеченное материнской фигурой, приобретает гораздо большее значение, чем если бы то же самое определил посторонний человек, вооруженный так называемой научной беспристрастностью. Когда в результате родительских ожиданий возникают подобные ситуации, в ход уже начавшихся к тому времени процессов научения, разговор о которых еще впереди, начинают вклиниваться малозначительные события, препятствующие их протеканию.

 

Скрытые и явные процессы

 

А теперь мне хотелось бы глубже рассмотреть некоторые вопросы, которые мне не удалось своевременно должным образом осветить. В разговоре о процессах вспоминания и предвосхищения речь шла главным

 

174

 

Глава 11

 

образом о том, какое влияние оказывает переживание, относящееся к прошлому, на жизнь человека, при условии что это переживание повторялось достаточно часто - или его значимость была отмечена как-то иначе - для формирования знаков. Функцией структурированных переживаний, которую они выполняют в актуальном поведении, отчасти можно считать проявление знаковых процессов во вспоминании и предвосхищении. Вплоть до достижения младенцем девятого или десятого месяца жизни наблюдателю ничего другого не остается, кроме как строить предположения, убеждаясь в важности структурированного таким образом переживания. Таким образом, конечно же, невозможно составить четкую, объективную картину этого переживания, но на основе полученных в процессе наблюдения данных можно сделать некоторые выводы.

 

Сейчас, как мне кажется, пришло время обозначить недостаточно изученное различие - различие, играющее важнейшую роль с периода младенчества и до конца жизни человека - между тем, что можно зарегистрировать при активном наблюдении, и тем, что не поддается наблюдению, но о существовании чего можно судить на основании явно выраженных феноменов. Вот в этом-то и состоит различие между явными и скрытыми процессами, протекающими в рамках интерперсональных взаимоотношений.'

 

Таким образом, многое из того, что я описывал, имеет самое непосредственное отношение к скрытым процессам и полностью основывается на предположениях. С возникновением речевого поведения мы раз и навсегда приобретаем великолепнейшее подтверждение корректности нашего заключения. Более того, в последние месяцы младенчества прекрасной почвой для выдвижения предположений, касающихся скрытых процессов, служат внешние проявления возникающего в этот период феномена отсроченного поведения. Я уже рассказывал о том, что напряжение тревоги действует в направлении, противоположном вектору потребностей. На данном этапе мы можем наблюдать, что проявления потребностей ребенка четко отражают иерархичность их структуры. Иногда голод перекрывает по интенсивности другую, уже актуализированную потребность, и тогда поведение, направленное на утоление голода, - или отражающее стремление его утолить, - блокирует другую активность; но в этом случае после утоления голода вместо закономерного погружения в сон происходит возобновление прерванной активности, которая, по-видимому, пребывала в <замороженном> состоянии, до тех пор пока не был реализован более мощный мотив. Подчас, наблюдая за возобновлением приостановленной активности, можно обнаружить некоторые изменения в ее ситуационном паттерне. На основании этого допустимо предположить, что параллельно с работой, обусловленной активизацией более мощного мотива, происходит еще нечто, связанное с отсроченным или блокированном мотивом. Именно эту предполагаемую активность я называю скрытой, противопоставляя ее деятельности, внешние проявления которой достаточно очевидный

 

Таким образом, когда ребенок выходит из младенческого возраста и ступает на порог детства, мы наблюдаем феномен, который объясняется только как скрытое за завесой продолжение символических операций. Можно говорить о том, что в роли этой завесы выступает осуществляемая активность, т. е. процесс трансформации энергии, связанный с удовле-

 

Часть 2

 

творением более сильной потребности. Другими словами, определенные знаковые процессы протекают одновременно с осуществлением поведения, направленного на удовлетворение вклинивающейся потребности, и при этом существует нечто, что происходит на скрытом уровне. Это явление вы без труда сможете наблюдать на собственном примере, если вспомните, насколько безвыходной порой вам кажется проблема, когда вы размышляете над ней днем или вечером, и каким очевидным и простым представляется вам решение, когда вы просыпаетесь на следующий день рано утром.

 

Итак, говоря о скрытых процессах, вероятно, следует отметить их исключительно глубинный характер, кроме того, по всей вероятности, они не подвержены ни влиянию социальных установок, ни воспитательным воздействиям, вызывающим значительные изменения в поведении годовалого ребенка. Однако первоначально эти скрытые процессы выделились из структуры переживаний, по существу носивших интерперсональный характер, сколь рудиментарной ни была сформировавшаяся у младенца персонификация другого человека. Вероятно, интерперсональная природа скрытых процессов не проявляется только в период, когда происходит синтез интер-персональных явлений - когда путем переструктурирования старых переживаний формируется новая система; в связи с этим интерперсональный характер этого процесса на время отступает на второй план.

 

Когда я гораздо более подробно освещу проблему системы самости и ее функций, я уверен, станет понятно, что многие скрытые процессы, присущие возрасту, скажем, двенадцати месяцев, исключаются из репертуара человека старшего возраста главным образом в результате научения, происходящего под действием тревоги, а также что потенциальная возможность появления этих скрытых процессов мгновенно вызывает тревогу, препятствующую их появлению.

 

Овладение жестами и речью

 

Научение, относящееся к концу первого года жизни ребенка и имеющее огромное значение для его развития, подразумевает овладение набором внешних поведенческих проявлений, которые можно разделить на две большие области интерперсонального поведенческого репертуара, а именно усвоение жестов и языка. Для обоснования исключительной важности жестового компонента языка, я мог бы обратить ваше внимание на то, что только в очень ограниченных областях жизни - например, когда ученый действительно обладает выдающимся талантом - языковое поведение может быть лишено компонентов выразительности. Большинство людей сочли бы такой жестко ограниченный язык скорее усыпляющим, чем пригодным для общения.

 

Освоение жестов, куда, по моему мнению, входит и овладение мимикой лица, разумеется, начинается задолго до достижения младенцем двенадцатимесячного возраста, что проявляется в овладении зачатками вербальной пантомимы, назовем это так. Приобретение таких поведенческих проявлений идет методом проб и ошибок. Совсем недавно мне довелось наблюдать пример такого научения, который произвел на меня огромнейшее впечатление, хотя нужно признать, что мой опыт такого рода

 

176

 

Глава 11

 

весьма ограничен. Моя последняя медсестра около одиннадцати месяцев назад родила крепкого малыша, которого я, ведомый своим профессиональным интересом к младенцам, первый раз навестил в прошлом месяце. Во время своего визита я был поражен, когда заметил, что, пока мы беседовали с его матерью, младенец вел сам с собой любопытнейший разговор. Я понял, что мое внимание привлек очень красивый интонационный паттерн. Вероятно, лишь около пятидесяти процентов произносившихся им звуков действительно были фонемами английского языка, но мелодика, паттерн интонации, несомненно, была речью; примерно таким образом звучала бы наша речь, если бы мы говорили, не раскрывая рта. Другими словами, еще не достигнув возраста двенадцати месяцев, действуя методом проб и ошибок, опираясь на то, что он слышал (нужно отметить, что он рос в наполненном звуками доме), он овладел некоторыми поведенческими проявлениями, включая детскую речь. Именно в этот период, когда язык ребенка уже не ограничивается только словами <мама> и <папа>, в силу вступает научение посредством поощрения - таким образом, что удовлетворение, которое получает младенец, издавая звуки и методом проб и ошибок воспроизводя услышанное, усиливается под действием заботы, оказываемой материнской фигурой. Кроме того, как я уже отмечал, на этом этапе приобретает особое значение еще один способ обучения - безразличие. Хотя так или иначе этот прием используется и на ранних стадиях, особенно эффективным он становится именно теперь, когда поощрение заботой становится существенной частью жизни младенца. Научение демонстрацией безразличного отношения является примером одного из самых мощных влияний, которым человек подвергается в своей жизни; сделав еще в одно лирическое отступление, я буду говорить о нем, обозначив его как страх остракизма.

 

Очень важный аспект развития речи у ребенка состоит в том, что, в то время как многие его вербальные проявления получают поощрения, немалое их число мать оставляет без ответа, - следовательно, совершенно очевидно, что чем больше у нее забот и чем более скудным воображением она обладает, тем больше вербальных достижений ее ребенка останутся без внимания. Во втором случае единственная извлекаемая ребенком польза состоит в незначительном зональном удовлетворении, связанном с тем, что он слышит собственный голос, в других отношениях его речевые проявления проходят впустую, будучи безрезультатными - мать никак на них не реагирует. Поэтому если в период с двенадцати до восемнадцати месяцев голосовые усилия ребенка, которые он осуществляет в присутствии матери, не вызывают у матери соответствующую реакцию, то частота их проявления резко снижается. С развитием интерперсональных взаимоотношений данный этап социализации, детерминированный материнским безразличием (которое не несет в себе ни поощрения заботой, ни тревоги, а просто означает отсутствие контакта), приобретает огромное влияние.

 

Аутичная речь

 

На данной стадии в результате научения у ребенка развивается речь, но это не язык его матери, и не английский язык (я сейчас говорю о тех

 

177

 

Часть 2

 

детях, которые воспитываются в англоязычных семьях), это его собственный язык. Здесь уместно процитировать утверждение Эдварда Сэпи-ра (Edward Sapir) о том, что <элементы языка, символы, которые характеризуют переживание, должны... быть в большей степени связаны с целыми группами, ограниченными классами переживаний, чем с отдельными переживаниями>. Если придерживаться этой трактовки языка, - она порой кажется мне наиболее осмысленной из всех, какие мне когда-либо доводилось слышать, - то мы приходим к представлению о формировании у ребенка языка, в котором определенное количество звуков соотносится с отдельным классом явлений, другими словами - с отдельным классом переживаний. Например, предположим, что, когда мать берет в руки рожок, чашку с едой или еще что-нибудь, для того чтобы накормить свое годовалое чадо, ребенок совершенно случайно произносит <ха>. В определенных обстоятельствах, которые я не буду описывать подробно, ситуация может сложиться так, что в следующий раз в тот же самый момент он снова скажет <ха>, в результате чего у материнской фигуры сложится впечатление, что, по всей вероятности, это <ха> относится к пище. Очень скоро после этого <ха> - кстати, очень неплохое слово - будет действительно означать еду. Это вовсе не означает, что о произошедшем обязательно нужно рассказать тете Мэри, которая изредка приходит в гости, но, скорее всего, мать так и сделает. Дело в том, что, в некотором смысле, это действительно нормальная речь - она формируется очень быстро, но ее коммуникативные возможности очень ограничены. Несколько позже мы дадим ей название аутичной", я бы не рискнул описывать ее как собственную речь ребенка, поскольку по характеру развития ее никак нельзя назвать собственной. Определенные комбинации звуков под влиянием матери начинают обозначать те или иные явления. Нет необходимости говорить, что даже если бы медсестры и другие медицинские работники суетились вокруг ребенка, то коммуникативных возможностей детского языка не хватило бы и для того, чтобы подозвать к себе кого-нибудь из них. Так или иначе, ограниченность коммуникативных функций этого языка обусловливается тем, что он состоит из одних существительных; если ребенок вдруг начитает выговаривать глаголы, процесс научения принимает более обдуманный характер, что выражается в попытках матери объяснить ребенку их значение.

 

Я сейчас рассказывал о том, как ребенок формирует слова, устанавливая взаимосвязи между произносимым интонационным паттерном и отдельным явлением или объектом, и о том, как ребенок научается произносить предлагаемые матерью слова. В результате его так называемый словарный запас состоит из двух классов слов аутичного характера, причем слова, детское значение которых совпадает с тем, которое вкладывают в них процессе общения взрослые люди встречаются редко. Более того, очень многие матери удовлетворяют какую-то недоступную моему пониманию потребность, заставляя младенцев еще до формирования ау-тичной речи достаточно долго внимать исковерканному языку того общества, в котором они живут, а попросту <сюсюканью>. Отчасти <сюсюканье> способствует освоению ребенком одобрительных и запрещающих паттернов мелодики, играющих немаловажную роль в развитии речи. Отчасти его воспитательная ценность основывается на предположении о

 

178

 

Глава 11

 

доступности такого языка для ребенка. Однако боюсь, что взаимосвязь между тем, как много мать сюсюкает со своим ребенком, и его способностью выучивать слова редко бывает значимой.

 

Язык как синтаксическое переживание

 

С того момента, когда <схватывание> младенцем тех или иных переживаний и действий и структурирование их в форме существительных и глаголов приходят в соответствие со словарным значением этих слов, мы можем говорить о языке ребенка как о синтаксическом переживании. По сути, первые переживания синтаксического типа относятся к двум основным формам коммуникативного поведения - это жесты и речь. А поскольку синтаксис, как мы увидим несколько позже, тесно связан с таким феноменом, как иллюзия воли, я должен подчеркнуть, что наилучшим образом синтаксические символы иллюстрируются при помощи согласованных с ними слов. Такая согласованность достигается, когда младенец или ребенок выучивает слово, соответствующее какой-то ситуации, имеющее одинаковое значение и для самого ребенка, и для его матери. Бесчисленное множество недоразумений возникает в процессе общения из-за того, что произносимые человеком слова не несут значения, а вынуждают собеседника самостоятельно его <создавать>. И в случае если у слушателя формируется совершенно иное значение, чем ожидает говорящий, коммуникация терпит крах.

 

Как я уже указывал, первые примеры синтаксических переживаний возникают в период между, скажем, двенадцатым и восемнадцатым месяцем внеутробной жизни, когда вербальные знаки - слова и символы - структурируются, приобретая поистине коммуникативный характер. Конечно, многое из того, что происходит в этот период, не связано с синтаксическими переживаниями: внекоммуникационное поведение матери - внекоммуникационное удовлетворение младенцем зональных потребностей; и даже овладение поведением, направленным на избежание запрещающих жестов, что можно считать первичным проявлением системы самости младенца.

 

Грезы: невербальные референтные процессы

 

В период формирования у ребенка аутичной речи (этот процесс я попытался проиллюстрировать на примере слова <ха>, обозначавшего пищу) мы получаем возможность наблюдать проявления процесса, в целом идентичного тому, что мы позже назовем грезой. На данной стадии грезы отражают определенную взаимосвязь скрытого и явного, посредством которой в присутствии других или в одиночестве ребенок тренирует свой язык - сначала вслух, т. е. открыто. Постепенно язык становится все более и более скрытым, но это вовсе не означает, что младенец становится молчаливее. Тем не менее у него начинает прослеживаться тенденция к отсроченному поведению, распространяющаяся и на процесс вокализации, что дает нам основание предполагать переход от произ-Часть 2

 

несения слов вслух к внутренней речи. Однако я надеюсь, что вы достаточно критично относитесь к теориям бихевиористской школы и не интерпретируете мое замечание с позиций психологии Уотсона, решив, что я имею в виду постепенный переход от явного к имплицитному гортанному поведению. На самом деле я считаю, что феномен речи значительно более тесно связан с областью уха, чем с гортанью, и, говоря об интериоризации или, если хотите, переходе явных процессов на скрытый уровень, я предпочитаю не затрагивать таких вопросов, как напряжение мышц и т. д. Разумеется, все мы прекрасно знаем, что обращение в противоположное - явление нередкое и что процесс, долгое время протекавший в скрытой форме, в определенный момент может выйти на внешний уровень.

 

Как я уже говорил, еще в первой половине второго года жизни ребенка мы обнаруживаем признаки того, что можно назвать грезами и что в дальнейшем сопровождает человека на протяжении всей его жизни. На этом этапе младенец располагает детским языком, который носит аутичный характер, поскольку своим возникновением он обязан определенным сочетаниям и пр. в структуре актуальных переживаний младенца, и, кроме того, он в очень незначительной степени подвержен влиянию обучающих процедур, нацеленных на формирование правильной речи. На втором году жизни протекание этих процессов ограничивается исключительно рамками аутичной речи. Если рассматривать их с точки зрения языка, то грезы сохраняются на протяжении всей жизни, изредка проявляясь в строго определенных условиях, позволяющих им быть достаточно информативными для слушателя. Лишь те грезы, функция которых состоит в подготовке к выражению чего-либо, передаче какой-либо информации, обладают признаками, позволяющими нам выразить их в письменной или устной речи. Грезы не связаны с правилами грамматики, не подчиняются необходимости формулировать законченные предложения и пр.

 

Порой можно встретить людей, которые совершенно теряются, когда разговор идет о невербальных референтных процессах, иными словами - о мышлении, не оформленном в слова; по-видимому, такие люди просто не могут понять, что многое из того, что не лежит на поверхности, - что не происходит на глазах, а лишь предполагается, - может обходиться без словесного выражения. Грубо говоря, большая часть нашей жизни протекает именно в таком ключе. Это ни в коем случае не умаляет значения коммуникативных инструментов - слов и жестов. К возрасту, скажем, трех или четырех лет слова, большая часть которых все еще относится к собственному лексикону ребенка, выполняют ту же роль, что и картинки в книжке; они украшают или обогащают референтные процессы, не носящие вербального характера, но служащие отражением паратаксических переживаний, структурированных ранее в различных ситуациях, например в момент идентификации хорошего и бесполезного сосков и т. д. о чем я уже говорил.

 

Символическое и несимволическое

 

Сейчас мне хотелось бы предложить вам вариант абстрактного разделения понятий, играющих существенную роль в социально-психологической теории, а именно разделение всех видов активности, явной и скры-180

 

Глава 11

 

той, на символические и несимволические. Когда-то я был склонен полагать, что подобная классификация способна внести значительный вклад в психиатрическую теорию, но сейчас эта идея кажется мне необоснованной. Различия между скрытым и явным достаточно очевидны и, будучи однажды обозначены, не требуют дополнительных подтверждений; при рассмотрении первых восемнадцати или двадцати месяцев жизни не составляет большого труда ввести вторую абстракцию - символическое и несимволическое, а потом спроецировать ее на последующие периоды жизни. В самых общих чертах идея такова: когда ребенок сосет молоко из материнской груди - это символическое поведение; а когда он называет неодушевленную игрушку словом <киса>, его поведение носит несимволи-ческий характер. Таким образом, я вовсе не пытаюсь доказать, что осуществление некоторых видов активности обусловлено строением центральной нервной системы, мышечных тканей и т. д., примером чему может служить механизм, обеспечивающий процесс сосания и глотания. По всей вероятности, первое проявление каждого феномена можно считать несим-волическим. Но практически с первых минут жизнь младенца ставится в зависимость от содействия старшего человека; мощное влияние тревоги препятствует структурированию переживания, допускает его или постепенно направляет в подходящее русло. Таким образом, совершенно очевидно, что большая часть происходящего в первый год жизни младенца и даже в период новорожденности носит ярко выраженный символический характер. В начале нашего разговора я, основываясь на работах Джен-нингса (Jennings), подчеркивал, что вспоминание и предвосхищение можно наблюдать даже у амеб. В каких бы аспектах человеческой жизни ни проявлялись процессы вспоминания и предвосхищения, в ходе обсуждения можно обнаружить, что на них основывается антиципация определенных достижений. Боюсь, что в реальной жизни человеческое поведение настолько явно и неоспоримо отражает переживания, структуру которых составляют знаки - либо сигналы, либо символы, что попытка четко разделить его на символическое и несимволическое принесет значительно больше вреда, чем пользы. Поэтому, не отрицая присутствия в человеческом поведенческом репертуаре однозначно несимволических действий, я бы сказал, что, сообразуясь с целями, актуальными с точки зрения психиатрической теории, я рассматриваю только скрытую и явную символическую активность, т. е. активность, осуществляемую под влиянием представленных в знаковой форме прошлых переживаний, в основе которых лежит получение удовлетворения, избежание или минимизация тревоги.

 

Примечания к главе 11

 

 Я не всегда оперировал именно этими терминами: некогда, говоря о скрытых процессах, я называл их подразумеваемыми. Но сейчас я отказался от использования слова <подразумеваемый>, поскольку за ним тянется такой огромный шлейф неуместных или не соответствующих тому, что я пытаюсь передать, значений, что назрела необходимость подобрать для наименования данного феномена какое-то другое слово. Антонимичное термину <явный> слово <скрытый> подошло как нельзя лучше.

 

181

 

Часть 2

 

 Собственно говоря, большую часть информации, на основании которой я утверждаю, что о протекании скрытых процессов можно судить по проявлениям отсроченного поведения, я собрал, наблюдая за младенцем, которому еще не было и шести недель от роду. Если допустить, что эти данные верны, то можно сделать вывод о том, что рудиментарные проявления скрытых символических операций, связанных с зональными и общими потребностями, встречаются на самых ранних этапах постнатальной жизни ребенка.

 

" {Примечание редакторов: Слово <жест> Салливан использует более широко, чем обычно: в других лекциях и в других частях этой же лекции он поясняет, что речь идет не только о мимике лица и пантомимике тела, но также и о ритме, мелодике и акцентах речи. Иными словами, под жестами он понимает <выражающие>, противоположные <указующим>, аспекты речи - эти термины фигурировали в курсе лекций, которые он читал в 1948 году.]

 

* [Edward Sapir, Language. An Introduction to the Study of Speech, New York: Harcourt, Brace and Co., 1921; p. II]

 

 {Примечание редакторов: Салливан говорит, что аутичный - это <прилагательное, которым мы обозначаем примитивную, несоциализированную, неак-культурированную форму символической активности и более поздние ее формы, имеющие большее отношение к первичному состоянию, чем к высокоэффективным взаимосогласующимся видам активности, проявляемым более зрелой личностью> (Conceptions of Modern Psychiatry; New York: W. W. Norton & Company, 1953, second edition; p. 17).

 

Патрик Муллахи охарактеризовал используемый Салливаном термин <ау-тичный> как <подвид паратаксиса... вербальное проявление паратаксиса> (<А Theory of Interpersonal Relations and the Evolution of Personality>, те же выходные данные, р. 126).]

 

ГЛАВА 12

 

ДЕТСТВО

 

Роль языка в объединении персонификаций

 

Настало время несколько отклониться от слегка затянувшегося экскурса в период младенчества. В разговоре о речевой деятельности, надеюсь, мне удалось доказать, что успехи ребенка в овладении языком обеспечивают ярко выраженную реакцию одобрения и благорасположения со стороны значимых взрослых. Экстраординарное значение, приобретаемое вербальным поведением, особенно очевидное в школьный период, является одним из важных факторов, осложняющих для нас понимание грез ребенка, воспринимающихся в отдельных случаях как относительно простые паратаксические переживания, а иногда как паратаксические формы высокого уровня развития. Вербальное поведение представляет собой величайшую самоценность, если речь не идет о тех из нас, кто глух и нем от рождения и лишен, таким образом, способностей, поистине сравнимых с чудом. Так, многие из нас, даже будучи докторами тех или иных наук, очень часто и весьма ярко демонстрируют зависимость от волшебной силы языка. В психиатрической практике мы сталкиваемся со взрослыми людьми, чья гипертрофированная зависимость от возможностей языка совершенно очевидно является отражением трудностей, возникающих у них в общении с людьми.

 

Итак, одним из эффектов, возникающих главным образом под действием специфических особенностей языкового поведения на ранних стадиях детства, является объединение персонификаций. Если говорить о сознании, это объединение представляется конечным и абсолютным; но на уровне личности оно не выглядит таким уж завершенным. Я говорю сейчас о том, что до перехода на эту стадию было двуликой персонификацией материнской фигуры или целым набором таких фигур - персонификаци-ями хорошей и плохой или недоброй матери. Благодаря той немалой роли, какую язык, судя по всему, играет в установлении интерперсональных взаимоотношений, и огромной энергии, затрачиваемой взрослыми людьми, окружающими еще очень маленького ребенка, для того чтобы выработать у него самую важную человеческую способность - способность к вербальному поведению, ребенок полностью лишается возможности придерживаться в дальнейшем поразительно устойчивой персонификации двух

 

183

 

Часть 2

 

матерей, одна из которых оказывает заботу и содействие в удовлетворении потребностей, а другая внушает страх и препятствует их удовлетворению. Хотя такая двойственность видения одного и того же человека может иметь место на, если можно так выразиться, более низком уровне личности, она едва ли сможет долго выдерживать мощное давление ак-культурации, в процессе которой одна фигура становится <мамой>, а другая, скажем, <сестрой> или кем-то в этом роде. Поэтому независимо от того, каким образом были представлены персонификации хорошей и плохой матери, они утрачивают свою самостоятельность или объединяются в единый образ на более поздней стадии овладения речью. Но это слияние не обязательно должно быть всеобъемлющим. Иными словами, не все атрибуты, характеризовавшие для младенца персонификацию плохой матери, не должны непременно присутствовать в персонификации матери, которая формируется у ребенка в период детства; независимо от обстоятельств маловероятно также, что в персонификацию матери, возникающую в детстве, войдут все характерные черты персонификации хорошей матери, существовавшей в период младенчества. При определенных условиях мы можем стать свидетелями фактов, делающих последнее предположение практически неоспоримым; так, в своей дальнейшей жизни человек ищет - и имеет все основания искать - женщину, которая была бы как можно более похожа на персонификацию хорошей матери, причем именно в том, что не нашло отражения в появившейся в период детства <настоящей> матери. Особая сложность перехода персонификаций на одной стадии развития личности в персонификации, характеризующие следующую стадию процесса - хотя он очень редко носит всеобъемлющий характер, в немалой степени обусловливается уникальными возможностями устной речи и высокой ценностью приобретения вербальных навыков в детстве и на протяжении следующих за ним этапов развития, до тех пор пока человек вовлечен в процесс усвоения знаний и навыков.

 

Теорема избежания

 

Теперь мне хотелось бы подробнее рассмотреть развитие системы самости, несколько раньше описанное мною в общих чертах, и представить то, что я сформулировал как теорему избежания. Система самости в отличие от всех остальных динамизмов, предназначение которых состоит в структурировании знания о взаимоотношениях, предельно устойчива к изменениям, вызванным приобретением нового опыта. Это можно выразить в виде теоремы, заключающейся в том, что система самости в силу собственной природы, - влияющих на нее факторов общественной среды, организации и функциональной направленности, - как правило, не подвержена влиянию приобретаемого опыта, несовместимого с ее настоящей организацией и функциональной направленностью. Эта особенность системы самости должна рассматриваться либо для того, чтобы понять личность в рамках данной системы с психиатрической точки зрения, либо чтобы сориентироваться в видах психотерапевтического вмешательства, адекватного системе. Когда я последний раз упоминал о системе самости, я говорил о том, что ее корни лежат исключительно в опыте,

 

184

 

Глава 12

 

приобретаемом человеком, и отмечал, что в отличие от динамизмов потребностей она не определяется физико-химическими механизмами, присущими животным, находящимся на низших по сравнению с человеком ступенях развития. Формирование системы самости целиком обусловливается интерперсональными аспектами среды, в которую человек включен на протяжении всей своей жизни; она зарождается из чрезвычайно неприятного и дискомфортного переживания тревоги; в дальнейшем ее развитие происходит таким образом, чтобы избежать или по крайней мере минимизировать существующую или предполагаемую тревогу.

 

Но мне хотелось бы повторить, что ситуативные причины тревоги никогда не могут быть ясны до конца. Совершенно очевидно, что, поскольку страхи, переживаемые матерью, передаются младенцу, мы не можем рассчитывать на то, что он сможет понять их происхождение; но, вероятно, еще сложнее представить, что у взрослых людей остается тянущееся из детства непонимание причин, вызывающих страхи. Когда мы становимся старше, мы получаем удовольствие от возможности давать названия и объяснения каким-то вещам и явлениям и таким образом отчасти защититься от неспособности полностью понять ситуативные причины тревоги. В одной старом анекдоте говорится о том, как плохо было пациенту, испытывавшему страшную боль, и насколько ему стало легче, когда доктор сказал ему: <Да это просто аппендицит>. Это небольшой пример того, насколько лучше мы себя чувствуем, когда слышим высказанную вслух формулировку, которая, как нам кажется, объясняет некий набор незнакомых дотоле фактов, даже если она понятна кому-то другому. Именно поэтому мы периодически столь многое делаем неверно и не вовремя - мы чувствуем себя намного лучше, достойнее, если получаем возможность отбарабанить скороговорку, состоящую из слов, зачастую столь же уместных, как традиционное женское объяснение непостижимого: <Я сделала так потому>. На самом деле после многих лет психиатрической практики я бы сказал, что стал с гораздо большей любовью относиться к рационализациям, заканчивающимся фразой <просто потому>, чем больше слов за ней последует, тем труднее будет понять, насколько велик вербализм человека - то, что называется рационализацией, и где находится нить, ведущая к тому, что необходимо узнать.

 

Таким образом, какие бы широкие возможности по части обсуждения ситуативных причин тревоги, мы ни приобретали, становясь взрослыми, мы практически никогда не в силах осознать до конца природу этих причин - конечно, и ребенок тоже не в силах ее понять. Следовательно, все дополнения к динамизму самости: неудачные попытки отследить условия, сопровождавшие появление тревоги, и успешно завершившиеся вмешательства системы самости с целью минимизации и предупреждения подобных условий; определенные действия, посредством которых из простых операций формируются более сложные, нечто новое возникает из по-новому структурированного старого, - все это укладывается в концепцию, которую я собираюсь вкратце осветить. Более того, культура в целом не основывается на единственном общем и всеобъемлющем принципе, постичь который было бы не по силам даже гению, а, наоборот, опирается на множество противоречивых принципов. А та необъятная тревога, которую пережил каждый из нас, - это в некотором смысле <школа жизни> в нашей культуре.

 

185

 

Часть 2

 

Несмотря на то что любое периодически возникающее переживание очень скоро будет включено в общую структуру и переработано, проявления какой бы то ни было динамики удовлетворения потребностей, специфика структуры и функциональная направленность системы самости таковы, что человек может пройти через целую серию последовательных сбоев, произошедших в системе, которую мы называем защитными механизмами, - что является вполне естественным, поскольку динамизм самости представляет собой основную движущую силу, - так ничего и не узнав. По сути, существует возможность, что система самости придет в состояние большей активизированности при возникновении ситуации, отдаленно напоминающей условия, сопровождающие появление тревоги, и, по-видимому, связанной с удовлетворением в большей степени биологически обусловленных потребностей, не раскрывая при этом выгод, которую приносят ошибки. Исследуя эту загадочную невосприимчивость к опыту, мы видим, что модели опыта, кажущиеся бесполезными, характеризуются как недоступные для понимания или анализируются с точки зрения тенденций, присутствующих в системе самости.

 

Нет необходимости говорить о том, что существующая на протяжении всей жизни тенденция системы самости избегать выгод, которые можно извлечь из опыта, не носит абсолютного характера. Но мне хочется обратить ваше внимание на то, что именно эта тенденция лежит в основе системы самости. Я столкнулся с трудностью формулирования теоремы, которая описывала бы этот феномен, и при помощи которой я предполагал подчеркнуть, что наша жизнь приобретет совершенно иррациональный характер и станет попросту малоприятна, если мы будем рассчитывать на то, что, пока система самости работает, кто-то будет оперативно извлекать пользу из приобретенного им опыта, - хотя это допущение совершенно обосновано для тех сфер, где система самости не действует. Это не означает, что система самости, начиная с периода младенчества, тормозит развитие основных характеристик; как раз наоборот. На основании общего влияния, оказываемого на личность каждой только что сформированной потребностью или способностью, функциональная направленность системы самости так или иначе вносит определенные коррективы в формирование системы в целом и ее отдельных свойств; именно в эти моменты система самости особенно чувствительна к благоприятным изменениям. Система самости, насколько я знаю, может изменяться под действием опыта в любой из структур личности; но опыт или, скорее даже, обстоятельства, позволяющие ожидать таких изменений, должны быть очень сложными и длительными. Сопротивление системы самости изменениям, происходящим в результате приобретения опыта, - вот та причина, во многом благодаря которой, проводя терапию, мы предпочитаем использовать имеющие сложную структуру, длительные терапевтические процедуры, при помощи которых мы постепенно выстраиваем целый ряд ситуаций, требующих активизации системы самости - приема и переработки переживания, которое из-за избирательности внимания или по какой-то иной причине ранее не оказало существенного влияния на склонность пациента к тревоге в отдельных ситуациях межличностного взаимодействия.

 

186

 

Глава 12

 

Сублимация

 

Возвращаясь к нашему разговору о периоде самого раннего детства, я хочу заострить внимание на изменениях, происходящих в структуре детской активности, связанной со стремлением удовлетворять потребности, - активности, одновременно носящей и скрытый, и явный характер. На данном этапе эти потребности не ограничиваются лишь теми, которые жестко определяются неразрывной общностью с физико-химическим миром, - потребностями в еде, воде, кислороде и выведении из организма отработанных продуктов жизнедеятельности, -- а включают также бесконечно пополняющийся набор зональных потребностей. Эта последняя категория подразумевает потребность в проявлении каждой сформировавшейся способности - именно это мы наблюдаем, глядя, с каким удовольствием ребенок демонстрирует каждую новую способность, которой он только что овладел. Совершенствование поведенческих моделей и скрытых процессов - на более ранних этапах развития бывших предметом вытеснения, а теперь получивших объективную обоснованность - происходит через формирование новых способностей с учетом существующего опыта; а такая модификация в некоторых случаях может классифицироваться как приобретение новой уточненной информации о <реальности>, как это обычно называют. Такие процессы приводят к замене старых поведенческих моделей новыми и приобретению новых сведений в процессе межличностного взаимодействия со взрослыми, оказывающими аккульту-рирующее воздействие, примеры которого я уже описывал.

 

Среди этих новообразований есть одна схема поведенческих изменений, - совершенствование моделей поведения и скрытых процессов - которая, согласно моему определению, обладает первостепенной значимостью. Как обычно, для того чтобы назвать тип поведенческих изменений или референтного процесса изменений, мне не хватало настойчивости или умения подыскать термин; и поэтому я снова, испытывая все то же ощущение стыда, сопровождающее меня уже на протяжении по крайней мере последних десяти лет, скажу, что речь пойдет о моей собственной версии сублимации. Как я уже объяснял, говоря о сублимации, я не имею в виду в точности то же самое, что подразумевал, вводя такой термин, фрейд; в моем представлении сублимация - это гораздо более специфичный процесс, нежели предполагается в исследованиях классического психоанализа. Проявления того, что я, за неимением лучшего термина, буду и в дальнейшем называть сублимацией, начинают возникать в период позднего младенчества, становятся заметными в детстве и приобретают все более яркий характер в последующие периоды развития. Поскольку это является признаком появления очень важных изменений в поведении и соответствующих паттернах, позвольте мне сказать несколько слов, которые внесли бы некоторую ясность в этот вопрос.

 

Сублимация - это неосознаваемое замещение поведенческих проявлений вызывающих переживание тревоги или вступающих в противоречие с системой самости, паттерном социально более приемлемой активности, занимающей место первоначального паттерна поведения, из-за которого возникли проблемы. При благоприятных условиях оставшаяся часть неудовлетворенных потребностей проявляется в процессах формирования символов, находящих отражение в снах.

 

187

 

Часть 2

 

Теперь настало время впервые обратить пристальное внимание на неосознаваемое. Надеюсь, описывая скрытую жизнь, происходящую внутри нас, я подготовил почву для такого разговора. У младенца эти скрытые процессы, о ходе которых можно рассуждать, разумеется, не могут выходить на уровень осознания или ясного понимания. Как я уже говорил, я считаю, что как более дифференцированные, так и более общие действия каждого из нас на протяжении нашей жизни - все, за исключением последнего, или нескольких последних, обычно относятся к тому, что принято называть содержанием сознания. Таким образом, говоря о неосознаваемом или нерегистрируемом, я подразумеваю множество тех скрытых референтных процессов, которые, по всей видимости, происходят, оставаясь полностью скрытыми от самого человека, и вывод об их протекании можно сделать, основываясь лишь на том, что человек на самом деле знает и видит, другими словами - на том, что происходит в так называемой сфере сознания. Для того чтобы оперировать термином сублимация в том смысле, который я в него вкладываю, важно не упускать из виду, что этот процесс протекает вне пределов сознания; его причины весьма запутанны, однако чрезвычайно важны и, вероятно, обретут некоторую ясность, когда мы подойдем к обсуждению отдельных примеров так называемых психических расстройств. Тот процесс сублимации, который я сейчас пытаюсь описать, протекает следующим образом: потребность вступает в противоречие с тревогой, возникающей в связи с приказанием социального цензора или фигуры, осуществляющей аккуль-турирующее воздействие; подходящим примером, иллюстрирующим этот процесс, - хотя, разумеется, в природе не существует абсолютно адекватных примеров, - может служить ситуация, когда очень маленький ребенок хочет засунуть большой палец в рот, но палец испачкан, скажем, испражнениями. Если мы видим, что этот маленький ребенок, обнаружив испачканный палец, во всех или во многих случаях выбирает какую-нибудь игрушку и принимается ее сосать, то можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что имела место <сублимация> посредством сосания игрушки, вместо того чтобы засунуть столь специфично испачканный палец в рот. Когда нечто подобное происходит в период позднего младенчества, едва ли можно предполагать, что мы имеем дело с результатом мыслительных усилий, затраченных младенцем, и именно по этой причине данный пример кажется мне очень подходящим для иллюстрации той роли, которую играет в нашей жизни сублимация. Сам человек никогда не отдает себе в этом отчета. Процесс возникает и протекает, оставаясь неосознанным. Происходящее обеспечивает частичное удовлетворение потребностей, и этим частичным удовлетворением замещается удовлетворение той потребности, которая вызывает тревогу и ограничивается запрещающими жестами людей, составляющих значимое окружение. В роли заместителя, выполняющего функцию поведенческих актов, направленных на удовлетворение потребности, будут выступать некие проявления, не отвергаемые совсем или частично, - нечто, не являющееся целью активности системы Я, но, вероятно, лежащее в основе этой активности.

 

Такая сублимация, или, иначе говоря, особое вытеснение цели, обладает возможностью (и в подавляющем большинстве случаев, за редким исключением, реализует эту возможность) удовлетворять неудовлетво-188

 

Глава 12

 

ренную потребность. В приведенном мною примере с пальцем, испачканным испражнениями, который по этой причине не мог быть поднесен ко рту, игрушка как таковая не может удовлетворить существующую потребность, поскольку сама потребность включает в себя совокупность процесса сосания и ощущения сосательных движений, в связи с чем использование игрушки теряет смысл. Так что же происходит с той составляющей потребности, которая не может быть удовлетворена при помощи таких обходных, но зато социально приемлемых маневров? Во многих случаях эта часть потребности может реализовываться посредством скрытых механизмов. У взрослого человека с весьма напряженным графиком жизни эти скрытые механизмы действуют преимущественно во время сна; и хотя этот процесс не принимает форму жесткой закономерности, обычно он происходит именно так. В детстве нет необходимости оттеснять процесс скрытого удовлетворения на периоды сна, а на более поздних стадиях детства не находящие реализации компоненты некоторых запрещаемых действий, направленных на удовлетворение потребности, как можно заметить, отчетливо отражаются в фантазиях. Дело в том, что те составляющие потребностей, которые не находят удовлетворения через сублимацию, реализуются посредством скрытых и явных символических действий, не вступающих в принципиальное противоречие с социальной цензурой, иначе говоря, не связанных с тревогой. Нет необходимости говорить о том, что существуют определенные модели поведения и скрытые процессы, направленные на достижение удовлетворения, которые едва ли можно рассматривать в свете этой концепции. Когда у нас с вами пойдет разговор о юности, мы увидим, что данное утверждение справедливо в отношении сексуального желания, по крайней мере с моей точки зрения. Определенные зональные потребности, формирующие структуру желания, можно сублимировать, но если бы все на свете зависело от этих процессов, то можно было бы сказать, что беда притаилась за углом, а то и стоит уже прямо перед нами.

 

Многое из того, что мы называем обучением, по сути является коррекцией поведения и изменением скрытых референтных процессов, осуществляемых при помощи такого сравнительно простого процесса, как сублимация, - путем объединения активности, направленной на частичное удовлетворение потребности, с другими действиями, - возможно, исключительно для безопасности, возможно, отчасти для реализации других потребностей, с тем чтобы успешно избежать возникновения тревоги. Но, несмотря на то что совокупность этих процессов составляет важную часть научения, нельзя ожидать от человека, чтобы он отдавал себе полный отчет в происходящем. Когда в структуре сознания действует так называемое замещение, процесс усвоения знаний и навыков, если он вообще происходит, - редко бывает эффективным. Как раньше, так и сейчас мне приходится слышать о том, что маленькому ребенку нужно давать возможность осознать, почему необходимо выполнять те или иные требования. Если бы это действительно было так, то наступление зрелости могло бы происходить в любой момент - начиная с шестилетнего возраста, и заканчивая ста сорока годами, и, кроме того, я сомневаюсь, что многие люди стали бы мириться с нестерпимой скукой. Поэтому очень важную роль в подготовке к жизни в исключительно ирра-189

 

Часть 2

 

циональной культуре играет такое корректирование поведения и скрытых процессов, которые происходят вне пределов сознания, но в которых заложены приемы оперативной, непосредственной и полной реализации потребности и использования вместо дающих частичное удовлетворение социально одобряемых схем методов реализации любого компонента потребности во сне или как-то иначе.

 

Дезинтеграция паттернов поведения

 

В ходе реализации малоэффективных программ, направленных на обучение детей, - имеются в виду семейные группы, совершенно не обладающие никакой ценностью с точки зрения умения, мастерства и понимания в попытках выполнять свои социальные обязательства, - впервые за период раннего детства происходит процесс дезинтеграции паттернов поведения и структуры скрытых процессов. Будучи несколько отличной от процесса сублимации, дезинтеграция возникает примерно в период формирования персонификации не-Я, о которой я говорил выше. Сейчас я рассматриваю ситуацию, когда не только паттерны поведения, направленного на удовлетворение потребности, но также и вспоминание и предвосхищение, связанные с удовлетворением этой потребности, блокируются материнской фигурой; тогда в зависимости от характера потребности, - который в свою очередь зависит от стадии эволюционного развития, на которой находится человек, - либо появляются серьезные проблемы, заключающиеся в том, что ребенок не отказывается от этого поведения и как следствие происходит накопление все большей тревоги - до такой степени, что можно говорить о полной дезорганизации жизни, либо конкретно этот паттерн поведения и протекания скрытых процессов полностью дезинтегрируется. А то, что подвергается дезинтеграции и должно исчезнуть в результате этого процесса, действительно исчезает также бесследно, как монетка в ладони у иллюзиониста. А что же будет образовано на месте паттернов поведения и скрытых процессов, подвергшихся дезинтеграции посредством <лобовой атаки> тревогой, наталкивающейся на сопротивление системы самости на том уровне сфор-мированности, на котором она находится на этот момент? Поскольку пере-структурирование различных видов активности в такой простой механизм, как сублимация, по всей видимости, к этому моменту еще не произошло, возможно, будет иметь место их объединение в более сложные паттерны деятельности, целый ряд которых легко обнаруживается на примере психических расстройств - их мы вскоре будем рассматривать, или же, возможна так называемая регрессия к более ранним формам.

 

Сейчас понятие регрессии часто используется как чистый вербализм; иначе говоря, психиатры часто прибегают к этому термину, когда им нужно отделаться от непостижимых явлений, сути которых они совсем не понимают. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то думал, будто, используя термин регрессия, я пытаюсь напустить тумана глубокомысленности, с тем чтобы иметь возможность говорить научным языком о непонятных мне явлениях. Представление о том, что регрессия - это нечто исключительное, нечто глубоко патологичное и т. д., можно разрушить, осно-190

 

Глава 12

 

вываясь на результатах очень простого наблюдения: на протяжении жизни каждого ребенка, как вы можете увидеть, с интервалом в двадцать четыре часа, когда ребенок очень устает, происходит разрушение тех паттернов поведения, которые еще недостаточно прочно закрепились. Обычно перед сном ребенок возвращается к паттернам поведения, актуальным для более ранних этапов, не проявляющимся в те моменты жизни, которые предполагают большую активность. Тем не менее, когда паттерны мотивационных систем уже достаточно прочно закреплены, такой ежедневный процесс дезинтеграции либо носит гораздо более скрытый характер, либо не заметен вообще. Например, ребенок, полностью отказавшийся от сосания пальца, обычно возвращается к этому проявлению непосредственно перед сном. Зональные потребности, примером которых может служить сосание пальца, претерпевают процесс развития, совершенствования и т.д.; но с наступлением состояния, которое мы называем утомлением, распадаются более сложные, недавно приобретенные паттерны направленного на удовлетворение потребностей поведения, а также поведения, выполняющего, так сказать, защитную функцию, и снова актуализируется более ранняя стадия непосредственного удовлетворения отдельно взятой зональной потребности. Вот вам настоящий пример регрессии паттерна поведения, на основании которого, как мне кажется, вы сможете определить рамки рассмотрения этого исключительно интересного явления.

 

Теорема реципрокной эмоции

 

Теперь мне хотелось бы обратиться к метаморфозам, происходящим с группами персонификаций в раннем детстве, которые в скором времени должны объединиться в персонификацию самости, получившими названия Я-хороший и Я-плохой, и с рудиментарной, неопределенной персонификацией не-Я. Поскольку именно в этот период происходит постоянное усиление социализирующего влияния взрослого окружения, опыт, который может быть положен в основу персонификации Я-плохой, формируется на более ранних стадиях развития, а <естественность> персонификации Я-хо-роший приобретает большую предрасположенность к исключениям.

 

В связи с метаморфозами персонификации, которые вскоре достигнут высшей точки, объединившись в персонифицированную самость, я бы обратил ваше внимание на формулировку, представляющую и существенно модифицирующую первоначальную теорему заботы. Моя исходная теорема постулирует примерно следующее: наличие потребности, признаки которой проявляет младенец, вызывает со стороны материнской фигуры поведенческие проявления, суть которых сводится к заботливому содействию. Эта теорема справедлива для периода, когда младенец находится в полной зависимости, но со вступлением в период детства ее реализации начинает препятствовать социальная ответственность матери. Таким образом, начиная с периода детства и далее, ее основные положения можно применять к ситуациям интерперсонального взаимодействия, которые, за неимением лучшего термина, я когда-то назвал теоремой реципрокной эмоции, или реципрокных мотивационных пат-тернов: интеграция в ситуации интерперсонального взаимодействия

 

Часть 2

 

представляет собой реципрокный процесс, в ходе которого (1) комплиментарные потребности либо разрешаются, либо обостряются; (2) реципрокные паттерны деятельности либо развиваются, либо подлежат дезинтеграции; (3) предвосхищение удовлетворения или невозможности реализации сходных потребностей фасилитируется.

 

Когда я докажу, что комплиментарные потребности либо разрешаются, либо обостряются, вы увидите, что в этом и заключается отличие этой теоремы от теоремы заботы, суть которой заключается в том, что эти потребности однозначно должны обостряться. Но, оставаясь на более общем уровне, т. е. говоря о ситуациях интерперсонального взаимодействия начиная с детства и далее, мы видим, что, несмотря на существование комплиментарных потребностей, сам факт потребности человека в заботе может вызывать заботу, а может и приводить к отказу от нее или открывать доступ для тревоги, которая усиливает потребность в заботе. Во втором пункте моей теоремы речь идет о том, что реципрокные паттер-ны деятельности либо развиваются, либо подлежат дезинтеграции. Рассматривая период младенчества, мы наблюдали постепенное развитие связанного с кормлением поведения младенца, а со стороны матери - определенное содействие формированию этой структуры. Но, придерживаясь более общих позиций, можно сказать, что обратное тоже может быть верно; предшествующие паттерны поведения в ситуациях интерперсо-нального взаимодействия, направленного на оказание помощи, теперь могут оказаться дезинтегрированными, поскольку мать полагает, что развитие младенца позволяет ему <перерасти> то, наличие чего она допускала раньше. И, наконец, третья часть моей теоремы посвящена тому, что фасилити-руется предвосхищение удовлетворения или невозможности реализации сходных потребностей. Фасилитация предвосхищения удовлетворения - это совершенно особый пример продолжающегося совершенствования поведения, направленного на реализацию потребности, демонстрируемого в тех случаях, когда ситуации интерперсонального взаимодействия способствуют такому прогрессу. А фасилитация предвосхищения невозможности реализации потребности происходит в том случае, когда этому препятствуют процессы, относящиеся к структуре системы самости; то, что мы приобретаем в результате предвосхищения, следует рассматривать не как удовлетворение потребностей, а как тревогу, которая будет сопровождать непосредственное выражение потребностей.

 

Итак, позитивные аспекты этой теоремы выглядят следующим образом: комплиментарные потребности удовлетворяются через интерперсо-нальные взаимоотношения, в которые вступает человек; реципрокные паттерны поведения развиваются, шлифуются, совершенствуются; имеет место и такой феномен, как предвосхищение способа удовлетворения посредством более эффективных действий, в результате которых оно наступает быстрее или длится дольше. На данном этапе все это способствует приобретению опыта, полностью вписывающегося в персонификацию Я-хороший, и выражающегося, как мы иногда имеем возможность видеть, наблюдая за вербальными и другими проявлениями ребенка, в счастье и гордости, говоря неточным, но общепринятым языком, с которой он использует свои возможности. Но с увеличением социализирую-щего давления, естественно, проявляется и негативная сторона реципрок-192

 

Глава 12

 

ного процесса; потребности обостряются, поскольку их удовлетворение затруднено, паттерны поведения подлежат сублимации или дезинтеграции, а в некоторых случаях сопротивление - вероятность возникновения неблагоприятных последствий - рассматривается как часть процесса отказа от этих паттернов.

 

Дальнейшее развитие системы самости

 

В этот период все переживания, испытываемые в таких ситуациях, естественно, дополняют персонификацию Я-плохой. И к тому же, благодаря общепринятой, по крайней мере в нашей культуре, структуре воспитания детей, система самости дополняется определенными специфическими привнесениями. Как вы помните, все, что составляет систему самости, возникает в результате интерперсональных взаимоотношений и переработки связанных с ними переживаний. А тем специфическим привнесением, о котором идет речь, является развитие биологической реакции, называемой отвращением, - она представляет собой модификацию перманентно существующей способности опорожнения желудка через прямую кишку, - и дальнейшее эволюционирование той части опыта, которая связана с переживанием отвращения, в сторону формирования так называемой эмоции стыда.

 

Следуя по ходу развития все еще представляющих триаду символов того, что в дальнейшем станет персонифицированной самостью - персо-нификациями Я-хороший, Я-плохой и не-Я, мне хотелось бы рассмотреть целый ряд элементов обучения языку, препятствующих более успешному развитию персонифицированной самости. Такое вмешательство происходит тогда, когда осуществляющие аккультурирующее воздействие взрослые люди своим поведением дают ребенку понять, что некоторые вербальные действия могут служить искуплением за плохое поведение, которое в противном случае может быть тесно связано с возникновением тревоги - иначе говоря, которое обычно настолько жестко запрещается, что должно, насколько это возможно, сублимироваться или дезинтегрироватся.

 

Я осмелюсь предположить, что каждый из нас в той или иной степени на самых ранних этапах своей жизни - возможно, на протяжении всего периода детства и непременно в юношеском возрасте - имел возможность выяснить, что использование определенных комбинаций слов и жестов минимизирует или вообще избавляет от опасности возникновения тревоги, которую мы могли предположить, демонстрируя определенный тип поведения, поскольку к тому времени мы уже знали, что такое поведение ставит под удар ощущение безопасности в интерперсо-нальных взаимоотношениях, иначе говоря - вызывает однозначное нео-'добрение извне. На этом этапе, поскольку вербальная формулировка используется аккультурирующими взрослыми применительно к ребенку, с тем чтобы регулировать другие его поведенческие проявления, у ребенка воспитывается социальная некомпетентность. Однако в очень многих семьях практикуется следующий подход к воспитанию подрастающего поколения: <Вилли, я говорил тебе, чтобы ты этого не делал. Немедленно попроси прощения>. Вот вам классический пример того, что я

 

193

 

7 Салливан

 

Часть 2

 

называю искупляющим поступком. Если Вилли послушно извинится, то ситуация, видимо, значительно разрядится, хотя именно это Вилли совершенно не в состоянии понять - если это вообще доступно чьему бы то ни было пониманию. В результате такого воспитания происходит блокирование и отсрочка объединения хороших, плохих, нейтральных и неизвестных компонентов в персонифицированную самость; за неимением лучшего термина скажем, что сохраняется троичность персонификации, связанной со своим телом. Именно по этой причине впоследствии вы услышите от тех же детей что-то вроде: <Это не я, это моя рука>, или <Мама, я был таким непослушным> и т. д., что свидетельствует о не слишком успешном воспитании.

 

В период детства возникает чрезвычайно важное образование, которое оказывается одним из компонентов человеческой потребности в заботе, изначально являющейся неотъемлемым свойством младенца. Об этом компоненте я уже упоминал, когда приводил теоретическое обоснование некоторых идиосинкразий, возникающих на более поздних этапах в связи с потребностью в физическом контакте. В детстве формирование этой потребности проявляется сначала в желании присутствия участников, а потом в желании присутствия зрителей. В конце периода младенчества и в самом начале детства ребенок наиболее настойчиво выражает желание играть с матерью, делать под ее руководством упражнения, которые удовлетворяли бы некоторые из его зональных мышечных потребностей, и т. д.; а на более поздней стадии он определенно предпочитает проявлять какую бы то ни было активность в присутствии именно тех взрослых, от которых он получает заботу и одобрение. Но в тех случаях, когда у матери слишком много других забот или других детей, или она не слишком сведуща в этих вопросах, или существует целый ряд иных обстоятельств, например наличие у матери психического расстройства или совершенно нелепого представления о том, что ребенка радует или забавляет, а что - нет, ребенок очень часто наталкивается на такую непробиваемую стену неприятия его потребности в заботе, что его поведение и скрытые процессы, связанные с выражением потребности в заботе, претерпевают вынужденные изменения. Кое-чем из описанного выше можно было бы пополнить концепцию сублимации, поскольку те из детей, кому повезет больше, обнаружат, что в тех случаях, когда происходит сублимация, появляется и забота, а следовательно, все в порядке. Но у подавляющего большинства из них нет такого опыта, и поэтому происходит вынужденная дезинтеграция паттернов поведения и скрытых механизмов, которые проявились бы в форме потребности в заботе, поскольку они предвидят - основываясь на самом весомом аргументе, а именно на частоте проявлений - неприятие демонстрируемой ими потребности в заботе. В таком случае через определенный промежуток времени паттерн поведения модифицируется так, как если бы персонификация Я-плохой занимала в структуре центральное положение; в ситуации актуализированности потребности в заботе часто происходит замещение недоброжелательного поведения - <озорства>, как его обычно называет мать в рассказах об этом тете Агате. Я прослежу дальнейший ход этого процесса, поскольку он играет очень важную роль в понимании многих проблем, возникающих у нас в общении с пациентами и другими людьми в дальнейшей жизни.

 

ГЛАВА 13

 

НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОСТЬ, НЕНАВИСТЬ И ТЕХНИКИ ИЗОЛЯЦИИ

 

Требуемое поведение и необходимость скрывать свои действия и вводить в заблуждение окружающих

 

В этой главе мне бы хотелось продолжить разговор о небезынтересном, на мой взгляд, феномене возникновения недоброжелательности в оотношении и поведении, в ходе которого мы, возможно, придем к единому мнению. В самом общем виде паттерн, описывающий многочисленные возникающие в детстве явления и процессы и отличающий его от младенческой стадии развития личности, включает два основных аспекта. На один из них я уже обращал ваше внимание - он заключается в овладении не только собственным, но и позволяющим осуществлять коммуникацию языком. В связи с этим следует проанализировать все те последствия, которые влечет за собой приобретение столь важного для человека средства взаимодействия с внешним миром. Второй аспект, рассматриваемый нами в ходе развития интерперсональных взаимоотношений, в значительно большей степени отражает различия между этими двумя эпохами; вероятно, лучше всего будет подходить к нему с точки зрения требуемого поведения. В момент рождения младенец практически бессилен что-либо сделать для поддержания собственной жизнеспособности. В период младенчества у него формируются лишь примитивнейшие культурно обусловленные паттерны, связанные с удовлетворением общих и зональных потребностей. Вступая в эру младенчества, он начинает испытывать все большую необходимость в интерперсональном содействии. Люди, составляющие значимое окружение ребенка - мать, отец, влияние которого со временем становится все заметнее, возможно, братья и сестры, слуги и т. д., ожидают, что ребенок будет сообразовывать свое поведение с предъявляемыми ими требованиями.

 

В детстве - и в этом состоит его отличие по крайней мере от двух первых стадий младенчества, а возможно, и от всего этого периода в целом - появляется еще один феномен, под влиянием которого может происходить научение, - страх, мы уже упоминали о нем вскользь, не углубляясь в обсуждение природы этого явления, поскольку на более ранних стадиях развития личности, о которых мы с вами говорили, страх не играл значительной роли. Различия между страхом и тревогой носят

 

195

 

:-t-ll

 

ж 'т "

 

Часть 2

 

принципиальный характер. Очень сильный страх и очень сильная тревога, как мне кажется, ощущаются одинаково (т. е. можно говорить об идентичности их чувственных компонентов), но тем не менее значение различий, существующих между этими мощными разъединительными процессами, едва ли можно переоценить. Тревога - это переживание, возникающее в результате эмпатической взаимосвязи со значимыми взрослыми людьми, в то время как страх появляется в ситуации, когда отсрочка удовлетворения общих потребностей приводит к их значительному усилению. Среди общих потребностей выделяется одна, которую, как мне кажется, мы должны рассмотреть особенно подробно, - это потребность в отсутствии болезненных ощущений. Боль в данном случае определяется как повреждение (не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова), возникающее в результате, скажем, интенсивного давления на ткани организма или их пореза, или как следствие нарушения функционирования внутренних органов.

 

Почти во всех культурах широко распространено мнение о том, что ребенка в отличие от младенца время от времени следует наказывать, если он того заслуживает; при этом под наказанием понимается причинение боли. Действия такого рода иногда практически не вызывают тревоги, хотя при других обстоятельствах они могут быть очень тесно с ней связаны. Родитель, систематически сталкивающийся с тем, что нарушение определенных правил приводит к возникновению боли той или иной интенсивности, может принять соответствующие меры, не испытывая при этом особой тревоги, а возможно, лишь с некоторым сожалением или совершенно нейтральным ощущением, как если бы он занимался дрессировкой своего домашнего питомца. Однако существует тысяча причин, из-за которых родители наравне с болью заставляют ребенка переживать также и тревогу. Но поскольку наказание - причинение боли - используется как самостоятельный воспитательный прием, мы можем говорить о формировании нового типа научения - а именно научения, направленного на понимание взаимосвязи между нарушением заданных правил поведения и возникновением болевых ощущений.

 

Нередко в ситуации, когда ребенок подвергается наказанию, - обычно это бывает боль, сопровождающаяся тревогой, - он мог бы его предвидеть, если бы давление потребности, зональной или какой-либо другой, не заставило его предпринимать определенные действия, невзирая на пред-восхищаемые последствия. При других, гораздо более важных и часто встречающихся, обстоятельствах - когда к боли практически неизбежно примешивается сильная тревога - наказываемый ребенок не имеет возможности предвидеть последствия своего поведения. Чаще всего это происходит, когда раздражительные, брюзгливые родители, подавленные собственными неприятностями, выплескивают свои негативные эмоции на собаку, ребенка или на кого-то другого, подвернувшегося им под руку.

 

Таким образом, одним из важнейших событий периода детства можно считать возникновение нового фактора, определяющего процесс воспитания, который проявляется как страх перед авторитетными фигурами, способными причинить ему боль. В этом и состоит различие между тревогой и страхом: при благоприятном стечении обстоятельств человек, испытывающий боль, может наблюдать, анализировать, идентифициро-196

 

Глава 13

 

вать и соединять воедино значимые факторы, с тем чтобы в дальнейшем использовать полученную информацию в процессах предвосхищения, в то время как в случае с тревогой все обстоит совершенно иначе; что касается сильной тревоги, то, как я уже говорил, ее действие подобно удару по голове. В связи с этим в результате переживания тревоги у человека практически не остается информации, которая могла бы быть задействована в процессах предвосхищения.

 

В этот период интенсифицируются усилия родителей, направленные на обучение ребенка, их стремление выполнять свои социальные обязанности, в результате чего бедному чаду приходится пожинать плоды их многочисленных личностных проблем, и как следствие ребенок нередко становится либо <покорным>, либо <непослушным>, причем признаки подобного разделения проявляются в очень раннем возрасте. Разумеется, один и тот же ребенок может демонстрировать оба паттерна, тесно связанные с персонификациями Я-хороший и Я-плохой; при отсутствии каких-либо серьезных нарушений персонификация Я-хороший соответствует покорности, - которая тем не менее предполагает предоставление определенной свободы в играх и т.д.,-а непослушание, как правило, является составляющей персонификации Я-плохой.

 

В самом начале этой стадии - когда родители уделяют все больше внимания воспитанию своего ребенка, когда происходит развитие его способностей, когда он структурирует собственные переживания и задействует фантазию и скрытые процессы в игре и т.д.- ребенок начинает различать значимых людей, а чуть позже - значимые ситуации. Другими словами, практически все дети выделяют ряд признаков, дающих возможность безошибочно определять, когда нарушать установленные правила отнюдь не безопасно, а когда есть шанс <выйти сухим из воды>. На мой взгляд, такое разделение обеспечивает поступление полезной информации, хотя, конечно, при определенных обстоятельствах, в случае преобладания в поведении родителей неэффективных и неадекватных проявлений, оно может оказать весьма неблагоприятное влияние на дальнейшую жизнь ребенка. Поскольку с ходом времени мать перестает быть единственной фигурой, от которой целиком и полностью зависит ребенок, и роль отца в его жизни становится все более значительной, успешное распознавание ребенком значимых людей и ситуаций, благодаря чему он получает достоверную информацию, на основании которой происходит предвосхищение хода дальнейших событий, вносит существенный вклад в развитие способности предвосхищения в условиях интерперсонального взаимодействия. Но если младенец путает значимых людей, а значимые ситуации временами настолько не соответствуют актуальному уровню развития способностей и переживаний ребенка, что не имеют для него никакого смысла, то тогда мы можем наблюдать регресс способности к предвосхищению уже, скажем, в конце тридцатого месяца жизни. В этом случае можно обосновано утверждать, что, даже если на более поздних стадиях развития человек будет предпринимать попытки сознательно развивать способность к предвосхищению, скорее всего, он не добьется заметного прогресса.

 

По мере того как ребенок учится жить в окружающем его мире, 'вза-имодействовать' с одним из родителей, поступать в соответствии с установленными предписаниями, выполнять работу по дому и т. д., парал-Часть 2

 

лельно у него формируются представления о таких понятиях, как обязанности и ответственность. Разумеется, это важный этап подготовки к жизни в обществе; но, как и в предыдущем случае, если родители мало-сведущи в данном вопросе или их поступки детерминированы их собственными психологическими проблемами, то в структуре научения, целью которого является воспитание ответственности, оказывается задействован важнейший компонент (или примесь), - переживание, которое, как ошибочно принято считать, оказывает воспитательное воздействие, - основывающийся на понятии долженствования.

 

Если перевести это понятие на язык культурных предписаний, усвоение которых является необходимым этапом социализации ребенка, то мы окажемся перед задачей, решить которую по силам лишь гению. Если бы культура формировалась трудами одного человека или небольгой группы очень одаренных людей, творивших под жесточайшим прессингом ответственности за судьбы грядущих поколений, тогда можно было бы выстроить единую структуру принципов, реголаментирующих все возможные ситуации, в результате чего мы получили бы социальную систему, отвечающую требованиям рациональности и последовательности. Но, насколько мне известно, на Земле такой культуры нет; и, вероятно, ближе всего к столь утопическому социальному устройству находятся группы, в которых во главу угла поставлена жесточайшая дисциплина. Например, курсанты, чтущие армейский устав и точно выполняющие все его предписания, нередко замечают, что, приложив минимум усилий, можно легко обнаружить незначительное противоречие в существующих правилах, и это противоречие позволяет достаточно неоднозначно трактовать ситуацию, о которой идет речь. Но, как я уже говорил, такая рег-ламентированность поведения может характеризовать социальный уклад (лишь отдаленно напоминающий идеал целесообразного общества), где не наделенные выдающимися способностями люди, многие из которых весьма заинтересованы в поддержании милитаристского общественного строя, представляют свои требования в форме простых понятий должен и обязан, доступных для понимания <непосвященных>.

 

Но когда эти понятия навязываются ребенку в виде культурных установок, противоречия между ними зачастую столь очевидны, что у него возникает необходимость распознавания значимых ситуаций. Более того, способность рассматривать эти установки с точки зрения их приемлемости в полной мере сформируется у ребенка лишь много лет спустя. Подавляющее большинство детей в очень раннем возрасте научаются скрывать от других некоторые свои поступки, совершая их за спиной у родителей и вводя таким образом в заблуждение значимых взрослых. Отчасти умение скрывать свои действия и вводить в заблуждение воспитывается самими родителями, а отчасти ребенок научается этому, следуя по пути проб и ошибок, наблюдая и анализируя успехи и неудачи своих братьев и сестер, слуг и т. д.

 

Вербализмы и поведение по типу 'как будто'

 

На определенном этапе сформировавшееся у ребенка умение скрывать происходящее от значимых взрослых и вводить их в заблуждение,

 

198

 

Глава 13

 

как правило, входит в состав двух очень важных паттернов неадекватного и неэффективного поведения, - если рассматривать его в самом широком смысле, - из-за которых в жизни человека возникает немало проблем и на основе которых через некоторое время развиваются психические расстройства или отдельные процессы, протекающие в рамках какого-либо психического расстройства. Я надеюсь, мои усилия не пропали даром и мне удалось убедить вас в том, что ни один паттерн психического расстройства, носящего исключительно функциональный характер, - под этим я понимаю неэффективный и неадекватный способ сосуществования с другими людьми и собственными персонификациями, - не имеет никакого отношения к анатомии человеческого организма. Все, с чем мы сталкиваемся в симптоматологии этих неорганических, т. е. не связанных с механическими повреждениями, нарушений, в той или иной степени находит свое отражение в онтогенезе каждого из нас. Поэтому, рассматривая, скажем, средний этап периода детства, мы нередко обнаруживаем, что к этому возрасту ребенок уже достаточно хорошо науча-ется скрывать свои действия, которые, будучи замечены родителями, могут повлечь за собой наказание или вызвать тревогу; при этом он вводит их в заблуждение относительно той меры, в какой его действия соответствуют их более или менее осознаваемым требованиям.

 

О первом из этих паттернов мы уже упоминали ранее - это верба-лизмы, которые также можно назвать рационализациями, состоящими из правдоподобных слов и выражений и которые на самом деле не имеют к данному вопросу никакого отношения. Функция вербализмов заключается в избавлении человека от тревоги или наказания. Независимо от того, в какой мере элементы вербализмов присутствуют в структуре неадекватного и неэффективного поведения, свидетельствующего о психическом расстройстве, - составляют ли они большую или среднюю его часть, - их роль очень велика. Если вы сомневаетесь в надежности действия этого механизма, вам следует вспомнить о колоссальных возможностях системы самости, в том числе об одной ее выдающейся особенности, существенно затрудняющей ход благоприятных изменений, - я говорю о присущей системе самости тенденции избегать переживаний, противоречащих ее природе.

 

Второй паттерн, о котором сейчас пойдет речь, выглядит еще более впечатляюще, чем вербализмы: это неблаговидные, т. е. направленные на сокрытие своих поступков и обман окружающих, действия по типу если бы. Существует два основных вида таких действий. Один из них неизменно присутствует в поведении каждого ребенка, и его влияние на процесс развития личности может не носить негативного характера; к этой группе относятся действия, которые можно назвать драматизаци-ями. Овладение большей частью навыков строится на повторении действий других людей, и на данной стадии развития в качестве <эталонов> принимаются значимые фигуры. В связи с этим ребенок так или иначе узнает очень многое о своей матери, а поскольку персонификация отца становится все отчетливее, то и об отце тоже; такое научение методом проб и ошибок на примере другого человека можно наблюдать, когда ребенок в игре действует или говорит, как взрослые; по сути, в игре он действует, как будто он - это они. По всей видимости, прогресс состо-199

 

Ж В1

 

Часть 2

 

ит именно в том, что сначала он старается поступать так же, как взрослые, а потом - как будто он - это они.

 

На первых этапах периода детства эта важнейшая форма научения, способствующая превращению ребенка в достаточно социализированно-го человека, приобретает большое значение для его дальнейшей жизни только в том случае, когда подобные драматизации обеспечивают эффективное сокрытие нарушений, допущенных ребенком в ситуации ин-терперсонального взаимодействия, а также обман авторитетных фигур. Если говорить об обмане, то в этом случае по целому ряду причин, некоторые из которых я вкратце рассмотрю позже, драматизации, как правило, превращаются в то, что я назвал бы субперсонификациями. Роли, исполнение которых помогает ребенку избежать тревоги и наказания или получить заботу, если это невозможно сделать, опираясь на имеющиеся переживания, структурируются, образуя персоны', нередко они носят множественный характер, при этом несколько позже к каждой из них можно будет со всей обоснованностью отнести термин Я. Для того чтобы описать этот тип отклонения от оптимального пути развития личности, я много лет назад предложил понятие <я-ты> паттернов, под которыми я подразумеваю подчас совершенно неадекватные формы поведения или роли, которые человек играет, вступая в интерперсональное взаимодействие с другим. Все они, или почти все, очень похожи на реально существующий феномен - персонификацию самости, хотя в рассмотрении этих аспектов с точки зрения отражения ими различных устойчивых характеристик паттернов, надо признаться, смысла не больше, чем в попытке переводить с санскрита, предварительно не изучив этот язык. Несмотря на то что эти драматизации тесно связаны с процессами научения, обусловливающими социализацию личности, они уже в столь раннем возрасте могут внедрять в персонификацию самости элементы, носящие ярко выраженный иррациональный характер.

 

Группу действий по типу как будто, на которую мне бы хотелось обратить ваше внимание, вероятно, лучше всего будет назвать гиперак-тивностью. Я хочу немного рассказать вам об одном из моих коккер-спаниелей, поскольку, как мне кажется, этот пример как никакой другой отражает суть рассматриваемого вопроса. Эта собака была самым маленьким щенком из шести, составлявших помет; она и еще двое из них живут у меня по сей день. Двое других - это достаточно крупный кобель и очень умная сука, обладающая, нужно отметить, весьма высокомерным характером. Маленькая сука, о которой я, собственно, и пытаюсь вам рассказать, нередко страдала как от нападок со стороны кобеля, так и от умной авторитарной суки. Вероятно, в связи с этим маленькая собачка все время старалась держаться подальше от брата и сестры, и я часто наблюдал, как она старательно рыла повсюду огромные норы. Действия, совершаемые ею, никак нельзя отнести к разряду простых; каждая кучка земли, которую она выкапывала передними лапами, подвергалась тщательнейшему изучению на предмет наличия в ней чего-нибудь съедобного или просто интересного; маленькая собачка принималась неистово рыть одну из нор, вылезала наружу, исследовала только что выкопанную землю, снова залезала внутрь и повторяла все сначала - и такая напряженная работа порой продолжалась часами. Судя по всему,

 

200

 

Глава 13

 

на тот период, пока она так самозабвенно трудилась, две другие оставляли ее в покое. Но прошло время, она выросла; ей уже больше не приходится терпеть обиды старших брата и сестры; теперь, встречаясь с ними, она ведет себя довольно грубо. На всех собак в нашем районе наводит страх один известный на всю округу мусорщик - когда он появляется, они приходят в ужас, их пугает также его тележка и грохот, который она издает и который возвещает о его приближении. Но когда он подходит к нашему дому, маленькая собачка, единственная из всех троих, выскакивает на улицу и заливается неистовым лаем. Через каждые несколько секунд она останавливается, начинает бешено рыть землю, обегает вокруг ямки, исследует кучку выкопанной земли и снова продолжает рычать и лаять на мусорщика. Мне кажется, в данном случае сам собой напрашивается вывод о том, что у собаки от природы действительно очень робкий характер и в прошлом у нее были все основания испытывать страх, но она настолько привыкла спасаться, углубившись в копание нор, что вновь испытываемый страх заставляет ее вернуться к прежнему занятию.

 

Для человека гиперактивность - это способ, помогающий справляться с вызывающими тревогу ситуациями или грозящим наказанием, а также избежать или минимизировать тревогу, которая возникает в раннем возрасте. Очень часто нерациональность и излишняя эмоциональность родителей, диктующих ребенку правила поведения, заставляет его думать, что каким-либо интересным и, как видно из практики, полезным делом следует заниматься не с целью дальнейшего развития определенных способностей или для тренировки уже существующих, а для того, чтобы отвратить наказание или тревогу. Итак, если действия такого рода не только обеспечивают успешный уход от дискомфортных переживаний, но и способствуют получению ребенком поощрения в форме заботливого и одобрительного отношения, у ребенка закладывается фундамент для того, что через некоторое время оформится в исключительно сложный аспект существования человека - навязчивость.

 

Раздражение и негодование

 

Я уже рассматривал процесс овладения определенными навыками, в ходе которого ребенок в игре ведет себя, как мама или как папа, а также в игре представляет, что он и есть мама или папа. Одну из фаз такого научения без труда можно проследить в наших повседневных контактах с друзьями, равно как и в общении психиатра с пациентом. Данный вид научения, предполагающий влияние значимых людей, обеспечивает овладение стратегией избежания вызывающих страх ситуаций или их нейтрализации. Вы, должно быть, помните, что ранее мы с вами обсуждали возникновение поведенческих проявлений, которые можно было бы посчитать признаками гнева, у совсем еще маленького младенца, когда физическое ограничение свободы приводит его в ужас; особенно отчетливо это видно в ситуации, когда какие-либо препятствия стесняют его дыхательные движения. Наказание, сводящееся к причинению боли, неизменно включает в себя элемент ограничения свободы движения - особенно если наказывающий намеренно стремится воспрепятствовать по-Часть 2

 

пыткам ребенка избежать физической боли. У любого впервые столкнувшегося с этой малоприятной процедурой ребенка так или иначе возникнет чувство такого страха, что на поведенческом уровне он будет демонстрировать признаки гнева. Но в данной ситуации проявления гнева совершенно бессмысленны. А так как формирование способностей к анализу, распознаванию и тренировке предвосхищения на этот момент уже достигли определенного уровня, место гнева занимает переживание, которое можно рассматривать как вариант его чувственного компонента - раздражение. Если детей наказывает рассерженный родитель, то они быстрее постигают суть этого переживания, хотя рано или поздно это неизбежно происходит при условии развития у них способности распознавания все более сложных запрещающих жестов, используемых значимыми взрослыми; мне это утверждение кажется безусловно корректным, хотя кое-кто считает, что раздражение само по себе может повлечь за собой карательные санкции. Но дети всегда - или настолько часто, что нет необходимости отдельно останавливаться на исключениях - в играх проявляют раздражение по отношению к своим игрушкам; а несколько позже сердятся на воображаемых приятелей. Паттерны раздражения, обстоятельств, для которых это переживание уместно, и т.д., а также представления о полезности этого ощущения формируются у ребенка под влиянием значимых взрослых, среди которых он живет; в своих играх, он, как правило, изображает, что кукла или какая-нибудь другая игрушка его не слушается, представляя себя при этом ее мамой или папой. Практически каждый из нас - по крайней мере, почти каждый психически уравновешенный житель нашей планеты - с самого детства привыкает проявлять раздражение очень часто и поспешно; мы часто демонстрируем раздражение вместо тревоги. Иными словами, у очень многих людей это переживание является следствием возникновения тревоги средней интенсивности. Но к возрасту примерно тридцати месяцев ребенок может научиться в той или иной мере использовать раздражение в общении со значимыми взрослыми; если же ситуация с родителями не столь благоприятна, ребенок не получает соответствующей поддержки, в результате чего у детей, воспитывающихся в неблагополучных семьях, уже в школьном возрасте бывают приступы ярости, которые по сути являются не чем иным, как поведенческим проявлением состояния гнева.

 

В других неблагополучных домах у детей формируется сложный модифицированный вариант этого простого приема использования раздражения. Такая комплексная модификация неизбежно проявляется в ситуации, когда ребенок, как ему кажется, ведет себя хорошо, но наказание, практически всегда сопровождающееся тревогой, следует за поступки, непозволительность которых он не в силах был предвосхитить, что, естественно, лишает его возможности понять, за что его наказали. Или же наказание может касаться настолько заманчивых для ребенка действий, что, даже предвидя грозящие ему карательные санкции, он игнорирует эту опасность. Подавляющее большинство детей, оказавшихся в таком положении, быстро замечают, что раздражение только усугубляет ситуацию, и вместо него у них появляется так называемое негодование. Таким образом, негодование - это чувственный аспект, входящий в струк-202

 

-II  1

 

.

 

Глава 13

 

туру очень сложных процессов, непосредственное проявление которых способно привести к репрессиям со стороны авторитетных фигур; в связи с этим негодование, как правило, предполагает присутствие очень важных скрытых аспектов. Во многих затруднительных внутрисемейных ситуациях протекание этих скрытых процессов осложняется попытками ребенка не проявлять даже негодование, лишь бы только избежать дальнейшего наказания; а сдерживаемое негодование по ряду причин, на которых я сейчас не буду останавливаться, можно рассматривать как первое проявление имеющих огромное значение процессов, принадлежащих области, носящей варварское название <психосоматика>. Другими словами, в результате сдерживания негодования и постепенного развития процессов системы самости, действие которых лишает человека возможности знать о том, что он испытывает это чувство, распределение переживаемого им напряжения происходит не так, как в уже рассматривавшихся нами случаях. Функция этих процессов, бессильных перед такими проявлениями, как ярость и т. п., сводится к избавлению человека от напряжения с целью предотвращения поступков, которые, будучи замечены, повлекли бы за собой неминуемое наказание.

 

Трансформация недоброжелательности

 

Если процесс аккультурации в период детства проходит в только что описанных мною условиях, то налицо все предпосылки для того, чтобы ребенок рос не просто покорным или непослушным, а именно недоброжелательным. Проявления недоброжелательности в детстве могут быть самыми разнообразными. Например, у застенчивых детей недоброжелательность проявляется в том, что их страх перед совершением любого поступка приводит к бесконечным неудачам в осуществлении самых заветных желаний. Большую группу составляют очень непослушные дети, из которых, по всей вероятности, вырастут отъявленные хулиганы, тре-тирующие своих младших братьев и сестер, домашних животных и т. д.

 

Возникает вопрос: какие же обстоятельства способствуют возникновению столь немаловажного и всеобъемлющего феномена, как недоброжелательность, и обусловливают его превращение в доминирующий пат-терн интерперсональных взаимоотношений в период детства? В результате многолетнего изучения этой проблемы возникла теория, ядром которой стал тезис о том, что человек порочен по своей природе. Одна из наверняка известных вам общественных теорий строится на утверждении, что общество - это система, лишь благодаря которой люди до сих пор не растерзали друг друга на части; или что человек подвержен такой замечательной тенденции, как садизм. Изучая некоторые малоизвестные феномены, присущие шизофрении, я не обнаружил весомых подтверждений таких теорий, постулирующих, что человек - это демон, что он испытывает потребность причинять боль своим знакомым, жестоко с ними обращаться и т. д. В результате многолетней работы, направленной на выявление истоков свойственной человеку жестокости, я пришел к выводу о том, что определенные переживания, испытываемые ребенком в раннем возрасте, обусловливают ярко выраженное недоброже-Часть 2

 

дательное отношение к окружающим. А если ребенку удается избежать таких переживаний, то элемент недоброжелательности в структуре его отношений будет занимать отнюдь не центральную позицию.

 

Формирующийся на основании детских переживаний паттерн выглядит примерно следующим образом: когда дети испытывают потребность в заботе, они предпринимают действия, благодаря которым эта потребность уже однажды была реализована, но то обращение, которое они получают, вызывает у них тревогу, а в некоторых случаях даже боль. Ребенок, вероятно, обнаруживает, что проявление потребности в заботе, адресованное значимому лицу, часто оборачивается переживанием дискомфорта, тревоги, ребенок становится объектом насмешек и т.д., он чувствует себя побитым в переносном, а иногда и в прямом смысле слова. В такой ситуации ход развития искажается и, испытывая потребность в заботе, ребенок предвосхищает тревогу или боль. Он понимает, что ему совершенно невыгодно демонстрировать потребность в заботе и ожидать ее проявления со стороны окружающих его значимых фигур, и начинает выражать нечто иное; этим чем-то иным и становится недоброжелательное отношение, которое было бы оправданно, окажись он в стане заклятых врагов. В результате по прошествии нескольких лет, вступая в ювенильную эпоху развития, когда окружающие практически лишены возможности относиться к нему с заботой и нежностью, он, если можно так выразиться, мстит им за это путем демонстрации своего агрессивного отношения. Так развивается сложившееся ранее представление о том, что любое проявление потребности в заботе и т. д. неизбежно вызывает боль или тревогу. Другое приобретение - недоброжелательность как доминирующий аспект отношения к жизни, как величайшая проблема, препятствующая интерперсональным взаимоотношениям - тоже является производной этого сложившегося в детстве предубеждения.

 

Когда основа для недоброжелательного отношения уже заложена, дальнейшая его динамика напоминает движение по замкнутому кругу. Конечно же, это свидетельствует о неспособности родителей должным образом выполнить свои социальные обязательства и вырастить благовоспитанного, высокосоциализированного члена общества. В дальнейшем эта как я только что описал, как я только что описал, тенденция развивается по принципу геометрической прогрессии. Очень часто усилия, прилагаемые родителями, с тем чтобы минимизировать или оправдать собственную несостоятельность в вопросах воспитания ребенка, приводят к дальнейшему усугублению его недоброжелательного отношения к жизни в целом - и ответственность за это в большей степени лежит на матери, поскольку едва ли возможно представить себе процесс трансформации недоброжелательности, в котором влияние матери не было бы доминирующим. Наиболее неблагоприятными представляются ситуации, когда мать крайне враждебно относится к отцу, не испытывает к нему ни малейшей симпатии и не получает удовольствия от общения с ним; в этом случае, начиная с самого детства, мать объясняет все возрастающую недоброжелательность поведения ребенка и другие подобные проявления тем, что в этом отношении он очень похож на своего отца, или на младшего брата отца, или на кого-нибудь еще. Хотя на начальных стадиях подобное поведение малоинформативно, его долговременные проявления

 

204

 

Глава 13

 

приводят к искажению детской персонификации самого себя, превращая ее в нечто малопривлекательное, чего следует избегать и т. д., и в результате ребенок утверждается во мнении, что с ним и впредь всегда будут обращаться столь же грубо.

 

Даже если рассматривать ситуацию, оказывающую менее деструктивное влияние, когда недоброжелательность возникает в результате агрессивного отношения матери к ребенку, очень часто можно наблюдать вербальные проявления, принимающие весьма своеобразную форму, выражающуюся в том, что мать рассказывает тетушкам, дядюшкам, соседям и всем остальным: <Да, у него такой же ужасный характер, как у меня> или <Да, он такой непослушный, весь в меня>. Следует помнить, что материнская фигура так или иначе играет очень важную роль в развитии личности ребенка - иначе и быть не может; и теперь, когда ребенок понимает, что он не может чувствовать себя в безопасности среди людей потому, что он очень похож на человека, с которым он вынужден жить под одной крышей, и из-за этого подвергается бесконечным наказаниям, его положение становится, мягко выражаясь, несколько затруднительным. У него возникает вопрос: если все это позволительно для моей матери, то почему непростительно для меня?

 

Позвольте мне подытожить все вышесказанное, подчеркнув исключительную важность феномена недоброжелательности. По всей видимости, это наиболее существенное нарушение, возникающее в детский период развития личности, так как 'злобное' - как его часто называют - отношение, прямое следствие недоброжелательности, является главным негативным фактором, блокирующим полезные переживания, которые могли бы внести существенный вклад в процесс личностного становления на более поздних его стадиях. На второй стадии развития личности, у ребенка начинает закладываться фундамент отношения к значимым фигурам, старшим и т. д. Ребенок нередко научается успешно обходить ситуации, сопровождающиеся тревогой и страхом, - под словом <успешно> я подразумеваю, что он никогда не чувствует себя слишком хорошо и что эти пути избежания нежелательных ситуаций не обеспечивают его информацией в объеме, необходимом для процессов предвосхищения. Таким образом, можно говорить о возникновении серьезного нарушения в структуре так называемого фундаментального интерперсо-нального отношения; в нескольких словах суть этого нарушения - недоброжелательности - и его проявлений в жизни ребенка можно сформулировать следующим образом: давным-давно все было очень мило, но лишь до тех пор, пока я не встретился с людьми.

 

ГЛАВА 14

 

ОТ ДЕТСТВА К ЮВЕНИЛЬНОЙ ЭРЕ

 

Значение задержки развития

 

До сих пор мы с вами лишь мимоходом затрагивали вопросы, нередко обсуждающиеся в связи с проблемой задержки развития. Этот термин, как правило, фигурирует в работах по психиатрии, но, для того чтобы до конца прояснить вкладываемый в него смысл, мало просто произнести данное словосочетание. Вернемся к нашему разговору о поведении по типу как будто и трансформации позиций и интерперсональных взаимоотношений в связи с привнесением в них недоброжелательности. Возможно, в этих примерах нет признаков, однозначно свидетельствующих о задержке развития. Но, как я уже говорил, присутствие недоброжелательности в структуре интерперсональных взаимоотношений может блокировать переживания, многие из которых играют важную роль в процессе развития на более поздних стадиях. Обращение к драматизациям, проявлениям гиперактивности, носящим характер навязчивости, и т. д., для того чтобы избежать тревоги и наказания, действительно оказывает очень существенное деструктивное влияние на переживания, присущие более поздним стадиям развития, на процессы анализа и синтеза; в случае, когда ребенок подвергается воздействию различных обстоятельств, связанных с состоянием навязчивости, и драматизаций, вместо естественного процесса формирования интерперсональной мотивации и накопления поведенческих паттернов мы наблюдаем регресс социализации. Задержка развития не означает, что соответствующие процессы перешли в статичное состояние и что человек и в дальнейшем останется таким, каким он стал на данный момент. О задержке и нарушениях развития личности можно говорить, лишь опираясь на следующие признаки: отсроченное проявление изменений, характеризующих среднестатистические темпы развития; а кроме того, появление определенных странностей в интерперсональных взаимоотношениях с другими, свидетельствующих о том, что некоторые переживания, характерные для той или иной стадии развития, в данном случае отсутствовали или приняли искаженную форму. Таким образом, задержка развития - это отнюдь не статическое состояние; и тем не менее в этом случае свобода и быстрота конструктивных изменений значительно снижаются. В отдельных случаях

 

206

 

Глава 14

 

уже в достаточно раннем возрасте устойчивость определенных характеристик системы самости можно рассматривать как статическое состояние. Но на самом деле все не так, как может показаться; даже если с точки зрения внешнего наблюдателя система самости из года в год остается неизменной или претерпевает очень незначительные изменения, человек все равно испытывает переживания, структурируемые под воздействием его личности. Таким образом, так называемая задержка развития предполагает, что реальный результат действий в благоприятных условиях явно ниже, чем ему следует быть. По мере продвижения по пути развития личности перед нами все отчетливее будут вырисовываться последствия, возникающие на более поздних стадиях вследствие неблагоприятных воздействий, которым человек подвергается в тот или иной период.

 

Гендер как фактор персонификации самости

 

В период детства под влиянием определенных факторов формируются персонификация самости, персонификации <я> и <мы>, образующие структуру, названную мною гендером, - я использую это слово, дабы избежать пересечений в терминологии с сексуальной сферой, разговор о которой у нас с вами еще впереди и которая приобретает большое значение только в гораздо более старшем возрасте. В связи с этим мне хотелось бы предложить вашему вниманию одно мое наблюдение, применимое и в смежных областях: на ребенка оказывает влияние присутствие у родителя одного с ним пола ощущения близкого контакта с ним, понимания ребенка; в то время как родитель противоположного пола испытывает к нему устойчивое, совершенно естественное чувство отчужденности и нерешительности. Таким образом, с мальчиками отец чувствует себя комфортнее, чем с девочками; это только подтверждает оправданность его желания иметь сыновей, и чаще всего он не дает себе труда проанализировать истоки такой дискриминации. Что касается матери, то тут все наоборот. В результате каждый из родителей общается с ребенком противоположного ему пола с позиций, благоприятствующих более целесообразному и глубокому его воспитанию. Этот феномен относится к ряду факторов, которые иногда ошибочно принимают за эдипов комплекс, с недавних пор получивший широкое распространение в психиатрической теории.

 

На основании пола ребенка большой прогресс в развитии персонификации самости происходит под действием двух факторов, первым из которых является тот факт, что ребенок в своих играх представляет себя значимой фигурой своего пола. Второй фактор - это так называемый метод поощрения и наказания, в частности интерес и одобрение, сменяющиеся равнодушием и осуждением. В некоторых случаях сюда же можно отнести стыд и вину, являющиеся составляющими долженствования, о котором мы с вами уже говорили. Это относится к ролям, принимаемым ребенком в играх, которые может наблюдать экспериментатор или, если говорить о более поздней стадии развития, о которых ребенок рассказывает сам. Под действием этих факторов у него развивается восприимчивость к ожиданиям, предъявляемым обществом к представителям его

 

207

 

Часть 2

 

пола, т. е. гендера, а также происходит усвоение многих социальных предписаний. Таким образом, если девочка в ходе игры приобретает какую-то черту, считающуюся ярким проявлением женственности, то ее мать выражает одобрение, интерес к такой игре и всячески ее поддерживает - по крайней мере, таким образом поступают матери, поощряющие женственность в поведении своих дочерей. Вот так под влиянием отношения значимых лиц к отдельным элементам игры ребенок усваивает многие культурные предписания, регламентирующие поведение взрослого человека, каковым ему предстоит стать. По сути, в ходе игры происходит научение методом проб и ошибок, эффективность которого достаточно высока. Но влияние осуждения, одобрения, похвалы, порицания, апелляции к чувству стыда и внушения вины, несомненно, заслуживает того, чтобы быть упомянутым.

 

Усвоение культурных предписаний, регламентирующих поведение

 

Мы подошли к рассмотрению другого важного фактора, обусловливающего усвоение ребенком некоторых культурных предписаний, благодаря которому их внедрение в существующие у ребенка персонификации происходит значительно быстрее, чем просто в процессе игры и роста, и т. д. Я имею в виду широко распространенную практику чтения и рассказывания ребенку историй. Они бывают двух основных типов: это могут быть социально одобряемые высоконравственные сказки, укоренившиеся в культуре благодаря тому, что пропагандируемые в них этические идеалы представлены в форме, доступной для понимания ребенка. К другому типу относятся выдуманные родителем истории, которые могут быть очень далеки от высокоморальных сказок и в значительной степени отражают личность самого рассказчика; как правило, истории с продолжениями, когда родитель каждый вечер рассказывает о все новых приключениях главного героя, производят на ребенка очень сильное впечатление. Я не знаю ни одного достаточно серьезного исследования, предметом которого было бы влияние обоих типов историй на психику человека. Но, разумеется, результаты их воздействия на ребенка в начале периода детства или на всем его протяжении нередко находили отражение в исследованиях личности, проводившихся много лет спустя.

 

В результате у детей складывается представление о том, что в своем поведении им следует руководствоваться определенными законами, которые мы называем общественными ценностями, суждениями или этическими нормами. Поскольку все эти понятия первоначально имеют па-ратаксическую форму, они не обязательно детерминируются поведенческими проявлениями родителей или представлением, сложившимся о них у ребенка. Нередко эти ценности каким-то таинственным образом обособлены от переживаний, характеризующих реальную жизнь ребенка. Такая ситуация являет собой плодороднейшую почву для появления вер-бализмов; и поскольку корни этих вербализмов лежат в поучительных историях, сказках и т. д., являющихся частью культурного наследия, они оказывают поистине магическое действие на окружающих.

 

Глава 14

 

Мы говорим сейчас об особом аспекте важнейшей формирующейся у ребенка способности различать то, что можно выразить, продемонстрировать, показать или сказать, и другой тип текущих событий, когда он должен вести себя так, как будто ничего не происходит, - и это в конечном счете приводит к формированию поведенческих проявлений, от демонстрации которых в присутствии значимых взрослых необходимо воздержаться. Как особый пример этого процесса можно рассматривать бессмысленные вопросы, порой отравляющие жизнь многим родителям, обычно задаваемые теми, кто не выработал адекватного поведенческого репертуара. Это происходит, когда ребенок осознает, что существуют вещи, о которых ему необходимо составить представление, но на демонстрацию или обсуждение которых наложено табу, и тогда он начинает задавать вопросы, не отражающие сути того, что его в действительности интересует. Разумеется, на той стадии, о которой мы с вами говорим, речь еще не несет большой коммуникативной нагрузки, в связи с чем было бы крайне опрометчиво полагать, что в произносимые слова ребенок вкладывает тот же смысл, что и мы с вами. Но я предлагаю рассмотреть ситуацию, когда ребенок мог бы сообщить о существующей у него потребности в информации куда более ясно, если бы не тревога и угроза наказания. Поэтому он старается достигнуть своей цели окольными путями, не связанными с навязчивой гиперактивностью или драматизаци-ями; он задает вопрос, заменяя то, о чем нельзя спрашивать напрямую, аутичным элементом. Чем старше ребенок, тем больше эти аутичные элементы похожи на словосочетания, обозначающие что-либо во взрослой речи, - так, например, ребенок может сформулировать разумный, внятный вопрос о том, почему мама и папа всегда занимаются разными делами по утрам, в то время как на самом деле ему хочется узнать, почему мама и папа, просыпаясь утром, не говорят друг другу ни слова. Иными словами, ему интересно, почему они оба такие замкнутые и все их общение сводится к тому, чтобы положить пищу на тарелку, а потом ее забрать и т. д. Такое поведение кажется ребенку совершенно непостижимым, во-первых, потому что он сам в принципе не может быть замкнутым, а следовательно, просто не способен понять проявления замкнутости, а во-вторых, потому что он испытывает необходимость в ролевой игре - игре в присутствии родителей и т.д.-и едва ли ему удастся даже долго имитировать такое поведение. Поэтому действия родителей озадачивают и беспокоят ребенка; но любое проявление любопытства по этому поводу вызывает тревогу или непосредственную угрозу наказания, о чем свидетельствуют ярко выраженные запрещающие жесты. В результате, желая выяснить суть непонятных ему вещей, он начинает задавать бессмысленные вопросы. С точки зрения ребенка, смысл в них, несомненно, присутствует, но наличие тревоги диктует ему необходимость использовать слова таким образом, чтобы скрыть, что его интересует на самом деле. Таким образом, вопросы, кажущиеся бессмысленными, а иногда даже занудными, на самом деле являются наборами носящих аутичный характер слов, отражающих интерес ребенка вовсе не к тем событиям и явлениям, к которым, по мнению родителей, они относятся. К концу периода детства этот процесс становится еще более сложным. Ребенок может задавать вопросы просто ради того, чтобы спросить.

 

-waa

 

 

 -

 

Часть 2

 

Это может быть формой озорства, а может приобрести рациональный характер, т. е. ребенок задает бесконечные вопросы о том, что его действительно интересует, но причиной их возникновения тем не менее остается непонятный, волнующий компонент разворачивающихся вокруг него интерперсональных взаимоотношений, который, как ему кажется, от него скрыт.

 

Как я уже отмечал, в течение всего периода детства у ребенка присутствует так называемое очень активное воображение, т. е. все свои игрушки он временно наделяет характеристиками личности, человеческими чертами. Поэтапное формирование этой способности обусловливается референтным процессом, другими словами - ребенок не нуждается в чем-то реально существующем, у него могут быть исключительно 'во-ображаемые' игрушки. Я уже подчеркивал, что в основе многих процессов научения лежит интерес родителей к воображаемым играм, воображаемым разговорам и т. д.

 

В связи с этим в психике ребенка формируется некий элемент, нередко внезапно проявляющийся через годы в форме крайне дискомфортного переживания. На данной стадии различия между явными и вынужденно скрытыми процессами порой бывают достаточно очевидными, и иногда то, что должно носить скрытый характер, иными словами - что, по убеждению ребенка, не должно быть замечено, проявляется само собой, из-за ограниченности его представлений о некоторых вещах. Например, ребенок может громко говорить не из желания что-либо сообщить кому-то из родителей, а лишь потому, что он тренируется говорить вслух и это часть его воображаемой игры; родитель слышит рудиментарные идеи ребенка, и в результате за свою выдающуюся мистификацию ребенок получает либо поощрение, либо, что случается чаще, наказание. Это дает ему повод думать, что со скрытыми процессами связано нечто порицаемое и родители знают то, что он пытается скрыть и что он не хотел бы выставлять напоказ, поскольку это может представлять для него опасность. При определенных обстоятельствах на основании этого переживания у человека может сформироваться целая группа процессов вспоминания и предвосхищения, которые в более старшем возрасте выльются в периодически возникающее ощущение, будто другие читают его мысли или, по крайней мере, догадываются о них. Вместе с этим ощущением - по моему мнению, исключительно из-за культурных артефактов - у ребенка, как правило, складывается представление, что происходящее так или иначе связано с его глазами, а оно в дальнейшем перерастет в банальное и, насколько я могу судить, глубоко ошибочное мнение о том, что глаза - это зеркало души и другие могут увидеть в них злобу или что-то в этом роде. Если у вас такая сентенция вызывает недоумение, то вам, несомненно, повезло, поскольку это один из детских пережитков, проявление которого в клинической картине психоза рассматривается как бред. Коль скоро я заговорил об этом, мне бы хотелось, чтобы вы знали: если все, что кажется вам очень важным, рассмотреть с позиций психоза, то перед нами предстанет все то, чему не нашлось места в вашей жизни.

 

210

 

Глава 14

 

Растущая необходимость различать реальность и фантазии

 

Я уже говорил о том, что участие родителей в играх ребенка имеет очень большое значение. Они могут просто присутствовать в качестве зрителей или, если это возможно, играть какую-то роль, в случае если у него нет братьев или сестер, которые могли бы выступать в этой ипостаси. В большинстве случаев обстоятельства не позволяют родителям посвящать ребенку все свое время, и он часто оказывается один; а одиночество на данной стадии развития является предвестником одиночества на более поздней стадии, разговор о котором у нас еще впереди. 'Одинокий' ребенок, который лишен присутствия своих родителей и их хотя бы пассивного участия в играх, тем не менее живет в необычайно красочном мире своих фантазий, т. е. он восполняет существующую дефицитар-ность за счет многочисленных так называемых воображаемых персони-фикаций, занимающих его ум и влияющих на его поведение.

 

Конечно, нужно помнить, что маленький ребенок не воспринимает фантазию как таковую. Он многое знает о <реальных> чашке, ложке или игрушках, ибо с ними он имеет дело в 'реальной' жизни. Но если выйти за рамки краткого перечня предметов, с которыми он ежедневно сталкивается, то оказывается, что его способность различать выдуманные объекты и объекты, включающие в себя аспекты того, что мы обычно называем реальностью, весьма ограничена. Таким образом, многое из того, что не имеет отношения к 'реальности', и возникло в мире фантазий ребенка на примере значимых взрослых или в связи с развитием его собственных потребностей, является для него почти столь же реальным, как и существующие в действительности предметы, по крайней мере до тех пор, пока эти воображаемые объекты успешно выполняют свою задачу в ходе скрытых процессов и в игре. Собственно говоря, существующие в реальности предметы, т. е. то, что 'реально' для взрослого человека, ребенок окружает [аутичным референтным процессом таким образом, что эта 'реальность' становится неотличима от его фантазий. И, в свою очередь, все то, к чему мы, взрослые, относимся очень серьезно, например полицейские, дорожные знаки и тому подобное, для ребенка не значит абсолютно ничего. Польза, которую ребенок может извлечь из занятий с игрушками, заключается в тренировке только что сформировавшихся способностей: они не имеют никакого отношения к тем событиям, из-за которых мы вынуждены оплачивать страховку на случай автокатастрофы. Другими словами, между тем, что каждый человек считает элементом объективной реальности, и тем, что принадлежит только лишь ребенку, на данной стадии различий не существует. Единственное исключение составляют феномены, вызывающие тревогу. Но если ребенок в возрасте тридцати месяцев, например, считает, что материнская фигура совершает какие-то действия, в то время как на самом деле ничего не происходит, это вовсе не означает, что в старшем возрасте у него в связи с этим возникнут проблемы. В случае если на данном этапе потребности ребенка и его поведение, направленное на поддержание безопасности, способствуют <фальсификации> реальных событий, я не вижу причин считать это чем-то большим, нежели просто частью жизни ребенка.

 

Часть 2

 

В конце периода детства приобретение в рамках процесса социализации способности узнавать и выделять действия, одобряемые значимыми взрослыми, практически всегда поощряется. Это первое очень яркое проявление согласованности, под которой я подразумеваю возможность прийти к согласию с другим человеком. Согласованные символы лежат в основе почти всех операций в рамках синтаксиса; отличие синтаксических операций от любых других процессов, происходящих в нашей психике, заключается в том, что в соответствующих условиях они действуют со строгой ориентацией на других людей. Единственная причина этого заключается в том, что контакт с окружающими людьми предполагает предварительное изучение, анализ и получение информации. Цель данного этапа социализации, состоящая в том, чтобы ребенок не принимал так называемые воображаемые события за реальные, происходящие в действительности, столь же важна, как и переход в следующую фазу этого процесса, который практически у всех совпадает с концом периода детства. Чем в большей степени ребенок испытывает одиночество, вероятно, тем актуальнее для него необходимость установления различий между реально происходящими событиями и элементами процессов сферы фантазии - потребность в широком охвате вспоминания и предвосхищения.

 

В следующей фазе развития ребенок, выдающий свои фантазии за реальность, часто совершает ужасные ошибки, нередко подвергается насмешкам, наказанию и т. д. Уже потому, что все это само по себе доставляет весьма дискомфортные переживания, у 'одинокого' ребенка развивается тенденция к социальной изоляции, которая, в свою очередь, является одним из наиболее неблагоприятных приобретений следующей эры развития. В данном случае перед нами еще один пример цикличного процесса, напоминающего замкнутый круг: у ребенка уже сформировался очень богатый мир фантазий, который заменяет ему присутствие родителей и их участие в его играх, и в силу такой обделенности у него, как правило, сравнительно медленно развивается способность к разделению событий на происходящие в мире его фантазий и те, которые можно согласовать с внешним миром; это, в свою очередь, выставляет ребенка объектом для насмешек, наказаний и т.д. и, таким образом, создает у него ощущение, что жизнь связана с ежеминутным риском. Это ощущение риска принципиально отличается от рассматривавшегося нами ранее феномена формирования у личности недоброжелательного отношения к жизни. Риск предполагает существование опасности повреждения или тревоги; недоброжелательность - это особая трансформация предвосхищения этих событий. Риск в контексте нашего разговора - это не столько трансформация личности, сколько частичная задержка процесса социализации. Именно он превращает окружающих вас и реагирующих на то, что вы говорите, людей не столько во врагов, сколько в непредсказуемые источники унижения, тревоги и наказания, а это, как правило, снижает вашу коммуникативную свободу и энтузиазм.

 

212

 

Глава 14

 

Изменение роли партнеров по играм в связи со вступлением в ювенильную эру

 

Вероятно, мне удастся проиллюстрировать эгоцентричность, свойственную периоду детства, на примере, который может показаться несколько неуместным, но тем не менее наиболее полно отражает многое из того, о чем я сейчас говорил. В наши дни дети нередко попадают в систему школьного образования, все еще пребывая в эре детства. Я уверен, что многих из тех, кто ходит в детские сады, согласно моей схематизации, следует считать детьми. В детских садах можно повсеместно наблюдать такой феномен как эгоцентрическая речь. Как вам известно, в период позднего детства речь становится основным пространством для игр и очень важным элементом мира фантазий ребенка. В группе детского сада ребенок, естественно, без умолку разговаривает с другим ребенком; но эта речь не связана с тем, скажем, говорит ли что-либо его <собеседник> или он просто удаляется.

 

В эре детства наступает такой этап, когда характер фантазий меняется исключительно быстро; в связи с этими изменениями ребенок теряет интерес к присутствовавшим на более ранних фазах детства в его фантазиях воображаемым партнерам по играм, он забывает о них и предпринимает попытки персонифицировать их в реальных людях, которые были бы похожи на него самого. При отсутствии каких-либо внешних препятствий на этом этапе мы можем наблюдать взаимодействия с другими детьми примерно той же возрастной категории. Но даже в случае, когда ребенок рос, не имея возможности играть с другими детьми, например если он родился на далекой ферме или в каком-то другом уединенном месте, изменения в структуре игры и в его воображении, тем не менее, неизбежны. Воображаемые участники игр ребенка становятся более реалистичными, в то время как ранее его воображаемое <снаряжение>, воображаемые игрушки и т. д. большей частью носили совершенно фантастический характер. Теперь они больше похожи на него, чем на персонажей из сказки <Волшебник страны Оз> или какой-нибудь другой. На мой взгляд, все эти события говорят о формировании потребности в общении с товарищами, символизирующей переход к периоду, который я называю ювенильной эрой, характеризующийся вступлением в систему школьного образования, обязательность которого, по крайней мере в нашей стране, предусмотрена законом.

 

Примечания к главе 14

 

 {Примечание редакторов: Слово <аутичный> Салливан употребил для того, чтобы референтные процессы ребенка противопоставить референтным процессам взрослого, которые во втором случае с точки зрения <реальности> носят более синтаксический характер.]

 

ГЛАВА 15

 

ЮВЕНИЛЬНАЯ ЭРА

 

А теперь мне бы хотелось предложить вам беглый очерк, посвященный чрезвычайно важному этапу развития личности - ювенильной эре. Многое из того, о чем пойдет речь, каждой из нас может самостоятельно наблюдать - я говорю о факторах, под влиянием которых происходит развитие личности в период от поступления в школу до установления прочных дружеских взаимоотношений, свидетельствующих об окончании ювенильной эры, если, конечно, она вообще когда-нибудь заканчивается. В следующем за ней предподростковом периоде ребенок, общаясь со своим другом, приобретает все большую свободу в обсуждении проблем, на которые в ювенильный период было наложено табу. Эта относительно короткая предподростковая стадия, в случае если она присутствует в процессе развития личности, обладает фантастическим потенциалом, позволяющим нейтрализовать влияние многих неблагоприятных факторов.

 

Но значение ювенильной эры едва ли можно переоценить, так как именно в этот период ребенок вступает в систему социальных взаимоотношений. Те, кто задержался в ювенильной эре, позднее не смогут адаптироваться к жизни среди своих ровесников. В этот период происходит целый ряд важнейших событий. Это первый из этапов развития, позволяющих исправить пагубные последствия ограничений и других особенностей домашнего воспитания как первичного института социализации. Ювенильная эра дает возможность коррекции многочисленных культурных идиосинкразий, несколько неадекватных ценностей и т. д., навязанных в детстве в процессе социализации; в противном случае, все это наложит соответствующий отпечаток на ход развития личности или приведет к его искажению на более поздних этапах.

 

Действительно, когда человек переступает более или менее четко выраженную границу какой-либо эры развития, все, приобретенное ранее, становится объектом различных влияний; это относится даже к структуре системы самости, которая имеет тенденцию придерживаться первоначально выбранного направления. Изменения, происходящие на границах эр развития, влекут за собой очень серьезные последствия; они охватывают многие элементы структуры самой личности, часто превращая их в нечто совершенно неадекватное или, во всяком случае, не вполне соответствующее новым горизонтам, внезапно открывающимся перед человеком. Таким образом, начальная стадия каждой эры развития мо-214

 

Глава 15

 

жет существенно повлиять на неблагоприятные личностные аспекты, которые формируются на основании существующего у человека опыта. Дети, вступающие в ювенильную эру, часто испытывают немалые трудности в приобретении социальных навыков. Представьте себе, например, ребенка, который привык получать все, что он захочет, все прихоти которого незамедлительно исполнялись, и если он недостаточно ясно давал понять, что ему нужно, его бедные родители проводили бессонные ночи, стараясь угадать и выполнить каждое его желание. А теперь вообразите, что будет с этим ребенком, когда он пойдет в школу. Или представьте себе маленького тирана, который манипулирует своими родителями, не считаясь с их чувствами. А с другой стороны, можно привести в пример ребенка, которого родители воспитали скромным и послушным. Перед вами лишь несколько примеров, иллюстрирующих бесчисленное множество паттернов трудностей, возникающих у детей во взаимоотношениях со взрослыми, корни которых лежат в домашнем воспитании. Если в ювенильной эре эти дети не претерпят разительных изменений, то впоследствии они превратятся в практически невыносимых членов любого общества.

 

В нашей культуре, где обучение является обязательным, именно школа, будучи основным социальным институтом социализации в ювенильной эре, берет на себя функцию коррекции или сглаживания многих нарушений, возникающих в процессе личностного эволюционирования под влиянием родителей и других людей, составляющих семью. Ювенильная эра характеризуется появлением двух основных феноменов, вносящих большой вклад в процесс развития личности: социальная субординация и социальная аккомодация.

 

Говоря о социальной субординации, необходимо отметить, что ювенильная эра характеризуется кардинальной сменой авторитетов, а также их субординации. Обязательность образования, предусмотренная общественным укладом, обусловливает появление целого ряда новых значимых фигур, деперсонализованность которых часто оказывается позитивным фактором. В результате ребенок попадает под перекрестное влияние таких столь разноликих значимых взрослых, как школьные учителя, преподаватели различных секций и кружков, полицейские и т. д. Поведение некоторых из них в значительной степени детерминируется теми полномочиями, которыми они наделены; так или иначе эти люди практически всегда принципиально отличаются от тех, с кем ребенок взаимодействовал дома, - как использованием своей власти, так и своим отношением и интересом к новоиспеченному школьнику. Так же как на более ранних стадиях в общении с родителями, во взаимоотношениях с учителем и другими появляющимися в этот период взрослыми авторитетами ребенка обязывают следовать определенным требованиям; в зависимости от его послушания, подчинения или неподчинения его ждет поощрение, наказание и т. д. Но действия каждой из этих новых фигур в той или иной мере формально регламентируются определенными рамками. В то же время ребенку предоставляется возможность наблюдать, какие из поведенческих проявлений его товарищей находят поддержку или осуждение со стороны значимых фигур. Еще одним <новшеством>, с которым приходится сталкиваться первокласснику практически в каждой школе, является недоброжелательность среди учеников - хулиганство. В связи с этим очень

 

 

 

215

 

Часть 2

 

важным навыком, играющим существенную роль в дальнейшей жизни человека, можно считать умение противостоять эпизодическим деструктивным актам демонстрации силы со стороны ровесников.

 

Бывают случаи, когда кто-то из домашнего окружения имеет такой высокий социальный статус, что из страха перед ним новые значимые фигуры ставят ребенка в исключительное положение. Например, психиатр, проводя работу с человеком, отец которого занимает высокую политическую должность, обнаруживает, что могущественность высокопоставленного отца настолько ограничивала свободу действий того, кто мог бы провести некоторую коррекцию в отношении сына, что, уже став взрослым, человек продолжает страдать от нарушений, возникших у него в детстве в результате домашнего воспитания. Но даже когда ребенок рождается и растет в семье, принадлежащей к привилегированному классу, с началом его школьной жизни те аспекты взаимодействия со значимыми лицами, которые в наибольшей степени имеют отклонения от нормы, так или иначе подвергаются коррекции.

 

Тем не менее значительно более важным достижением ювенильной эры является фактор социальной аккомодации - поразительный по своим масштабам рост способности улавливать количество мельчайших различий в объекте, определять, какое их количество не меняет свойства объекта; а какое вносит в объект соответствующие модификации, и понимать тем не менее, сколь неблагоразумным должен быть человек, чтобы пытаться их изменить. Возникновение этого феномена связано с общением с людьми того же возраста, каждый из которых обладает собственным набором личностных черт, а также с необходимостью аккомодации с ними. Некоторые дети, находящиеся на ювенильной стадии развития, подвергаются крайне жестокому отношению со стороны своих сверстников. Для этого периода характерна просто поразительная бесчувственность к переживаниям других, одной из причин которой можно считать переход из домашней обстановки в условия школьного обучения и имеющийся у отдельных детей опыт общения со старшими или младшими братьями и сестрами или даже с воображаемыми партнерами по играм. Таким образом, школьные годы - это период, когда гипертрофированная жестокость, крайне редко встречающаяся в старшем возрасте, возводится в принцип. Но, несмотря на это, предоставляющаяся ребенку возможность наблюдать взаимодействие других с авторитетными фигурами и друг с другом играет важнейшую роль в воспитательном процессе, хотя в большинстве случаев он не уделяет этому слишком пристального внимания. Как правило, этот элемент воспитания, в ходе которого нередко происходит коррекция идиосинкразий, возникших на предыдущем этапе социализации, вообще не обсуждается. Если, скажем, десять, пятнадцать или двадцать лет спустя мы проведем исследование личности человека, то окажется, что пробудить в нем связанные с ювенильной эрой воспоминания - задача исключительной сложности.

 

На ранних стадиях процесс развития личности протекает с поистине поразительной скоростью. Этот факт предстает перед нами со всей очевидностью, когда мы начинаем анализировать многочисленные витиеватые рассуждения о жизни в условиях слаборазвитой культуры, среди людей, поставленных в рамки своеобразных ограничений, обязанностей и ответ-216

 

Глава 15

 

ственности. В связи с этим воспитание, получаемое на протяжении ювенильной эры, имеет огромнейшее значение. Ребенок получает возможность наблюдать происходящее с другими - удается ли им выйти сухими из воды, или они подвергаются наказанию - и отмечать различия между людьми, недоступные прежде его пониманию в силу отсутствия опыта, на основе которого он мог бы сформировать представление о существовании у другого человека переживаний, отличных от его собственных.

 

Авторитетные фигуры как обычные люди

 

Вероятно, исключительнейшим аспектом аккультурации, а также последним из многочисленных достижений ювенильной эры является дифференциация значимых фигур, служивших авторитетами в детстве - родителей и их гомологов, как самых обычных людей. Неспособность осознать этот факт часто самым негативным образом отражается на дальнейшей жизни человека. Началом этого процесса во многом можно считать момент, когда ребенок замечает достоинства, которыми обладают одни учителя, и недостатки, присущие другим, независимо от того, становятся они предметом обсуждения в семейном кругу или нет. Но если до этого процесс развития личности протекал достаточно благополучно, то свои наблюдения ребенок действительно обсуждает со своей семьей. Если все происходит успешно, то в результате родители в глазах ребенка из богоподобных существ постепенно превращаются в обычных людей. Другой важнейший источник научения, благодаря которому происходят изменения такого рода, как правило вступающий в силу, когда ребенок учится во втором классе, - это научение, происходящее в ходе обсуждения детьми своих родителей. Чаще всего от детей младшего школьного возраста можно услышать следующее: <Мой папа может побить твоего>; но важно отметить, что не менее пристальное внимание уделяется достоинствам и слабостям родителей ребенка, особенно если на более ранних этапах развития не произошло никаких значительных нарушений. К концу ювенильной эры у ребенка есть все основания полагать, что у других могут быть такие же хорошие родители, как и у него. Но если вступающий в предподростковый период ребенок еще не может сравнивать своих родителей с родителями своих сверстников, с учителями и т. д., если для него они все еще остаются божественными созданиями, самыми прекрасными людьми на Земле, то это означает, что один из важнейших аспектов социализации в ювенильной эре потерпел полное фиаско.

 

Соперничество и компромисс

 

По традиции принято считать, - и эта традиция подтверждается результатами наших наблюдений за неадекватными поведенческими проявлениями взрослых людей, - что в условиях начальной школы науче-ние происходит по двум основным принципам: соперничество и компромисс. Их значение исключительно велико, и в большинстве культур, уделяющих указанным принципам хоть какое-то внимание, основа для них

 

Часть 2

 

закладывается еще на первых этапах воспитательного процесса. К сожалению, соперничество как способ научения поощряется в гораздо большей степени, хотя его роль, по всей видимости, с возрастом становится все менее значительной. Среда младших школьников благоприятствует всевозможным проявлениям соперничества, и я должен сказать, что для ребенка этого возраста такое поведение вполне естественно. К тому же значимые взрослые также поощряют соперничество - именно благодаря их установкам в каждой культуре складывается позитивное отношение к поведению такого рода. В некоторых культурах соперническое поведение не поощряется: тенденции к соперничеству, проявляемые школьниками, подвергаются тормозящему воздействию значимых взрослых. В нашей культуре соответствующие тенденции находят такую активную поддержку, что человеку, страдающему физическим недостатком или по какой-то другой причине не способному вступать в de rigueur * конкурентную борьбу, внушается мысль о его неприспособленности к жизни, т. е. о том, что выжить в нашем жестоком мире ему будет очень нелегко.

 

Второй элемент диады - компромисс - также навязывается самим социумом младших школьников и отчасти поощряется школьными авторитетами или фигурами, являющимися значимыми для детей. Как соперничество, так и компромисс, будучи совершенно неотъемлемыми атрибутами эффективного взаимодействия со сверстниками, в то же время могут развиться в способствующие дезадаптации личностные свойства. Если говорить о феномене соперничества, являющемся важнейшим атрибутом жизни человека, процесс развития личности которого зациклился в ювенильной эре, то его суть сводится к тому, чтобы так или иначе превзойти другого человека. А если к этому процессу примешивается личностная трансформация недоброжелательности, то задача опередить другого превращается в ведущий паттерн интеграции интерперсональных взаимоотношений. Вот вам еще один пример задержки развития. Это вовсе не означает, что человек, у которого произошла фиксация на ювенильной эре, во многом остается учеником, скажем, пятого класса, демонстрируя соответствующее поведение, - речь идет только о наличии отклонений, ограничивающих свободу интерперсональных взаимоотношений, что связано с ювенильной фазой развития, особенно с негативными переживаниями этого возраста. Итак, при определенных обстоятельствах компромисс также является неадекватной поведенческой стратегией, и иногда можно встретить людей, уже вышедших из ювенильной эры, которые с радостью соглашаются пойти на любые уступки, ради того чтобы обрести мир и спокойствие. Очевидно, что подобная ситуация также является неблагоприятным результатом социализации в ювенильной эре.

 

Контроль фокального сознания

 

Таким образом, ювенильная эра - это период, характеризующийся тем, что присутствие других людей существенно усложняет структуру

 

* Суровую (фр.). - Прим. перев. 218

 

Глава 15

 

окружающего мира. Процесс образования, регламентированный школьным учебным планом, системой обучения и т. д., направлен на нейтрализацию аутичного компонента как в вербальном поведении, так и в других проявлениях ребенка, находящегося на ювенильной стадии развития. Овладение эффективными способами самовыражения и стратегиями поведения достигает такого размаха, а ребенок получает такую поддержку со стороны всех причастных к образовательному процессу авторитетов (при этом используемые методы варьируют от тревоги до высочайшего престижа в среде своих товарищей), что к концу шестого, седьмого или восьмого класса человек, обладающий нормальными способностями, освобождается от большей части представлений и операций, свойственных периоду детства и жизни в домашней обстановке. По моему мнению, это переход является основополагающим фактором вступления в так называемый период скрытой сексуальности, ставший одним из фундаментальных понятий психоаналитической теории. Роль ювенильной эры сводится к затруднению процесса вспоминания событий детства, которые не удается модифицировать влиянием социума, стремящегося научить школьника говорить, читать и <правильно поступать>.

 

Освобождение от детских представлений и операций обусловливается стремительно прогрессирующей способностью системы самости к контролю фокального сознания. А она в свою очередь является следствием непосредственной, резкой, критической реакции сверстников, а также результатом относительно стереотипных и предсказуемых проявлений пользующегося авторитетом взрослого. Другими словами, ребенку предоставляется исключительная возможность овладеть многими обеспечивающими безопасность операциями, освоить способы освобождения от тревоги исходя из предположительно применяемых санкций и последствий их нарушения или игнорирования. Сейчас мы подошли к рассмотрению вопроса, в корне отличающегося от всего того, что мы с вами уже обсуждали. В случае если действия и операции, направленные на избежание тревоги, приводят к ожидаемым результатам и могут быть согласованы, система самости успешно контролирует фокальное сознание, и тем из них, которые не имеют значения в данном аспекте, как правило, не уделяется особого внимания. Иными словами, эффективные проявления сознательной регуляции поведения в синтаксической форме строго контролируются тревогой, так как синтаксис представляет собой вид переживания, обеспечивающий возможность предугадывать ход событий, а также осуществлять настоящую интерперсональную коммуникацию.

 

В результате контроля фокального сознания возникает некое сочетание благоприятных и неблагоприятных последствий селективного невнимания. Его неоспоримое достоинство состоит в отсутствии у человека, причин для беспокойства о не имеющих значения вещах, не требующих его вмешательства. Но очень часто селективное невнимание оказывает негативное влияние. Я имею в виду ситуации, когда человек игнорирует действительно значимые события; не имея возможности обеспечить собственную безопасность в сложившихся обстоятельствах, он исключает их из сферы сознательного контроля. Так или иначе, начиная с ювенильной эры, система самости осуществляет весьма жесткий контроль за содержанием сознания, как мы обычно называем продукцию нашей психики, в которой отдаем себе отчет.

 

219

 

Часть 2

 

Сублимационные реформации

 

Конечно же, не вся информация, овладение которой служит основной целью процесса обучения, предназначается для переработки в ходе развития личности; поэтому многое из того, чему учат детей, находящихся в ювенильной эре, не связано непосредственно с личностным становлением, а необходимо лишь для успешного взаимодействия с учителями. Я имею в виду обучение, направленное на успешную адаптацию ребенка к жизни в данной среде. Обучение такого рода сводится не к анализу с учетом целесообразности и не к обоснованному формулированию, а главным образом к сублимационной реформации паттернов поведения и скрытых процессов. Как я уже говорил, реформация такого рода имеет место, когда социально приемлемый способ поведения без участия сознания занимает место мотивационного паттерна, не одобряемого авторитетными фигурами и не встречающего уважения или поддержки у товарищей; в этом случае неудовлетворенный компонент потребности проявляется в грезах, чаще всего во сне.

 

К сожалению, обучение, направленное на адаптацию к среде, по большей части происходит в форме сублимации, неосознаваемого стремления 'ухитриться' получить значительное, хотя и не полное удовлетворение. Будучи неосознаваемой, эта тенденция не находит отражения в продуктивном анализе поведения. Несмотря на то что этот процесс не набирает слишком большого размаха, он дает человеку уверенность в том, что он делает, и эта уверенность остается непоколебимой даже в том случае, когда кто-то другой приходит к иному выводу. Таким образом, когда у ребенка формируется действенный и социально приемлемый пат-терн взаимоотношений с другими, он просто знает, что поступает правильно. Такая уверенность обусловливается как набирающим силу на ювенильной стадии контролем системы самости за фокальным сознанием, так и тем, что формирование этого паттерна само по себе происходит без контроля сознания. Поскольку ни у кого из нас нет веских причин пытаться сознательно анализировать механизм реформации своего поведения, мы в большинстве своем вступаем во взрослую жизнь с огромным багажом прочно укоренившихся способов взаимодействия со знакомыми людьми, объяснить которые мы не в силах. Даже в ходе лечения взрослого человека психотерапевту бывает очень сложно привлечь внимание пациента к одному из проявлений сублимационного реформирования, с тем чтобы проиллюстрировать ему факт существования феноменов, не имеющих объяснения. Люди не слишком болезненно реагируют на вторжение в эту сферу, поскольку успевают накопить целый арсенал способов избежать неприятных ситуаций, прежде чем кто-либо проявит к ней интерес.

 

Научение, приходящееся на ювенильный период, как я уже говорил, главным образом сводится к тому, чтобы, используя тактики соперничества и компромисса, поддерживать определенный уровень самоуважения и ощущения собственного достоинства личности. Когда ребенок, взрослея, переходит в пятый, шестой, седьмой и восьмой класс, он так или иначе выделяет другого человека, взаимоотношения с которым строятся на основании соперничества и компромиссов и задействуют систему са-220

 

Глава 15

 

мости. Этот другой человек принадлежит к одной из трех групп значимых фигур, составляющих мир младшего школьника: семья, авторитеты, с которыми он взаимодействует за рамками семейного круга, и ровесники. Природа нашей социальной системы такова, что ребенок постоянно находится либо в непосредственном контакте с семьей (он не может освободиться от влияния этого первичного института социализации), либо в столь же неразрывном контакте со школой, где на него воздействуют как авторитетные взрослые, так и ровесники.

 

Остракизм

 

Но в ювенильной эре проявление одного из исключительно действенных социальных механизмов, как правило, заключается в сегрегации на группы самой среды младших школьников, т. е. учеников, посещающих школу, что во многом отражает болезненное состояние всего нашего общества, членами которого в том числе являются и дети. Из-за различий в задатках, в способностях, в темпах роста, в состоянии здоровья и т. д. неизбежно происходит более или менее четкое разделение на ингруппы и аутгруппы. Чаще всего как те, так и другие определяются на основании некоторого набора признаков. Но практически в каждой школе есть несколько учеников, исключенных из общения с теми, чей статус достаточно высок и кто пользуется расположением школьных авторитетов или своих же ровесников. Сегрегирующая тенденция, под влиянием которой несколько человек успешно взаимодействуют друг с другом и, судя по всему, имеют высокий статус у учителей и полицейских или под действием которой они становятся значимыми фигурами для своих ровесников даже в том случае, если их вес в глазах школьных авторитетов невелик, носит исключительно жесткий, а для тех, кого такое разделение отодвигает в аутсайдеры, даже таинственный характер. Чувственный компонент переживания, испытываемого ребенком по отношению к тем, кто высоко оценивается школьными авторитетами и имеет престиж, - границы данной группы весьма размыты, но тем не менее определяемы, - вероятно, корректнее всего было бы назвать остракизмом. Поэтому те дети, которым не посчастливилось войти в эту группу, могут чувствовать себя изгнанными, а в случае если им совсем не везет, они проходят <школу изгнания> по полной программе.

 

В школьном сообществе, где дети постоянно контактируют друг с другом, некоторые из них подвергаются жесткому остракизму со стороны достаточного большого числа своих ровесников; но между этими составляющими аутгруппу изгоняемых учащимися также устанавливаются интерперсональные взаимоотношения. Хотя эти взаимоотношения отчасти помогают им переносить тяготы остракизма, их потенциала, как правило, недостаточно, чтобы из нескольких подвергающихся изгнанию детей сформировалась ингруппа. Иногда связи между находящимися под прессингом остракизма детьми разрываются, что также не способствует высокой самооценке. Другими словами, даже если членам аутгрупп удается эффективно поддерживать внутренний баланс между соперничеством и компромиссом, в большинстве случаев длительное пребывание в

 

Часть 2

 

ущемленном положении по сравнению с одноклассниками, которых они должны помимо своей воли уважать за их социальные достижения, накладывает на них существенный отпечаток.

 

Стереотипы

 

Одним из приобретений ювенильной эры, присутствующим в жизни практически каждого из нас и позволяющим расширить рамки представлений о социальной реальности, является формирование паттернов, которые относятся к личности другого человека и чаще всего представляют собой стереотипы. Очевидно, что многие из нас, произнося фразу: <Он ведет себя как фермер>, извлекают из данного стереотипа практическую пользу. Как правило, это отнюдь не означает, что мы долго и тщательно наблюдали за поведением фермеров, а затем на основании этих наблюдений выделили основную группу устойчивых и значимых личностных черт, присущих исключительно фермерам; более вероятно, что у нас существует стереотип, который может оказаться совершенно необоснованным. В некоторых случаях на ювенильной стадии развития процесс формирования стереотипов, способных впоследствии крайне негативно сказаться на умении устанавливать различия между людьми, заходит слишком далеко и приводит к печальным последствиям. У ребенка порой формируются стереотипы людей, которых он никогда не видел в реальности, а иногда - и тут уже недалеко до возникновения очень серьезных проблем - стереотипы складываются на основании единичного примера или незначительного их числа и распространяются на большие группы людей. Так, например, в годы моей юности мне довелось слышать о евреях вещи, основанные на нескольких не являющихся показательными ситуациях, но при этом сам я не знал лично ни одного еврея. Из-за исключительно благоприятного стечения обстоятельств, которые, с другой стороны, могут показаться не самыми удачными, меня никогда не интересовали слухи, не подтвержденные примерами, и в результате этот стереотип не укоренился в моей психике. Поэтому к моменту вступления во взрослую жизнь я испытывал по отношению к этой нации лишь некоторое любопытство, считая евреев неординарным народом, поскольку мое знакомство с ними ограничивалось практически только Священным Писанием. Я рад, что у меня не закрепилось представление о наличии у еврейского народа черт, приписываемых ему теми моими ровесниками, с которыми я общался. А они в свою очередь, не имея опыта непосредственного общения с представителями еврейской нации, переняли этот стереотип от своих родителей и авторитетных фигур. Я абсолютно уверен, что при других обстоятельствах я бы неминуемо оказался во власти многочисленных стереотипов. И разрушить их позже было бы гораздо сложнее, чем удовлетворить мое любопытство: чем же так плохи люди, написавшие Ветхий Завет?

 

Стереотипность мышления может привести к возникновению очень серьезных проблем в дальнейшей жизни, особенно если человек выбирает себе такую стезю, как психиатрия, где профессионально важным качеством является умение осуществлять активное наблюдение за пациентом. Если вы безоговорочно разделяете те или иные предположения (которые вы даже

 

222

 

Глава 15

 

не пытались проверить на протяжении двадцати или двадцати пяти лет) по поводу соответствия какого-то конкретного человека определенному существующему у вас стереотипу, вы рискуете оказаться в весьма затруднительном положении, так как стереотипы нередко искажают истинное положение вещей и оказываются совершенно безосновательными.

 

Большинство стереотипов формируются именно на ювенильной стадии развития личности. Поскольку ювенильная эра - период глобальных изменений, в связи с чем ребенок в этом возрасте подвергается мощному прессингу, направленному на структурирование соответствующих паттернов, по крайней мере в том, что касается нашей школьной системы, то одним из наиболее значительных новообразований, с которым подавляющее большинство школьников вступают в предподрост-ковый период, является большой арсенал прочно укоренившихся стереотипов, охватывающих все классы и социальные слои любого общества. Один из этих стереотипов касается лиц противоположного пола. Если в жизни ребенка не происходит какого-либо события, кардинально меняющего ситуацию, то у него есть все шансы попасть под влияние стереотипа, отражающего отношение младших школьников к ровесникам другого пола. Если вы мысленно вернетесь к переживаниям, которые вы испытывали, скажем, в первом классе по отношению к особенно симпатичному однокласснику или однокласснице, вы сможете проследить, каким образом ваши взаимоотношения изменились со вступлением в ювенильную эру. Теперь вы видите, что, несмотря на переживания, не укла-дывавшиеся в рамки стереотипа, к моменту вступления в предподрост-ковую стадию вы приобрели схематичный образ, который можно охарактеризовать как ювенильный стереотип <мальчиков> или <девочек> - в зависимости от половой принадлежности субъекта - и с которым в дальнейшем сообразовывали свое поведение, по крайней мере, публично.

 

Механизм формирования стереотипных представлений об учителях также достаточно прост, в его основе лежит предшествующий негативный опыт взаимодействия с авторитетными фигурами. Очень часто можно встретить стереотипы взаимоотношений между школьниками и учителями; если ученик пользуется расположением учителя или педагог по какой-либо причине проявляет к нему особый интерес, он вынужден следовать сложившемуся стереотипу поведения учительского любимчика, а потому не может воспользоваться ситуацией, которая при других обстоятельствах показалась бы ему удачей. Я полагаю, что если принять во внимание огромное многообразие людей и поведенческих проявлений, воздействующих на психику ребенка, находящегося на ювенильной стадии развития, становится очевидно, сколь сложно ему избежать происходящей на сознательном уровне и иррациональной по своей природе грубой классификации людей, поступков и т.д., на основании которой впоследствии формируются стереотипы, создающие серьезные проблемы в жизни человека.

 

Контролирующие паттерны

 

Формирование стереотипов в значительной степени характеризует эволюцию системы самости ребенка, в частности в том, что касается раз-Часть 2

 

вития персонификаций самости. При наиболее удачном стечении обстоятельств и столь же благоприятных переживаниях, испытываемых ребенком в ювенильный период, в его уже достигшей определенного уровня сложности системе процессов и персонификаций, составляющих систему самости, неизменно возникает образование, получившее название контролирующих паттернов. В некоторых случаях контролирующие паттерны можно рассматривать как субличности, т. е. это <реально> воображаемые люди, всегда сопровождающие человека.

 

Вероятно, для подтверждения моих слов нелишним будет описать три контролирующих паттерна, хорошо знакомые каждому из вас из личного опыта. Когда вам приходится заниматься преподаванием, читать лекции, как это делаю я, или выступать в роли оратора, стараясь сделать так, чтобы слушающие вас люди почерпнули из ваших слов некую информацию или просто были вами совершенно очарованы, пусть даже не отдавая себе в этом отчета, за контролирующий паттерн вы принимаете некую личность, которую можно было бы назвать вашим слушателем. Ваш слушатель исключительно компетентен и может судить об обоснованности всего, что вы говорите. Он терпеливо выслушивает все ваши разглагольствования и следит, чтобы с грамматической точки зрения ваше выступление было корректным и чтобы все неясные моменты обсуждались достаточно подробно. Иными словами, все происходит так, как будто другой, возможно подчиненный вам, человек выступает с критикой, с тем чтобы привести ваши мысли в соответствие с английским языком. Мой слушатель - мой контролирующий паттерн - имеет достаточно крупномасштабную структуру, сформировавшуюся главным образом на основе переживания, заключающегося в ощущении себя выдающимся, обладающим исключительно высоким статусом учеником, окруженным множеством завидующих ему людей. Таким образом, благодаря моему корректирующему паттерну я нередко вношу изменения в свои лекции, стремясь угодить, скажем, пятидесяти процентам сидящих в аудитории. Слушающий кого-то из вас может оказаться еще менее информированным об окружающих людях, чем мой слушатель, в результате чего он пропускает, считая вполне приемлемыми, выражения, имеющие смысл для лишь немногих внимающих вашим словам людей. Но так или иначе ситуацию можно представить как взаимодействие двух людей, один из которых формулирует идеи, а другой пытается регулировать соответствие данных формулировок поставленной цели.

 

Каждый из вас вне зависимости от наличия усердного слушателя уже давно имеет другой контролирующий паттерн - зрителя. Зритель внимательнейшим образом следит за всем, что вы демонстрируете окружающим или делаете в их присутствии и с их участием; он предупреждает вас, если игра идет не по правилам, если ваши действия слишком откровенны либо если происходит и то и другое; кроме того, если это потребуется, он быстро напустит туману и замаскирует любую неосторожно допущенную вами оплошность. А если кто-то из вас пробует себя на литературной ниве или даже пишет детективные рассказы, то у него обязательно присутствует еще один контролирующий паттерн - читатель. Меня всегда интересовал характер моего читателя, пусть не настолько, чтобы подробно исследовать его происхождение, но достаточно, чтобы

 

224

 

Глава 15

 

понять: именно он в полной мере несет ответственность за то, что я за всю свою жизнь практически ничего не опубликовал. Он - законченный параноик, блестящий мыслитель и в то же время совершеннейший недоумок. Поэтому, когда я пытаюсь изложить на бумаге какую-то серьезную мысль, я стараюсь таким образом облечь ее в слова, чтобы самый критически настроенный читатель не смог трактовать их превратно, и одновременно стремлюсь изъясняться столь доступно, чтобы даже самый безнадежный идиот мог понять, что я имею в виду. Результат налицо: я практически ничего не написал. Обычно я осознаю безнадежность собственных потуг, когда перечитываю написанное.

 

Как правило, подобные контролирующие паттерны возникают в ювенильный период развития личности и сохраняются в несколько модифицированном виде на протяжении всей жизни человека. Появление в системе самости таких структур является важнейшим новообразованием и с другой точки зрения: это лишь незначительная деталь совершенного механизма, процесс формирования которого идет внутри нас непрерывно, дающего и поддерживающего ощущение собственного достоинства, самоуважение, уважение к другим, обеспечивающего защиту, что в конечном итоге позволяет добиться престижа и высокого статуса в нашем обществе.

 

Общественные суждения и препятствия

 

На протяжении ювенильной эры, особенно ближе к ее концу, о ребенке так или иначе выносится явное или предполагаемое суждение, которое можно назвать его репутацией. В очень многих случаях можно обнаружить весьма значительные расхождения (которые нередко имеют огромное значение для дальнейшего исследования личности) между репутацией ребенка среди школьных авторитетов, среди его ровесников и его репутацией в собственной семье. В среде ровесников репутация ребенка детерминируется главным образом ингруппой и его одноклассниками, демонстрирующими рудиментарную форму так называемого лидерства, - еще один феномен, возникающий в школьной среде в ходе ее развития.

 

Итак, для того чтобы представить вашему вниманию факторы, на основании которых формируется репутация ребенка, находящегося на ювенильной стадии развития, в каждой из этих трех сфер его социальной жизни, я должен рассмотреть по крайней мере несколько полярных показателей, остающихся неизменными на протяжении всей жизни человека. Человек популярен, непопулярен или занимает среднее положение. В школьной среде средняя позиция имеет особую специфику; например, для того, кто не может быть популярным, значительно более привлекателен статус среднего, нежели непопулярного. Следующий показатель определяет, хороший или плохой он товарищ, что, в условиях нашей культуры особенно значимо для мальчиков. Ребенок может быть сообразительным, средним или глуповатым. А еще он может быть самоуверенным, средним или робким. Развитие его интерперсоналных взаимоотношений, т. е. как мы обычно говорим, его личностное развитие, может происходить интенсивно, средне или неблагоприятно. Другими словами, ребенок демонстрирует выдающиеся способности к пониманию

 

225 8 Салливан

 

Часть 2

 

и формированию новых интерперсональных паттернов и т. д., либо его способности находятся ниже среднего уровня, что свидетельствует о медленном эволюционировании интерперсональных взаимоотношений. Различные обстоятельства, возникающие на данной стадии, могут вызвать значительное снижение репутации ребенка, например обострения хронического заболевания, лишающее его возможности постоянно ходить в школу, или какие-то другие препятствия, мешающие ему принимать участие в играх, что существенно снижает его статус в данной конкретной группе. То же самое может происходить и из-за наличия социальных препятствий - таким социальным препятствием иногда оказывается репутация отца, известного всей округе беспробудным пьянством, либо иные подобные факты, на распространение которых ребенок не в силах повлиять. В старые добрые времена трудно было найти столь единодушно осуждаемый факт, как разведенная или незамужняя мать. Все это может существенно замедлить процесс социальной аккомодации ребенка. Причем некоторые из такого рода социальных препятствий оказывают огромнейшее влияние на его жизнь в целом. Одним из факторов, снова и снова приводящих к нарушениям на протяжении всей жизни людей, нередко становящихся нашими пациентами, является социальная мобильность родителей, которые постоянно переводят ребенка из одной школы в другую, в результате чего он все время пребывает в статусе <новичка>, т. е. чужака в новом классе. Если ребенок занимает достаточно высокое положение в группе своих ровесников, то ему следует оставаться в рамках данной группы по крайней мере до конца ювенильной эры. В противном случае у него возникнут серьезные проблемы в формировании системы интерперсональных взаимоотношений, которую можно рассматривать как одно из приобретений ювенильного периода. Разумеется, если ребенок занимает в группе своих ровесников очень низкое положение, то, вероятно, ему лучше ее покинуть. Но продолжающаяся реформа системы школьного образования - особенно затрагивающая технический персонал - не в силах устранить наиболее значительное препятствие, возникающее перед человеком на этой и последующих стадиях развития.

 

Появление пренебрежения

 

Помимо всего, о чем я уже упомянул, существует ряд факторов, влияние которых не столь очевидно, но которые тем не менее могут также вызвать определенные проблемы в развитии ребенка. Что же касается его репутации, а также более или менее полезных новообразований, являющихся неотъемлемыми атрибутами ювенильного периода, то весьма существенное влияние на эти характеристики, как правило, оказывается со стороны родительской группы. Пример, который я приведу, иллюстрирует только один из аспектов неблагоприятного влияния родителей, способствующего снижению уровня формирующих в ювенильный период адаптивных способностей. Я говорю о свойственных некоторым родителям болезненных проявлениях защитных механизмов, способствующих тому, что их детям в процессе воспитания внушается пренебреже-226

 

Глава 15

 

ние к другим, - явление, широко распространенное в американском обществе. Например, пренебрежение может быть способом выражения отношения одного из родителей к таким <неудачам> ребенка, как, скажем, среднее положение в группе ровесников вместо ожидаемого высокого. Причина такого поведения может заключаться в неизменно подчеркнуто пренебрежительном отношении родителей к тем, кто доставлял кому-то из них беспокойство. Некоторых родителей пугает стремительный рост круга общения ребенка, и потому они демонстрируют пренебрежение к учителям и другим людям, сравнение с которыми, как им кажется, может быть не в их пользу. Пренебрежение по своей сути напоминает дорожную пыль - его можно встретить повсюду. Вероятно, на ювенильной стадии оно проявляется несколько иначе, чем в дальнейшем, но так или иначе его последствия весьма и весьма деструктивны. Самоутверждаясь за счет унижения других, вы, как это ни парадоксально, очень во многом проигрываете. Поскольку вы вынуждены поддерживать чувство собственной значительности, доказывая, сколь недостойны окружающие вас люди, вы оказываетесь лишены какой-либо информации, подтверждающей ваше личное достоинство; в результате все сводится примерно к следующему: <Я не такая свинья, как он>. Быть лучшей из свиней, когда неплохо было бы стать человеком, - не самый подходящий путь для дальнейшего развития чего-либо, кроме разве что защитных механизмов. Когда безопасность достигается таким образом, мы тем самым ставим под удар само человеческое начало - сущность интерперсональных взаимоотношений, играющих в нашей жизни основополагающую роль.

 

На ювенильной стадии развития защитные механизмы такого рода существенно затрудняют адекватное оценивание собственной значимости. Другими словами, если какой-то мальчик совершает достойный поступок и малыш Вилли рассказывает об этом матери, а она сразу припоминает все проступки, ранее совершенные как самим мальчиком, так и его семьей, ее реакция, как правило, имеет целью подчеркнуть беспочвенность впечатления, которое произвел на Вилли поступок мальчика, либо то, что поощрение со стороны учителей было незаслуженным. Иными словами, у ребенка блокируют способность понимать добро. Я уже неоднократно подчеркивал, что научение на примере других людей имеет огромное значение; но если каждый пример, кажущийся достойным подражания, способный чему-то научить, обесценивается, тогда кого же рассматривать в качестве эталона? Мне кажется, что такими неадекватными и неоправданными действиями родители наносят самый непоправимый вред своим детям: навязывая уничижительное и пренебрежительное отношение к каждому, кто хоть чем-то отличается от других, они вмешиваются в естественный ход развития способности ценить личность человека. Действуя таким образом, родители создают очень серьезные помехи, препятствующие формированию у ребенка 'нормальных' представлений о достоинстве человеческой личности. Если на последующих стадиях личностного развития дети таких родителей не подвергнутся исключительно благотворному воздействию, то можно уверенно утверждать, что личности, которые из них вырастут, будут лишь чуть лучше иных свиней.

 

227

 

Часть 2

 

Концепция ориентации в среде

 

При благоприятном стечении обстоятельств в конце ювенильной эры наступает момент, когда человек принимает для себя так называемую концепцию ориентации в среде. Человек ориентируется в жизни в соответствии с тем, каким образом он представил или ему представили (или он почерпнул) следующее: интегративные тенденции (потребности), которые обычно характеризуют интерперсональные взаимоотношения, устанавливаемые им с окружающими; условия, способствующие их удовлетворению и действиям, осуществление которых не связано с тревогой; более или менее отсроченные цели, для достижения которых он готов отказаться от промежуточных перспектив удовлетворения или повышения собственного статуса. Степень адекватности ориентации в жизни, на мой взгляд, наилучшим образом отражает то, что мы нередко подразумеваем, говоря о <цельной личности> или о том, что <характер> этого человека можно было бы в известном смысле назвать хорошим, плохим или индифферентным.

 

Ребенок, находящийся в ювенильной эре, имеет возможность испытать множество переживаний, имеющих социальную природу, что существенно отличает эту стадию развития от периода детства, когда он был лишен какой-либо ориентации в среде и в мире в целом. То, насколько ребенок понимает, или постигает с помощью других, удовлетворению каких потребностей подчинены его взаимоотношения с окружающими и при каких обстоятельствах эти потребности - будь то потребность в престиже или что-то еще - адекватны и могут быть реализованы без ущерба для самоуважения, в полной мере отражает успешность его первого решительного шага на пути социализации. Если все происходит благополучно, то у него так или иначе формируются определенные ценности, ориентация на которые предотвратит разрушительное влияние тех или иных событий, которые могут произойти с ним в дальнейшем; другими словами, важнейший аспект благоприятной ориентации в среде заключается в том, насколько использование предоставляющихся промежуточных возможностей регулируется процессами предвосхищения.

 

Если на ювенильной стадии развития ребенок по какой-то причине не использовал предоставлявшуюся ему возможность успешно сориентироваться в среде, то в дальнейшем у него будут проявляться черты, которые существенно осложнят его жизнь: он будет настолько тревожным и чувствительным к осуждению и легкомысленному отношению других, что со стороны может показаться, будто он живет только ради того, чтобы его любили и радовали. Боюсь, порой именно так и происходит.

 

Итак, если ювенильная эра жизни человека прошла благополучно, то его ориентация в среде себе подобных чаще всего оказывается вполне успешной. В противном случае его вклад в эволюцию человеческой расы вряд ли будет значительным, если только в ходе последующих стадий развития личности ему не посчастливится кардинальным образом изменить создавшееся положение.

 

Ж

 

ГЛАВА 16

 

ПРЕДПОДРОСТКОВЫЙ ПЕРИОД

 

Потребность в интерперсональной близости

 

Тогда как ювенильная эра характеризуется значимыми изменениями в личности человека - у него развиваются потребности иметь товарищей, партнеров по играм, в большей степени похожих на него самого, начало предподросткового периода, согласно моей схеме развития, столь же ярко знаменуется появлением совершенно нового по своей природе интереса к другому человеку. Эти изменения возникают в результате роста и развития или вследствие опыта. Новый интерес, возникающий в предподростковом периоде, не носит столь общего характера, как использование языка во взаимодействии с окружающими в период детства или как потребность в себе подобных товарищах по игре, свойственная ювенильной эре. Напротив, мы сталкиваемся с особым, не имеющим аналогов в предыдущем опыте, интересом к конкретному человеку того же пола, который становится закадычным приятелем или близким другом. Это изменение символизирует зарождение феномена, который психиатры обычно называют любовью. Иными словами, человек вступает в совершенно новые для себя взаимоотношения с другим, в равной степени удовлетворяющим всем сформировавшимся у него на этот момент ценностям. Ничего, хотя бы отдаленно напоминающего это чувство, человеку никогда еще не приходилось испытывать. Каждый, кто растит и воспитывает детей, убежден, что они его любят; на самом деле подобное суждение - это всего лишь красивая иллюзия. Но если вы внимательне-ее понаблюдаете за собственным чадом в период, когда у него впервые появится друг, примерно в возрасте от восьми с половиной до десяти лет, вы обнаружите нечто совершенно новое, отсутствовавшее в ваших с ним взаимоотношениях: ваш ребенок начинает проявлять искренние чувства к другому человеку. И вместо проблемы: <Что мне нужно сделать, чтобы получить то, что я хочу?> - подростка начинает волновать вопрос: <Что я должен сделать, чтобы доставить удовольствие моему другу, поддержать его престиж и чувство значимости?> Насколько я могу судить, ничего подобного с ребенком не происходит по крайней мере до восьми с половиной лет, а в некоторых случаях подобные мысли и чувства начинают посещать его значительно позже.

 

229

 

Часть 2

 

Таким образом, предподростковая эпоха развития характеризуется возникновением интегративных тенденций, которые, пройдя весь путь развития, превратятся в то, что мы с вами называем любовью, или, иными словами, воплотятся в проявлениях потребности в интерперсональной близости. Несмотря на то что я уже достаточно много внимания уделил обсуждению этого вопроса, все же находятся люди, полагающие, что близость - это просто соприкосновение гениталий. Но мне бы хотелось верить, что в конце концов вы раз и навсегда уясните для себя: интерперсональная близость может включать в себя огромное множество разнообразных аспектов, не имеющих никакого отношения к контакту гениталий; близость в данном случае означает, и всегда означала, единение. Близость - это ситуация, взаимного уважения двоих людей к личному достоинству друг друга. Это предполагает установление взаимоотношений, которые я называю сотрудничеством. Данным термином я обозначаю четко выраженное соответствие поведения подростка проявлениям потребностей другого человека, направленное на достижение максимально идентичного, т. е. стремящегося к практически полной обоюдности, удовлетворения и на поддержание защитных механизмов на одинаковом уровне.  Итак, сотрудничество, появляющееся в предподростковом возрасте, по своей природе принципиально отличается от формирующихся в ювенильной эре навыков соперничества, кооперирования и компромисса. Стремление к общей, не связанной с эгоистическими устремлениями цели, как, например, успех <нашей команды> или срыв урока у <нашего учителя>, это не единственная тенденция, отличающая предпод-ростковый период от ювенильной эры. Кроме этого, все более доминирующий характер приобретает ориентация на удовлетворение потребностей другого, на поддержание его престижа, статуса и всего того, что обеспечивает отсутствие тревоги или ее снижение.

 

Перспективы психотерапевтической работы в предподростковом возрасте

 

Быстрое развитие способности корректировать персонификации другого, обусловленное глубокой заинтересованностью в наблюдении за его поведением и анализе связанных с ним переживаний, открывает широкие перспективы для психотерапевтической работы именно на предпод-ростковой фазе развития личности. Я уже высказывал мнение о том, что на границе между стадиями развития человек получает уникальный шанс на самые благоприятные изменения. Хотя структура системы самости такова, что ее развитие преимущественно идет в первоначально заданном направлении, система тем не менее восприимчива к влиянию новых переживаний - как благоприятных, так и неблагоприятных. Значение того, что система самости в начале каждого этапа развития может претерпевать определенные изменения, вряд ли можно переоценить. Не что иное, как система самости - всеобъемлющая структура переживаний, стоящая на защите нашего самоуважения, присутствует во всех наших неадекватных и неэффективных проявлениях и занимает центральное место в любом личностном нарушении, равно как и в его коррекции. И именно возможность столь существенных изменений в структуре систе-230

 

fcs №

 

т

 

Глава 16

 

мы самости выходит в предподростковый период на первый план и приобретает поистине фантастическую важность.

 

Отдельные деструктивные аспекты влияния семьи можно смягчить или несколько подкорректировать еще в ювенильном периоде. Но в западном мире активность детей этого возраста во многом детерминируется идеалами нашего общества, наполненного соперничеством и враждой; и лишь недавно - и, боюсь, пока еще в очень незначительной степени - социальный прессинг получил новое направление: общество стало поощрять развитие таких принципов взаимодействия, как компромисс и кооперация. Присутствие элемента соперничества, а также некоторое жестокосердие детей ювенильного возраста делают возможным присутствие у ребенка на протяжении всей ювенильной эры весьма странного представления о себе самом и искаженной персонификации самости, которые он тщательнейшим образом оберегает. Иметь не слишком правдоподобную персонификацию себя значит пребывать в весьма затруднительном положении. Другими словами, это отклонение в развитии.

 

С учетом того, что предподростковый период характеризуется достаточно тесным сближением одного человека с другим, овладением способностью видеть себя со стороны, эта стадия развития личности представляется как нельзя более благоприятной для коррекции аутичных, причудливых представлений о себе и других. Мне бы хотелось подчеркнуть, - и я даже не побоюсь некоторого пафоса, который иногда может быть несколько утомителен, - что данная стадия развития личности имеет исключительное значение для предотвращения у людей с теми или иными нарушениями еще более серьезных психических расстройств.

 

Я несколько отступлю от темы нашего разговора, чтобы констатировать, что на протяжении нескольких лет у меня не было ни одного случая, опровергающего следующее обобщение: как психиатру мне доводилось слышать о многих пациентах-мужчинах, которые, вступая в контакт с другими мужчинами, приходили в состояние напряженности и проявляли неустанную бдительность. Нужно сказать, что у каждого из них были большие проблемы с установлением деловых, социальных и других взаимоотношений с лицами своего пола. В ходе работы обнаруживалось, что у всех этих пациентов по какой-либо причине был нарушен ход предподростковой социализации. (Я ограничиваюсь описанием лишь мужской части своих пациентов, поскольку у женщин картина еще более сложна и запутанна, и к тому же я не располагаю достаточным количеством материала по этому вопросу.) Вероятно, у этих мужчин были так называемые близкие друзья одного с ними пола, может быть даже они были демонстративными и не слишком разборчивыми гомосексуалистами; но они чувствовали себя стесненно в присутствии незнакомых, их проблемы, проявлявшиеся в деловом общении, выходили далеко за рамки объективных процессуальных вопросов, и, наконец, они постоянно переживали чувство неуверенности по поводу того, что думают о них другие мужчины. Иными словами, я практически убежден, что умение расслабляться, извлекать максимум пользы из решения обычных жизненных вопросов с лицами своего пола строится на основании благоприятного опыта успешного установления взаимоотношений с близким другом на предподростковой стадии развития.

 

231

 

Часть 2

 

Я полагаю, что приведенный мною пример наглядно иллюстрирует всеобъемлющий тезис о том, что определенные вещи закладываются в иезуитские первые семь лет. Этот тезис привел в тупик антропологов, некоторые из которых пытались поставить психиатрические воззрения на службу антропологии. Они подняли большой шум вокруг огромного значения, придаваемого младенческим переживаниям, т. е. опыту, получаемому ребенком в период до восьми лет. И тем не менее одним из самых важных выводов, сделанных антропологами в результате наблюдений, заключается в том, что дети богатых родителей, воспитанием которых занималась прислуга, не вырастают похожими на слуг. Антропологам трудно примириться с тем, что ранним переживаниям человека отводится ведущая роль в процессе развития. Опираясь на собственный практический опыт, могу обоснованно утверждать, что хотя переживания начальных стадий развития действительно оказывают огромное влияние на личность человека, - именно это я, собственно, и пытался вам доказать, - развитие способности устанавливать интерперсональные взаимоотношения ни в коем случае нельзя считать законченным по достижении ребенком, скажем, ювенильной эры. Отнюдь. И даже предпод-ростковый период, играющий весьма немаловажную роль в развитии личности человека, не является конечным этапом этого процесса.

 

Социум предподросткового возраста

 

Везде, за исключением, пожалуй, лишь некоторых сельских населенных пунктов, для предподростковой стадии характерно появление образований, отдаленно напоминающих то, что социологи на протяжении многих лет именовали <компаниями>. Я вновь вынужден говорить только о мужской части населения, поскольку на сегодняшний день культурно обусловленные отклонения не позволяют выдвигать предположения, распространяющиеся на лиц обоего пола. Интерперсональные взаимоотношения, свойственные предподростковому периоду, преимущественно протекают в диадах; но эти диады имеют тенденцию к объединению. Предположим, что А и В- закадычные друзья. Кроме того, А считает, что С - тоже очень интересный человек, а В питает аналогичные чувства к D. И у С, и у D, в свою очередь, есть близкие друзья, в результате чего между всеми этими диадами устанавливаются определенные связи. Нередко появляется еще один подросток, в результате благоприятного прохождения более ранних стадий обладающий рядом качеств, благодаря которым многие его ровесники стремятся ему подражать; таким образом, он становится третьим членом новоиспеченной триады, состоящей из диады и его самого. В то же время у него, как и у любого подростка, тоже может быть близкий друг. Таким образом, устойчивые диады, способствующие коррекции нарушений, возникших на ранних стадиях развития, при этом нередко объединяются под влиянием одного или нескольких человек, которых можно назвать лидерами. Нужно сказать, что большинство из нас связывают понятие лидерства с политикой, рассматривая его с позиций <влияния> и <влиятельности>. Мы забываем о том, что влияние могущественного лица, во многом существенно отличается

 

232

 

Глава 16

 

от действий, которые предпринимает лидер, чтобы заставить людей делать то, что он хочет. Дело в том, что очень важным аспектом лидерства как психического феномена, который приобретает исключительное значение именно в предподростковом периоде, является лидерство мнений; понимание его сути и развитие интегрирующих его техник дает нам надежду на будущее.

 

Таким образом, в социуме предподросткового возраста, как правило, выделяется немногочисленная группа людей, занимающих лидерские позиции. Некоторые из них обладают способностью привлекать других к сотрудничеству, организовывать их работу, при этом давая им возможность понять и оценить общие задачи и цели, которые в некоторых случаях могут носить криминальный оттенок, и т. д. Так называемое лидерство мнений основывается на том, что по истечении определенного времени взгляды лидеров разделяются большинством членов группы. Этот вид лидерства характеризуется несколькими эмпирически выделяемыми и, вероятно, несущественными аспектами. Один из них сводится к тому, что люди, чей уровень развития в сочетании с интеллектуальными способностями позволяет им отличать факты от мнений, как правило, кажутся окружающим хорошо информированными, компетентными в вопросах, занимающих умы в этом возрасте, и поэтому очень часто вынуждены принимать решения за других, что обусловлено наличием у последних определенных личностных нарушений. Ситуации, когда лидеры мнений вынуждены думать за других, в большинстве случаев связаны с возникновением перед членами группы серьезной проблемы. На этом этапе развития степень общей уверенности в будущем исключительно невысока, и любая сложная ситуация еще более усугубляет создавшееся положение, будь то в предподростковой компании или в обществе в целом. В таких случаях более половины зарегистрированного населения (в силу недостатка информации, подготовки или из-за проблем в личной жизни, порождающих тревогу, которая в свою очередь препятствует прогрессу в любой сфере) рассматривают лидера мнений как некого утешителя или предсказателя. Таким образом, важной частью предподростковой стадии личностного развития можно считать формирование паттернов взаимоотношений по типу <лидер-ведомый>, играющих важнейшую роль в любой социальной структуре и, по крайней мере теоретически, являющихся одним из важных факторов жизни в относительно демократичном обществе.

 

Я уже подчеркивал, что существенным аспектом предподросткового периода является, пожалуй, первое за всю жизнь, проявление уважения к достоинству личности. Некоторым детям действительно очень везет: под влиянием многочисленных факторов как дома, так и в школе, у них формируется уверенность в том, что они достойны уважения. Но основная масса людей вступает в предподростковый период с весьма прискорбной установкой, что с рук сойдет все, вплоть до убийства, как сказал бы взрослый человек. Другими словами, приобретаемая ими способность обманывать и вводить в заблуждение окружающих не оставляет им не малейшего шанса узнать, чего же они на самом деле стоят. Но в ходе взаимообмена, свойственного этому периоду, - у некоторых подростков даже бывают общие грезы, они проводят многие часы, предаваясь

 

233

 

Часть 2

 

наслаждению непроизвольно представляющимися им мифологическими картинами, в которых они являются главными действующими лицами, - в связи с вновь возникшей необходимостью обоюдно считаться с мнением друг друга сомнения в подлинном достоинстве личности и многие неотъемлемо присутствующие в ювенильной эре свойства личности, позволяющие обманывать других, могут быть изменены в результате благоприятного общения с друзьями или укрепления сотруднических взаимосвязей в компании, что является хотя и не столь действенным, но все же значимым фактором.

 

Типы отклонений и их коррекция

 

Теперь мы можем перейти к рассмотрению ряда примеров, касающихся страдающих нарушениями детей, находящихся в ювенильной эре, на которых исключительно благотворно повлияли возникновение потребности в близости и социализация предподросткового периода и для которых этот этап стал переломным моментом жизни, позволившим им вернуться на путь адекватного личностного развития. Нередко можно встретить весьма эгоцентричных людей, которые, выйдя из детского возраста и пройдя ювенильную стадию, тем не менее продолжают жить в ожидании безраздельного внимания и заботы о себе со стороны окружающих. Некоторые из них, вы наверняка таких встречали, приходят в дурное расположение духа, как только что-то происходит вопреки их желанию; другие же подвержены вспышкам раздражения. Если семьи, где воспитывались эти дети, обладают таким влиянием, что старшие члены школьного сообщества не решаются <отучать> их от подобных <пороков>, то едва ли не последним шансом для благоприятных изменений остается проявляющаяся на предподростковой стадии потребность в общении с близким другом. В течение ювенильного периода ровесники считали их никудышными товарищами и вместо кажущейся естественной и, несомненно, обусловленой влиянием семьи аккомодации демонстрировали тенденцию к избежанию, остракизму. Весьма вероятно, что по достижении предподросткового возраста такой человек будет стремиться завязывать приятельские отношения с ровесником, также оказавшимся в незавидном положении изгнанника, ювенильный период которого был ознаменован принадлежностью к аутгруппе. Не слишком радостная картина, не правда? В отдельных случаях - о них мы поговорим чуть позже - положение действительно может оказаться очень серьезным. Тем не менее это уже значительный прогресс по сравнению с тем, что было раньше. Нередко люди такого сорта к концу сравнительно короткого предподро-сткового периода уже в значительно меньшей степени ориентируются на безраздельное внимание и заботу окружающих, приближаются к идеалу <хорошего товарища>, на которого можно положиться, и который не требует какого-то особого обхождения. Иными словами, двое не слишком удачливых детей, чей статус в ювенильной среде оставлял желать много лучшего, под влиянием развивающейся потребности в близости оказывают друг другу неоценимую услугу и приносят огромную пользу. В результате происходящих с ними прогрессивных изменений неприятие,

 

234

 

Глава 16

 

выказываемое им обществом ровесников, смягчается, и они получают реальный шанс заслужить уважение членов своей компании. Но существует риск, что эти эгоисты или эгоцентрики, заклейменные в ювенильный период как <плохие товарищи>, на новом этапе объединившиеся в диады, могут затаить обиду и запомнить выпавшие на их долю тяготы остракизма, что заставит их примкнуть к самому антисоциальному кругу, который они только смогут найти.

 

Однако, представление о том, что предподростковый возраст - это время повального образования криминальных, антисоциальных групп, является глубочайшим заблуждением, результатом, по-видимому, несколько однобокого взгляда на проблему. Так сложилось, что наша литература уделяет большее внимание криминальным группировкам, чем позитивным феноменам, присущим предподростковому обществу. Я уверен, что при исследовании наиболее неблагополучных районов можно выявить тенденции, отнюдь не свидетельствующие о стремлении несовершеннолетних к криминальному миру. В самых криминализирован-ных областях наряду с антиобщественными существуют также группировки, носящие значительно менее асоциальный или даже вполне конструктивный характер. Так или иначе, процесс социализации идет; но в такой неблагоприятной обстановке велика вероятность того, что направленность организации будет, если можно так выразиться, античеловече-ской и что эта позиция будет насаждаться в качестве основного принципа поведения в обществе.

 

В структуре личности некоторых детей, вступающих в предподрост-ковую стадию, происходит ярко выраженная неблагоприятная трансформация, которую я достаточно подробно рассматривал в одной из предыдущих глав. В связи с этим многие из них не спешат вступать в дружеские отношения или просто не могут это сделать. Но потребность в близких взаимоотношениях с другим человеком становится настолько непреодолимой, что нередко дружба завязывается даже между недоброжелательными подростками. Включенность в одну из диад, из которых в свою очередь интегрируется компания, обеспечивает человеку возможность по-новому ощутить доброе отношение к себе, что иногда приводит к полной нейтрализации неблагоприятной трансформации. Но чаще все-таки происходит лишь некоторая ее коррекция, поскольку неблагоприятная трансформация активно препятствует слиянию нескольких диад, состоящих из недоброжелательных подростков, в более многочисленные группы.

 

Перечень личностных особенностей, тянущихся из ювенильного периода, не ограничивается только этим. Например, некоторым подросткам кажется, что окружающие обязательно должны относится к ним с симпатией, иными словами - они претендуют на всеобщую любовь. В течение ювенильной эры им так и не удается осознать нерациональность подобного отношения к жизни. На разочарования, постигающие его в школе, ребенок реагирует, придумывая унизительные рационализации и выказывая другим пренебрежение, нередко беря пример с членов собственной семьи. Вступая в предподростковый этап социализации, такие люди очень часто завязывают дружеские отношения с ровесниками, обретая в них чувство защищенности, которое дает им возможность обсуждать не только достоинства тех, кто, как им кажется, их не любит, но

 

Часть 2

 

и свои собственные черты, которые, вероятно, не слишком нравятся окружающим. Таким образом, в предподростковом периоде происходит значительная коррекция одного из самых тяжелых нарушений - стремления унижать других только потому, что общение с ними вызывает некоторый дискомфорт. Нужно ли говорить о том, что в предподростковая социализация не гарантирует полного избавления от этой тенденции, но в большинстве случаев способствует ее снижению.

 

Оказавшиеся в изолированном положении дети, дальнейшая жизнь которых, как предполагается, будет протекать в <шизоидном> ключе, иногда под действием благоприятного опыта, приобретенного в предподростковый период, научаются управлять собой, у них развивается социальная аккомодация, восполняя пробел, возникший в ювенильной эре; и все это происходит благодаря установлению свойственных предподростковому периоду близких взаимоотношений с другим человеком. С другой стороны, социальная изоляция может существенно затруднить зарождение близости такого рода; в результате нередко происходит задержка предподросткового периода и на закрепление приобретений этой стадии развития у ребенка до начала пубертатных изменений остается очень немного времени.

 

Одним из самых сложных отклонений можно считать ситуацию, когда у ребенка приостанавливается процесс развития. Иногда он пользуется уважением, но чаще все-таки оказывается в числе непопулярных учеников. Так или иначе, по мере приближения к концу ювенильной эры его популярность стремительно снижается. Такого человека вполне можно назвать безответственным. Он не имеет ни малейшего желания браться за то, от чего есть возможность отвертеться; если можно так выразиться, он хочет остаться ребенком. Он предпочитает и дальше быть маленьким, что связано с категорическим нежеланием смиряться с требованиями, предъявляемыми к нему обществом и им соответствовать. И здесь также можно говорить о благотворном корректирующем влиянии потребности в близости; с другой стороны, этот фактор не всегда оказывает соответствующее воздействие, и ребенок может попасть в компанию столь же безответственных ровесников. Но мне бы не хотелось, чтобы у вас сложилось впечатление, будто значительную часть антисоциальных группировок составляют подростки, ранее бывшие безответственными детьми. Конструктивный или деструктивный характер деятельности компании по отношению к обществу, составной частью которого она является, отнюдь не зависит от личностных нарушений входящих в нее людей, а, скорее, отражает характер феномена, известного нам как лидерство.

 

Если подробно изучить все многочисленные нарушения, можно прийти к выводу о том, что, пока какое-то из них не достигнет такого уровня, чтобы препятствовать накоплению опыта в предподростковом периоде, установление близких взаимоотношений дает шанс на осознание всех этих нарушений, иначе говоря - подросток получает возможность увидеть себя глазами своего друга. Суть этого явления заключается в некотором расширении охвата системы самости, при этом ее наиболее проблематичные, неадекватные и неэффективные функции в значительной степени редуцируются.

 

Мне хочется также упомянуть о некоторых феноменах, которые по своей природе не являются отклонениями, но тем не менее могли бы

 

236

 

Глава 16

 

служить предпосылкой для неадекватного и неэффективного поведения, если бы не действие определенных факторов предподросткового периода. Некоторые выходят из ювенильной эры с целым арсеналом исключительно полезных приобретений; они учатся честности, овладевают искусством компромисса или же просто демонстрируют такую выдающуюся сообразительность, что ее плодами пользуются все его ровесники. И вот наступает предподростковый период, а с ним появляется и потребность в близости. Как правило, каждый из детей вовлекается в диадное взаимодействие с менее выдающимся членом социума. В ходе взаимообмена, сопровождающего такие дружеские связи в предподростковом обществе, некоторые из <фаворитов> ювенильной эры впервые понимают, что их не будут всю жизнь носить на шелковых подушках, и учатся мириться с этим. Они обнаруживают, что, коль скоро им посчастливилось обладать теми или иными способностями, эти способности накладывают определенные обязанности; что, используя свои таланты для выполнения этих обязанностей, они тем самым вызывают у других чувство зависти, бесконечно низменное по своей природе, и становятся объектом полной палитры деструктивных поступков, неизбежно следующих за пробуждением в сердце человека этого разрушительного переживания.

 

В чем-то аналогична предыдущей другая группа детей - обладающих высоким уровнем интеллекта и на протяжении ювенильного периода достаточно успешно взаимодействовавших с учителями, но при этом совершенно непопулярных и не пользующихся уважением в среде своих сверстников, что, увы, редко привлекает внимание педагогов, поскольку их основным занятием считается образовательный процесс. На предпод-ростковой стадии развития потребность в близости может поставить высокий интеллект на службу данной цели и создать новоиспеченному подростку необходимые условия для того, чтобы самостоятельно придумать, как эту потребность удовлетворить.

 

И, наконец, я должен также несколько слов сказать о тех, у кого из-за болезней, какИх-то социальных препятствий или по какой-либо иной причине на протяжении всего ювенильного периода наблюдалось некоторое отставание. В этом случае интерперсональная близость, возникающая на предподростковый стадии, также может оказаться для них той самой спасительной соломинкой, благодаря которой они имеют шанс практически полностью компенсировать недостаток навыков соперничества, компромисса и восполнить пробелы процесса социализации в ювенильном периоде.

 

К факторам, Бездействующим на диады предподросткового возраста, относятся: личностная совместимость встретившихся людей, объединенных потребностью в близости; глубина взаимоотношений; прочность взаимоотношений или прогрессивный характер изменений в тех случаях, когда отношения не продолжаются в течение всей стадии. Последнее чаще всего вызвано переездом родителей или обусловлено внутренними факторами, присущими самой диаде и способствующими дезинтеграции взаимодействия. В результате каждый из членов распавшейся диады вступает во взаимодействие с кем-то другим.

 

Мне бы хотелось особо отметить такой фактор, как глубина взаимоотношений, поскольку весьма заманчиво предположить, если дружба нео-Часть 2

 

бычайно крепка, существование риска, что члены этой диады могут зафиксироваться на предподростковой стадии или что подобные взаимоотношения спровоцируют возникновение личностной особенности, которую мы привыкли называть гомосексуализмом, хотя порой трудно точно определить, что же мы понимаем под этим термином. Факты, которыми я располагаю, не подтверждают ни то, ни другое предположение. Как психиатр, я предпочитаю, чтобы глубина близких взаимоотношений на пред-подростковой стадии позволяла каждому из друзей узнать о другом практически все, что возможно при таком контакте, так как это лучший способ исправить иллюзорное, обычно достаточно мучительное чувство ина-кости, которое в дальнейшем составит значительную долю рационализаций ненадежности.

 

Вероятно, я смогу проиллюстрировать это утверждение рассказом о том, как благодаря необычайному стечению обстоятельств мне однажды удалось кое-что узнать о взрослой жизни бывших членов предподрост-ковой группы, являвшихся учениками одной школы в маленьком городке штата Канзас. Сначала информацию предоставил мне человек, который в свою бытность подростком учился в той же школе, а потом я получил возможность продолжить свое исследование и собрать более полную информацию об этой группе. Человек, с которым я беседовал, был гомосексуалистом. В предподростковом возрасте он принадлежал к аутгруппе - видимо, в связи с нежеланием участвовать в так называемой взаимной мастурбации и других действиях, носивших гомосексуальный характер, которые осуществлялись в данной предподростковой группе мальчиков, т. е. он не совершал каих-либо взаимных сексуальных действий, практиковавшихся в конце этой стадии в данной группе. В той компании был еще один мальчик, также не принимавший в этом участия, и мне удалось найти его. Оказалось, что он тоже стал гомосексуалистом. Я выяснил, что все, кто занимался взаимной мастурбацией, в последствие женились, завели детей, кое-кто развелся и т.д., но так или иначе их образ жизни укладывался в лучшие традиции американского общества. Другими словами, взаимоотношения, которые м