Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Дильтей В.

Описательная психология

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ.......................................................................................................................................................................................... 3

МЫСЛИ ОБ ОПИСАТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ.................................................................................................................................. 3

ГЛАВА ВТОРАЯ....................................................................................................................................................................................... 16

РАЗЛИЧИЕ ОБЪЯСНИТЕЛЬНОЙ И ОПИСАТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ.................................................................................... 16

ГЛАВА ТРЕТЬЯ......................................................................................................................................................................................... 19

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ.................................................................................................................................................. 19

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ................................................................................................................................................................................ 28

ОПИСАТЕЛЬНАЯ И РАСЧЛЕНЯЮЩАЯ ПСИХОЛОГИЯ............................................................................................................. 28

 

ББК Дильт. (Герм.) Дильтей 96

Издатель — Константин Кренов

В. ДИЛЬТЕЙ

В. Дильтей (1833-1911) —выдающий­ся немецкий историк культуры, философ и психолог. Он является основателем т.н. “описательной психологии”, в основе кото­рой лежит метод “понимания” как непос­редственного постижения духовной целост­ности.

“Что возможно расчленить - подда­ется расчленению и тщательному объяснению, что расчленению не поддастся — рассматривается так, как оно есть... Вез­де призывается на помощь сравнительная психология, история развития, экспери­мент, анализ исторических образовании; — только тогда психология станет оруди­ем в руках историка, экономиста, полити­ка и теолога; только тогда ею сможет ру­ководствоваться также и практик, наблю­дающий жизнь и людей” (В. Дильтей).

“Описательная психология” оказала большое влияние на ведущих представи­телей различных психологических школ XX века. Книга предназначена для самого широкого круга читателей.

ISBN 5-85233-003-27

ОПИСАТЕЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Перевод с немецкого Е. Д. Зайцевой под редакцией Г. Г. Шпета

 

ИЗДАТЕЛЬСТВО "РУССКИЙ КНИЖНИК"

© Издательство “Алетейя”, 1996г. ©В. Кучукбаев -художественное оформление, 1996г.

МОСКВА—1924

 

 

 

 

 ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА*

Несмотря на то, что книга Дильтея появилась трид­цать лет тому назад, выпуск в свет ее русского перево­да в наши дни не нуждается в особом оправдании:

ценность сделанного выдающимся мыслителем анализа двух принципов конструкции психологии, как научной дисциплины, бесспорна. Ведь, в развернувшейся фор­ме, мы и сейчас имеем психологию принципиально того же состава, которым оперировал Дильтей.

Для современного широкого читателя мы лишь дол­жны отметить неизбежность того критического отноше­ния к построению Дильтея, которое обусловливается происходящим на наших глазах конфликтом около пси­хологии.

Отметая совершенно метафизическую концепцию пси­хологии, Дильтей вместе с тем определенно консервирует предпосылки того, что сейчас называется "субъектив­ной" психологией, признающей своеобразие предмета психологии — психологической жизни, данной "в не­посредственном переживании", а вместе с тем своеоб­разие метода "постижения" этого психологического — "внутреннего восприятия". Отсюда у Дильтея и резкое ограничение психологии от естествознания, пользую­щегося методом "внешнего наблюдения", направленно­го на предметы внешнего мира, и отрицательное отно-

* Из предисловия к первому изданию (1923г.)

5

 тепле к гипотетическим конструкциям "объяснитель­ной" психологии, пытающейся чаще всего строить ха­рактеристику психической жизни по аналогии с физи­ческим миром естествознания. Обозначая основные признаки душевной жизни, само появление которой исторически по Дильтею есть необъяснимая "загадка", как "жизненность, историчность, свобода и развитие", Дильтей дальше в другой основной, затрагиваемой им здесь, проблеме обоснования "наук о духе" на психо­логии, определяемой им как описательная и аналити­ческая в противовес объяснительной-конструктивной, — высказывает тезис, что в историческом (как и в психическом вообще) развитии мы не можем предска­зать то, что последует за достигнутым состоянием, — тезис, противостоящий механическому пониманию ис­торического процесса.

Концепции "субъективной" психологии в наше время противостоит отвечающая развивающимся монистичес­ки-материалистическим и механистическим тенденциям "объективная" психология, которая требует применения к исследованию психической жизни в качестве основно­го метода того же объективного наблюдения и экспери­мента, которым пользуются все естественно-научные дисциплины. При этом она, с одной стороны, вырастает в форме "физиологической психологии с главным вни­манием к изучению мозга и его функций". В этом случае представители "объективной" психологии не отрицают значения интроспекции, лишь отказываясь от примене­ния ее в своей лаборатории и имея в виду постепенное понижение значения, а может быть, и полное устранение в будущем субъективного метода (таковы мысли русско­го физиолога И. П. Павлова), или считая, что в будущем "субъективный анализ окажет известные услуги научно­му изучению человеческой личности", но лишь в качс-

6

стве дополнения и в соответствии с данными объектив­ной науки — "рефлексологии" (слова В. М. Бехтерева). В другом своем течении (которое лишь отчасти соприка­сается с первым) объективная психология противопос­тавляет "психологии переживаний" — "психологию по­ведения" (Behaviorpsychology). Развивающийся сейчас преимущественно у американских психологов (у нас в России имеется лишь очень поверхностная передача идей этой Behaviorpsychology) в своих крайних выраже­ниях "бихевиоризм" готов принципиально отвергнуть сознание и своеобразие психического вообще, указывая другой предмет психологии — поведение, т.е. .сумму движений в широком смысле слова, и требуя примене­ния к изучению поведения человека чистых методов зоо­психологии с решительным отметанием интроспекции. Ясно, что при первом из обозначенных подходов оспари­вается точка зрения Дильтея по отношению к месту, за­нимаемому "объяснительной психологией", а вторым путем исключается вся концепция Дильтея по отноше­нию к психологии так же, как и в понимании существа исторического развития и способа обоснования "наук о духе".

В каком бы направлении ни разрешился обозначен­ный выше конфликт — сложность проблемы не позволя­ет надеяться на очень быстрое исчерпывающее его разре­шение, — "Мысли об описательной психологии" Диль­тея дают читателю возможность ознакомиться с наибо­лее плодотворными тенденциями "субъективной" психо­логии; они могут быть реализованы и на путях широко понимаемого "объективного" исследования. Таковы — задачи исследования "развития" психической жизни vздесь Дильтей подчеркивает значение относительно ма­ло еще использованного "сравнительного" изучения), проблемы т.н. дифференциальной психологии, изучаю-

7

 щей различия в психической жизни (движение в этой области лишь развивается в наше время), наконец, воп­рос о зависимости психической жизни от социальных условий (у самого Дильтея лишь слабые намеки на эту задачу, в построениях же объективной психологии у нас здесь иногда используется худшего качества субъектив­но-психологический материал — "Коллективная реф­лексология" Бехтерева).

Между прочим, в связи с последней задачей следует отметить одну мысль Дильтея, заслуживающую обстоя­тельного раскрытия именно в интересах изучения чело­века в условиях социальной жизни, идею того, что он называет "реальной психологией", которая охватывает цельность душевной жизни не только по форме, но и но содержанию, всю ту — по выражению Дильтея — "мо­гучую действительность жизни", которая "выходит за пределы школьной психологии".

В. Экземплярский

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

МЫСЛИ ОБ ОПИСАТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Задача психологического обоснования наук о духе

Объяснительная психология, привлекающая к се­бе в настоящее время столь значительную долю вни­мания и труда, устанавливает систему причинной связи, предъявляющую притязание на то, чтобы сде­лать понятными все явления душевной жизни. Она хочет объяснить уклад душевного мира, с его состав­ными частями, силами и законами, точно так, как хи­мия или физика объясняют строение мира телесного. Особенно яркими представителями этой объяснитель­ной психологии являются сторонники психологии ассо­циативной, Гербарт, Спенсер, Тэн, выразители различ­ных форм материализма. Различие между науками объяснительными и описательными, на котором мы здесь основываемся, соответствует обычному слово­употреблению. Под объяснительной наукой следует ра­зуметь всякое подчинение какой-либо области явлений причинной связи при посредстве ограниченного числа однозначно определяемых элементов (т.е. составных

9

 частей связи). Это понятие является идеалом подобной науки, образовавшимся в особенности под влиянием развития атомистической физики. Объяснительная пси­хология, следовательно, стремится подчинить явления душевной жизни некоторой причинной связи при по­средстве ограниченного числа однозначно определяе­мых элементов. Мысль — смелости чрезвычайной, — она заключала бы в себе возможность неизмеримого развития наук о духе до строгой системы причинного познания, соответствующей системе естественных наук. Если всякое учение о душе стремится осознать причин­ные соотношения в душевной жизни, то отличитель­ным признаком объяснительной психологии является ее убеждение в возможности вывести вполне законное и ясное познание душевных явлений из ограниченного числа однозначно определяемых элементов. Название конструктивной психологии было бы еще более точным и ярким наименованием ее. Вместе с тем это название выделило бы и подчеркнуло великую историческую связь, к которой она относится.

Объяснительная психология может достигнуть свою цель только путем сцепления гипотез. Понятие гипоте­зы может рассматриваться различным образом. Преж­де всего, можно обозначить именем гипотезы всякое заключение, дополняющее при помощи индукции сово­купность того, что добыто опытным путем. Содержа­щийся в таком заключении конечный вывод, в свою очередь, содержит в себе ожидание, простирающееся из области данного также и на не-данное. Психологи­ческие изложения всякого рода содержат в себе подоб­ные дополнительные заключения, как нечто само со­бою разумеющееся. Я даже не в состоянии отнести воспоминание к прежнему впечатлению без такого рода заключения. Было бы просто неразумно желать исклю-

10

из психологии гипотетические составные части; и несправедливо было бы ставить употребление их в упрек объяснительной психологии, так как психология описательная точно так же не могла бы обойтись без них. Но в области естественных наук понятие гипотезы получило развитие в более определенном смысле на основании данных в познании природы условий. Так как чувствам даны только сосуществование и последо­вательность без причинной связи между одновремен­ным или последовательным, то причинная связь в на­шем понимании природы возникает лишь путем допол­нения. Таким образом, гипотеза является необходимым вспомогательным средством прогрессирующего позна­ния природы. Если, как обычно бывает, несколько ги­потез представляются одинаково возможными, то зада­ча состоит в том, чтобы, путем развития вытекающих из них следствий и сравнения этих последних с факта­ми, одну гипотезу доказать, а остальные исключить. Сила естественных наук заключается в том, что они в лице математики и эксперимента обладают вспомога­тельными средствами, придающими указанному методу высшую степень точности и достоверности. Наиболее значительным и поучительным примером того, как ги­потеза переходит в область постоянного владения на­уки, может служить гипотеза Коперника о вращении Земли вокруг собственной оси в течении 24 часов без 4-х минут и о поступательном движении ее одновре­менно вокруг Солнца в 365' солнечных дней, гипоте­за, развитая и обоснованная Кеплером, Галилеем, Нью­тоном и другими, и ставшая теорией, не подлежащей более сомнениям. Другим известным примером возрас­тания вероятности гипотезы до степени, когда нет на­добности уже принимать в соображение иные воз­можности, представляется объяснение световых явле-

11

ний гипотезой колебаний в противоположность гипоте­зе эманации. Вопрос о наступлении момента, когда лежащая в основании естественно-научной теории ги­потеза достигает, путем проверки вытекающих из нее выводов на фактах действительности и в связи с об­щим познанием природы, такой степени вероятности, что может быть отброшено название гипотезы, - явля­ется, естественно, вопросом праздным и вместе с тем неразрешимым. Существует весьма простой признак, при помощи которого я различаю гипотезы в обширной области положений, основанных на заключениях. Пусть какое-нибудь заключение в состоянии ввести явление или круг явлений в подходящую для них связь, согла­сующуюся со всеми известными фактами и признанны­ми теориями, но если оно не исключает других воз­можностей объяснения, тогда мы, конечно, имеем дело с гипотезой. Лишь только признак этот имеет место, подобное положение носит характер гипотетический. Но даже и при отсутствии этого признака, даже там, где противоположные гипотезы не выставлялись или не утверждались, все-таки остается открытым вопрос, не носит ли положение, основанное на индуктивных заключениях, гипотетического характера. Ведь мы не располагаем, в конце концов, безусловным признаком, при помощи которого мы при всяких обстоятельствах в состоянии были бы отличать естественно-научные по­ложения, нашедшие окончательную формулировку на вечные времена, от таких положений, которые выра­жают связь явлений лишь применительно к нынешнему состоянию наших знаний об этих явлениях. Между наивысшей степенью вероятности, которой может дос­тигнуть индуктивно обоснованная теория, и аподиктичностью, свойственной математическим основным соот­ношениям, всегда лежит пропасть, через которую не-

12

возможно перекинуть мост. Не одни только численные гоотношения носят такой аподиктический характер; как бы ни образовался наш пространственный образ, память об этом процессе изгладилась из нашего созна­ния" этот образ просто существует; мы можем в любом месте пространства представить себе одни и те же ос­новные соотношения, совершенно независимо от места, в котором они возникают. Геометрия есть анализ этого совершенно независимого от существования отдельных предметов пространственного образа. В этом смысле гипотезам принадлежит решающее значение не только как определенным стадиям в возникновении естествен­но-научных теорий; нельзя предвидеть, каким образом, даже при самом крайнем увеличении степени вероятно­сти нашего объяснения природы, может когда-нибудь вполне исчезнуть гипотетический характер этого объяс­нения. Естественно-научные убеждения наши нисколь­ко от этого не колеблются. Когда Лаплас ввел теорию вероятности в рассмотрение индуктивных заключений, этот метод исчисления был распространен и на степень достоверности нашего познания природы. Этим выры­вается почва у того, кто хотел бы пользоваться гипоте­тическим характером нашего объяснения природы в интересах как бесплодного скептицизма, так и подчи­ненного богословию мистицизма. Но так как объясни­тельная психология в область душевной жизни перено­сит метод естественно-научного образования гипотез, благодаря которому то, что дано, дополняется присое­динением причинной связи, то возникает вопрос, пра­вомерно ли подобное перенесение. Требуется доказать, что в объяснительной психологии это перенесение точ­но имеет место и указать на те точки зрения, при которых возникают против него возражения; и то и другое затрагивается здесь лишь мимоходом, так как

13

 во всем дальнейшем изложении будут встречаться пря­мые или косвенные соображения но этому поводу.

Установим прежде всего тот факт, что в основе всякой объяснительной психологии лежит комбинация ги­потез, несомненно отличающихся вышеуказанным при­знаком, ибо они не в состоянии исключить иные воз­можности. Против каждой подобной системы гипотез выставляются десятки других. В этой области идет борьба всех против всех, не менее бурная, нежели на полях метафизики. Нигде и на самом дальнем горизон­те не видно пока ничего, что могло бы положить реша­ющий предел борьбе. Правда, объяснительная психо­логия утешает себя ссылкой на те времена, когда поло­жение химии и физики казалось не лучшим; но какими неизмеримыми преимуществами перед нею обладают эти науки в виде устойчивости объектов, возможности свободно пользоваться экспериментом, измеримости пространственного мира! Кроме того, и неразреши­мость метафизической проблемы об отношении духов­ного мира к телесному препятствует точному проведе­нию достоверного причинного познания в этой облас­ти. Поэтому, никто не в состоянии предсказать, придет ли когда-либо борьба гипотез в объяснительной психо­логии к концу, и когда это может произойти.

Итак, если мы желаем достигнуть полного причин­ного познания, мы попадаем в туманное море гипотез, возможности проверки которых на психических фак­тах даже не предвидится. Влиятельнейшие направле­ния психологии ясно это показывают. Так, гипотезой такого рода представляется учение и сведение всех яв­лений сознания к атомообразно представляемым эле­ментам, воздействующим друг на друга по определен­ным законам. Такой же гипотезою является и выступа­ющее с притязаниями на причинное объяснение кои-

14

-гоуировапие всех душевных явлений при помощи двух классов ощущений и чувств, причем имеющему столь огромное значение для нашего сознания и для нашей жизни желанию отводится место явления вторичного. При посредстве одних лишь гипотез, высшие душевные процессы сводятся к ассоциациям. Путем одних лишь гипотез самосознание выводится из психи­ческих элементов и процессов, происходящих между ними. Ничем, кроме гипотез, мы не располагаем отно­сительно причинных процессов, благодаря которым благоприобретенный душевный комплекс постоянно влияет, столь могущественно и загадочно, на паши со­знательные процессы заключения и желания. Гипоте­зы, всюду одни гипотезы! И притом не в роли подчи­ненных составных частей, в отдельности входящих в ход научного мышления — (как мы видели, в качестве таковых они неизбежны) — по гипотезы, которые, как элементы психологического причинного объяснения, должны сделать возможным выведение всех душевных явлений и найти себе в них подтверждение.

Представители объяснительной психологии для обо­снования столь обширного применения гипотез обычно ссылаются на естественные науки. Но мы тут же, в самом начале нашего исследования, заявляем требова­ние наук о духе на право самостоятельного определе­ния методов, соответствующих их предмету. Науки о духе должны, исходя от наиболее общих понятий учения о методе и испытывая их на своих особых объектах, дойти до определенных приемов и принци­пов в своей области, совершенно так же, как это сдела­ли в свое время науки естественные. Не тем мы ока­жемся истинными учениками великих естественно-научных мыслителей, что перенесем найденные ими методы в нашу область, а тем, что наше познание приме-

15

 нится к природе нашего предмета и что мы по отноше­нию к нему будем поступать так, как они по отноше­нию к своему. Natura parendo vincitur. Первейшим от­личием наук о духе от естественных служит то, что в последних факты даются извне, при посредстве чувств, как единичные феномены, между тем как для наук о духе они непосредственно выступают изнутри, как реальность и как некоторая живая связь. Отсюда сле­дует, что в естественных науках связь природных яв­лений может быть дана только путем дополняющих заключений, через посредство ряда гипотез. Для наук о духе, наоборот, вытекает то последствие, что в их области в основе всегда лежит связь душевной жизни, как первоначально данное. Природу мы объясняем, ду­шевную жизнь мы постигаем. Во внутреннем опыте даны также процессы воздействия, связи в одно целое функций как отдельных членов душевной жизни. Пе­реживаемый комплекс тут является первичным, разли­чение отдельных членов его — дело уже последующе­го. Этим обусловливается весьма значительное разли­чие методов, с помощью которых мы изучаем душев­ную жизнь, историю и общество, от тех, благодаря коим достигается познание природы. Из указанного различия вытекает для трактуемого здесь вопроса вы­вод, что в области психологии гипотезы никоим обра­зом не могут играть той же роли, какая им присуща в познании природы. В познании природы связные ком­плексы устанавливаются благодаря образованию гипо­тез, в психологии же именно связанные комплексы первоначальны и постепенно даны в переживании: жизнь существует везде лишь в виде связного комплек­са. Таким образом, психология не нуждается ни в ка­ких подставляемых понятиях, добытых путем заключе­ний, для того чтобы установить прочную связь между

16

главными группами душевных фактов. Определенному внутренним опытом, основному причинному расчлене­нию целого она может подчинить описание и расчлене­ние и таких процессов, в которых ряд действий, хотя и обусловливается изнутри, но все же свершается без сознания действующих в нем причин, как например, при репродукции или при влиянии, оказываемом на сознательные процессы изгладившимся из нашего со­знания приобретенным душевным комплексом. Поэто­му для нее нет надобности, строя гипотезу относитель­но причины подобных явлений, замуровать ее, так ска­зать, в фундамент психологии. Метод ее совершенно отличен от методов физики или химии. Гипотеза не является неизбежною ее основой. Поэтому, если объяс­нительная психология и подчиняет явления душевной жизни ограниченному числу однозначно определяемых объяснительных элементов преимущественно гипотети­ческого характера, мы никак не можем согласиться с представителями названного течения, утверждающи­ми, что такова неизбежная судьба всей психологии, и выводящими это заключение из аналогии с ролью, которую гипотезы играют в познании природы. С дру­гой стороны, в области психологии гипотезы отнюдь не проявляют той полезности, которой они обладают в ес­тественном познании. В области душевной жизни фак­ты не могут достичь степени точной определенности, необходимой для проверки теории путем сравнения вы­текающих из нее выводов с этими фактами. Таким образом, ни в одном имеющем решающее значение пун­кте не удалось достигнуть исключения других гипотез и оправдания гипотезы остающейся. В граничащих об­ластях природы и душевной жизни эксперимент и количественное определение оказались столь же полезны и для образования гипотез, как и при познании при-

17

 роды. В центральных же областях психологии подоб­ное явление не наблюдается. В частности, имеющий решающее значение для конструктивной психологии вопрос о причинных отношениях, обусловливающих как влияние, оказываемое на сознательные процессы приобретенными душевными комплексами, так и вос­произведение, — не подвинулся еще, несмотря на все старания, ни на шаг к своему разрешению. Сколь раз­нообразно можно комбинировать гипотезы и затем с одинаковым успехом или неуспехом выводить из них крупные, решающие душевные факты, как самосозна­ние, логический процесс и очевидность его, совесть и проч. Поборники подобной гипотетической связи ода­рены чрезвычайно острым зрением относительно того, что ее подтверждает, и совершенно слепы ко всему, что ей противоречит. Тут применимо то, что Шопенгауэр ошибочно утверждал вообще о гипотезе как таковой: подобная гипотеза ведет в голове, в которой обрела пристанище или, паче того, зародилась, существова­ние, сходное с жизнью организма, в том смысле, что она от внешнего мира воспринимает лишь то, что по­лезно или сродно ей, а все для нее чуждое или вредное либо просто отметает, либо, по необходимости воспри­няв его, изрыгает. Поэтому подобные связи гипотез в объяснительной психологии никогда не могут возвы­ситься до ранга, занимаемого естественно-научными теориями. Таким образом, мы приходим к вопросу, нельзя ли путем иного метода — мы будем обозначать его, как метод описательный и расчленяющий — избе­жать в психологии обоснования нашего понимания всей душевной жизни на системе гипотез.

Господство объяснительной или конструктивной пси­хологии, оперирующей гипотезами по аналогии с позна­ванием природы, ведет к последствиям, чрезвычайно

18

вредным для развития наук о духе. Позитивным исследователям этих областей ныне представляется необ­ходимым либо отказаться от всякого психологического обоснования, либо примириться со всеми недочетами объяснительной психологии. Вследствие этого совре­менная наука оказалась поставленной перед дилеммой в чрезвычайной степени усилившей дух скептицизма и чисто внешней, бесплодной эмпирики, а также углубив­шей разделение жизни и знания: или науки о духе пользуются представляемыми психологией основания­ми и приобретают тем самым гипотетический характер, или же они пытаются разрешить свои задачи, отказав­шись от научно обоснованного и систематизированного взгляда на факты душевной жизни и опираясь лишь на двусмысленную и субъективную психологию повседнев­ной жизни. Но в первом случае объяснительная психо­логия сообщает свой вполне гипотетический характер также теории познания и наукам о духе.

Теория познания и науки о духе могут быть сопостав­лены в смысле необходимости психологического обо­снования, несмотря на значительные различия в требуе­мых объеме и глубине такого обоснования. Правда, в ряду наук теория познания занимает совершенно иное место, нежели науки о духе. Ей никоим образом не мо­жет быть предпослана психология. Тем не менее и для нее, хотя и в другой форме, существует та же дилемма. Может ли она быть поставлена независимо от психоло­гических предпосылок? А если нет, то каковы были бы последствия обоснования ее на психологии объяснитель­ной? Теория познания возникла ведь из потребности обеспечить среди океана метафизических колебаний уго­лок твердой почвы, общезначимого познания, независи­мо от размеров этого островка: а при названных условиях она стала бы неустойчивой и гипотетической, — она

19

 сама устранила бы возможность достичь своей цели. Та­ким образом, для теории познания существует та же ди­лемма, что и для наук о духе.

Науки о духе как раз ищут для понятий и положе­ний, которыми они принуждены оперировать, твердого, общезначимого обоснования. Они испытывают слиш­ком понятное отвращение к философским конструкци­ям, подверженным спору, и следовательно, привнося­щим этот спор в область эмпирических анализов и срав­нений. Поэтому-то так широко распространилось те­перь стремление юриспруденции, политической эконо­мии и теологии совершенно исключить психологические обоснования. Каждая из них пытается из эмпирическо­го соединения фактов и правил или норм в своей обла­сти установить такую связь, анализ которой дал бы не­которые общие элементарные понятия и положения, способные лечь в основание соответственной науки о ду­хе. Принимая во внимание состояние объяснительной психологии, они не могут поступить иначе, поскольку они желают избежать омутов и водоворотов объясни­тельной психологии. Но спасаясь от Харибды философ­ских водоворотов, они попадают на утес Сциллы, в дан­ном случае — бесплодной эмпирики.

Нет надобности особо доказывать, что объяснитель­ная психология, поскольку она может основываться лишь на гипотезах, неспособных возвыситься до степе­ни убедительной и исключающей все прочие гипотезы теории, необходимо должна сообщить свой недостовер­ный характер опытным наукам о духе, пытающимся опереться на нее. А то, что всякая объяснительная пси­хология нуждается в подобных гипотезах для своего обоснования, и составит один из главных предметов на­шего рассуждения. Но сейчас необходимо показать, что всякая попытка создать опытную науку о духе без пси-

20

погни также никоим образом не может повести к положительным результатам.

Эмпирика, отказывающаяся от того, чтобы обосно­вать происходящее в области духа на понимаемых связях духовной жизни, по необходимости бесплодна. Это можно показать на любой науке о духе. Каждая из них требует психологических познаний. Так, например, всякий анализ факта религии приводит к понятиям:

чувство, воля, зависимость, свобода, мотив, которые могут быть разъяснены исключительно в психологичес­кой связи. Тут приходится иметь дело с определенны­ми комплексами душевной жизни, так как в ней зарож­дается и укрепляется сознание божества. Но эти комп­лексы обусловливаются общей планомерной связью ду­шевной жизни и понятны только из этой связи. Юрис­пруденция исследует такие понятия, как норма, закон, вменяемость, т.е. психологические связи, требующие психологического анализа. Она в состоянии изобразить связь, в которой возникает чувство права, или связь, в которой действительно проявляются цели в праве и отдельные воли подчиняются закону, без ясного по­нимания планомерной связи во всякой душевной жиз­ни. Науки о государстве, ведающие внешней организа­цией общества, находят во всяком связующем обще­ство отношении психические факты общения, владыче­ства и зависимости. Факты эти требуют психологичес­кого анализа. История и теория литературы и искусств повсюду сталкиваются со сложными эстетическими ос­новными настроениями прекрасного, возвышенного, юмористического или смешного, которые без психоло­гического анализа остаются темными и мертвыми представлениями для историка литературы. Не может он постичь жизни поэта без знания процесса воображения. Так оно есть, и никакое разграничение по специ-

21

 альностям тут ничего поделать не может: как культур­ные системы — хозяйство, право, религия, искусство и наука — и как внешняя организация общества в со­юзы семьи, общины, церкви, государства, возникли из живой связи человеческой души, так они не могут в конце концов быть поняты иначе, как из того же источ­ника. Психические факты образуют их важнейшую со­ставную часть, и потому они не могут быть рассмотре­ны без психического анализа. Они содержат связь в себе, ибо душевная жизнь есть связь. Поэтому-то по­знание их всюду обусловливается пониманием внутрен­ней связности в нас самих. Они только потому могли возникнуть в качестве силы, господствующей над от­дельной личностью, что в душевной жизни существуют известное единообразие и планомерность, допускаю­щие возможность одинакового порядка для многих жизненных единств0.

И подобно тому, как развитие отдельных наук о ду­хе связано с разработкой психологии, так и соединение их в одно целое невозможно без понимания душевной связи, в которой они соединены. Вне психической свя­зи, в которой коренятся их отношения, науки о духе представляют собою агрегат, связку, но не систему. Какое бы грубое представление об их связи между собой мы ни взяли, оно покоится на каком-либо гру­бом представлении о связи душевных явлений. Связи,

" В своей статье о "Народном хозяйстве", помещенной в новом Словаре государственных наук (Haiidworterbuch der Staatswissen-schaften), Шмоллер на примере политической экономии убедительно показал зависимость отдельной науки о духе, поскольку она стремится предписывать практической жизни определенные цели, от более об­ширной и объемлющей связи. Он также заставляет признать, что толь­ко телеологическая связь способна разрешить эту задачу. В последую­щем мы хотим лишь показать, каким образом в описательной психоло­гии даны средства для общезначимого познания подобной, лежащей в основании наук о духе связи.

22

которых хозяйство, право, религия, искусство, знание находятся как между собой, так и с внешней орга­низацией человеческого общества, могут сделаться по­нятными только на почве единообразного, охватываю­щего их душевного комплекса, из которого они возник­ли друг подле друга и в силу которого они существуют во всяком психическом жизненном единстве, взаимно не смешиваясь и не разрушая друг друга.

То же затруднение тяготеет и над теорией познания. Школа, отличающаяся острым умом своих представите­лей, требует полнейшей независимости теории познания от психологии. Она утверждает, что в Кантовой крити­ке разума это отделение теории познания от психологии проведено в принципе особым методом. Этот метод она и желает развить. В этом, как ей кажется, заключается будущее теории познания.

Но совершенно очевидно, что духовные факты, со­ставляющие материал теории познания, не могут быть связаны между собой иначе, как на фоне какого-нибудь представления душевной связи. Никакая магия транс­цендентального метода не может сделать возможным то, что само по себе невозможно. Никакое заклинание из школы Канта тут не поможет. Кажущаяся возмож­ность это сделать сводится, в конце концов, к тому, что гносеолог располагает этой связью в своем собственном живом сознании и переносит ее оттуда в свою теорию. Он предполагает ее. Он пользуется ею. Но он ее не контролирует. Поэтому тут неизбежно подставляются, взятые из современного круга слов и мыслей, истолко­вания этой связи в психологических понятиях. Таким образом и вышло, что основные понятия критики разу­ма Канта целиком принадлежат определенной психоло­гической школе. Современное Канту классифицирую­щее учение о способностях повело к резким обособлени-

23

 ям, к разграничивающим перегородкам в его критике разума. Поясню это ссылкой на его разграничения воз­зрения и мышления или содержания и формы позна­ния. Оба этих обособления, проведенные с такой резко­стью как у Канта, разрывают живую связь.

Ни одному из своих открытий Кант не придавал большего значения, нежели резкому обособлению при­роды и принципов воззрения и мышления. Но в том, что он называет воззрением, всюду участвуют мысли­тельные или эквивалентные им акты. Таковы, напри­мер, различение, измерение степеней, отожествление, соединение и разделение. Поэтому дело тут идет лишь о различных ступенях в действии одних и тех же процес­сов. Те же элементарные процессы ассоциации, воспро­изведения, сравнения, различения, измерения степеней, разделения, отвлечения одного и выделения другого, на чем покоится абстракция, процессы, которые затем гос­подствуют и в нашем дискурсивном мышлении, оказы­вают свое действие в развитии наших восприятии, вос­произведенных образов, геометрических фигур, фанта­стических представлений фантазии. Процессы эти со­ставляют обширное и безмерно плодородное поле бес­словесного мышления. Формальные категории абстра­гируются из подобных первичных логичных функций. Канту, поэтому, и не было надобности выводить эти категории из дискурсивного мышления. Всякое дискур­сивное мышление может быть изображено как более высокая ступень этих бессловесных мыслительных про­цессов.

Точно так же теперь уже нельзя в полной мере удер­жать проведенного в системе Канта разделения содержания и формы познания. Внутренние соотношения, всюду существующие между многообразием ощущений, как содержанием нашего познания, и формой, в которой

24

 мы это содержание воспринимаем, гораздо важнее этого разделения. Мы воспринимаем одновременно отличные друг от друга звуки и объединяем их в нашем сознании, не понимаем их данности друг вне друга как данности одного ряда. Наоборот, множество осязатель­ных или зрительных ощущений мы можем воспринять лишь рядоположно. Мы даже не в состоянии предста­вить два цвета вместе и одновременно иначе, как друг рядом с другом. Не очевидно ли, что в этой необходи­мости воспринимать их рядоположно играет роль при­рода зрительных впечатлений и осязательных ощуще­ний. Не представляется ли весьма вероятным, что при­рода содержания ощущения тут обусловливает форму его синтеза? Насколько Кантово учение о форме и со­держании познания нуждается в дополнении, видно также из следующего: многообразие ощущений, как чи­стое содержание, на каждом шагу включает в себя раз­личия, хотя бы, например, в степенях и отношениях между собою цветов. Эти различия и степени, однако, существуют только для объединяющего их сознания;

поэтому форма должна быть налицо для того, чтобы могло быть содержание, подобно тому, как, конечно, должно быть содержание для того, чтобы появилась форма. Было бы совершенно непонятно, каким образом психические элементы содержания связались бы извне связью объединяющего сознания1.

Таким образом, и в области теории познания можно будет избежать произвольного и случайного введения психологических воззрений лишь путем сознательного и научного подведения под нее основания в виде ясного понимания душевной связи. Освободиться от случай-

1В дополнение к этому краткому изложению отсылаю к остроумному исследованию Штумнфа о "Психологии и теории познания" (в трудах Баварскои Академии Наук).

25

 ных влияний ошибочных психологических теорий в гносеологии можно будет лишь тогда, когда удастся предоставить в ее распоряжение значимые положения о связи душевной жизни. Конечно, было бы невозможно в виде основания предпослать теории познания закончен­ную систему описательной психологии. Но, с другой стороны, теория познания без предпосылок есть иллю­зия.

Отношение между психологией и теорией познания пока что можно было бы представить себе нижеследу­ющим образом. Точно так же, как теория познания черпает общезначимые и достоверные положения из остальных научных дисциплин, она могла бы заим­ствовать из описательной и анализирующей психоло­гии сумму положений, потребную ей и не подлежащую никаким сомнениям. Искусно сплетенная из себя самой логическая паутина, носящаяся без привязи в пустом пространстве — неужели она достовернее и прочнее теории познания, пользующейся общезначимыми и твердыми положениями, выведенными из проверенных уже воззрений отдельных отраслей науки? Можно ли указать какую-нибудь теорию познания, которая не де­лала бы молчаливо или открыто таких заимствований? Вопрос может заключаться только в том, действитель­но ли заимствуемые положения выдержали испытание в смысле общеобязательности и строжайшей очевидно­сти, причем, конечно, понятие подобной проверки дол­жно обрести смысл и оправдание своего применения опять-таки в основах теории познания, заключающих­ся, в конечном итоге, во внутреннем опыте. Только об этом одном могла бы пока идти речь и при допущении психологических положений. Вопрос сводится лишь к тому, могут ли подобного рода положения быть добы­ты без помощи психологии, базирующейся на гипоте-

26

зах. Одно это обстоятельство уже приводит к проблеме такой психологии, в которой гипотезы играли бы иную роль нежели в господствующей ныне объяснительной психологии.

Но отношение психологии к теории познания отлич­но от отношения к ней прочих наук, даже предпосыла­емых ей Кантом: математики, математического есте­ствознания и логики. Душевная связь составляет под­почвенный слой процесса познания, и поэтому процесс познания может изучаться лишь в этой душевной связи и определяться лишь по его состоянию. Но мы видели уже методическое преимущество психологии в том, что душевная связь дана ей непосредственно, живо, в виде переживаемой действительности. Переживание связи лежит в основе всякого постижения фактов духовного, исторического и общественного порядка, в более или менее выясненном, расчлененном и исследованном ви­де. История наук о духе основывается именно на такой переживаемой связи, и она постепенно доводит ее до более ясного сознания. Исходя отсюда и можно разре­шить проблему отношения между теорией познания и психологией. Основание теории познания заключает­ся в живом сознании и общезначимом описании этой душевной связи. Теория познания не нуждается в за­конченной, завершенной психологии, но тем не менее всякая завершенная психология есть лишь научное осуществление того, что составляет и подпочву теории познания. Теория познания есть психология в движе­нии, и притом в движении, направленном к определен­ии цели. Основанием ее является самосознание, охватывающее всю наличность душевной жизни в неискалеченном виде: общезначимость, истинность, действительность осмысленно определяются лишь из этой наличности.

27

 Подведем итоги. Все, чего можно было требовать от психологии и что составляет ядро ей свойственного ме­тода, одинаково ведет нас в одном и том же направле­нии. От всех изложенных выше затруднений освобо­дить нас может лишь развитие науки, которую я, в от­личие от объяснительной и конструктивной психоло­гии, предложил бы называть описательной и расчленя­ющей. Под описательной психологией я разумею изоб­ражение единообразно проявляющихся во всякой раз­витой человеческой душевной жизни составных частей и связей, объединяющихся в одну единую связь, кото­рая не примышляется и не выводится, а переживается. Таким образом, этого рода психология представляет со­бою описание и анализ связи, которая дана нам изна­чально и всегда в виде самой жизни. Она изображает эту связь внутренней жизни в некоторого рода типичес­ком человеке. Она пользуется всяким возможным вспо­могательным средством для разрешения своей задачи. Но значение ее в шкале наук основывается именно на том, что всякая связь, к которой она обращается, может быть однозначно удостоверена внутренним восприяти­ем, и каждая такая связь может быть показана как член объемлющей ее, в свою очередь, более широкой связи, которая не выводится путем умозаключения, а изна­чально дана.

То, что я обозначаю именем описательной и расчле­няющей психологии, должно удовлетворять еще одному требованию, вытекающему из потребностей наук о духе и из руководства, которое они дают жизни.

Единообразия, составляющие главный предмет пси­хологии нашего века, относятся к формам внутреннего процесса. Могучая по содержанию действительность душевной жизни выходит за пределы этой психологии. В творениях поэтов, в размышлениях о жизни, выска-

28

занных великими писателями, как Сенека, Марк Авре­лий, Блаженный Августин, Макиавелли, Монтень, Пас­каль, заключено такое понимание человека во всей его действительности, что всякая объяснительная психоло­гия остается далеко позади. Но во всей рефлектирую­щей литературе, стремящейся охватить в полном объе­ме действительность человека, до сих пор проявляется наряду с ее превосходством в отношении содержания неспособность к систематическому изложению и изобра­жению. Некоторые отдельные соображения поражают нас в самое сердце. Кажется, точно в них раскрывается глубина самой жизни. Но как только мы пытаемся при­вести их в ясную связь, обнаруживается их несостоя­тельность в этом отношении. Совершенно отлична от таких размышлений мудрость поэтов, говорящая нам о людях и о жизни лишь образами и голосами судьбы, разве только иногда освещаемыми, словно молнией, рефлексией. Но и эта мудрость не заключает в себе ося­заемой общей связи душевной жизни. Со всех сторон приходится слышать, что в Лире, Гамлете и Макбете скрыто больше психологии, нежели во всех учебниках психологии вместе взятых. Но если бы эти фанатичес­кие поклонники искусства когда-нибудь раскрыли пе­ред нами тайну заключающейся в этих произведениях психологии! Если под психологией разуметь изображе­ние планомерной связи душевной жизни, то в произве­дениях поэтов никакой психологии нет; нет ее там даже в скрытом виде и никаким изощрением невозможно из­влечь оттуда такого учения о единообразиях душевных процессов. Зато в способе, каким подходят великие пи­сатели и поэты к жизни человеческой, находится обиль­ная пища и задача для психологии. Тут имеется налицо интуитивное понимание всей связи, к которой на своем пути психология, обобщая и абстрагируя, также долж-

29

 на приблизиться. Нельзя не пожелать появления пси­хологии, способной уловить в сети своих описаний то, чего в произведениях поэтов и писателей заключается больше, нежели в нынешних учениях о душе, — появ­ления такой психологии, которая могла бы сделать при­годным для человеческого знания, приведя их в обще­значимую связь, именно те мысли, что у Августина, Паскаля и Лихтенберга производят столь сильное впе­чатление благодаря резкому одностороннему освеще­нию. К разрешению подобной задачи способна подойти лишь описательная и расчленяющая психология; разре­шение этой задачи возможно только в ее пределах. Ибо психология эта исходит из переживаемых связей, дан­ных первично и с непосредственной мощью; она же изображает в неизуродованном виде и то, что еще недо­ступно расчленению.

Если объединить все определения, последовательно данные относительно такой описательной и расчленяю­щей психологии, то в результате выяснится значение, которое имело бы разрешение этой задачи также и для объяснительной психологии. В лице психологии описа­тельной она бы обрела прочную дескриптивную опору, определенную терминологию, точные анализы и важное подспорье для контроля над ее гипотетическими объяс­нениями.

ГЛАВА ВТОРАЯ

РАЗЛИЧИЕ ОБЪЯСНИТЕЛЬНОЙ И ОПИСАТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Различение объяснительной и описательной психо­логии не ново. В истории современной психологии нео­днократно повторялись попытки проведения двух вза­имно дополняющих способов трактовки ее. Христиан Вольф видел в отделении рациональной психологии от эмпирической особую заслугу своей философии1. На его взгляд, эмпирическая психология представляет со­бой опытную науку, дающую познание того, что проис­ходит в человеческой душе Она может быть сравнима с экспериментальной физикой (Нем. Логика, § 152). Она не предполагает рациональной психологии, как не предполагает вообще никакой другой науки. Наоборот, она служит для проверки и подтверждения того, что априорно развивает психология рациональная (Psych. emp. §§ 1, 4, 5). Рациональную психологию Вольф на­зывает также объяснительной (Ps. rat. § 4). Опытным обоснованием ее является эмпирическая психология.

" Вольф впервые указал на такое разделение в своем Discursus p-I'aelnninaris (Logica) - § 112, затем, после тою как Тюмипг предвосхитил у него выполнение этого плана, появилась в 1732 году его эмпирическая психология, а в 1734 - рациональная.

31

 вотных, первобытных народов, душевными изменения­ми в связи с прогрессом культуры, словом, историей развития индивидов и общества. И не оглядываясь больше на учебники гербартовской школы, он смело пустился в плавание по открытому морю антропологии первобытных племен и необозримой истории религий, — отважный и настойчивый открыватель новых путей, которого, однако, безвременно постиг конец, иначе он бы приобрел наряду с Лотце и Фехнером совсем иное влияние в истории современной психологии, нежели то, какое выпало на его долю.

На мой взгляд, дальнейшее преобразование отноше­ния между описательной и объяснительной психологи­ей, выводящее за пределы, указанные Вайцом, необхо­димо с двух точек зрения.

Объяснительная психология возникла из расчлене­ния восприятия и воспоминания. Ядро ее с самого на­чала составляли ощущения, представления, чувства удовольствия и неудовольствия, в качестве элементов, а также процессы между этими элементами, в особен­ности процесс ассоциации, к которому затем присоеди­нялись, в качестве дальнейших объяснительных про­цессов, апперцепция и слияние. Таким образом, пред­метом ее вовсе не являлась вся полнота человеческой природы и ее связное содержание. Поэтому я в то время, когда эти границы объяснительной психологии выступали еще резче, чем теперь, противопоставил ей понятие реальной психологии (статья о Новалисе, Прусск. Ежегодник за 1865 год, стр. 622), описания которой должны были передать всю ценность душевной жизни и обстоящие в ней связи, и притом не только по форме, но и по содержанию. К этому содержанию относятся факты, сопротивления которых не могло до сих пор преодолеть самое убедительное расчлене-

34

иие. Таково в жизни наших чувств и инстинктов стрем­ление к сохранению и расширению нашего "я" в сфере нашего познания — характер необходимости некото­рых положений, а в области наших волевых действий — долженствование и появляющиеся в сознании абсо­лютные нормы. Необходима психологическая система­тика, в которой могла бы уместиться вся содержатель­ность душевной жизни. И в самом деле, могучая дей­ствительность жизни, какою великие писатели и поэты стремились и стремятся ее постичь, выходит далеко за пределы пашей школьной психологии. То, что там выс­казывается интуитивно, в поэтических символах и ге­ниальных прозрениях, — психология, описывающая всё содержание душевной жизни, должна в своем месте попытаться изобразить и расчленить.

Наряду с этим приобретает значение для того, кого занимает связь наук о духе, еще и другая точка зрения. Науки о духе нуждаются в такой психологии, которая была бы, прежде всего, прочно обоснована и достовер­на, чего о нынешней объяснительной психологии никто сказать не может, и которая вместе с тем описывала бы и, насколько возможно, анализировала бы всю мощную действительность душевной жизни. Ибо анализ столь сложной общественной и исторической действительнос­ти может быть произведен лишь тогда, когда эта дей­ствительность будет сначала разложена на отдельные целевые системы, из которых она состоит; каждая из этих целевых систем, как хозяйственная жизнь, право, искусство и религия, допускает тогда, благодаря своей однородности, расчленения своего целого. Но это целое в такой системе есть не что иное, как душевная связь в человеческих личностях, в ней взаимодействующих. Таким образом, она, в конце концов, является связью психологической. Поэтому она может быть понята толь-

35

 ко такой психологией, которая заключает в себе анализ именно этих связей, и результат такой психологии при­годен для теологов, юристов, экономистов или истори­ков литературы только в том случае, если в опытные науки о духе не проникают из этой психологии элемен­ты недостоверности, односторонности, научной партий­ности.

Очевидно, обе изложенные точки зрения находятся во внутреннем взаимоотношении. Рассмотрение самой жизни требует, чтобы вся неискалеченная и мощная действительность человеческой души проявилась цели­ком, от своих низших до своих высочайших возможно­стей. Это входит в состав требований, которые психо­логия должна предъявлять сама к себе, если она не желает оставаться позади опыта жизни и поэтической интуиции. Именно этого и требуют науки о духе. Все психические силы, все формы психики, от самых низ­ших до самых высоких, вплоть до религиозного гения, до основателя религий, до героя истории и художе­ственного творца, подвигающих вперед историю и об­щество — все они должны найти свое изображение и как бы локализацию в психологическом обосновании. И именно при таком определении задачи для психоло­гии открывается путь, предвещающий значительно бо­лее высокую степень достоверности, нежели тот, какой достижим по методу объяснительной психологии. За исходную точку берут развитого культурного человека. Затем описывают связь его душевной жизни, насколь­ко можно яснее показывают, при посредстве всех вспо­могательных средств художественного воплощения, главнейшие явления этой связи, тщательно и подробно анализируют отдельные связи, заключающиеся в охва­тывающей их общей связи. Это расчленение доводят до крайних пределов; то, что расчленению не поддается,

36

рассматривают так, как оно есть; относительно состава того, где можно заглянуть глубже, дается объяснение его возникновения, с указанием, однако, степени дос­товерности, присущей этому объяснению; везде призы­вается на помощь сравнительная психология, история развития, эксперимент, анализ исторических образова­ний; - тогда психология станет орудием в руках исто­рика, экономиста, политика и теолога; тогда ею может руководствоваться также и практик, наблюдающий жизнь и людей.

С этих точек зрения, по способу, который будет точнее указан в последующих главах, могут быть уста­новлены понятие объяснительной психологии, понятие описательной психологии и отношение обоих этих ме­тодов изображения душевной жизни друг к другу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

В дальнейшем под объяснительной психологией ра­зумеется выведение фактов, данных во внутреннем опыте, в нарочитом испытании, в изучении других лю­дей и в исторической действительности, из ограничен­ного числа добытых путем анализа элементов. Под эле­ментом разумеется всякая составная часть психологи­ческого основания, служащая для объяснения душев­ных явлений. Таким образом, причинная связь душев­ных процессов по принципу: causa aequat effectum, или закон ассоциации, является таким же элементом для построения объяснительной психологии, как и допуще­ние бессознательных представлений или пользование ими.

Первым признаком объяснительной психологии, та­ким образом, служит, как то полагали уже Вольф и Вайц, ее синтетический и конструктивный ход. Она вы­водит все находимые во внутреннем опыте и его расши­рениях факты из ограниченного числа однозначно опре­деленных элементов. Возникновение этого конструк­тивного направления в психологии исторически связано с конструктивным духом великого естествознания XVII века: Декарт и его школа, так же как и Спиноза и Лей­бниц, конструировали соотношения между телесными и

38

душевными процессами, исходя из гипотез и принимая за предпосылку полную прозрачность этого отношения. После того Лейбниц первый, как бы проникая за завесу данной душевной жизни, начал конструировать как влияние, оказываемое на сознательный ход мысли бла­гоприобретенными связями душевной жизни, так и вос­произведение представлений. Он делал это путем вспо­могательных понятий, придуманных им в дополнение к тому, что дано, — принцип постоянства и обусловлен­ная им непрерывность в различии степеней состояний сознания, вверх от бесконечно малых степеней созна­тельности, были такого рода вспомогательными поняти­ями, и связь, в которой они находились с его математи­ческими и метафизическими открытиями, подметить не­трудно. Из того же конструктивного направления ума, постулировавшего, что оно может путем дополнитель­ных и вспомогательных понятий возвысить данное в ду­шевной жизни до совершенно прозаичной понятности, исходил и материализм. Больше того, некоторые отли­чительные черты конструктивной психологии XVII и начала XVIII века, продолжающие оказывать свое дей­ствие и поныне, так же обусловливаются характером сознания конструктивной тенденции. Прослеживая эти отношения, можно уловить историческую обусловлен­ность конструктивной психологии: в ней выражается проявляющаяся во всех областях знания мощь методов и основных понятий естествознания; отсюда она могла бы быть подвержена и исторической критике.

Ограниченное число однозначно определенных эле­ментов, из которых должны быть конструируемы все явления душевной жизни, — таков, следовательно, ка­питал, с которым оперирует объяснительная психология. Однако происхождение этого капитала может быть различно. В этом пункте прежние школы психологии отличаются от ныне господствующих. Если прежняя

39

 психология вплоть до Гербарта, Дробиша и Потце и выводила еще некоторую часть этих элементов из мета­физики, то современная психология, — это учение о душе без души, - добывает элементы для своих синте­зов только из анализа психических явлений в их связи с физиологическими фактами. Таким образом, строгое проведение современной объяснительной психологичес­кой системы состоит из анализа, дочерпывающего со­ставные элементы из душевных явлений, и синтеза или конструкции, составляющей из них явления душевной жизни и таким образом доказывающей свою полноту. Совокупность и отношение этих элементов образует ги­потезу, при помощи которой объясняются душевные явления.

Таким образом, метод объясняющего психолога со­вершенно тот же, каким в своей области пользуется естествоиспытатель. Это сходство обоих методов еще увеличивается оттого, что в настоящее время, благодаря примечательным успехам, эксперимент стал во многих отраслях психологии вспомогательным средством ее. И в дальнейшем это сходство еще увеличилось бы, если бы удался хотя бы один опыт применения количе­ственных определений не в одних только внешних от­рогах психологии, то также и внутри ее самой. Для включения какой-либо системы в объяснительную пси­хологию, разумеется, безразлично, в каком порядке будут вводимы эти элементы. Важно только одно, что­бы объяснительная психология работала с капиталом, состоящим из ограниченного числа однозначных эле­ментов.

При помощи этого признака можно показать лишь относительно некоторых из наиболее значительных психологических трудов настоящего времени, что они принадлежат к этому объяснительному направлению психологии; вместе с тем, исходя из этого признака,

40

можно сделать понятными главнейшие течения совре­менной объяснительной психологии.

Как известно, имея предшественников в лице Юма (1739-1740) и Гартли (1746), английская психология свое первое связное изложение нашла в крупном труде Джеймса Милля "Анализ явлений человеческого ду­ха". В основе этого труда заложена гипотеза о том, что вся душевная жизнь в наивысших своих проявлениях с причинной необходимостью развивается из простых, чувственных элементов, в среде, в которой действуют законы ассоциации. Метод доказательства этой объяснительной психологии заключается в расчленении и составлении, в доказательстве того, что намеченные элементы в достаточной мере объясняют высшие про­цессы душевной жизни. Сын Джеймса Милля, насле­довавший его мысли, Джон Стюарт Милль, описывает в своей "Логике" метод психологии, как взаимодей­ствие индуктивного нахождения элементов и синтети­ческого испытания их—в полном согласии с методом, применявшимся его отцом.

Но он уже с большим подчеркиванием развивает мысли о логической ценности некоторого средства мышления, оказавшегося необходимым для психоло­гии обоих Миллей. Он предполагает своего рода пси­хическую химию; если простые идеи или чувства со­единяются, то они могут вызвать состояние, для внут­реннего восприятия простое и вместе с тем качественно совершенно отличное от вызвавших его факторов. За­коны жизни духа сравнимы подчас с механическими, а подчас и с химическими законами. Когда в уме взаи­модействует много впечатлений и представлений, то иногда имеет место процесс, не лишенный сходства с химическим соединением. Когда впечатления были ис­пытаны в соединении настолько часто, что каждое из них легко и быстро вызывает всю группу, то идеи эти

41

 сливаются иногда между собою и кажутся уже не несколькими, а одной только идеей; подобно тому как семь цветов призмы, быстро сменяясь перед глазами, производят впечатление белого цвета. Ясно, что допу­щение такого весьма общего и расплывчатого положе­ния, которое странным образом контрастирует с точно­стью действительных законов природы, должно исклю­чительно облегчить задачу объясняющего психолога. Ибо оно прикрывает недостаток выведения. Оно по­зволяет придерживаться некоторых регулярных пред­шествующих и заполнять при помощи психической хи­мии пробелы между ними и последующим состоянием. Но вместе с тем степень убедительности, присущая этой конструкции и ее результатам, и без того незначи­тельная, понижается до нуля.

Над этой психологической школой возвысился в Ан­глии Герберт Спенсер. В 1855 году впервые появились два тома его "Психологии" и достигли большого влия­ния на европейскую психологическую мысль. Метод этого труда весьма отличался от метода, применявшего­ся обоими Миллями. Спенсер не только пользовался естественно-научным методом, подобно указанным двум авторам, но, в согласии с Кантом, он пошел дальше, подчинив психические явления реальной связи явлений, физических, и тем самым психологию — естествознанию. При этом он обосновывал психологию на общей биологии. В этой же последней он проводил понятия приспособления живых существ к своей среде, эволю­ции всего органического мира и параллелизма процес­сов в нервной системе с внутренними или душевными процессами. Таким образом, он интерпретировал внут­ренние состояния и связь между ними при помощи изу­чения нервной системы, сравнительного рассмотрения внешних организаций в животном царстве, и прослежи­вал приспособления к внешнему миру. Так снова в

42

объяснительную психологию дедуктивно вводятся опре­деленные элементы объяснения, совершенно так же, как то имело место у Вольфа, Гербарта и Лотпе. С тем только различием, что раньше они вводились из мета­физики, а теперь, соответственно изменившемуся вре­мени, из общего естествознания. Но и при этих новых условиях труд Спенсера остается психологией объясни­тельной. Даже в смысле внешнего распорядка психоло­гия эта делится на две части, из которых первая путем конвертирующих заключений выводит связь гипотез из изучения нервной системы, из сравнительного обзора животного царства и из внутреннего опыта, между тем как вторая кладет эти гипотезы в основание объясни­тельного метода, с тем, однако, различием, что Спенсер не распространяет этот метод за пределы человеческого интеллекта. Объяснение эмоциональных состояний ка­залось ему пока невыполнимым. "Если что-либо жела­ют объяснить путем выделения отдельных частей и ис­следования способов соединений последних между со­бой, то это должно быть нечто действительно состоящее из различных и определенным образом связанных меж­ду собой частей. Если же мы имеем дело с предметом, который хотя очевидно и является составным, но разно­образные элементы которого так смешаны и слиты меж­ду собой, что не поддаются в отдельности точному раз­личению, то надо сразу предположить, что попытка анализа если и не останется вполне бесплодной, то при­ведет лишь к сомнительным и недостаточным выводам. Противоположение это действительно существует меж-ДУ формами сознания, которые мы различаем как ин­теллектуальные и эмоциональные".

В этой связи появляются у Спенсера и дальнейшие приемы объяснительной психологии. Он переносит с внешнего развития животного царства на внутреннее принцип возрастающей дифференциации частей и фун-

43

 кций, а затем их интеграции, т.е. восстановления более высоких и более тонких связей между этими дифферен­цировавшими функциями, и при этом он для объясне­ния проблем, которые индивидуальная психология убе­дительно разрешить оказалась не в состоянии, пользу­ется прежде всего проблемой происхождения априори, — этого принципа развития, действующего во всем жи­вотном царстве. После этого он из строения нервной системы, ее нервных клеток п соединительных нервных волокон изъясняет расчленение душевной жизни, ее элементов и существующих между ними отношений. Наконец, там, где в психологической связи оказывают­ся пробелы, на основании гипотезы о психофизическом параллелизме, может быть включена связь физиологи­ческая.

Очевидно, что эта объяснительная психология Спен­сера во многих пунктах приближается к жизненности душевной связи в большей мере, нежели это было дос­тигнуто школой Миллей. Включение в естествознание также сообщает связи гипотез более прочную основу и большую авторитетность. Но подобное включение, через посредство учения о психофизическом параллелизме, превращает обусловленную таким образом объяснитель­ную психологию в дело одной научной партии. Оно со­общает ей оттенок утонченного материализма. Для юри­ста или историка литературы подобная психология яв­ляется не прочной основой, а опасностью. Все последую­щее развитие показало, насколько этот скрытый матери­ализм объяснительной психологии, учрежденный Спен­сером, разлагающе влиял на политическую экономию, уголовное право, учение о государстве. Что касается са­мого психологического исчисления, поскольку оно опе­рирует внутренними восприятиями, оно становится бла­годаря введению новой гипотезы все же еще менее досто­верным.

44

Эта объяснительная психология спепсеровского на­правления неудержимо распространялась также и во Франции, и в Германии. Она не раз связывалась с ма­териализмом. Последний во всех своих оттенках есть объяснительная психология. Всякая теория, полагаю­щая в основу связь физических процессов и лишь включающая в них психические факты, есть материа­лизм. Психология величайших французских научных писателей прошлого поколения выступала под влияни­ем материализма; но сильнее всего она была обуслов­лена именно взглядами Спенсера. Первый отрывок из "Психологии" Спенсера был опубликован им еще в 1853 году, до появления в печати всего труда (1855), и предметом его служило исследование основ нашего интеллекта. В 1870 году появился главный философс­кий труд Ипполита Тэна о человеческом интеллекте0. Он опирался преимущественно на Спенсера, пользу­ясь, однако, работами обоих Миллей. По поводу рас­пространения своих психологических мыслей Спенсер сам писал: "Во Франции г. Тэн нашел случай придать некоторым из них более широкую известность в своем труде De Г Intelligence". Но Тэн и со своей стороны кое-что прибавил к методам объяснительной психоло­гии. В то время во Франции предпочтительно занима­лись изучением аномалий в психическом мире, и суще­ствовала склонность применять явления, собранные и интерпретированные психиаторами, невропатолога­ми, магнитизерами и криминалистами, при изучении законов душевной жизни. Учение о сродстве гения с помешательством — чисто французская выдумка; как все французское, она возымела в Италии большой ус­тах. Тэн был первым объяснительным психологом, принесшим такое расширение методов психологии, пу-

" В оригинале автор ошибочно называет Тэна "Henri" и выход ею киши относит к 1864 году Иричеч переводчика

45

 тем изучения аномалий душевных явлений, на благо подлинной психологии. Здесь нет надобности подробно останавливаться на странной гипотезе, которую он, при этих условиях, присоединил к допущениям объяс­нительной психологии, так как она не возымела обширного действия: "С помощью восприятий и целых групп образов природа создает внутри нас, по опреде­ленным законам, призраки, которые мы считаем вне­шними предметами, и при этом по большей части даже не заблуждаемся, так как соответствующие им внешние предметы действительно существуют. Внешние воспри­ятия суть подлинные галлюцинации". Зато более обще­го интереса заслуживает наблюдение над роковым вли­янием, которое эта теория оказала на исторические труды Тэна. Подобно тому, как односторонняя объяс­нительная психология Миллей в высшей степени вре­доносно повлияла на крупные исторические таланты Грота и Бокля, так и философ Тэн, превращающий нас всех в постоянных галлюцинантов, внушил историку Тэну его изображение Шекспира и его понимание французской революции как своего рода массового по­мешательства. — К Тэну затем примкнул Рибо.

Тем временем в Германии Гербарт развил систему объяснительной психологии, овладевшую университет­скими кафедрами, в особенности в Австрии и Саксонии. Чрезвычайное значение ее для успехов объясни­тельной психологии состояло в том, что она строго научно относилась к методическим требованиям, зак­лючавшимся в задаче — давать объяснения по образу естественных наук. Если объяснительная психология должна сделать понятным всю связь душевных процес­сов без исключения, то в основу ее должна быть поло­жена предпосылка детерминизма. Но исходя из этой предпосылки, она лишь тогда может надеяться на пре­одоление затруднений, связанных с непостоянством

46

психических процессов, их индивидуальных различий и тесных рамок наблюдения, если она подобно физи­ческим наукам окажется в состоянии ввести количе­ственные определения в свои объяснительные подсче­ты. Тогда и она будет способна придать законам более точную формулировку, тогда может возникнуть меха­ника душевной жизни. Хотя Гербарту в его собствен­ных трудах этого сделать и не удалось, но Фехнер стал продолжать работу в том же направлении; пользуясь опытами Эрнста Генриха Вебера, он установил количе­ственное соотношение между увеличением силы чув­ственных раздражителей и ростом величин ощущений. И столь же важным для введения измерения и счета в область психофизики и психики оказалось то, что он в своих исследованиях развивал методы минимальных изменений, средних степеней, средних ошибок, пра­вильных и неправильных случаев. Но и с другой еще точки зрения количественное рассмотрение открыло себе доступ к душевным процессам. Сравнивая опреде­ления времени, данные различными астрономами при изучении одного и того же явления, немецкий астро­ном Бесель наткнулся на открытие персональных раз­личий между этими учеными. Время прохождения све­тила через меридиан определяется различными наблю­дателями различно, что вызвано разницей в продолжи­тельности времени, потребного в каждом данном слу­чае для того, чтобы чувственное восприятие состоялось и было зарегистрировано. Астрономы и биологи обра­тили внимание на чрезвычайное психологическое зна­чение этого факта. Возникли опыты, имевшие целью измерить время, потребное для совершения различных психических процессов.

Ввиду того, что эти работы изображались в то же время как психофизические и психологические опыты, они действовали в направлении экспериментальной пси-

47

 хологии вместе с великими анализами наших зритель­ных и слуховых восприятии, которыми в особенности Гельмгольц проложил для эксперимента совершенно иной путь в душевную жизнь. Таким образом, благода­ря этому в Германии через развитие психофизического и психологического эксперимента методические сред­ства объяснительной психологии чрезвычайно расшири­лись. То был процесс, обеспечивший за Германией, на­чиная с 60-х годов нашего столетия, неоспоримое гос­подство в психологической науке. С введением экспери­мента могущество объяснительной психологии на пер­вых порах чрезвычайно возросло. Перед нею открыва­лись необозримые перспективы. Благодаря введению опытного метода и количественного определения объяс­нительное учение о душе могло, по образцу естествозна­ния, приобрести прочную основу в экспериментально обеспеченных и выраженных на языке чисел законо­мерных отношениях. Но в этот решительный момент произошло нечто обратное тому, чего ожидали энтузиа­сты экспериментального метода.

В области психофизики опыт привел к чрезвычайно ценному расчленению чувственного восприятия у чело­века. Он оказался необходимым орудием психолога для составления точного описания некоторых внутренних психических явлений, каковы узость сознания, ско­рость душевных процессов, факторы памяти и чувства времени, и, конечно, казалось, что умение и терпение экспериментаторов дадут им возможность приобрести точки опоры для производства опытов также и при изу­чении других внутрипсихических соотношений. Но к познанию законов во внутренней области психики опыт­ный метод все-таки не привел. Таким образом, он оказался чрезвычайно полезным для описания и анализа, надежды же, возлагавшиеся на него объяснительной психологией, он до сих пор не оправдал.

48

При этих обстоятельствах в современной немецкой психологии наблюдается два примечательных явления по отношению к применению объяснительного метода.

Одна влиятельная школа решительно идет дальше по пути подчинения психологии познанию природы при помощи гипотезы о параллелизме физиологичес­ких и психических процессов1. Основой объяснитель­ной психологии является следующий постулат: ни од­ного психического феномена без сопутствующего ему физического. Таким образом, в жизненном течении ряды физиологических процессов и сопровождающих их психических явлений соответствуют друг другу. Физиологический ряд образует законченную, непре­рывную и необходимую связь. Наоборот, психические изменения, какими они попадают во внутреннее вос­приятие, в такого рода связь объединить нельзя. Какой же образ действий вытекает отсюда для сторонника объяснительной психологии? Он должен перенести не­обходимую связь, которую он находит в физическом ряду, на ряд психический. Точнее его задача определяется так: "Разложить совокупность содержаний созна­ния на их элементы, установить законы соединения этих элементов, а также их отдельные соединения, и затем для всякого элементарного психического содер­жания эмпирическим путем отыскать сопутствующее ему физиологическое возбуждение для того, чтобы по­средством причинно понятных сосуществования и пос­ледовательности этих физиологических возбуждений косвенно объяснить не поддающиеся чисто психологи­ческому объяснению законы соединения и сами соеди­нения отдельных психических содержаний". Этим са­мым, однако, объявляется банкротство самостоятель-

Метод этой школы яснее всего виден в труде Мюнстерберга "О задачах и методах психологии". Книге этой принадлежит заслуга восьми ясного уточнения проводимой в ней точки зрения.

49

 ной объяснительной психологии. Дела ее переходят в руки физиологии. В распоряжение естествоиспытате­ля, занимающегося психологией, поступают весьма об­ширные вспомогательные средства для истолкования психических фактов. Там, где во внутреннем опыте между условиями и действием не существует равен­ства, надобно лишь вставить промежуточные физиоло­гические члены, не имеющие психического эквивален­та. При помощи их легко может быть объяснено то, что в таком явлении, как волевое действие, не поддает­ся объяснению из принятых психических объяснитель­ных элементов.

Но ход экспериментального исследования вместе с тем привел еще к одному в высшей степени примеча­тельному обороту. Вильгельм Вундт, первый из всех психологов, отграничивший совокупность эксперимен­тальной психологии в качестве особой отрасли знания, создавший для нее огромного размаха институт, из ко­торого исходило сильнейшее побуждение к системати­ческой работе над экспериментальной психологией, Вундт, впервые связавший воедино в своем учебнике выводы экспериментальной психологии, — в дальней­шем течении своих широко объемлющих эксперимен­тальных наблюдений сам оказался вынужденным пе­рейти к пониманию душевной жизни, покидающему господствующую до того в психологии точку зрения. "Когда, — рассказывает он, — я впервые подошел к психологическим проблемам, я разделял общий, есте­ственный для физиолога, предрассудок, будто образо­вание чувственных восприятии является исключитель­но делом физиологических свойств наших органов чувств. На деятельности зрительного чувства я прежде всего научился постигать акт творческого синтеза, ставший постепенно для меня проводником, с помощью которого я из развития высших функций фантазии

50

и ума стал извлекать психологическое понимание, для которого прежняя психология не давала мне никакой помощи". Принцип параллелизма он определил теперь точнее в том смысле, что "психофизический паралле­лизм может быть применим только к тем элементарным психическим процессам, с которыми именно единствен­но и идут параллельно определенно ограниченные дви­гательные процессы, но не к каким угодно сложным продуктам духовной жизни, получившимся лишь в ре­зультате духовного формирования чувственного мате­риала, и уже никак не к общим интеллектуальным силам, из которых выводятся эти продукты". ("Душа человека и животного", 2 изд., ср. также о психичес­кой причинности и принципе психического параллелиз­ма). Впоследствии он отказался и от применения зако­на causa aequat effectum к духовному миру; он признал факт существования творческого синтеза; "под этим понятием я разумею тот факт, что благодаря своим причинным взаимодействиям и вызываемым ими по­следствиям психические элементы порождают соедине­ния, которые хотя и могут быть психологически объяс­нены из их компонентов, то тем не менее обладают новыми качественными свойствами, не содержавшими­ся ранее в составных элементах, причем необходимо отметить, что с этими новыми свойствами связаны спе­цифические, не встречавшиеся в элементах, определе­ния соединений со стороны их ценности. Поскольку психический синтез во всех этих случаях порождает нечто новое, я его и называю творческим"; в противо­положность закону постоянства физической энергии, по Вундту, в "сцеплении творческих синтезов, образую­щем прогрессивный ряд развития", заключается "прин­цип роста духовной энергии" (ib.). Джеймс в своей "Психологии" и Зигварт в новых главах своей "Логике они говорят о методе психологии и реко-

51

 мендуют развивать описательную психологию, — оба подчеркивают свободу и творчество в душевной жизни еще резче, нежели Вундт. В той мере, в какой это движение развивается, объяснительная и конструктив­ная психология должна терять в своем влиянии.

Первый признак объяснительной психологии заклю­чается в том, что она делает выводы из ограниченного числа однозначных объяснительных элементов. В со­временной психологии тем самым обусловливается и второй признак, а именно, что соединение этих объяс­нительных элементов носит лишь гипотетический ха­рактер. Обстоятельство это было признано уже Вайцем. При взгляде на ход развития объяснительной психоло­гии особенно бросается в глаза постоянное увеличение числа объяснительных элементов и приемов. Это есте­ственно вытекает из стремления по возможности при­близить гипотезы к жизненности душевного процесса. Но, одновременно с этим, следствием этого стремления является также и постоянное возрастание гипотетичес­кого характера объяснительной психологии. В той же мере, в какой накопляются элементы и приемы объясне­ния, понижается ценность их испытания на явлениях. В особенности же приемы психической химии и восполне­ния психических рядов посредствующими физиологи­ческими звеньями, не имеющими представительства во внутреннем опыте, открывают для объяснения простор неограниченных возможностей. Тем самым разбивается основное ядро объяснительного метода — испытание гипотетических объяснительных элементов на самих яв­лениях.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ОПИСАТЕЛЬНАЯ И РАСЧЛЕНЯЮЩАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Понятие описательной и расчленяющей психологии добыто нами из самой природы наших душевных пере­живаний, из потребности в непредвзятом и неизвращен­ном понимании нашей душевной жизни, а также из свя­зи наук о духе между собой и из функции психологии в их среде. Поэтому-то и свойства такой психологии дол­жны быть выведены из тех же мотивов, в особенности из задачи ее внутри упомянутой связи наук о духе и из обзора средств к разрешению этой задачи. Тут требова­ния двоякие. Вся действительная полнота душевной жизни должна подлежать изложению, а по возможнос­ти и анализу, и как описание, так и анализ должны обладать наивысшей достижимой степенью достоверно­сти. В этой связи важнее дать в сравнительно более тес­ных рамках познания достоверные сведения, нежели расточить целую уйму предположений по поводу наук о духе. Если в этом заключается задача психологии по отношению к наукам о духе, то таковая не может быть разрешена путем конструирования гипотетических эле­ментов объяснения. Психологические факты даны нам столь многозначно, что приемами конструктивной пси-

53

 хологии, с которыми мы ознакомились в предыдущей главе, может быть построена лишенная противоречия логическая связь психологической системы, исходящая из совершенно различных предположений. Конструктивный метод совершенно не в состоянии дать реши­тельного перевеса одной из соперничающих в нынешней психологии партий. Каким же образом возможен метод, который мог бы разрешить задачу, поставленную пси­хологии науками о духе?

Психология должна пойти путем, обратным тому, на который вступили представители метода конструк­тивного. Ход ее должен быть аналитический, а не построительный. Она должна исходить из развитой душев­ной жизни, а не выводить ее из элементарных процес­сов. Разумеется, синтез и анализ, со включенными в них дедукцией и индукцией, не могут быть разъедине­ны и в пределах психологии. По прекрасному выраже­нию Гете, они в жизненном процессе познания обус­ловливают друг друга так же, как вдыхание и выдыха­ние. Разложив восприятие и воспоминание на их фак­торы, я проверяю значение достигнутых мной резуль­татов тем, что пускаю в ход связь этих факторов, причем, конечно, задача не может быть решена без остатка, так как хотя я и способен различать факторы в живом процессе, но не могу составить из их связи жизнь. Но тут дело идет лишь о том, что ход такой психологии должен быть исключительно описательным и расчленяющим, независимо от того, необходимы ли для этого метода синтетические мыслительные акты. Этому соответствует и другая основная методическая черта такой психологии. Предметом ее должны являть­ся развитой человек и полнота готовой душевной жиз­ни. Последняя должна быть понята, описана и анализирована во всей цельности ее.

54

Как это возможно? И каков точный смысл, в кото­ром здесь мыслятся описательный и чисто аналитичес­кие способы, как части одного и того же психологичес­кого метода, и противопоставляются объяснительному методу в психологии? В начале настоящего исследова­ния было указано на то, что общие методы человеческо­го знания принимают особый характер в различных об­ластях; и что преимущественно особая природа нашего опыта о душевных явлениях придает особые свойства познанию связи этого опыта, и что таким путем общие методы приобретают в этой области более точные опре­деления. В данном случае это проявляется в методичес­ких операциях описания и анализа, объяснения и обра­зования гипотез.

Предметы природы мы познаем извне при помощи наших чувств. Как бы мы их ни разбивали или разлага­ли, мы все же не можем этим путем проникнуть до их последних составных частей. Такого рода элементы мы примышляем в дополнение к опыту. Кроме того, и сами внешние чувства, рассматриваемые с точки зрения их физиологического действия, никогда не дают нам един­ства объекта. Единство это также существует для нас лишь благодаря исходящему изнутри синтезу чувствен­ных возбуждений. Положение это осталось бы правиль­ным даже в том случае, если бы мы стали рассматри­вать разложение цельного восприятия на ощущения и их синтезы лишь как эвристический прием. Если мы при этом и ставим предметы в соотношения причины и следствия, то в чувственных впечатлениях содержится лишь условие, заключающееся в планомерном следова­нии, между тем как причинная связь сама возникает из происходящего внутри нас синтеза. И справедливость этого положения не зависит от того, привносится этот синтез из интеллекта или же (как я имел случай изло-

55

 жить это в одной более ранней статье)" в отношении причины и следствия заключается всего только дериват живой реакции воли, подвергающейся давлению другом воли, т.е. в основании этого отношения лежит первич­ный и конститутивный элемент, а живая реакция потом интеллектуально истолковывается только в отвлечен­ном мышлении. Следовательно, как бы мы ни понимали возникновение предметных представлений и их причин­ных отношений — во всяком случае, в чувственных раздражениях, в их сосуществовании и последовательнос­ти, не заключается ничего из той связи, которая прису­ща предметам и их причинным отношениям. Насколько иначе нам дана жизнь душевная! В противоположность внешнему восприятию, внутреннее покоится на прямом усмотрении, на переживании, оно дано непосредствен­но. Тут нам в ощущении или в чувстве удовольствия, его сопровождающем, дано нечто неделимое и простое. Независимо от того, как могло возникнуть ощущение фиолетового цвета, оно, будучи рассматриваемо как внутреннее явление, едино и неделимо. Когда мы совер­шаем какой-нибудь мыслительных акт, различимое в нем множество внутренних фактов вместе с тем собра­но в неделимое единство одной функции, вследствие чего во внутреннем опыте выступает нечто новое, не имеющее в природе никакой аналогии. Если же еще принять во внимание тождественность, связующую не­сколько одновременно происходящих внутренних про­цессов и сводящую последовательность этих процессов к единству жизни, то здесь еще удивительнее выступает данное во внутреннем опыте, как переживание, которое не имеет ровно никакой аналогии в природе. Таким

1По всей вероятности, имеется в виду статья: Beitrage ziir Losung der Frage vom Ursprung unsercs Glaiibens an die Realitat der Ausscnwelt und seinem Recht. 1890.

56

образом, внутри нас соединения, связи мы постоянно переживаем, тогда как иод чувственные возбуждения мы должны подставлять связь и соединение. То, что мы таким образом переживаем, мы никогда не можем сде­лать ясным для рассудка. Тождественность, связующую одновременность и последовательность в отдельных жизненных процессах, раскрывает перед лицом рассуд­ка противоречия, на которые указывал уже Гербарт. Некоторую более широкую связь мы переживаем, ког­да, напр., у нас из данных посылок возникает заключе­ние: перед нами в таком случае связь, которая ведет от причин к действиям, эта связь также проистекает из­нутри, дана в переживании как реальность. Так мы кон-цептируем понятия единства в многообразии, частей в целом, причинных отношений, и при посредстве их за­тем понимаем природу, прилагая к ней эти концепции при определенных условиях единообразного сосуще­ствования или последовательности.

Связь эту внутри нас мы переживаем лишь отры­вочно; то тут, то там падает на нее свет, когда она доходит до сознания; ибо психическая сила вследствие важной особенности ее доводит до сознания всегда лишь ограниченное число членов внутренней связи. Но мы постоянно сознаем такие соединения. При всей безмерной изменчивости содержаний сознания всегда повторяются одни и те же соединения, и таким образом постепенно вырисовывается достаточно ясный облик их. Точно так же все яснее, отчетливее и вернее стано­вится сознание того, как эти синтезы входят в более обширные соединения и, в конце концов, образуют единую связь. Если какой-либо член регулярно вызы­вал за собою другой член, или одна группа членов вызывала другую, если затем в других повторных слу­чаях этот второй член вызывал за собою третий, или вторая группа членов вызывала третью, если то же

57

 самое продолжалось и при четвертом и пятом члене, то из этого должно образоваться с общеобязательной дос­товерностью сознание связи между всеми этими члена­ми, а также сознание связи между целыми группами членов. Подобно этому мы в других случаях выделяем путем внимательного сосредоточения наблюдательной деятельности один какой-либо процесс из целого хаоса их и стараемся закрепить его, для более точного пости­жения, в длительном восприятии или воспоминании. В быстром, слишком быстром течении внутренних про­цессов мы выделяем один из них, изолируем его и поднимаем до усиленного внимания. В этой выделяю­щей деятельности дано условие для дальнейшего хода абстракции. Только путем абстракции возможно выде­лить функцию, способ соединения из конкретной свя­зи. И только путем обобщения мы устанавливаем по­стоянно повторяющуюся форму функции или постоян­ство определенной градации чувственных содержаний, шкалу интенсивности ощущений или чувств, известную нам всем. Во всех этих логических актах заключаются также акты различения, приравнения, установления степеней различия. Из указанных логических действий необходимо вытекают и акты деления и обозначения, в последнем из которых заключается зародыш определе­ния. Я решился бы даже сказать, что элементарные логические операции, вспыхивающие при впечатлениях и переживаниях, лучше всего постигаются именно из внутреннего опыта. Различение, приравнивание, опре­деление степеней различия, соединение, разделение, абстрагирование, связывание воедино нескольких ком­плексов, выделение единообразия из многих фактов: вот сколько процессов заключено во всяком внутрен­нем восприятии или выступает из сосуществования та­ковых. Отсюда вытекает интеллектуальность внутреннего восприятия, как первая особенность постиже-

58

ния внутренних состояний, обусловливающего психо­логическое исследование. Внутреннее восприятие, по­добно внешнему, происходит посредством сотрудниче­ства элементарных логических процессов. И именно на внутреннем восприятии особенно ясно видно, насколь­ко элементарные логические процессы неотделимы от постижения самих составных частей.

Тем самым дана и вторая особенность постижения душевных состояний. Постижение это возникает из переживания и связано с ним неразрывно. В пережива­нии взаимодействуют процессы всего душевного скла­да. В нем дана связь, тогда как чувства доставляют лишь многообразие единичностей. Отдельный процесс поддерживается в переживании всей целостностью ду­шевной жизни, и связь, в которой он находится в себе самом и со всем целым душевной жизни, принадлежит непосредственному опыту. Это определяет также при­роду понимания нас самих и других. Объясняем мы путем чисто интеллектуальных процессов, но понимаем через взаимодействие в постижении всех душевных сил. И при этом мы в понимании исходим из связи целого, данного нам живым, для того чтобы сделать из него для себя постижимым единичное и отдельное. Именно то, что мы живем в сознании связи целого, дает нам возможность понять отдельное положение, отдельный жест и отдельное действие. Всякому психо­логическому мышлению присуща та основная черта, что постижение целого делает возможным и определяет истолкование единичного. Отображающая конструкция общей человеческой природы в психологии также дол­жна придерживаться этого первичного способа понима­ния, если она желает остаться здоровой, полной жиз­ни, отражающей жизнь и плодотворной для понимания жизни. Испытанная связь душевной жизни должна ос­таться прочным, пережитым и непосредственно досто-

59

 верным основанием психологии, как бы далеко она ни проникала также в экспериментальное единичное ис­следование.

Если, таким образом, достоверность в психологичес­ком методе основана на полной реальности каждого объекта, на непосредственной данности в нем внутрен­ней связи, то достоверность эта усиливается вследствие дальнейшей особенности внутреннего опыта. Отдель­ные душевные процессы в нас, соединения душевных фактов, которые мы внутренне воспринимаем, высту­пают в нас с различным сознанием их ценности для целого нашей жизненной связи. Таким образом, существенное отделяется в самом внутреннем постижении от несущественного. Психологическая абстракция, вы­деляющая связь жизни, обладает для такого своего действия руководящей нитью в этом непосредственном сознании ценности отдельных функций для целого, между тем как познание природы подобной путеводной нитью не обладает.

Из всего вышесказанного вытекает дальнейшая ос­новная черта психологического изыскания, а именно та , что изыскание это вырастает из самого переживания и должно постоянно сохранять в нем прочные корни для того, чтобы быть здоровым и расти. К переживанию примыкают простые логические операции, объединяе­мые в психологическом наблюдении. Они дают возмож­ность наблюдение закрепить в описании, обозначить его наименованием и дать общий обзор его путем классифи­кации. Психологическое мышление как бы само собой переходит в психологическое изыскание. Здесь дело об­стоит не иначе, чем в живых науках о духе. К юриди­ческому мышлению примыкает наука о праве, к хозяй­ственному размышлению и государственному регули­рованию хозяйственных отношений — политическая экономия.

Если объединить все указанные особенности психо­логического метода, на основании их можно будет ближе определить понятие описательной психологии и указать отношение его к понятию психологии аналитической.

В естественных науках издавна существует противо­положение описательного и объяснительного методов. Хотя относительность его и выступает все ярче по мере развития описательных естественных наук, но оно, как известно, все еще сохраняет свое значение. Но в психо­логии понятие описательной науки приобретает гораз­до более глубокий смысл, чем тот, какой она имеет в области естественных наук. Уже ботаника, и тем более зоология исходят из связи функций, которая может быть установлена лишь путем истолкования физичес­ких фактов по аналогии с фактами психологическими. В психологии же эта связь функций дана изнутри в переживании. Всякое отдельное психологическое по­знание есть лишь расчленение этой связи. Таким обра­зом, здесь непосредственно и объективно дана прочная структура, и потому в этой области описание покоится на несомненном и общеобязательном основании. Мы находим эту связь не путем добавления ее к отдельным членам, а наоборот, психологическое мышление расчле­няет и различает, исходя из данной связи. К услугам такой описательной деятельности находятся логические операции сравнения, различения, измерения степеней, разделения и связывания, абстракции, соединения час­тей в целое, выведения единообразных отношений из единичных случаев, расчленения единичных процес­сов, классификации. Все эти действия как бы заключа­ются в методе наблюдения. Таким образом, душевная жизнь концентрируется как связь функций, объединя­ющая свои составные части, и вместе с тем, в свою очередь, состоящая из отдельных связей особого рода,

60

61

 из которых каждая содержит новые задачи для пси­хологии. Задачи эти разрешимы только путем расчле­нения, — описательная психология должна быть в то же время и аналитической.

Под анализом мы всюду одинаково разумеем расчле­нение данной сложной действительности. Посредством анализа выделяются составные части, которые в дей­ствительности связаны между собой. Находимые таким путем составные части весьма разнообразны. Логик анализирует заключение, расчленяя его на два сужде­ния и данные в них три понятия. Химик анализирует тело, отделяя посредством опыта заключающиеся в нем вещественные элементы один от другого. Совершенно иначе опять-таки анализирует физик, который в зако­номерных формах движения выделяет составные части акустического или оптического явления. Но как бы ни были различны эти процессы, окончательной целью всякого анализа является отыскание реальных факто­ров путем разложения действительности, и всюду экс­перимент и индукция служат лишь вспомогательными средствами анализа. Взятый в этом общем аспекте ана­литический метод присущ наукам о духе так же, как и наукам естественным. Однако, метод этот принимает различные формы в зависимости от области приложе­ния его. Уже в обыденном постижении душевной жизни с постижением связи везде само собою связано различе­ние, отделение, расчленение. Вся ширина и глубина по­нимания душевной жизни человека покоится на уста­навливающей отношения деятельности. Со своей сторо­ны, различение, отделение и анализ придают ясность и определенность этому пониманию. Когда же психологи­ческое мышление в своем естественном ходе, без пере­рывов, без врезывающихся гипотез, переходит в психо­логическую науку, то отсюда для анализа в данной об-

62

ласти проистекает неизмеримая выгода. В живой целос­тности сознания, в связи его функций, в восстановлен­ной путем абстракции картине общеобязательных форм и соединений этой связи — анализ находит тыл для всех своих операций. Всякая задача, которую ставит себе анализ, и всякое понятие, которое он образует, обусловливаются этой связью и находят себе в ней мес­то. Таким образом, анализ совершается здесь путем от­несения процессов расчленения, при помощи которых должен быть разъяснен отдельный член душевной свя­зи, ко всей этой связи. В анализе всегда содержится нечто от живого, художественного процесса понимания. Из этого вытекает возможность существования психо­логии, которая, исходя от общезначимо улавливаемой связи душевной жизни, анализирует отдельные члены этой связи, со всей доступной ей глубиной описывает и исследует ее составные части и связующие их функции, но не берется за конструирование всей причинной связи психических процессов. Душевная жизнь все-таки не может быть скомпанована из составных частей, не мо­жет быть конструирована путем сложения, и насмешка Фауста над Вагнером, химически изготовляющим го­мункулуса, прямо относится к такого рода попытке. Описательная и расчленяющая психология кончает гипотезами, тогда как объяснительная с них начинает. Возможность такой описательной и расчленяющей пси­хологии на том и основана, что подобная общеобяза­тельная, закономерная, охватывающая всю душевную жизнь связь возможна для нас без применения необхо­димого в объяснительных естественных науках конст­руктивного метода. И было бы вовсе невозможно науч­ное изображение душевной жизни, которое отказыва­лось бы от познания ее связи. Именно в том и состоит его сила, что оно может признать границы, временные

63

 или постоянные, нашего познания, не упуская из виду между тем внутренней связи. Она может принять в себя гипотезы, к которым приходит объяснительная психо­логия относительно отдельных групп явлений; но ввиду того, что она измеряет их применительно к фактам и определяет степень их правдоподобия, не пользуясь ими как конструктивными моментами, принятие их ею не уменьшает ее собственной общезначимости. Она мо­жет, в конце концов, подвергнуть обсуждению и синте­зирующие гипотезы объяснительной психологии, но при этом она должна признать всю проблематичность их. Больше того, она обязана выяснить невозможность того, чтобы переживания везде были возведены в поня­тия. Что не одна только концепция трансцендентных понятий ведет к антиномиям, а скорее эти последние возникают из работы человеческого мышления над опы­том, не вполне растворимым в форму понятия, что, сле­довательно, в области познания самой данной в опыте действительности имеются имманентные антиномии, — таков принцип, который должна выставить совре­менная философия, продолжая дело Канта в самой об­ласти опыта.

Раньше чем перейти к более подробному рассмотре­нию трех основных глав, имеющих для подобной описа­тельной и аналитической психологии решающее значе­ние, мы дадим ее расчленение.

Общая часть такой дескриптивной психологии опи­сывает, дает номенклатуру и, таким образом, работает над будущим согласованием психологической терми­нологии. Уже для этого ей необходимо расчленение. Дальнейшей задачей общей части является выделение структурной связи в развитой душевной жизни. Здесь анализу приходится прежде всего иметь дело как бы с архитектоническим расчленением готового здания: воп-

64

рос иде1, прежде всего, нс о кирпиче, цеменге и рабочих руках, а о внутренней связи частей. Анализу надлежит найти структурный закон, согласно которому интеллект, жизнь побуждений и чувств и волевые действия связы­ваются в расчлененные целые душевной жизни. Связь, выделяемая в этом структурном законе, составляется ис­ключительно из живых опытов над отдельными соедине­ниями душевных составных частей. Значение ее дано нам убедительнейшим образом во внутреннем опыте, со­гласно которому характер занимающей нас связи пред­ставляется нам одновременно телеологическим и кау­зальным. Одна из последующих глав будет посвящена изображению этой структурной связи.

Из телеологического характера этой связи вытекает другой основной закон душевной жизни, действующий как бы в направлении длины, а именно закон разви­тия. Если бы в душевной структуре и в ее движущих силах не наблюдалось целесообразности и связи по признаку ценности, двигающей ее в определенном на­правлении, то течение жизни не было бы развитием. Поэтому-то развитие человека также мало может быть выведено из Шоненгауэровой слепой воли, как из ато­мистической игры единичных психических сил в систе­мах последователей Гербарта и материалистов. У чело­века развитие это имеет тенденцию привести к прочной связи душевной жизни, согласованной с жизненными условиями ее. Все процессы душевной жизни действу­ют в нас сообща для достижения такого рода связи, — как бы душевного облика; ибо различение и разделе­ние также создают отношения и тем самым служат соединению. Формулы трансцендентальной философии относительно природы нашей способности к синтезиро­ванию представляют собой лишь отвлеченные и непод­ходящие выражения для этих свойств нашей душевной

65

 жизни, создающих в творческой работе как облик, так и развитие ее. В своем учении о процессе дифференци­ации и интеграции Герберт Спенсер правильно изло­жил некоторые черты этого развития. Насколько идеи эти соединимы с теориями германской спекулятивной школы и насколько возможно научное учение о разви­тии человека, будет рассмотрено в одной из дальней -iluwx глав.

Третье общее соотношение заключается в смене со­стояний и в воздействии приобретенной связи дугиев ной жизни на каждый отдельный акт сознания. Лишь после того, как будет постигнуто это широкое отноше­ние, согласно которому каждый отдельный акт созна­ния обусловлен в своем возникновении л характере всей приобретенной душевной связью, можно отыскать ис­тинные отношения между учением об узости сознания, единстве его и различиях наших внутренних состояний. Благодаря проникновению в это отношение свободная жизненность душевной жизни может быть раскрыта аналитически. В центре приобретенной душевной связи находится всегда бодрствующий пучок побуждений и чувств. Он сообщает интерес новому впечатлению, вы­зывает представление и придает известное направление воле. Интерес переходит в процесс внимания. Однако усиленное возбуждение сознания, составляющее сущ­ность такого внимания, существует не в абстракции, а состоит из процессов, которые оформляют восприя­тие, формируют представление воспоминания, обра­зуют цель или идеал, и все это происходит всегда в живой, как бы вибрирующей связи со всем приобретен­ным укладом душевной жизни. Все здесь жизнь. В моей более ранней работе о поэтике я показал несостоятель­ность учения о мертвом воспроизведении образов и вы­яснил, что один и тот же образ воспоминания так же мало, при новых условиях, может найти доступ в душу,

66

как один и тот же лист возвратиться на следующий год на дерево. То же самое положение было за последнее время обосновано Джеймсом с поразительной силой ре­ализма, свойственной его внутреннему восприятию.

Это внутреннее, в высшей степени объемлющее от­ношение, в котором отдельные процессы в сознании испытывают воздействие со стороны приобретенной связи душевной жизни, или, по крайней мере, ею обус­ловливаются, находится во внутренней связи со струк­турным законом душевной жизни. Оно зависит от дей­ственности этой структуры, оно выступает лишь в свя­зи с развитой дифференциацией структуры, благодаря которой восприятие, воспоминание, внимание, непро­извольные процессы и господствующая над ними воля могут быть отделены одно от другого. Центральная сила наших возбуждений и чувств, отношение их к внешним раздражениям с одной стороны, и к волевым действиям — с другой, обусловливают распределение состояний сознания, воспроизведение представлений и воздействие приобретенной связи представлений на со­знательные процессы. Отношения воздействия идут отсюда к возникновению интереса, внимания, усилен­ного возбуждения сознания, которое существует затем в постигающих процессах. Через борьбу побуждений они переходят потом к возбуждению практического интереса; возбуждение это, в свою очередь, вызывает повышение и сосредоточение энергии сознания, выра­жающейся затем в процессах практической постановки вопросов, выбора и предпочтения.

Если, таким образом, состояния распределения со­знания и процессы воздействия приобретенной душев­ной связи на образование сознательных актов и зависят от живых отношений, вытекающих из структуры ду­шевной жизни, то они все же образуют связь, которую можно выделить путем абстракции. Эта связь открыва-

67

 ется внутреннему опыту не тем же способом, что н связь структуры. Ибо члены ее и взаимодействие между ними в значительной и притом важнейшей части находятся вне пределов ясного сознания, или что то же, за преде­лами внутреннего восприятия. Мы ничего нс знаем о природе воспроизводимого следа; как же можем мы знать что-либо о том, как происходит воспроизведение его? Или как связь подобных следов начинает опреде­лять сознательный процесс? Радостное упование на ис­ключительное действие развитых ассоциативных отно­шений, при всяком вхождении представления в созна­ние, также должно было отпасть под напором точной критики. Кто мог бы отрицать, или доказать, что воз­можно и свободное всплывание представления без вся­кого посредства ассоциации? Кто мог бы решиться все случаи, которые представляют, по-видимому, пример такого непосредственного воспроизведения, изъяснить по излюбленному торжествующему способу сторонни­ков ассоциативной психологии — ссылкой на скрытое посредствующее звено? Но кто, с другой стороны, ре­шится отрицать существование такового? Или кто мог бы усомниться в возникновении посредствующих вос­произведений, не основанных на ранее установленной связи представлений? Так обстоит дело; тут, когда нас покидает внутренний опыт, психология должна была бы пока стремиться только к тому, чтобы дать точные описания, отделить одну от другой формы воспроизве­дения, а возможные гипотезы вводить лишь в самых скромных размерах. И подобно тому, как всякое поня­тие о природе факта, способного оказать действие и быть воспроизведенным , но возникающее бессозна­тельно, как всякое суждение о том, относится ли такой факт к области психической, физической или психофи­зической, является гипотезой, подобно тому, как всякое понятие о возникновении воспроизведения есть лишь гипотеза и только гипотеза, — и всякая мысль о способе воздействия приобретенной связи подобных фактов па сознательные представления является опять-таки ис­ключительно гипотезой. Гипотезы эти составляют соб­ственно основание объяснительной психологии с того момента, когда англо-французская школа стала прини­мать свойства нервной системы за реальную объясни­тельную причину этого действия, а Лейбниц в своих "малых представлениях" противопоставил им другое основание для объяснения. Так как ясное каузальное познание душевной жизни без познания существующих в ней причинных отношений было невозможно, то кон­структивный дух XVII столетия, развивший обе глав­ные гипотезы, овладел психологией. Однако гипотезы эти подвержены затруднениям пока что неразрешимым. Взаимодействие сознательного и бессознательного для первой из гипотез непонятно. Она не в состоянии уяс­нить себе различие между душевными процессами, со­провождаемыми сознанием, и процессами, где это со­провождение отсутствует. Бессознательные представле­ния других гипотез — просто слова, в которых заклю­чается трансцендентная опыту проблема бессознатель­ного психического, но которые ничего не дают для ре­шения этой проблемы; как раз в этой области, где вся­кого рода теориям давали невозбранно волю, важно ныне произвести прежде всего описание разнообразных форм, в которых бессознательная связь действует на сознательные акты. Все анекдоты, переходящие из од­ной психологии в другую, должны быть подвергнуты строгой критике. Вместе с тем, именно эти процессы и нужно сделать доступными эксперименту. Дело идет везде об опыте и о взаимодействии бессознательного и сознательного, а не телесного и душевного, в пределах этого взаимодействия дело идет только об описании его отдельных форм. При этом надобно совершенно воздср-

68

69

 жаться от рассмотрения бессознательных представле­ний, физиологических следов без эквивалентов, и везде нужно иметь в виду отношение живой структурной свя­зи к этим каузальным отношениям. Тогда окажется, на­сколько в этой области недостаточны отвлеченные пред­ставления о механической связи. И в других науках, как, например, в политической экономии, пытались было сначала дедуцировать из немногих посылок и об­разовывали столь гладкие механические связи; таков был и психологический механизм Гербарта; но после того, как убедились в поспешности и однобокости таких конструкций, в психологии так же, как в политической экономии, установился принцип, в силу которого необ­ходимо прежде всего собрать факты и варьировать их, разделить основные формы явлений и описать их по отдельности.

За этой общей частью следует расчленение трех ос­новных связей, скрепленных в структуре душевной жизни.

Из того, в каком виде нам даны эти связи, вытекает руководящая точка зрения для анализа их. Я уже имел случай1 взяться за доказательство того, что приобретен­ная связь душевной жизни содержит как бы правила, от которых зависит течение отдельных душевных про­цессов. Поэтому эта связь составляет главный предмет психологического описания и анализа внутри каждого из трех основных, связанных в душевную структуру, членов душевной жизни, именно, интеллекта, жизни по­буждения и чувств и волевых действий; эта приобретен­ная связь дана нам прежде всего в развитом человеке, именно в нас самих. Но ввиду того, что она попадает в сознание не как нечто целое, она прежде всего постижи­ма для нас лишь опосредствованно в отдельных воспро-

" Einbilclungskraft und Wahnsinn. 1886. S. 14 ft'. Poetik (Aufsatz Zeilcr KCW idmct) S. 355 I'f.

70

изведенных частях или в своем действии на душевные процессы. Поэтому мы сравниваем ее творения для того, чтобы постигнуть ее полнее и глубже. На произведениях гениальных людей мы можем изучить энергетическое действие определенных форм умственной деятельности. В языке, в мифах, в религиозных обычаях, нравах, пра­ве и внешней организации выявляются такие результаты работы общего духа, в которых человеческое сознание, выражаясь языком Гегеля, объективировалось и таким образом может быть подвергнуто расчленению. Что та­кое человек, можно узнать не путем размышлений над самим собой, и даже не посредством психологических экспериментов, а только лишь из истории. Но это рас­членение произведений человеческого духа, стремящее­ся проникнуть в возникновение душевной связи, в ее формы и ее действия, связать с анализом исторических продуктов должно наблюдение и собирание всякой уло­вимой части исторических процессов, в которых образу­ется такого рода связь. Все историческое изучение воз­никновения форм и действий душевной связи в человеке и покоится именно на соединении обоих указанных мето­дов. Уже в исторических изменениях, происходящих в результатах работы общего духа, раскрываются такие живые процессы; это происходит, например, в измене­нии звуков, изменении значения слов, в изменении пред­ставлений, связываемых с именами божественных обра­зов. Также и в биографических документах, дневниках, письмах можно почерпнуть такие сведения о внутренних процессах, которые освещают генезис определенных форм духовной жизни. Так, например, чтобы изучить природу воображения, мы сравниваем показания истин­ных поэтов о происходящем у них в душе процессах с по­этическими произведениями. Что за богатый источник для понимания загадочных процессов, из которых воз­никает религиозная связь, заключается в том, что нам

71

 известно о Франциске Ассизском, святом Бернарде, и в особенности о Лютере!

Этот анализ возникновения форм и действия душев­ной связи по его главным составным частям начинается с тонко расчлененной связи восприятии, представле­ний и познаний в развитой душевной жизни полноцен­ного человека.

Уже Спенсер отметил, что анализ развился больше всего в этой области от того, что в ней легче всего отли­чить продукты от составных частей. Зигварт первый установил в прочной и длительной связи этой области основной предмет расчленения интеллекта, и наряду с прочими необычайными заслугами его новой обработки учения о методе должна быть признана и та, что он провел подобное расчленение в особенности примени­тельно к числу, времени, пространству и движению (ср. его "Логику" II2 41ff, II2 187). На его взгляд, всякая подобного рода связь представляет собой познаваемое правило, господствующее над переходом действитель­ного сознания от одного члена к другому. Если это пра­вило установить аналитически, то можно не заботиться о субъективных привходящих явлениях отдельных дей­ствий, разнообразных чувствах и побуждениях; разли­чия между отдельными индивидами отступают на зад­ний план; схватываются объективные и непреходящие отношения, лежащие в основе человеческого интеллек­та. Здесь — постоянный фон, по которому скользит и блуждает изменчивый свет минутного сознания. Здесь длительные правила, управляющие в конечном резуль­тате случайной игрой ассоциаций. Таким образом, здесь открывается широкое поле для достоверного аналити­ческого познания душевной жизни человека.

Плодотворность такого анализа нашего интеллекта для наук о духе может лучше всего быть выяснена на примере педагогики. Всякий знает, какую революцию

вызвал Песталопци введением своей системы наглядного обучения. То, что Песталоцци постиг интуицией гения, может быть разъяснено при помощи аналитической пси­хологии. Она исходит из приобретенной, сложившейся связи душевной жизни и расчленяет ее на отдельные свя­зи, составляющие фон всех сознательных процессов. В игре отдельных душевных процессов она схватывает действие этих связей в виде основных правил, от кото­рых всюду зависят единичные проявления этой игры. И таким образом, она узнает смысл гениальной педаго­гики Песталоцци в том, что 1ворческая, формирующая сила человека обусловливается правильным развитием таких связей. Это великое положение педагогики выте­кает из более общего учения о природе приобретенной связи душевной жизни, природе ее, состоящей в том, чтобы быть правилом и силой, управляющими отдель­ными процессами. Песталоцци пришел к этому положе­нию не абстрактным путем — педагогика есть дело шко­лы — он на опыте постиг благотворное действие той ре­гулярной и упорядоченной самодеятельности, которая развивает наиболее элементарные и однородные из этих связей. Четыре из них он положил в основу: упорядоче­ние чисел, пространственные отношения, основные му­зыкальные соотношения и закономерную связь в языке. Результат обнаружился двоякий. Отношения чисел, про­странства и звуков образуют однородные системы, кото­рые могут развиваться изнутри; язык не есть такая гомо­генная система, и на нем его метод потерпел крушение. Внутри же этих трех однородных систем наглядность, в конце концов, неотделима от мышления, — молчаливое мышление в противоположность дискурсивному, — именно поэтому столь безмерно плодотворное для тру­дящегося человека в противоположность образованной болтовне. Если принять во внимание, как постигается в мыслительном акте, неотделимом от обладания ощуще-

72

73

 нпямн, всякое пространственное расстояние, всякий зву­ковой интервал, всякая степень серого цвета, то должна исчезнуть ложная противоположность наглядного обу­чения и развития мышления, игравшая до нынешнего времени с голь значительную роль, как в законах педаго­гики, так и в практических педагогических рассуждениях.

Основные длительные связи, в которых движется наш интеллект, могут быть разложены на элементарные составные части и процессы. Изменяясь по отношению друг к другу, содержания и соединения содержаний от­деляются одно от другого. Правда, на первых порах это не означает ничего иного, кроме того, что мы таким пу­тем и в самом ощущении различаем качество и интен­сивность. Качество и интенсивность еще не становятся вследствие этого составными частями ощущения. Но чем выше соединения, в которых происходит синтез, тем решительнее выступает в них в виде деятельности свободная жизненность нашего постижения и отделяет­ся от данности ощущений. Если я пытаюсь себе пред­ставить одновременно некоторое количество светлых точек на серой поверхности (из подобного опыта, кста­ти, могут быть выведены различные интересные след­ствия), то возможность перейти от 5 к более крупной цифре зависит, кроме навыка, еще и от того, конструи­рую ли я при помощи отношений определенную фигу­ру, и чем большее число точек я стараюсь в ней объеди­нить, тем яснее я отдаю себе отчет в моей деятельности. При улавливании какой-нибудь мелодии объединяются в одно действие еще большее количество отношений. Сознание деятельности проявляется во всех такого рода высших и более живых соединениях, совершенно от­лично от способа, каким мне даны ощущения. Если же мы пожелаем перенести это различение на постижение образования крупных умственных связей, каковы про­странство, время, причинность, если мы и тут пожелаем

74

отделить от ощущений функции, в которых создаются их отношения, то здесь надобно, с другой стороны, при­нять в соображение, что для каждой связи в самих ощу­щениях должна заключаться возможность их упорядо­чения, — она должна там заключаться, чтобы я мог ее извлечь. Если мы образуем хотя бы связь звукового ряда, отношения близости одного тона к другому долж­ны быть основаны на природе самих звуковых впечат­лений. Эти отношения, следовательно, даны одновре­менно с известным количеством звуковых ощущений. Точно так же я в другом месте пытался доказать1, что отношения причинности первоначально даны вместе с агрегатами ощущений в жизненности процесса. Таким образом, во всякой умственной связи имеется отноше­ние различимых составных частей, допускающее анали­тическое изображение, но никак не конструкцию такой связи. Объяснительная психология хочет конструиро­вать такие великие длительные связи, как простран­ство, время, причинность, из некоторых ею изучаемых элементарных процессов ассоциации, слияния, аппер­цепции; описательная психология, наоборот, отделяет описание и анализ этих длительных связей от объясняющих гипотез. Таким образом, она делает возможной общеобязательную связь психологического познания, в котором целое душевной жизни видно наглядно, ясно и точно. Правда, образование гипотез о возникновении нашего пространственного созерцания неизбежно: но ведь никто не может не признать, что все существовав­шие до сих пор теории были совершенно проблематич­ны. Такое критическое осознание положения вещей нисколько не уменьшает оценки и не мешает признанию значительности результатов работы над определением составных частей и элементарных процессов восприя­тия и течения мыслей, работы, дающей современной,

1Ср вышеуказанную статью Дильтея о реальности внешнею мира

75

 в особенности немецкой физиологии, психофизике и психологии право на славу непреходящую. Новейшие работы в этой облает, как, например, учение Шгумпфа о слиянии тонов, выказывают тенденцию на место темного, следующего физическим аналогиям представ­ления о самом процессе поставить общезначимое изоб­ражение выступающих в результате элементарного процесса признаков, в данном случае, следовательно, степени и ближайшие отношения в затруднении разли­чения тонов. Это обусловливается тем, что мы не заме­чаем непосредственно элементарных процессов, как яв­ления в нас или как выполнения какой-либо функции в нас, а воспринимаем в сознании лишь результат. Если следовать по этому пути, то и в указанной области об­щезначимое описание все больше и больше вступает в свои права. Сюда же относится и отказ от установления определенного числа абсолютно элементарных процес­сов, в качестве каковых теперь часто выставляются ас­социация и воспроизведение, а также и слияние, как таковые. Описательная психология может лишь в пос­ледовательном порядке описывать элементарные про­цессы, которые пока не могут быть с достоверностью сведены к простейшим. Узнавание, ассоциация и вос­произведение, слияние, сравнение, отождествление и определение степеней различия (что, впрочем, привхо­дит в процесс различения), разделение и объединение суть такого рода процессы. Внутренние соотношения, в которых находятся между собой некоторые из них, на­поминают о том, что и здесь общеобязательные описа­ние и анализ могут доходить лишь до определенного пункта и что и здесь для установления безусловных ут­верждений возникают такие же затруднения, как и в вопросе о последних составных частях наших восприя­тии и представлений, в особенности в психологии зву­ка. В расчленении интеллекта тут всюду проявляется

76

то, что мы выставили в качестве общею отношения, а именно: встреча описательной и объяснительной пси­хологии на крайних концах анализа. Сама опытная проверка найденных элементарных фактов на возника­ющей таким путем связи в какой-либо отдельной облас­ти является необходимой вспомогательной операцией описательной психологии для определения степени ве­роятности выставляемых гипотез. Ибо только путем оп­ределения степени вероятности отдельных гипотез опи­сательная психология сохраняет возможность давать себе необходимый отчет в том отношении, в котором она в данный момент находится к наиболее выдающим­ся трудам и гипотезам объяснительной психологии.

Насколько иначе обстоит дело со связью наших по­буждений и чувств, составляющей второй основной предмет расчленения отдельных областей душевной жизни! И, однако, тут мы видим перед собой подлин­ный центр душевной жизни. Поэзия всех времен нахо­дит здесь свои объекты; интересы человечества посто­янно обращены в сторону жизни чувств; счастье и не­счастье человеческого существования находится в зави­симости от нее. Поэтому-то психология XVII века, глу­бокомысленно направившая свое внимание на содержа­ние душевной жизни, и сосредоточилась на учении о чувственных состояниях, — ибо это и были ее affectus. Но насколько важны и центральны эти состоя­ния, настолько упорно они противостоят расчленению. Наши чувства по большей части сливаются в общие состояния, в которых отдельные составные части ста­новятся уже неразличимыми. При сложившихся усло­виях наши побуждения выражаются в конкретном, ог­раниченном в своей длительности, определенном в сво­ем объекте стремлении, не доходя, однако, как таковые, до нашего сознания, т.е. как побуждения, прони­кающие и охватывающие в своей длительности каждое

77

 такое отдельное стремление и желание. И те и другие, т.е. и чувства и побуждения, не могут быть произволь­но воспроизведены и доведены до сознания. Возобнов­лять душевное состояние мы можем только таким пу­тем, что экспериментально вызываем в сознании те условия, при которых это состояние возникает. Из это­го следует, что наши определения душевных состоянии не расчленяют их содержания, а лишь указывают на условия, при которых наступает данное душевное со­стояние. Такова природа всех определений душевных состояний у Спинозы и Гоббса. Поэтому нам надлежит, прежде всего, усовершенствовать методы этих мысли­телей. Определения, точная номенклатура и классифи­кация составляют первую задачу описательной психо­логии в этой области. Правда, в изучении выразитель­ных движений и символов представлений для душев­ных состояний открываются новые вспомогательные средства; но в особенности сравнительный метод, вво­дящий более простые отношения чувства и побуждений животных и первобытных народов, позволяет выйти за пределы антропологии XVII века. Но даже применение этих вспомогательных средств не дает прочных точек опоры для объяснительного метода, стремящегося вы­вести явления данной области из ограниченного числа однозначно определяемых элементов.

И фактически попытки объяснения находятся меж­ду собой в состоянии борьбы, выхода из которой реши­тельно не предвидится. Уже основные вопросы не до­пускают убедительного разрешения. Нынешняя объяс­нительная психология в основу своего изложения кла­дет всегда какую-либо теорию об отношении качествен­ных чувственных состояний к сливающимся с ними представлениям. Одни видят в побуждении первичный факт и рассматривают чувства как внутренние состоя­ния, данные вместе с тем или иным состоянием в жиз-

78

ни побуждений. Другие, наоборот, рассматривают чув­ство как первичный факт, и из соединений, в которые оно вступает с ощущениями и представлениями, выво­дят побуждение и даже, больше того, волю, но ни одна из этих теорий не в состоянии обосновать заключающе­гося в ней упрощения действительного положения ве­щей. Точно так же не может быть проведено с доста­точной убедительностью и сведение всех качественных различий в жизни наших чувств к простым состояниям удовольствия и неудовольствия и их соединениям с ощущениями и представлениями. Если бросить взгляд на поразительно богатую у всех народов литературу, касающуюся душевных состояний и страстей челове­ческих, то нельзя не увидеть, что все плодотворные и освещающие эту область положения не нуждаются в подобного рода объяснительных допущениях; в них описываются лишь сложные и выдающиеся формы процессов, в которых упомянутые различные стороны связаны друг с другом. И нужно лишь достаточно глу­боко войти в анализ видных фактов в этой области, чтобы убедиться здесь в бесполезности таких объясни­тельных гипотез. Большинство психологов склонно ха­рактеризовать эстетическое наслаждение, вызываемое художественным произведением, как состояние удо­вольствия. Но эстетик, исследующий действие различ­ного рода стилей в различных художественных произ­ведениях, окажется вынужденным признать недоста­точность такого понимания. Стиль какой-нибудь фрес­ки Микеланджело или баховской фуги вытекает из настроения великой души, и понимание этих произве­дений искусства сообщает душе наслаждающегося оп­ределенную форму настроения, в которой она расши­ряется, возвышается и как бы распространяется.

Поэтому область самой душевной жизни, в действи­тельности, еще не созрела для полной аналитической

79

 обработки; необходимо, чтобы до того описательная и расчленяющая психология завершила свою задачу па частностях. При этом исследование должно двигаться преимущественно по трем направлениям. Оно отобра­жает основные типы течения душевных процессов; то, что великие поэты, в особенности Шекспир, дали нам в образах, оно стремится сделать доступным для анализа в понятиях. Оно выделяет некоторые основные отноше­ния, проходящие через жизнь чувств и побуждений че­ловека, и оно пытается установить отдельные составные части состояний чувств и побуждений. Если первое из указанных направлений, но которым производится ис­следование, ясно само собой, то остальные два должны быть пояснены на нескольких примерах.

Сквозь всю жизнь чувств и побуждений проходят не­которые основные отношения, имеющие решающее зна­чение для уразумения человека. Я выделяю несколько таких основных отношений, — как бы темы для точно­го описательного метода. В качестве тем, они, есте­ственно, кажутся тривиальными, лишь при проведении описания могла бы стать очевидной ценность подобных изображений, еще повышающаяся вследствие того, что от этих отношений зависят важные различия индивиду­альностей. Такого рода отношение заключается в слия­нии чувств и в их перенесении. Под этим выражением следует разуметь перенесение чувства на нечто, регу­лярно связанное с областью его возникновения; так, на­пример, с цели на средство, с действия на причины. Далее, подобное же основное отношение заключается в том, что стоики, Гоббс и Спиноза обозначили как ин­стинкт самосохранения или роста "я": стремление к полноте духовных состояний, к изживанию себя, к раз­витию сил и побуждений. Мы замечаем, что в задержи­вающем состоянии из чувства гнета регулярно возника­ет стремление освободиться от него. Представление грядущих

80

бедствий при определенных условиях действу­ет на душу столь же сильно, как и наличность самого бедствия, подчас даже еще сильнее; в частности, чем больше люди живут представлениями, а не впечатлени­ями, чем больше они как бы подводят счет своему буду­щему, тем легче они поддаются страху, когда жизнен­ной связи угрожает какое-либо нарушение. Род и сте­пень того, как прошлое влияет на душу, также зависит от определенных условий в строе душевной связи. За­мечено, что люди взаимно повышают друг у друга аф­фекты; известно, что какое-либо собрание политически более возбудимо, нежели возбуждался бы каждый из присутствующих в отдельности, и выступающие при этом различия зависят от определенных условий душев­ной жизни. Другую столь же важную черту составляет постоянное претворение наших душевных состояний в соответствующие представлениям символы и в вырази­тельные движения. Оба эти вида претворения наших душевных состояний связаны между собой и отличают­ся от проявления душевных состояний в действиях, на­правленных на внешние или внутренние изменения. Они подпадают под понятие символизирующей деятель­ности, установленной в этике Шлейермахера, и имеют огромное значение как для религиозных, так и для ху­дожественных проявлений жизни человека.

Анализ пытается затем установить отдельные со­ставные части состояний чувств. Чувства встречаются нам в жизни постоянно в конкретных слияниях. По­добно тому, как образ восприятия содержит в себе, в качестве единиц, ощущения, так и конкретные чув­ственные состояния заключают в себе элементарные чувства. В картине чувственный тон отдельных красок, их гармония и контраст, красота форм, экспрессия, наслаждение, вызываемое идеальным содержанием, взаимодействуют для цельного впечатления от нее. Мы

81

 не исследуем вопроса о том, что является первоосновой качественных отличий в наших чувствах, выступаю­щих наряду с различиями в интенсивности; мы прежде-всего принимаем эти различия как факты. Подобно тому, как повторяются ощущения, заключающиеся в восприятиях, также можно проследить сходные соотношения и в элементарных чувствах. С определенным классом антецедентов регулярно связывается опреде­ленный класс чувственных процессов. Подобно тому, как данному классу раздражении соответствует круг чувственных качеств, так и классу таких антецедентов соответствует круг элементарных чувств. Для экспери­ментальной психологии здесь открывается широкое поле плодотворных изысканий. В опыте можно взять простейшие антецеденты и установить регулярные со­единения их с простыми чувствами. Таким образом возникает понятие о чувственных кругах, как о после­дних фактах жизни чувств, находимых путем анали­за1. Сходным образом могут быть очерчены и круги побуждений. Но и здесь, также как и при разборе элементарных функций нашего интеллекта, мы пока должны совершенно отказаться от установления огра­ниченного числа дефинитивно элементарных фактов. Объяснительный метод этого бы требовал, описатель­ный же и расчленяющий именно в этой области чув­ствует свое превосходство, сообщаемое ему тем, что он ограничивается рассмотрением разрешаемых задач.

Третья основная связь в нашей душевной жизни об­разуется из волевых действий человека. Здесь анализ вновь обретает верную путеводную нить в постоянных соотношениях. Ему предстоит прежде всего определить понятия постановки цели, мотива, отношений между це­лью и средствами, выбора и предпочтения, а затем раз-

Philosophischc Aufsatze, Zeilcr gewiclmcnt, 365 И'.

82

вить отношения этих понятий между собой. За этим следует анализ отдельного волевого действия, как он произведен в тщательной статье Зигварта. При этом ис­кусство описательной психологии состоит в том, что предметом для расчленения она берет развившийся уже процесс, в котором составные части яснее всего высту­пают наружу. В расчленении этом строго разделяются мотив, цель и средства. Процесс выбора или предпочте­ния ясно сознается во внутреннем восприятии. Кроме того, наши целевые действия отчасти выявляются нару­жу и таким образом объективируются для нас. Волевое действие вытекает из общего уклада жизни наших чувств и побуждений. В нем заключается намерение внести изменения в эту жизнь. Таким образом, он зак­лючает в себе некоторого рода представления о цели. Упомянутое намерение либо направляется на достиже­ние намеченной цели во внешнем мире, либо оно отка­зывается от того, чтобы путем внешних действий изме­нить уклад сознания, и стремится прямо произвести внутренние изменения в душевной жизни. Тот момент, когда дисциплина внутренних волевых действий возы­меет власть над человеком, составляет эпоху в его рели­гиозно-нравственном развитии. Поскольку же внутрен­ний процесс или состояние могут стать фактором воле­вого решения, постольку они являются и мотивом же. Уже во время взвешивания мотивов с представлением цели связывается представление о средствах. Если из стремления к изменению положения вытекли одно или несколько представлений о цели, то в душе возникает проверка, выбор, предпочтение, и наиболее подходящее представление цели, средства к достижению которой вместе с тем доступнее всего, становится моим волевым решением. Тогда наступает опять проверка, выбор и ре­шение относительно всех имеющихся в распоряжении средств к достижению этой цели.

83


 Анализ волевых действий человека не может, одна­ко, ограничиться расчленением отдельного волевого действия. Подобно тому, как в области интеллекта еди­ничная ассоциация или единичный мыслительный акт не составляют главного предмета анализа, так не со­ставляет его в области практической единичное волевое решение. Тщательный анализ отдельных волевых дей­ствий как раз и приводит к нахождению зависимости их от приобретенной связи душевной жизни, обнимаю­щей как основные отношения наших представлений, так и постоянные определения ценностей, навыки нашей воли и господствующие целевые идеи, и содер­жащей таким образом правила, которым, хотя мы это­го часто и не сознаем, наши действия подчиняются. Таким образом, эта связь, постоянно воздействующая на отдельные волевые действия, составляет главный предмет психологического анализа человеческой воли. Мне нет надобности вызывать в сознание всю связь моих профессиональных заданий для того, чтобы сооб­разно настоящему положению их, подчинить этой свя­зи то или иное действие, — намерение, содержащееся в этой связи задач, продолжает действовать, хотя я и не довожу ее до своего сознания. При этом во всяком насыщенном культурными соотношениями сознании перекрещиваются разнообразные целевые связи. Они могут никогда не присутствовать одновременно в со­знании. Для того чтобы оказать свое действие, каждое из них вовсе не должно непременно находиться в со­знании. Но они — не вымышленные. Они — психичес­кая действительность. Лишь учение о приобретенной связи душевной жизни, действующей, не будучи отчет­ливо осознанной и включающей в себя другие связи, может сделать понятным такое положение вещей. Ря­дом с этим постоянством волевой связи можно поста­вить единообразие этой связи в отдельных индивидах.

84

Так возникают основные формы человеческой культу­ры, в которых объективируется постоянная и едино­образная воля. Формы эти составляют выдающийся объект для анализа, направленного на элементы воли и соединения их. Мы изучаем природу, законы и связь наших волевых действий на внешнем устройстве обще­ства, на хозяйственном и правовом порядке. Тут мы имеем такую же объективацию связей в нашем практи­ческом поведении, какую мы находим в числе, во вре­мени, в пространстве и прочих формах нашего позна­ния мира в нашем восприятии, представлении и мыш­лении. Отдельное волевое действие в самом индивиде является лишь выражением длительного направления воли, которое может заполнить целую жизнь, хотя и не сознается нами постоянно. Ибо характер мира прак­тического в том и состоит, что им управляют длитель­ные отношения, переходящие от индивида к индивиду, не зависящие от движения воли в отдельные моменты и сообщающие практическому миру его прочность. Как в области интеллекта, так и в области практической, анализ должен быть направлен на эти длительные со­отношения.

Остается еще указать лишь на то, что этот описа­тельный и анализирующий метод дает также основу для постижения отдельных форм душевной жизни, разли­чий полов, национальных характеров, вообще главных типов целевой человеческой жизни, а также типов инди­видуальностей.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

ОТНОШЕНИЕ МЕЖДУ ОБЪЯСНИТЕЛЬНОЙ И ОПИСАТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИЕЙ

Если беспристрастно взвесить излагаемые нами сооб­ражения, чего, впрочем, со стороны некоторых завзя­тых фанатиков в психологии ожидать не приходится, то можно прежде всего согласиться относительно следую­щих пунктов. Представители объяснительной психоло­гии будут с полным основанием отстаивать то положе­ние, что испытание и проведение какой-либо гипотезы в более или менее широкой области явлений есть важней­ший метод психологического преуспеяния. Ибо там, где опыт не дает уже никакой связи в распоряжение психо­лога, где он не дает уже возможности провести соедине­ние и разграничение, где нельзя добыть эту связь из многообразия отдельных случаев, как господствующее правило, там наблюдение, сравнение, эксперимент и анализ должны быть направлены к определенной цели при посредстве гипотезы. Однако, сторонники объясни­тельного метода не станут утверждать, что в настоящее время какая-либо одна гипотеза может предпочтительно перед другими претендовать на то, чтобы раскрыть нам подлинные объяснительные основы душевной жизни.

86

Поэтому, описательная психология, со своей стороны, вправе настаивать па том, что ни одна существующая в настоящее время объяснительная психология не может быть положена в основу наук о духе.

Больше того, она вправе указать на вредное влия­ние, оказываемое подобной объяснительной психологи­ей на науки о духе. Грот, Бокль и Тэн пришли к своему методу описания истории под тем впечатлением, что для понимания причинной исторической связи недостаточно применения жизненного опыта; этим исследователям, наоборот, казалось, что к истории должны быть приме­нены крупные завоевания психологии, на которые в то время во Франции и в Англии были обращены все взо­ры. Но как раз труды этих авторов доказали , что легче историку соблюсти беспристрастие, когда он доверится своему жизненному чувству, чем когда он станет приме­нять односторонние теории объяснительной психоло­гии. Вместе с тем в стремлениях названных историков была яркая тенденция, имевшая последствием необы­чайный успех их произведений. Если бы удалось со­здать объективную, целиком охватывающую душевную жизнь психологию, на которую можно было бы поло­житься, то она, наряду с опытными науками о системах культуры и об организации общества, дала бы основа­ние стремлению философского историка к более глубо­кой причинной связи в историческом развитии .

Дальнейшим примером вредного влияния объясни­тельной психологии на науки о духе является совре­менное направление в уголовном праве, примыкающее в особенности ко взглядам обоих Миллей, Спенсера и Тэна и конструирующее детерминистское, не то психо­логически, не то биологически обоснованное уголовное право. Последнее жертвует данными самой жизнью и образцово формулированными классической юриспру-

87

 депцией понятиями ради односторонних теории, пре­подносимых и вновь отнимаемых современностью. В действительности, свобода выбора есть лишь соответствующее представлению выражение для неистре­бимого сознания нашей спонтанности и жизненности. В то время как способ действования, ведущий от посы­лок к заключению, от чувства неудовольствия к стрем­лению, регулярно сопровождается ощущением необхо­димости, существуют еще другие формы действия, как, например, преодоление возбуждения направленным к выполнению долга волевым действием, причем этого рода переживания сопровождаются особым внутрен­ним чувством, именуемым свободой. Мы тут лишь вы­ражаем нечто данное нам во внутреннем опыте. Вопро­са об объективной планомерности в человеческих дей­ствиях и в жизни общества это установление данного во внутреннем опыте нисколько не касается. Свобода, как возможность иначе совершить отдельный посту­пок, не является необходимым научным следствием из того, что содержится во внутреннем опыте. Напротив, когда данное таким образом во внутреннем опыте со­знание свободного действования направляется, в моем представлении, на отношение конечного действия, со­ставляющего преступление или моральный поступок, к его условиям, тогда свобода эта, как возможность ина­че совершить то или другое действие, является лишь соответствующим представлению выражением для жиз­ненности и свободы действования, относящимся ко всей связи моего поведения, соответственно моему ха­рактеру. Это — то, что истинно в учениях Канта, Шеллинга и Шопенгауэра об интеллигибельной свобо­де. И если во всем этом связном отношении, сопровож­даемом в переживании сознанием свободы, содержится возникновение новых ценностей, которые не могут быть исчисленными из соотношения мотивов самих по

88

себе, то это не является аномалией в области духа, а наоборот, аналогии этому могут быть найдены в обла­сти всех творческих, эстетических и интеллектуальных действий. Поэтому современное уголовное право не может подставлять скучного, недоказанного представ­ления о психической или психофизической машине на место жизненных понятий, выведенных юриспруденци­ей из сознания спонтанности, жизненности и ответ­ственности в волевых действиях. Подобное вредное вли­яние объяснительной психологии можно было бы про­следить также в области политической экономии, исто­рии литературы и эстетики.

Итак, необходима и возможна психология, кладу­щая в основу своего развития описательный и аналити­ческий метод, и лишь во вторую очередь применяющая объяснительные конструкции, причем она сознает на­личие положенных им пределов и применяет эти конст­рукции так, что такие гипотезы не являются, в свою очередь, основанием для дальнейших гипотетических объяснений. Она будет основанием наук о духе, подоб­но тому как математика — основа естествознания. Именно в этом здоровом взаимодействии с опытными науками о духе она разовьется всесторонне. Путем ус­тановления точных определений и номенклатуры она постепенно введет общую научную терминологию. С дру­гой стороны, она подготовит объяснительную моногра­фию путем собирания материалов, описания связей ду­шевной жизни и тщательного анализа. Она облегчит контроль над гипотезами.

Понятие приведенных положений непредвзятыми психологами может быть постепенно достигнуто. И этих положений достаточно для определения задачи описа­тельной психологи в связи наук о духе. Поэтому я и отделяю их от захватывающего более широкую область положения, на признание которого нельзя с таким же

89

вероятием рассчитывать. Объяснительная психология, как система, не может ни теперь, ни в будущем приве­сти к объективному познанию связи психических явле­ний. Она обладает лишь эвристической ценностью. Как бы велико ни было значение объяснительной мо­нографии, но метод установления совокупности гипоте­тических объяснительных элементов и выведения из нее путем конструкции совокупности достижимых пси­хических явлений не может привести к объективному познанию душевной жизни.

Прежде всего, я устанавливаю принцип, из которого я затем вывожу это положение Цель изучения психи­ческих явлений — познание их связи. Связь же эта посредством внутреннего опыта дается нам в отношениях действования, как связь живая, свободная и историческая. Она является общей предпосылкой, при кото­рой для нашего восприятия и мышления, для фантазии и для действия становится вообще возможным установ­ление связи. Связь чувственного восприятия не выте­кает из чувственных раздражении, в ней соединенных. Таким образом, она возникает лишь из живой, единой деятельности в нас, которая, в свою очередь, сама яв­ляется связью. Процессы нашего мышления состоят из такого же живого объединения. Сравнение, связыва­ние, разделение, слияние всюду поддерживаются пси­хической жизненностью. В пределах дискурсивного мышления в эти элементарные процессы вступает отно­шение между субъектом и предикатом, вещью, свой­ством и действием, субстанцией и причинностью, при­чем это отношение также возникает из внутреннего опыта самости и действования. Таким образом, всякая связь, видимая нашим восприятием и устанавливаемая нашим мышлением, вытекает из собственной внутрен­ней жизненности. Даже когда мы выражаем причинное

90

равенство, оно является частичным содержанием этой живой связи. Ибо последняя содержит в себе также отношения необходимости и равенства. Но в любом пункте она содержит и больше этого. Мы не можем создать связи помимо той, которая нам дана. Наука о душевной жизни не может зайти но ту сторону связи, так как последняя дана нам самим внутренним опытом. Сознание нс может проникнуть по ту сторону самого себя. Связь, в которой действует само мышление и из которой оно исходит, и от которой зависит, является для нас непреложной предпосылкой. Мышление не может уйти по ту сторону своей собственной действи­тельности, в которой оно возникает. Если позади этой последней данной нам действительности оно хочет кон­струировать рациональную связь, то она может быть составлена лишь из частичных содержаний, встречаю­щихся в самой этой действительности. Это и имеет место во всякой рациональной, объяснительной и кон­структивной психологии. Отношения необходимости и равенства, выступающие в душевной связи, выделяют­ся из нее и объединяются в отвлеченное целое. Но от этой абстракции, разумеется, ни один правомерный путь мышления не ведет обратно к живой действитель­ности душевной связи. Без causa aequat effectum для объяснительной психологии не было верного правила развития. Таким образом, она была вынуждена обосно­вать данную в опыте жизнь на лежащей за нею рацио­нальной связи, не данной так в опытной жизни. Эта конструкция данного в жизни через некоторую под­ставку под него не может претендовать на то, чтобы дополнить наше знание о живой связи. Связь эта воз­можна лишь в том случае, если частичные содержания живого опыта достижения будут соединены руководя­щей нитью внешних познаний природы. Отсюда следует,

91

что эта объяснительная психология сокращает пол ноту жизни и примешивает предпосылки из области природы. Она делает выводы из частичных фрагментов содержания жизни, приведенных в рациональную причинную связь. Гербарт является блестящим приме­ром этому. Основным общим воззрением своей психо­логии он был обязан педагогическому опыту, служив­шему плодотворной базой его мышления. У Песталоцци он научился рассматривать представления, как силы, которые, будучи однажды приобретены, посто­янно влияют на дальнейшую душевную жизнь. Но спо­соб, которым он проводил это воззрение, мог бы быть подвергнут совершенно такой же критике, какую Тренделенбург столь убедительно применил к гегелевской логике. Он молчаливо вкладывает в свои представле­ния всю жизненность, которую он затем берется из них вывести. Точно так же поступает и ассоциативная пси­хология. В простом облегчении процесса вывода, как действия привычки, не заключается никаких данных для того, чтобы это привыкание привело к связи, к внутреннему соединению; это выступление внутренних связей на основе повторяющихся во времени соотноше­ний, наоборот, взято из жизненности и вкладывается в ассоциацию. Так это и остается: во всякой рационали­зирующей объяснительной системе в составные части объяснения вкладывается жизнь, при последующем же понимании подобной теории вся эта жизненность при­влекается к содействию, и только поэтому она затем и может быть выведена.

Метод объяснительной психологии возник из непра­вомерного распространения естественно-научных поня­тий на область душевной жизни и истории. Познание природы стало наукою, когда в области процессов дви­жения оно установило уравнения между причинами и

92

действиями. Эта связь природы по причинным уравне­ниям была навязана нашему живому мышлению через посредство объективного порядка природы, репрезен­тируемого во внешних восприятиях. Правила Геракли­та в изменениях, численные соотношения пифагорейцев в звуках и путях созвездий, сохранение массы и единородность мироздания у Анаксагора, сведение Демокри­том непостижимых качественных изменений в мире на количественные отношения, его счет движениям атомов при допущении продолжения всякого начатого движе­ния — эти первые шаги общего учения о природе пока­зывают нам, как идет ощупью человеческий ум, влеко­мый вперед постоянством и единообразием в природе. Аксиомы, относимые Кантом к нашему априорному до­стоянию, подмечаются в природе, когда мы исходим из живых связей в нас. В возникающей таким путем раци­ональной связи явлений именно закон, постоянство, единообразие, нахождение в уравнениях причинности и представляют собою выражение объективных отноше­ний во внешней природе. Наоборот, живую связь души мы приобрели не путем постепенного испытания. Связь эта есть жизнь, которая налицо — до всякого познания. Жизненность, историчность, свобода, развитие являют­ся признаками ее. Если мы станем анализировать эту душевную связь, мы нигде не наткнемся на что-либо вещественное или субстанциальное, мы нигде не смо­жем составлять из элементов, здесь нет изолированных элементов, они везде неразрывно связаны с функциями. Функции же, как правило, у нас не доходят до созна­ния. Различия, степени, разделения просто присутству­ют, хотя у нас нет сознания процессов, путем которых они были установлены. Это-то и усилило трудность гно­сеологической проблемы априорности. Мы не можем Двигаться вперед в причинных уравнениях, обоснованных

93

опытным путем; понятие о причине, которое внут­реннее восприятие действительно находит, не возвра­щается просто в произведенном действии.

Дальнейшее доказательство тому, что внешнюю связь природы нельзя перенести в область душевной жизни, может быть здесь намечено лишь в принципе. Рациона­листическое объяснение мира, примененное к трансцен­дентному, не только приводит к противоречиям, как то неоспоримо показал Кант, но даже и в пределах данной действительности, если ее хотят выставить для рассудка ясной во всех ее составных частях и во всей ее связи, возникают противоречия и антиномии. Последние им­манентны опытной действительности, поскольку рассу­док стремится доказать ее полную логическую прозрач­ность. Это прежде всего основано на том, что как наше сознание мира, так и наше самосознание возникли из жизненности нашего "я" а эта жизненность — больше, чем Ratio. Доказательством тому служат понятия един­ства, тождества, субстанции, причинности. Другие ан­тиномии основаны на том, что факты различного проис­хождения не могут быть сведены друг к другу. Доказа­тельством тому служит отношение к числу постоянных величин пространства, времени и движения. С этим связано то, что изжитое изнутри не может быть подве­дено под понятия, развившиеся в применении к внешне­му миру, данному нам в чувственном восприятии.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВОЗМОЖНОСТЬ И УСЛОВИЯ РАЗРЕШЕНИЯ ЗАДАЧИ ОПИСАТЕЛЬНОЙ ПСИХОАОГИИ

Разрешение этой задачи предполагает прежде всего, что мы можем воспринимать внутренние состояния. Фактическое доказательство этому заключается в зна­нии о душевных состояниях, которыми мы несомненно обладаем. Всякий знает, что такое чувство удоволь­ствия, волевой импульс или мыслительный акт. Никто не подвержен опасности смешать их между собою. Раз такое знание существует, оно должно быть и возмож­ным. Не могут, следовательно, быть справедливыми возражения, которые приводились против таких воз­можностей. И в самом деле, возражения эти основаны на очевидном перенесении того, что относится к внеш­нему восприятию, на восприятие внутреннее. Всякое внешнее восприятие покоится на различении восприни­мающего субъекта и его предмета. Внутреннее же вос­приятие прежде всего есть не что иное, как именно внутреннее сознание какого-либо состояния или процес-fa. Какое-нибудь состояние налицо передо мной, когда оно осознано. Если я чувствую себя печальным, то это чувство печали не есть мой объект, но в то время, когда зто состояние мною осознается, оно налицо передо мной

95

 таким, который именно сознает. Я убеждаюсь в нем. Эти восприятия внутренних состояний вспоминаются. Так как они часто возвращаются в том же соединении с внешними и внутренними условиями, которыми они вы­зываются, то возникает знание, присущее каждому из нас о его состояниях, его страстях и его стремлениях.

Если же выражение "восприятие" взять в более уз­ком и точном смысле внимательного подмечаиия, то возможность такого восприятия будет, конечно, ограни­чена более тесными рамками, но в их пределах его воз­можность все же сохранится. Если мы это внимательное подмечанис назовем наблюдением, то психологии при­дется считаться с учением о том, что наблюдение соб­ственных состояний невозможно. Оно, конечно, было бы невозможно, если бы оно было связано с различени­ем наблюдающего субъекта и его предмета. Наблюдение объектов природы покоится на этом различении наблю­дающего субъекта и его предмета. Но когда в сферу наблюдения попадают внутренние состояния, происхо­дит процесс совершенно иного рода. Ибо от сознания внутренних состояний или процессов наблюдение их от­личается только усиленным, направляемым волей, воз­буждением сознательности. Подобно тому, как везде следует избегать смешения предпосылок познания при­роды с предпосылками постижения фактов духовной жизни, так и здесь мы должны остерегаться перенесе­ния того, что имеет место при наблюдении внешних предметов, на внимательное постижение внутренних со­стояний. Я, несомненно, могу направить свое внимание на боль, которую я сознаю, и таким образом подверг­нуть ее наблюдению. На этой способности наблюдения внутренних состояний покоится возможность экспери­ментальной психологии. Но, конечно, это наблюдение внутренних состояний ограничено условиями, при кото-

96

оых оно возникает. Какого бы взгляда ни придержи­ваться относительно возникновения волевого акта, эм­пирически, во всяком случае, достоверно, что родствен­ность внимания с волевыми актами выражается в том, что при нем уничтожается всякое состояние рассеяннос­ти, непроизвольной игры представлений, а также в том, что внимание никогда не может быть направлено в иную сторону, нежели одновременно с ним сосуществу­ющий волевой акт. Поэтому мы никогда не можем на­блюдать игры наших представлений или со вниманием следить за самим актом мышления. О такого рода про­цессах мы знаем лишь по воспоминанию. Последнее, однако, является значительно более достоверным вспо­могательным средством, нежели то обычно думают, тем более, что мы можем еще подхватить в таком воспоми­нании только что прерванный процесс, как подхватыва­ют концы нитей разорванной ткани.

В другом месте пункт этот будет надлежащим обра­зом развит, здесь же достаточно было указать, на чем основана возможность наших знаний о внутренних со­стояниях. В известных границах возможность постиже­ния внутренних состояний существует. Правда, и в пре­делах их постижение это затрудняется внутренним не­постоянством всего психического. Последнее — всегда процесс. Дальнейшее затруднение заключается в том, что восприятие это относится всегда к одному един­ственному индивиду. Кроме того, мы не в состоянии измерить ни власти, которой обладает в нашей душе какое-либо представление, ни силы волевого импульса или интенсивности ощущения удовольствия. Для нас не имеет смысла приписывать одному из этих состояний силу вдвое большую, нежели другому. Однако, недо­статки эти более чем уравновешиваются решительным

преимуществом, присущим внутреннему восприятию по

97


 сравнению с внешним. При осознании наших внутрен них состояний мы постигаем их без посредства внешни? чувств — в их реальности, такими, как они есть. И ту-i же, чтобы восполнить указанные недостатки, на по мощь является другое вспомогательное средство.

Внутреннее восприятие мы восполняем постижением других. Мы постигаем то, что внутри их. Происходи'1 это путем духовного процесса, соответствующего зак­лючению по аналогии. Недочеты этого процесса обус­ловливаются тем, что мы совершаем его лишь путем пе­ренесения нашей собственной душевной жизни. Эле­менты чужой душевной жизни, разнящиеся от нашей собственной не только количественно, или же отличаю­щиеся от нее отсутствием чего-либо, присущего нам, безусловно не могут быть восполнены нами положи­тельно. В подобном случае мы можем сказать, что сюда привходит нечто нам чуждое, но мы не в состоянии ска­зать, что именно. За большое внутреннее сродство всей человеческой душевной жизни говорит то, что для ис­следователя, привыкшего оглядываться вокруг себя и знающего свет, понимание чужой человеческой душев­ной жизни в общем вполне возможно. Зато при позна­нии душевной жизни животных пределы этого позна­ния весьма неприятным образом обнаруживают свое значение. Наше понимание позвоночных, обладающих в основных чертах той же структурой, что и мы, есте­ственно, является относительно лучшим, какое мы име­ем о жизни животных; при изучении импульсов и аф­фективных состояний оно оказывается даже весьма по­лезным для психологии; но если наряду с позвоночны­ми членистоногие оказываются важнейшим, обширней­шим, и в умственном отношении наиболее высоко сто­ящим разрядом животных, в особенности же перепонча­токрылые, к которым принадлежат пчелы и муравьи, —

98

то одна уже до крайности разнящаяся от нашей их организация чрезвычайно затрудняет толкование фи­зических проявлений их жизни, которым, несомненно, соответствует и в высшей степени чуждая нам внутрен­няя жизнь. Таким образом, тут у нас отсутствуют все средства для проникновения в обширную душевную об­ласть, являющуюся для нас совершенно чуждым ми­ром; беспомощность наша по отношению к нему выра­жается в том, что поразительные душевные проявления пчел и муравьев мы подводим под смутнейшее из поня­тий, под понятие инстинкта. Мы не можем составить себе никакого понятия о пространственных представле­ниях в голове паука. Наконец, у нас не существует ни­каких вспомогательных средств для определения того, где кончается душевная жизнь и где начинается органи­зованная материя, лишенная ее.

Но психология принуждена компенсировать одно другим в недостаче имеющихся в распоряжении ее вспо­могательных средств. Так она соединяет восприятие и самонаблюдение, постижение других людей, сравни­тельный метод, эксперимент, изучение аномальных яв­лений. Она пытается сквозь многие входы проникнуть в душевную жизнь.

Весьма важным дополнением к этим методам, по­скольку они занимаются процессами, является пользо­вание предметными продуктами психической жизни. В языке, в мифах, в литературе и в искусстве, во всех исторических действованиях вообще мы видим перед собою как бы объективированную психическую жизнь:

продукты действующих сил психического порядка, прочные образования, построенные из психических со­ставных частей и по их законам. Если мы наблюдаем процессы в самих себе или в других, мы видим в них постоянную изменчивость, вроде пространственных об-

99

 разов, очертания которых постоянно менялись бы; по­этому неоценимо важным представляется иметь перед собой длительные образования с прочными линиями, к которым наблюдение и анализ всегда могли бы воз­вращаться.

Вопрос о том, может ли задача описательной психо­логии быть разрешена этими вспомогательными сред­ствами, зависит от попытки познать объемлющую и еди­нообразную связь всей душевной жизни человека. Пси­хологический анализ с полной достоверностью устано­вил ряд отдельных связей. Мы вполне можем просле­дить процессы, ведущие от внешнего воздействия к воз­никновению образа восприятия; мы можем также про­следить преобразование его в воспоминаемое представ­ление; мы можем описать образование представлений фантазии и понятий. Точно так же — мотивы, выбор, целесообразные действия. Но все эти отдельные связи надлежит скоординировать в одну общую связь душев­ной жизни. И вопрос весь в том, окажемся ли мы в состоянии проложить себе к нему дорогу.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

СТРУКТУРА ДУШЕВНОЙ ЖИЗНИ

"Я" находит себя в смене состояний, единство кото­рых познается через сознание тождества личности; вме­сте с тем оно находит себя обусловленным внешним ми­ром и в свою очередь воздействующим на него; этот внешний мир, как ему известно, охватывается его со­знанием и определяется актами его чувственного вос­приятия. Из того же, что жизненная единица обуслов­лена средою, в которой она живет и, со своей стороны, на нее влияет, возникает расчленение ее внутренних со­стояний. Расчленение это я обозначаю названием струк­туры душевной жизни. Благодаря тому, что описатель­ная психология постигает эту структуру, ей открывает­ся связь, объединяющая психические ряды в одно це­лое. Это целое есть жизнь.

Всякое психическое состояние во мне возникло к данному времени и в данное время вновь исчезнет. У него есть определенное течение: начало, середина и конец. Оно — процесс. В смене этих процессов пребы­вает лишь то, что составляет форму самой нашей созна­тельной жизни: взаимосоотносительное отношение меж-ДУ "я" и предметным миром. Тождество, в котором про­цессы связаны во мне, само не процесс, оно не преходя -

101


 ще, а пребывающе, как сама моя жизнь, оно связано со всеми процессами. Точно так же этот единый существу­ющий для всех предметный мир, который был до меня и будет после меня, находится передо мною, как огра­ничение, коррелят, противоположность этому "я" со всяким его сознательным состоянием. Таким образом, сознание этого мира — не процессы и не агрегат нроцес сов. Но все остальное во мне, кроме этого коррелятного отношения мира и "я", есть процесс.

Процессы эти следуют один за другим во времени. Нередко, однако, я могу подметить и внутреннюю связь между ними. Я нахожу, что одни из них вызываются другими. Так, например, чувство отвращения вызывает склонность и стремление удалить внушающий отвраще­ние предмет из моего сознания. Так предпосылки ведут к заключению. В обоих случаях я замечаю это влияние. Процессы эти следуют один за другим, но не как повозки одна позади и отдельно от другой, не как ряды солдат в движущемся полку, с промежутками между ними: тогда мое сознание было бы прерывным, ибо сознание без про­цесса, в котором оно состоит, есть нелепость. Наоборот, в моей бодрствующей жизни я нахожу непрерывность. Процессы в ней так сплетаются один с другим, и один за другим, что в моем сознании постоянно что-либо присут­ствует. Для бодро шагающего путника вес предметы, только что находившиеся впереди него или рядом с ним, исчезают позади него, а на смену им появляются другие, между тем как непрерывность пейзажа не нарушается.

Я предлагаю обозначить то, что в какой-либо дан­ный момент входит в круг моего сознания, как состоя­ние сознания, status conscientiae. Я произвожу как бы поперечное сечение с тем, чтобы познать наслоения, составляющие полноту такого жизненного момента. Сравнивая между собой эти временные состояния со­знания, я прихожу к заключению, что почти всякое из

102

них, как то можно доказать, включает в себя одновре­менно представление, чувство и волевое состояние.

Во всяком состоянии сознания заключаются прежде всего, как составная часть, представления. Понима­ние истинности этого предложения требует, чтобы под такой составной частью разумелись не только цельные образы, выступающие в восприятии или от него остаю­щиеся , но также и всякое относящееся к представлению содержание, являющееся частью общего душевного со­стояния. Физическая боль, как горение раны, содержит в себе, кроме резкого чувства неудовольствия, также органическое ощущение качественной природы, совер­шенно как ощущение вкусовое или зрительное; кроме того оно включает в себя и локализацию. Точно так же всякий процесс побуждения, внимания или хотения со­держит в себе такое, характера представлений, содержа­ние. Как бы смутно эта содержание ни было, все-таки только оно определяет направление волевого процесса.

Понимание наличности чувственного возбуждения во всяком сознательном жизненном состоянии также за­висит от того, берем ли мы эту сторону душевной жизни во всей ее широте. Сюда в такой же мере, как удоволь­ствие и неудовольствие, относится также одобрение и неодобрение, нравится ли что-либо или не нравится, и вся игра тонких оттенков чувств. Во всяком побуждении неотразимо действуют смутные чувства. Внимание на­правляется интересом, а последний представляет собою участие чувства, вытекающее из положения, в котором находится наше "я", и из отношений его к предмету.

При хотении образ, предносящийся воле, сопро­вождается чувством удовольствия; в нем, кроме того, часто заключается неудовольствие от настоящего состо­яния; двигателями его всюду являются чувства. Уста­новить наличность чувственного возбуждения в нашем представляющем и мыслящем поведении труднее; но

103

 при тщательном наблюдении оказывается возможным доказать и это. Правда, я не могу согласиться с широ­ко распространенным учением о том, что всякое ощу­щение, как таковое, связано с некоторым чувственным тоном. Но каждый раз, когда в центр нашего внимания попадает простое и сильное ощущение, от него исходит также легкая чувственная окраска душевного состоя­ния. Так как зрительным ощущениям присущ самый слабый чувственный тон, то вышеизложенное положе­ние может считаться доказанным, если его удастся про­верить в приложении к ним. Это доказательство выте­кает из опыта, произведенного впервые еще Гете. Если мы будем рассматривать один и тот же пейзаж сквозь различно окрашенные стекла, то, хотя и в мало замет­ной степени, это придаст пейзажу совершенно различ­ное настроение, в зависимости от различного влияния, оказываемого на наши чувства разными цветами. Вли­яние, оказываемое на жизнь наших чувств высотой звука или его тембром, много яснее; таково, например, действие трубы или флейты. Если перейти от этих чувств, являющихся носителями эстетических воздей­ствий и познания, к чувствам, лежащим глубже и нахо­дящимся в близком отношении к самосохранению, то участие чувств окажется всюду горячее, а подчас даже и резким. Приведенные факты опровергают учение Гербарта, согласно которому чувства вытекают из от­ношений между представлениями. Когда ощущения вступают во взаимоотношения, из этого возникают но­вые чувства, как то видно на примерах чувства удо­вольствия,'возникающего из созвучности, и неудоволь­ствия — из диссонанса. Точно так же и мыслительный процесс, уже как деятельность внимания, сопровожда­ется участием чувства в виде интереса. К этому присо­единяется возбуждение чувств при задержке. Впечат­ления остроумия, проницательности, неожиданности

104

сочетаний, не говоря уж об очевидности и сознании противоречия, как неправильности, часто понимаются как чувства. Я склонен был бы сказать, что эти внут­ренние состояния сами но себе — не чувства, но что к очевидности неминуемо присоединяется удовлетворе­ние, а к противоречию - неприятное чувство, сходное с дисгармонией. Так и созвучие в качестве состояния частичного слияния, хотя бы основного топа и октавы, является сначала состоянием представления, и лишь вторично для нашего понимания процесса в этом со­стоянии представления содержится приятное чувство сродства звуков.

Если мы обратимся, наконец, к рассмотрению воп­роса о наличии волевой деятельности в психических процессах, то здесь доказательство в наименьшей сте­пени удовлетворяет предъявляемым требованиям. Вся­кое чувство имеет тенденцию перейти в вожделение или отвращение. Всякое состояние восприятия, нахо­дящееся в центре моей душевной жизни, сопровожда­ется деятельностью внимания; — благодаря ему я объ­единяю и апперципирую впечатления,— красочные пятна на картине становятся предметом. Всякий мыс­лительный процесс во мне ведется намерением и на­правлением внимания. Но и в ассоциациях, протекаю­щих во мне как бы помимо воли, интерес определяет собою направление, в котором совершаются соедине­ния. Не указывает ли это на то, что основу их состав­ляет волевой элемент? Здесь, однако, мы попадаем в темные пограничные области: начала волевого — в длительных направлениях^духа, и самодеятельного — как условия испытываемого давления или воздействия. Так как из настоящих описаний должен быть исключен всякий гипотетический элемент, то надо признать, что наличие волевой деятельности в психических процессах может быть доказано с наименьшей безукоризненностью.

105

 Но мы и общие состояния обозначаем именем чувства или волевого процесса, или представления. Это основа­но прежде всего на том, что такого рода общее состояние ' мы всякий раз обозначаем преимущественно по той сто­роне его, которая попадает во внутреннее восприятие. В восприятии красивого пейзажа господствует представ­ление; лишь при более тщательном рассмотрении я обна­руживаю состояние внимания, т. е. связанную с пред­ставлением волевую деятельность, причем все вместе про­никнуто глубоким чувством наслаждения. Однако не од­но это составляет природу такого рода общего состояния и подсказывает решение вопроса о том, назовем мы его чувством, ведением или представлением. Дело идет не только о количественном соотношении различных сторон одного общего состояния. Внутреннее отношение этих различных сторон моет поведения, — как бы структура, в которой переплетаются между собой эти нити, — в чувственном состоянии иное, чем в состоянии волевом, а в этом последнем — иное, чем в представлении. Так, на­пример, во всяком состоянии, где господствует представле­ние, деятельность внимания и связанные с нею возбужде­ния сознания совершенно подчинены развитию представ­ления; волевые движения целиком вошли в эти образо­вания представляющей природы: они в них растворяют­ся. Отсюда и возникает видимость чисто представляю­щего, свободного от воли, состояния. Волевой процесс, наоборот, обнаруживает совершенно иное соотношение между представляющим содержанием и волением, здесь дело идет о совершенно своеобразном соотношении меж­ду намерением, образом и будущей реальностью. Пред­метный образ здесь является как бы оком желания, об­ращенным на реальность.

Перейдем далее. В представляющих состояниях мы можем без помощи гипотез установить ряд между вос-приятиями, воспроизводимыми памятью Представления-106

ми, и словесными процессами мышления, причем члены этого ряда будут находиться между собою во внутренней связи. Точно так же мы можем без помощи гипотез опи­сать связь, в которой сравниваются и взвешиваются мо­тивы, производится выбор, и целесообразно захватыва­ющие друг друга процессы движения определяются ре­шением воли. С одной стороны, прогрессирующее раз­витие интеллекта, вызываемое глубоко захватывающей силой общих узрений, с другой — прогрессирующая идеализация волевой деятельности, вызываемая воспи­танием внутренних процессов и внешних движений, и представляющая в распоряжение воли все больше соеди­нений внутренней деятельности с внешними движения­ми. Воля постоянно как бы подчиняет новых рабов слу­жению своим целям. Но задача состоит в том, чтобы ус­тановить связь между обоими рядами. Один из них про­текает от игры раздражении до отвлеченного мыслитель­ного процесса или до внутренней художественной фор­мировки, другой идет от мотивов до процесса движения. В жизненной связи оба ряда сопряжены между собою, и только исходя из этого их жизненная ценность становит­ся вполне понятной: ее-то и надлежит уловить.

Задача — трудности чрезвычайной. Ибо именно то, что устанавливает связь между этими обоими членами и раскрывает их жизненную ценность, составляет наибо­лее темную часть всей психологии. Мы вступаем в дей­ственную жизнь, не располагая ясным воззрением на это ядро нашего "я". Лишь сама жизнь позволяет нам постепенно догадываться о том, какие силы неустанно подталкивают ее вперед.

Через все формы животного существования проходит соотношение между раздражением и движением. В нем совершается приспособление животной особи к окружа­ющей ее обстановке. Я наблюдаю, как ящерица пробира­ется вдоль ярко освещенной солнцем стены и в месте,

107

 куда сильнее всего падают лучи, расправляет свои чле­ны; я издаю звук, и она исчезает. Впечатления света и тепла вызвали ее на игру, прерванную восприятием, ко­торое указывает па опасность. В данном случае инстинкт самосохранения у беззащитного зверька с необычайной живостью среагировал на восприятие целесообразными движениями, основанными на механизме рефлексов. Следовательно, впечатление, реакция и механизм реф­лексов находятся между собою в целесообразной связи.

Попытаюсь выяснить природу этой связи. Внешние условия, в которых находится душевная жизнь, стояли бы лишь в причинной связи с изменениями этой жизни, и суждение о ценности их для изменчивости ее не могло бы возникнуть, если бы индивид был существом с од­ной только способностью представления. И во всех восприятиях, представлениях и понятиях такого представ­ляющего существа не заключалось бы никакого повода для действий его. Ценность возникает лишь в жизни чувств и побуждений, и только в этой жизни заключает­ся то, что связывает игру раздражении и смену впечат­лений с силой произвольных движений, и что ведет от одних к другим. Смотря по реакции в жизни чувств и побуждений, вызываемой жизненными условиями, пос­ледние становятся задерживающими или споспешеству­ющими. Смотря по тому, вызывают внешние условия в сфере чувств депрессию или подъем, из этого состояния чувств возникает стремление удержать или изменить данное состояние. Благодаря тому, что образы, достав­ляемые нашими внешними чувствами, или мысли, к ним примыкающие, связаны с представлениями и чувствами удовлетворения, полноты жизни и счастья, этими чув­ствами и представлениями вызываются целевые дей­ствия, направленные к приобретению благ, достижи­мых при их помощи. Если же эти образы и мысли свя­заны с чувствами и представлениями о страдании и за-

108

держке, то возникают целевые действия, направленные к защите от возможного вреда. Удовлетворение побуж­дений, достижение и сохранение удовольствия, полно­ты и повышения жизни, защиты от всего давящего, при­нижающего и препятствующего: вот то, что объединяет игру наших мыслей и восприятии и наши произвольные действия в единую структурную связь. Пучок побужде­ний и чувств есть центр нашей душевной структуры, из которого, благодаря участию чувства, сообщаемого из этого центра игре впечатлений, последние доходят до внимания; так образуются восприятия и соединения их с воспоминаниями и рядами мыслей; к последним, в свою очередь, присоединяются подъем жизни или, на­оборот, боль, страх, гнев. Таким образом, в движение приходят все глубины нашего существа. Именно отсюда возникают затем, — при переходе боли в тоску, тоски в желание, или при аналогичных переходах в другом ряду душевных состояний, — произвольные действия. И вот это-то и является решающим для всего изучения связи душевной структуры: переходы одного состояния в другое, воздействия, ведущие от одного ряда к друго­му, относятся к области внутреннего опыта. Струк­турная связь переживается. Потому что мы пережива­ем эти переходы, эти воздействия, потому что мы внут­ренне воспринимаем эту структурную связь, охватыва­ющую все страсти, страдания и судьбы жизни челове­ческой, — потому мы и понимаем жизнь человеческую, историю, все глубины и все пучины человеческого. Кто по себе не знает, как осаждающие воображение образы внезапно вызывают сильнейшие желания, или как же­лание, борясь с сознанием величайших затруднений, все же подвигает на волевые действия? На примере по­добных, или несколько иных конкретных связей, мы убеждаемся в существовании отдельных переходов и воздействий, - повторяется то одно, то другое соедине-

109


 ние, повторяется внутренний опыт, в переживании по­вторяется то одно, то другое внутреннее соединение, покуда вся структурная связь в нашем внутреннем со­знании не становится заверенным опытом. И не одни только крупные части этой структурной связи находят­ся между собой в переживаемых внутренних отношени­ях: такие отношения доходят до сознания и в пределах этих членов. Я сижу в зрительном зале, на сцене Гамлет стоит перед тенью своего отца; как из живого участия, которое я в этом принимаю, путем последовательного перехода, вытекает напряжение внимания, этого я, как было изложено выше, воспринять непосредственно не могу, но в образе воспоминания я это могу схватить, и во всякий последующий момент могу вновь на себе ис­пытать. Я связываю заключения в доказательство фак­та, сильно повлиявшего на мое жизненное чувство, и в этом объединении, заключающем от положения к поло­жению, везде присутствует воздействие, как переход от предпосылок к заключительным положениям. Я подме­чаю действующую силу в мотиве, подвигающем меня на какое-либо действие. Конечно, это подмечание, пережи­вание, воспоминание не даст моему знанию этих связей того, что может дать научный анализ. Процессы или составные части могут войти в качестве факторов в связь, не вызывая отражения во внутреннем опыте. Но переживаемая связь является основой.

Эта душевная структурная связь есть в то же время связь телеологическая. Связь, клонящаяся к достиже­нию полноты жизни, удовлетворения побуждений и счастья, есть связь целевая. Поскольку части в структу­ре связаны таким образом, что соединение их способно давать удовлетворение побуждениям и счастье или от­клонять страдания, мы называем ее целесообразной. Больше того, характер целесообразности первоначаль­но дан только в душевной структуре, и если мы и при-

110

писывасм целесообразность организму или миру, то мы лишь переносим на них понятие, взятое из внутреннего переживания. Ибо всякое отношение частей к целому приобретает характер целесообразности лишь исходя от реализованной в нем ценности, ценность же эта позна­ется только в жизни чувств и побуждений.

Биология во многом перешла от этой субъективной имманентной целесообразности к целесообразности объективной. Ее понятие возникает из отношения жиз­ни побуждений и чувств к сохранению индивида и рода. Отношение это представляет собой гипотезу, и труд, затраченный на претворение ее в истину, не при­вел пока к достаточным результатам. Но изложение мое было бы не полным, если бы я не упомянул здесь о ней, так как обсуждение ее ведет к расширению кругозора предлагаемого исследования. Можно вооб­разить организмы, кратчайшим путем приспособляю­щиеся к окружающей действительности. При появле­нии их на свет им присуще было бы уже достаточное знание того, что для них полезно, т. е. того, Что спо­собствует их сохранению. Знание это увеличивалось бы сообразно надобности и, исходя из него, они совер­шали бы соответствующие движения, необходимые для приспособления к окружающей среде. Подобного рода существа должны были бы уметь отличать пищу полез­ную от вредной, начиная с молока матери. Они долж­ны были бы быть в состоянии правильно оценивать пригодность воздуха, которым дышат, начиная с пер­вого вздоха. Им необходимо было бы обладать знани­ем того, какая температура поддерживает в них жиз­ненные процессы. Им необходимо было бы также зна­ние того, какого рода отношения к подобным им осо­бям для них всего выгоднее. Очевидно, подобные су­щества должны были бы быть некоторого рода все­знайками. Однако, природа разрешила эту задачу со

111

 значительно меньшей затратой средств. Живую особь она приспособила к окружающей ее обстановке, хотя и не прямым путем, но много бережливее. Знание о вре­де и пользе внешних вещей, о том, что повышает и что понижает благосостояние живого организма, единооб­разно представлено во всем животном и человеческом мире чувствами радости и страдания. Наши восприя­тия составляют систему знаков для выражения неизве­стных нам свойств внешнего мира: таким образом, и чувства наши являются знаками. Они также образуют систему знаков, а именно для рода и степеней жизнен­ной ценности состояний Я и условий, воздействующих на это Я.

Указанное соотношение легче всего проследить на физических радостях и страданиях живого существа. Это — внутренние знаки состояния тканей, связанных с мозгом посредством чувствительных нервов. Как не­достаточное питание, так и чрезмерная деятельность или разрушительные внешние влияния ведут к острым или хроническим страданиям. Приятные же телесные ощущения возникают вследствие нормального функци­онирования органов в живом теле, и притом тем силь­нее, чем большее число нервных нитей участвуют в этом, и чем реже раздражение их. Отсюда следует также, что физическое удовольствие в смысле интен­сивности всегда остается далеко позади сильной физи­ческой боли, — ибо нормальная деятельность никогда не может подняться настолько выше среднего уровня, насколько ее нарушение и разрушение может опустить­ся ниже нормы, до тех пределов, за которыми прекра­щаются ощущения и жизнь. Таким образом, пессимис­тическое учение Шопенгауэра о преобладании страда­ния в органической жизни в известной мере подтверж­дается фактами. Однако, телесные чувства представля­ют собой язык знаков несколько грубого и несовершен-

112

ного рода; прежде всего, они дают знать лишь о мгно­венных воздействиях раздражения на ткань, а никак не о дальнейших последствиях. Непосредственное воз­действие нищи на вкусовые органы не становится ме­нее приятным от того, что в других частях тела она с течением времени вызывает вредные последствия и со­ответственно в известных частях нервной системы, как знаки этих последствий, подагрические боли.

Эта целесообразность телесных чувств находит про­должение в области духовных чувств, прежде всего по­стольку, поскольку с предвидением или неопределен­ным ожиданием телесных болей связывается тягостное духовное чувство, а с телесно приятным — духовное чувство удовольствия.

Значительно глубже идущую целесообразность вы­являют могущественные побуждения, господствующие над животным, человеческим общественным и челове­ческим историческим миром. Среди них наиболее мощ­ными являются три основных физических побуждения, основанных на рефлекторных механизмах. Можно ут­верждать, что крупнейшими силами морального мира являются голод, любовь и война; в них именно и про­являются сильнейшие побуждения: питания, полового влечения и заботы о потомстве и защиты. Таким обра­зом, природа употребила сильнейшие средства для со­хранения особи и рода. Рефлекторные механизмы ды­хания, сердечной деятельности и кровообращения рабо­тают автоматически без всякого участия воли; наобо­рот, прием пищи, требующий выбора и овладения, со­вершается при помощи сознательного побуждения, со­провождаемого типическими чувствами голода, наслаж­дения едой и сытости, и способного производить отбор. Природа установила здесь горькое наказание, выража­ющееся в чувстве резкого неудовольствия, за вредное воздержание от еды; за правильный же прием пищи она

113

 выдает премию в виде чувства удовольствия. Таким об­разом, она принудила людей и животных выбирать по­лезную для них пищу и овладевать ею даже при труд­нейших обстоятельствах. Не менее бурно, нежели ин­стинкт питания, выражаются половое влечение и забота о потомстве. Если первый служит для сохранения осо­би, то последние направлены к сохранению рода; и тут побуждение, желание, настроение находятся в телеоло­гическом соотношении с целями природы. Столь же стихиен и могуществен и третий круг побуждений: за­щитных, связанных с рефлекторным механизмом. Фор­ма у них двоякая. На вредные вмешательства они либо отвечают движениями, отражающими нападение, либо реагируют путем движений спасательного бегства. В жи­вотном мире с этими инстинктами связаны самые при­чудливые рефлекторные механизмы. Встречаются жи­вотные, выделяющие отвратительного запаха жидкость;

другие притворяются мертвыми или же стараются испу­гать врага резким изменением своей внешности.

Моральное воспитание человечества основывается прежде всего на том, что в общественном порядке его эти всемогущие инстинкты подвергаются регулирова­нию. Они совершают регулярную работу и получают соответственное удовлетворение; таким образом осво­бождается место для развития деятельности духовных побуждений и стремлений, возрастающих в рамках об­щества до чрезвычайной силы. Стремление к властво­ванию и развивающееся из него в истории культуры стремление к приобретению собственности основаны на природе самой воли. Ибо воля свободно развертывает­ся лишь в сфере своей власти. Поэтому-то эти побуж­дения и все вытекающие из них отношения исчезнут, вопреки всяким мечтаниям, лишь вместе с самим чело­вечеством. Они сдерживаются общественными чувства­ми, потребностью в общении, радостью от признания

114

со стороны остальных людей, симпатией, удовольстви­ем от деятельности и результатов ее. Во всей этой обшир"011 области духовных побуждений, стремлений и чувств, боль и радость всюду находятся в телеологи­ческом соотношении на пользу особи и общества.

Такова гипотеза, благодаря которой биологическое рассмотрение расширяет субъективную имманентную целесообразность душевной и структурной связи, дан­ной во внутреннем опыте, до объективной целесообраз­ности. Вместе с тем она может служит примером того значения, какое имеет обсуждение гипотез для расши­рения горизонта описательной и расчленяющей психо­логии. Я вновь подбираю нить. Я показал, каким обра­зом структура душевной жизни, связующая воедино раздражение и реагирующее на него движение, имеет свой центр в пучке побуждений и чувств, исходя из которых измеряется жизненная ценность изменений в нашей среде и производится обратное воздействие на него. Оказалось далее, что всякое понятие целесооб­разности и телеологии выражает лишь то, что содер­жится и испытывается в этой жизненной связи. Целе­сообразность вовсе не есть объективное природное по­нятие; оно лишь обозначает испытываемый в побужде­нии, удовольствии и боли род жизненной связи в жи­вотном или человеческом существе. Рассматриваемое изнутри биологическое единство жизни стремится вос­пользоваться условиями своей среды для достижения чувства удовольствия и удовлетворения побуждений. Рассматриваемое извне и с точки зрения вышеприве­денной гипотезы, это единство со всеми его чувствами и побуждениями приноровлено к самосохранению и к сохранению вида. Объединение столь различных про­цессов представления, чувствования и ведения в такого рода связь составляет структуру душевной жизни. Притом это соединение воедино столь разнородных

115

 процессов устанавливается не на основании заключе­ний, а является наиболее жизненным опытом, на какой мы вообще способны. Весь прочий внутренний опыт в нем уже заключен. Целесообразность есть переживае­мое основное свойство этой связи, соответственно кото­рому эта связь имеет тенденцию выявить жизненные ценности в удовлетворении и в радости.

Эту связь нашей душевной жизни, данную нам во внутреннем опыте, можно пояснить и подтвердить обзо­ром ее нахождения и ее функций во всем животном цар­стве. Подобного рода обозрение имеет свою ценность, даже независимо от, — хотя и гипотетического, но по­чти неизбежного, — допущения развития, совершающе­гося в органическом мире.

Вся система животного и человеческого мира пред­ставляется развитием этой простой основной структуры душевной жизни в возрастающей дифференциации, увеличении самостоятельности отдельных функций и частей, равно как и в усовершенствовании их соедине­ний между собой. При трудности истолкования душев­ной жизни животных это проще всего, так сказать, вычитывается в их нервной системе. Комочек прото­плазмы, не обладающий ни нервами, ни мускулами, уже реагирует, однако, на раздражение. Если я приве­ду амебу в соприкосновение с твердой крупинкой, она выпустит части, которые растянутся, захватят крупин­ку и возвратятся обратно к главной массе. У гидры те же клетки являются вместе с тем носителями чувстви­тельных и двигательных функций. У прелестных ме­дуз, стаями плавающих в морских волнах, орган ощу­щения уже отделен от органа движения. Таким обра­зом, в животном мире развитие идет по направлению к двум кульминационным точкам: одну из них составля­ют членистоногие, к ним принадлежат четыре пятых всех видов животных и над многообразием их форм

116

воздымаются высокоразвитые пчелы и муравьи. Другой кульминационный пункт — позвоночные, телесная орга­низация которых присуща и нам. Тут налицо высоко­развитая нервная система; центральные части ее уста­навливают и поддерживают весьма совершенную связь между чувствительными и двигательными нервами, и система эта является носительницей высокоразвитой ду­шевной структуры.

Попытаемся теперь резюмировать наиболее общие свойства этой внутренней структуры душевной жизни.

Изначально и всюду, от элементарнейших до выс­ших форм своих, психический жизненный процесс есть единство. Душевная жизнь не слагается из частей, не составляется из элементов; она не есть некоторый ком-позитум, не есть результат взамен действующих атомов ощущений или чувств, — изначально и всегда она есть некоторое объемлющее единство. Из этого единства дифференцировались душевные функции, остающиеся, однако, связанными с их общей душевной связью. Факт этот, высшей степенью выражения которого яв­ляется единство сознания и единство личности, реши­тельно отличает душевную жизнь от всего телесного мира. Опыт этой жизненной связи просто исключает учение, согласно которому психические процессы пред­ставляют собою отдельные несвязанные репрезентации физической связи процессов. Всякое учение, идущее в этом направлении, вступает в интересах гипотетичес­кой связи в противоречие с опытом.

Указанная психическая внутренняя связь обуслов­ливается положением жизненной единицы в окружаю­щей ее среде. Жизненная единица находится во взаи­модействии с внешним миром; особый род этого взаи­модействия может быть обозначен с помощью весьма общего выражения, — (которое должно быть здесь лишь описанием факта, который в конечном итоге мо-

117


 жет быть действительно раскрыт и затем описан лишь применительно к человеку, насколько это доступно на­шему опыту), — как приспособление психофизической жизненной единицы и обстоятельств, при которых про­текает ее жизнь. В этом взаимодействии совершается соединение ряда сенсорных процессов с рядом двига­тельных. Жизнь человеческая в наивысших ее формах также подчинена этому важному закону всей органи­ческой природы. Окружающая нас действительность вызывает ощущения. Последние представляют для нас различные свойства многообразных причин, лежащих вне нас. Таким образом, мы видим себя постоянно обусловленными, телесно и душевно, внешними причи­нами; согласно приведенной гипотезе, чувства выража­ют ценность воздействий, идущих извне, на наш орга­низм и на нашу систему побуждений. В зависимости от этих чувств интерес и внимание производят отбор впе­чатлений. Они обращаются к определенным впечатле­ниям. Но усиленное возбуждение сознания, имеющее место во внимании, само по себе является процессом. Оно состоит только в процессах различения, отожде­ствления, соединения, разделения, апперцепции. В этих процессах возникают восприятия, образы, а в дальней­шем течении сенсорных процессов — процессы мысли­тельные, благодаря которым данная жизненная едини­ца получает возможность известного владычества над действительностью. Постепенно образуется прочная связь воспроизводимых представлений, оценок и воле­вых движений. С этого момента жизненная единица не предоставлена более игре раздражении. Она задержи­вает реакции и господствует над ними, она делает вы­бор там, где может добиться приспособления действи­тельности к своим потребностям. И что важнее всего:

там, где она эту действительность определить не мо­жет, она к ней приспособляет свои собственные жиз-

118

ненные процессы и владычествует над неуемными стра­стями и над игрой представлений благодаря внутрен­ней деятельности воли. Это и есть жизнь.

Третьим основным свойством этой жизненной связи является то, что члены в ней связаны между собою не так, что они могут быть выведены один из другого согласно господствующему во внешней природе закону причинности, т.е. закону о количественном и каче­ственном равенстве причины и следствия. В представ­лениях не заключается достаточного основания для перехода их в чувства; можно вообразить существо, обладающее лишь способностью представления, кото­рое в пылу битвы было бы равнодушным и безвольным зрителем собственного своего разрушения. В чувствах не заключается достаточного основания для перехода их в волевые процессы; можно вообразить то же суще­ство, взирающим на происходящий вокруг него бой с чувством страха и ужаса, тогда как эти чувства не выливаются в защитные движения. Связь между этими разнородными, не выводимыми одна из другой состав­ными частями, есть связь sui generis. Название целесо­образности не разъясняет природы ее, а выражает лишь нечто, содержащееся в переживании душевной связи, и притом выражает его не полно, а лишь в концептивном сокращении.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

РАЗВИТИЕ ДУШЕВНОЙ ЖИЗНИ

Вторая охватывающая связь, проникающая нашу ду­шевную жизнь, дана нам в развитии последней. Если структура душевной жизни как бы простирается во всю ее ширину, то развитие проходит по длине ее. Поэтому в описательной психологии этому предмету полагалось бы отвести особую подробную главу, что и делалось часто з прежних, более уделявших места описанию, психологиях; здесь же достаточно будет указать на это дополнение к учению о структурной связи.

Оба рода связи обусловливают друг друга. Разви­тие человека нельзя было бы понять без проникновения в широкую связь его существования: больше того, ис­ходной точкой всякого изучения развития является это постижение связи в развитом уже человеке, а также анализ его. Только здесь и дана зримая при ярком днев­ном свете и основанная на внутреннем опыте психолога действительность, между тем как относительно полу­мрака начального развития мы получаем лишь малодос­товерные сведения путем эксперимента и наблюдения над детьми. С другой стороны, связь истории разви­тия изъясняет связь структуры. Объединяя оба метода рассмотрения, описательная психология стремится до-

120

полнить описание и анализ зрелого и законченного типа человека как бы общей биографией этого типа. Подобно этому мы и отдельного человека, как бы близок он нам ни был, можем вполне понять только узнав, как он стал самим собой.

Методический ход познания этой истории развития иной, нежели ход самой жизни или изложения этого хода. Само познание может идти лишь обратным путем аналитически от приобретенной связи душевной жизни к условиям и факторам ее развития. Если мы рассмот­рим способы, употребляемые нами при изучении исто­рии развития конкретной особи, мы убедимся, что они одинаковы. Нам необходимо прежде всего добиться из­вестного понимания высшей точки индивидуального развития, а затем уже определить ступени, хотя, с дру­гой стороны, знание этих прежних ступеней проливает более яркий свет на сложившуюся индивидуальную ду­шевную жизнь. Свернутая жизнь на первых ступенях развития может быть понята, лишь если исходить из понимания того, что в общечеловеческом или в индиви­дуальном типе из нее обычно развивается. Ни один пре­подаватель не мог бы разобраться в душе мальчика, если бы не находил в ней зародышей того, что ему изве­стно из дальнейшего развития.

Для сложившейся душевной жизни необходимо изу­чить три класса условий ее развития. Душевная жизнь находится в некотором отношении обусловленности или соответствия к развитию тела, поэтому она зависит от воздействия физической среды и от связи ее с окружаю­щим духовным миром.

Эти условия влияют на структурную связь душевной жизни. Если бы в этой структуре и в ее 'движущих силах не было целесообразности, подвигающей ее вперед, то течение жизни не было бы развитием. Поэтому развитие человека так же мало может быть выведено из шопенга-

121

 уэровской слепой воли, как и из атомистической игры отдельных психических сил у последователей Гербарта или материалистов и полуматериалистов. Чувства и по­буждения, таким образом, составляют собственно дей­ствующую силу, движущую вперед; целесообразность и связь, в которой отношение этих чувств и побуждений находится к интеллектуальным процессам, с одной сто­роны, и к волевым действиям, с другой, придают возни­кающим таким образом душевным изменениям характер приспособления между индивидом и жизненными усло­виями; возрастающая расчлененность душевной жизни увеличивается; центром развития становится приобре­тенная связь душевной жизни; таким путем образуется то объединяющее, постоянное и целесообразное, что со­ставляет понятие развития.

Указанные в этих положениях отношения, в кото­рых находится идея развития, я поясню точнее. Так могут быть разъяснены отдельные понятия, объединен­ные в идее развития. Тем более, что внутреннюю при­чинную связь, в которой душевное развитие, как необ­ходимое следствие душевной структуры, сплетается с этой структурой, можно обнаружить вполне.

Из учения о структурной связи душевной жизни следует, что внешние условия, в которых находится индивид, будут ли они благоприятными или задержи­вающими, всегда вызывают стремление к созданию и поддержанию состояния удовлетворения побуждений и счастья. Но в то время, как всякое более тонкое разви­тие восприятии, всякое целесообразное образование представлений и понятий, всякое увеличение богатства чувственных реакций, всякое усиленное приспособле­ние движений к импульсам, всякое упражнение в бла­гоприятных направлениях воли и подходящих соедине­ниях средств и целей облегчает удовлетворение им­пульсов, осуществление приятных и отклонение непри-

122

ятных чувств - дальнейшим важным последствием структурной связи, на которой основываются эти при­чинные отношения, является возможность способство­вать и благоприятствовать таким более тонким диффе-ренциациям и более высоким соединениям в индивиде, что, в свою очередь, дает возможность достижения бо­лее богатого удовлетворения импульсов, более высокой полноты жизни и счастья. Когда связь составных час­тей душевной жизни оказывает такого рода действие на полноту жизни, удовлетворение импульсов и счас­тье, мы называем ее целесообразной. Следовательно, целесообразность, господствующая в душевной жизни, есть присущее последней свойство связи ее составных частей. Таким образом, не из лежащей вне нас идеи о цели выведена эта целесообразность, а наоборот, вся­кое понятие о действующей вне душевной жизни целе­сообразности выводится из этой внутренней целесооб­разности в душевной жизни. Оно перенесено оттуда. Оно заложено в нашей душевной структуре. Только благодаря такому перенесению мы называем какую-либо находящуюся вне нашей душевной структуры связь целесообразной. Ибо цели даны нам только в этой душевной структуре. Приспособление к ней мы находим на опыте только в ней самой. Эту целесооб­разность душевной структуры мы называем субъек­тивной и имманентной. Она субъективна, потому что переживается, дана в одном только внутреннем опыте. Она имманентна, потому что не основана ни на какой лежащей вне ее идее цели. Притом понятие субъектив­ной и имманентной целесообразности душевной струк-"ОФЫ двояко, т.е. оно заключает в себе два момента. Прежде всего, оно обозначает связь составных частей душевной жизни, способную вызвать, при изменяю­щихся внешних условиях, в которых живут все орга­низмы, богатство жизни, удовлетворение импульсов и

123

 счастье. Сюда примыкает второе понятие об этой целе­сообразности. Согласно ему, в структурной связи, при предпосылке изменяющихся жизненных условий, зало­жены задатки для ее усовершенствования. Усовершен­ствование это происходит в формах дифференциации и установления высших соединений. Но оно состоит именно в большей способности приводить к полноте жизни, удовлетворению импульсов и счастью. От этой субъективной имманентной целесообразности мы отли­чаем объективную, но точно так же имманентную. По­нятие о ней возникает путем гипотезы, если принять во внимание заложенное в структурной связи отношение привлечения этих субъективных состояний к сохране­нию индивида и рода. Это сохранение в известной мере оказывается связанным с привлечением приятных чув­ственных реакций, с удалением от неприятных и с удовлетворением импульсов. Тут мы сошлемся на при­веденные в предыдущей главе соображения. Но под­черкнем еще раз: в этой объективной имманентной це­лесообразности так же мало заключается допущение лежащей в основе этой связи целевой идеи, как и в субъективной. Эта трансцендентность целевой идеи есть лишь интерпретация, с помощью которой пытают­ся дать объяснение такой телеологической связи.

Перейдем к рассмотрению дальнейшего момента в идее развития. Понятие душевной жизненной связи находится в тесном отношении к ценности жизни. Ибо ценность жизни и состоит в душевной действительнос­ти, поскольку последняя находит свое выражение в чувствах. Для нас имеет ценность лишь пережитое в чувстве. Таким образом, ценность неотделима от чув­ства. Отсюда, однако, никак не следует, чтобы цен­ность жизни состояла из чувств, могла бы рассматри­ваться как скопление их и устанавливаться путем сло­жения их. Этого внутренний опыт не говорит. Наобо-

124

пот, ценными в нашем существовании являются вся полнота жизни, какую мы испытываем, богатство жиз­ненной действительности, которое мы предчувствова­ли, изживание того, что в нас заложено. Больше того, мы переносим эту ценность также и на жизненные от­ношения, которые нам приходится переживать, на взгля­ды и идеи, которыми мы в состоянии заполнить наше существование, на деятельность, которая выпадает нам на долю; видеть во всем этом лишь условия и поводы для чувств здоровому человеку невыносимо. Ему, на­против, кажется, что вся действительность жизни изме­ряется но своей ценности в чувстве. Теперь попробуем применить это понятие ценности жизни. Душевная структурная связь целесообразна потому, что она имеет тенденцию развивать, закреплять и возвышать жизнен­ные ценности.

Переходим к новому моменту. Целесообразность жиз­ненной связи, выражающаяся в создании и сохранении жизненных ценностей и в отталкивании того, что вред­но, вызывает под влиянием условий, в которых нахо­дится индивид, возрастающее расчленение душевной жизни. Начиная с побуждений и чувств, впечатления утилизируются для того, чтобы привести к владычеству над жизненными условиями. Вследствие чувственного участия в этих впечатлениях интерес и внимание задер­живаются на них, возникают соответственно примени­мые образы восприятии, образуются типические пред­ставления, которые удобно для пользования репрезен­тируют внешние условия, развиваются мысли об отно­шениях сходства и причинности во внешнем мире. Опыт научает подрастающего правильнее производить сравнительную оценку жизненных ценностей; прочные отношения определений ценности дают единство жиз­ненного идеала, зарождающегося в глубинах индивиду­альности. Жизненные идеалы юноши и его мечты о бу-

125

 дущем в тяжкой борьбе приспособляются к власти ве­щей. Возникает власть взрослого человека в его жиз­ненной сфере. Законченный и сознательный, он подни­мается над односторонней субъективностью юноши в признании связи действительных ценностей, которую он будет уже не создавать, а лишь развивать но мере своих сил. Это признание предохраняет его от меланхо­лии по поводу гибели его юношеских идеалов, так как в связи ценностей действительности он находит сохра­нившимся то, что было подлинного в этих идеалах. Mezzo del cammin: на этой высоте жизни заканчивается также расчленение импульсов и чувств, получающих особые формы в жизненных сферах и их вещных соот­ношениях. То же расчленение происходит и в области воли. Я пользуюсь этим понятием расчленения, чтобы выразить, что живая связь является основой всякого развития, и что из этой структуры развиваются всякие дифференциации и более тонкие и более ясные соотно­шения так, как из зародыша развивается расчленение животного существа. И ввиду того, что соединения так же переходят в прочное владение душевной жизни, как и представления, вместе с этим расчленением образует­ся и приобретенная связь душевной жизни и ее господ­ство над отдельными сознательными процессами. Про­цессы, в которых это происходит, совершаются вплоть до глубокой старости. Затем живая восприимчивость застывает. В приобретенной душевной связи прошлое одерживает победу и замыкается от новых действитель-ностей, власть переходит к воспоминаниям. Акты, в которых совершается это развитие, создают нечто, чего нельзя установить в прежних состояниях, они выстав­ляют новые ценности. Как они, однако, различны! На­ряду с творческими синтезами науки возникает художе­ственное образование символов для движений внутрен­ней жизни или односторонняя фиксация страстного на-

126

иряжения воли, с которым трагика жизни вступает в закономерное развитие.

Сведем воедино рассмотренные моменты. Структур­ная связь, целесообразность, жизненная ценность, ду­шевное расчленение, развитие приобретенной душевной связи и творческие процессы, - все это находится во внутреннем взаимоотношении. Если мыслить все эти моменты в деятельности, то возникает развитие. Суще­ство, в котором эти жизненные моменты взаимодейству­ют, развивается. Развитие возможно только там, где в основе лежит структурная связь. Это справедливо до такой степени, что и коллектив человечество потому только обладает развитием, что взаимодействие отдель­ных структур выражается в своего рода структуре цело­го, в обществе. Из этого соотношения вытекают отдель­ные основные свойства развития. Последнее есть преж­де всего поступательное движение, спонтанное измене­ние в живом существе, так как в нем импульсы состав­ляют агент, движущий это существо вперед. Vita motus perpetuus. Поэтому всякое душевное развитие состоит в обусловленной изнутри связи изменений во времени. Но между тем как внутренние импульсы действуют по­стоянно, переходя со ступени на ступень, возникает второе основное свойство всякого развития, его непре­рывность. Так как, далее, целесообразность есть характер душевной структуры, то отсюда вытекает еще другое ос­новное свойство развития — его телеологическая связь. Развитие имеет тенденцию вызывать жизненные ценнос­ти. Из того, как двояко действует душевная структурная связь, здесь вытекает самое замечательное соотноше­ние, какое имеет место в человеческом развитии. Вся­кий период жизни обладает самостоятельной ценнос­тью, ибо каждый из них, соответственно своим особым УСЛОВИЯМ, способен быть исполненным оживляющими, повышающими и расширяющими существование чув-

127

 ствами. Та жизнь была бы совершеннейшей, в которой всякий момент был бы исполнен чувства своей самодов­леющей ценности. Очарование, которым веет на нас от жизни Гете, этим и объясняется. По той же причине он является величайшим лириком всех времен. Руссо, Гер-дер и Шлейермахер развили это положение теоретичес­ки. Они только выразили в одной формуле то, что по­эзия всех времен умела делать наглядным в вырази­тельных картинах. В особенности роман развития, как и возникающая рядом с ним драма развития, совершен­но новая форма драмы, полная зародышей великого по­этического будущего, — взялись выставить воочию са­мостоятельную ценность отдельных периодов в жизни человека. Развитие складывается из отдельных жизнен­ных состояний, из которых каждое стремится добыть и задержать за собой свою особую жизненную ценность. Бедно то детство, что приносится в жертву зрелым го­дам. Неразумен счет с жизнью, неустанно подгоняющий вперед и делающий нынешнее средством для будущего. Ничто не может быть ошибочнее, нежели поставить це­лью развития, составляющего жизнь, зрелый период, для которого все прежние являются лишь средством. Да и как им служить к достижению цели, столь неясной для всякого! Наоборот, в самой природе жизни заклю­чается тенденция насытить всякий момент полнотой ценности. Но мы видим, как из целесообразности ду­шевной структуры вытекает еще другое отношение жиз­ненных ценностей к развитию. Может казаться, что это отношение находится в противоречии с первым, но в действительности оно лишь составляет его дополнение. Состояния, образующие ряд развития, являются, вслед­ствие действенности целесообразной структурной свя­зи, процессом увеличивающегося приспособления путем дифференциации, возрастания и более высоких соеди­нений. Очень важно, чтобы в этом обширном пронес -

128

се элементарнейшие импульсы теряли благодаря пра­вильному удовлетворению свою остроту и энергию и ос­вобождали таким образом место для побуждений выс­ших. Именно в силу этой связи возрастающего ряда эти состояния и образуют развитие. Они целесообразно связаны между собою так, что с течением времени дос­тигается возможность более богатого и широкого раз­вертывания жизненных ценностей. В этом и состоит природа развития в человеческом существовании. Вся­кий период жизни имеет свою ценность; но с поступа­тельным течением жизни развивается все более расчле­ненный склад душевной жизни, которому доступны все высшие соединения. Явление это способно возрастать до крайних границ глубокой старости. На этом основа­но так часто превозносимое счастье старческого возрас­та и его моральное значение. О Канте рассказывают, что в старости он уже не в состоянии был воспринимать чужой круг мыслей. У Фридриха Великого в его поста­новке практических жизненных задач проявляется та­кая же резкая замкнутость. Внутренняя форма жизни окостенела. Физическая энергия постоянно уменьшает­ся, уменьшается и живое взаимодействие с внешним миром и с другими людьми; подобно всем прочим организмам, старческое тело подлежит общему закону уменьшения, но тем не менее и независимо от этого до конца может возрастать обширный процесс развития господствующей массы идей, расчлененной духовной организации, укрепления склада душевной жизни. От­сюда вытекает важнейший закон, объединяющий в одно целое моменты и периоды развития человеческой жиз­ни. Развитие в человеке имеет тенденцию привести к прочной связи душевной жизни, согласованной как с общими, так и с особыми условиями жизни. Все процес­сы душевной жизни взаимодействуют, чтобы привести к такой связи в нас. Также и по отношению к главнейшим

129


 нарушениям душевного равновесия эта целесообразная связь содержит в себе восстановительную силу.

Все, — как условия, в которых мы находимся, так и определяемая ими душевная структурная связь, -содействует выработке склада душевной жизни. Разли­чение и разделение также создают отношения и тем самым служат соединению. Различение неразрывно связано с осознанием степени различия, иначе говоря, с положительным соотношением. Отрицательное суж­дение, как исключение какого-либо предположения, служит установлению более правильных соединений. Неудовольствие, отвращение и защита, вся игра враж­дебных, отвращающих и защитных аффектов, вся энергия неприязненных волевых действий служат со­знательному выделению существования, на котором покоится душевное формирование. Поэтому без стра­дания, которое пессимисты, чтобы подвести отрица­тельный итог ценности жизни, столь неразумно проти­вополагают радости, между тем как последняя есть нечто качественно совершенно отличное, — без этого страдания не могла бы сложиться душевная жизнь и законченная полноценная индивидуальность. Этот ре­зультат человеческого развития психология видит в господстве приобретенной душевной связи, определяю­щей все действия и даже помыслы. Все человеческое развитие не может дать больше, нежели образование такой связи, которая суверенна, приспособлена к усло­виям существования, закончена в самой себе и значи­тельна. Все это заключалось в словах Наполеона о Гете: "Voila un hoinme". Характер составляет лишь одну сторону, хотя и важнейшую, этой завершенности. Во всей земной действительности такой склад души является высшим достижением. В этом смысле Гете называл личность высшим счастьем для детей земли. Трансцендентальная философия отыскивала условия

130

'1ЛЯ этой внутренней формы личности. Одно из усло­вий этой синтетической способности в нас заключается прежде всего в формуле единства сознания. Но транс­цендентальная философия копает глубже. И, в конце концов, ее необычайное могущество в европейском мышлении покоится па том, что ее формулы in abstrac-to противопоставляли синтетическое, спонтанно офор-мливающее, трансцендентальный синтез апперцепции, эмпирическому душевному агрегату, который создает непостижимость характера, гения и героя. Недочетом ее было лишь то, что она сначала абстрактно отыскива­ла поступательное и творческое в интеллектуальных процессах, а затем, совершенно отдельно от последних, расчленяла другие стороны человеческой природы. В противоположность этому мы исходим от структур­ной связи. Эта связь и выявляет целесообразность во внутренней форме жизни. Этот образ душевной жизни, осуществляющийся в течение ее нормального развития и представляющий собой развитие ее первоначальной структуры, исполнен темп же чертами внутренней це­лесообразности, что и простейшее проявление этой структуры. Это означает только, что то отношение, в котором импульсы возбуждаются впечатлениями, в ко­тором ценность их переживается в чувствах, в котором совершается приспособление к ним внешнего мира, — что это отношение, которое мы в действии его на чув­ство и импульсы обозначаем словом целесообразность, достигает в период жизненной зрелости высшего воз­можного для него в данной индивидуальной жизни за­вершения. Ибо наиболее единящее оформление допуска­ет наибольшее развитие целесообразно действующей силы в индивиде, причем это единство тем ценнее для самосохранения и чувства жизни, чем тоньше та диффе­ренциация и чем выше тот рост отдельных структур, которые составляют материал этого высшего единения.

131

 Теперь можно окончательно определить точку зрения описательной психологии на учение о развитии. Объяс­нительная психология должна была бы сделать выбор между гипотезами, спорящими друг с другом о природе процесса развития; описательная психология избегает этих гипотез, возвращающих нас к глубочайшим проти­воречиям человеческого миропонимания. Она повеству­ет о том, что она находит, и выдвигает на первый план регулярную смену процессов, имеющих место в челове­ческих индивидах. Подобно тому, как ботаник должен прежде всего описать смену процессов следующих друг за другом в развитии дуба, с того момента, когда желудь пускает в земле ростки, и до момента, когда желудь вновь отделяется от дерева, - так, совершенно так, пси­холог в законах развития и в единообразиях смены в душевной структуре описывает жизнь последней. Эти законы развития и эти единообразия он добывает из со­отношений между средой, структурной связью, жизнен­ными ценностями, душевным расчленением, приобре­тенной душевной связью, творческими процессами и развитием: моментами, наглядно данными во внутрен­нем опыте, дополняемом опытом внешним, безо всякого привлечения гипотетических причинных отношений.

Если же в противоположность этому описательному методу попытаться создать объяснительную теорию, стремящуюся проникнуть по ту сторону внутреннего опыта, то совокупность однозначно определяемых внут­ри-психических элементов окажется недостаточной для разработки проблемы; поэтому сторонники объясни­тельной психологии, ограничивающиеся подобными пси­хическими элементами в своих конструкциях, обычно обходят учение о развитии душевной жизни. Объясни­тельная психология должна либо вставить человеческое развитие во всеобщую метафизическую связь, либо дол­жна стремиться постичь его в общей связи природы.

Для уразумения метафизической MPO))UU можно ис­ходить из выражения "развитие"; последнее обозначает развертывание, в постоянной смене процессов, того, что заключено в зародыше, вплоть до жизненной структу­ры, в которой значительное богатство членов связано в жизпедейственное целое. Здесь, следовательно, заклю­чается та мысль, что между связью структуры в началь­ном пункте и конечным расчленением этой связи суще­ствует соотношение, согласно которому точка заверше­ния и конец заложены в самом начале, и что в заверше­нии лишь проявляется то, что содержалось в начале. Далее, тут заключается мысль, — которой в только что изложенном еще нет, — что с точки зрения единого дей­ствия развитой структуры начало представляется в виде зародыша, развивающегося но направлению к некото­рой цели. Отсюда следует, что мы можем рассматри­вать эту кульминационную точку как цель, которая осу­ществляется в развитии. Таковы эмпирические факты, из которых Аристотель впервые вывел метафизическое понятие развития, которое затем перешло границы вся­кого опыта. Сущность этого метафизического понятия заключается в том, что только что указанные наиболее общие черты развития, присущие как органическому миру с душевной жизнью, так и историческому процес­су, переносятся в космическую потенцию. Это происхо­дит как у Аристотеля, так и у Лейбница, как у Шеллин­га, так и у Гегеля. Но и в этой мировой потенции для нас заложена та же загадка, которая лежит и в конкрет­ном развитии: нечто, чего еще нет, но что с течением времени переходит из небытия в существование. Имеет­ся зародыш, и в нем возникает в какой-то момент наше известное нам сознание. Из общей непостижимой чув­ственной энергии образуются отдельные знакомые нам чувственные энергии. Именно поэтому воображают, что из понятия развития можно все вывести - ибо в этом

132

133

 неопределенном, загадочном, преисполненном противо­речий понятии заложены все возможности.

Ближайшая область владычества сстественно-науч но/.о опытного понятия о развитии лежит в органи­ческом мире. Сюда относится не только история каж­дого органического индивида, но и прослеживаемая смена органических форм во всем органическом цар­стве также гипотетически подводится под это понятие, а равным образом постоянство этого понятия в органи­ческом мире, которое не может быть обнаружено эмпи­рически, устанавливается путем гипотетических допол­нений. Если потребовать объяснения эмпирического положения вещей, то и тут натолкнешься на одни гипо­тезы. Прежде всего развитие в органическом мире мо­жет рассматриваться как особый случай результатов, вызываемых вообще механизмом системы неизменных единств. Но можно также тот факт, что достигнутое состояние становится условием дальнейшего повыше­ния жизненных функций, попытаться каким-либо об­разом свести к единообразному основанию. Последнее образует тогда объяснительное основание появления принципа подъема в органическом мире. Оба объясне­ния одинаково гипотетичны.

Но вот в рамках этого органического мира и в его системе возрастающих степеней развития появляется душевная жизнь. Появление ее представляет собою ве­личайшую загадку, перед которой бессильны все сред­ства познания природы. Эмпирически мы можем уста­новить ее только на основании появления движений, вызываемых раздражениями и по принципу структу­ры. Душевная жизнь эта идет в возрастающем разви­тии параллельно порядку ступеней в царстве органи­ческих тел. Совершенно также отдельная животная или человеческая особь развивается согласованно фи­зически и психически в периодах раскрытия, заверше-

134

ния и упадка. Но так как психическое развитие иоиа-тает во внутренний опыт и переживается так, как оно есть, то тут проявляются свойства процессов, которые не могут быть выведены никакими гипотезами из взаи­модействия постоянных физических единиц. Так же, как скорость тела не может быть изображена в виде суммы скоростей его частей, так и единое действие сравнения, суждения, предпочтения, образования идеа­лов не может быть выведено из внутренних состояний отдельных неизменных единиц через посредство их взаимодействия. Так есть, и никакое ухищрение мате­риалистической теории этого затемнить не может: усло­вием упомянутых действий является первоначальная связь, единство, к которому нельзя заключить из раз­дельных элементов и их действий. Пояснением к этому положению могут послужить изложенные в предыду­щей главе соображения, по которым структурная связь не является сращением отдельных действий, а наобо­рот, более тонкие расчленения дифференцируются из нее, а не уходят назад за нее. Но природа того един­ства, которое можно принять за условие-душевных процессов, нам совершенно неизвестна. Розыски этой природы выходят за границы нашего познания. Боль­ше того, раз нам неизвестно то, что скрывается позади телесных явлений, то не исключается даже предполо­жение, что действительность его объемлет также связь представления, чувствования и воления. Но, во всяком случае, в самой структурной связи души нам дан еди­ный субъект психического развития. Сюда примыкает изложенное выше рассуждение о том, что в этой связи импульсы составляют центр, дающий толчки к разви­тию вперед.

В отличие от физического развития природа психи­ческого развития прежде всего представляется со сто­роны отрицательного признака. Мы не в состоянии

135

 предсказать, что в душевном развитии последует за достигнутым уже состоянием. Мы можем лишь post factum указать основания того, что произошло. Исходя из мотивов мы не можем предсказать действия. Мы только можем впоследствии, исходя от действий, уста­новить мотивы аналитически. Мы не знаем, что мы внесем в грядущий день. Историческое развитие обна­руживает совершенно такой же характер. Именно в крупные творческие эпохи наступает подъем, который не может быть выведен из предыдущих ступеней.

Здесь подробное описание и анализ единообразии в ходе человеческой жизни достаточно подготовлены. На­лицо имеются величайшей ценности материалы для опи­сания и анализа истории человеческого развития. Ког­да в восемнадцатом веке в кругозор образованного об­щества вошло естественное понимание жизни, как бы естественная история жизни души, поэзия не могла не овладеть этим естественным способом рассмотрения че­ловеческого развития. Руссо, создатель нового рода по­эзии, Гете, Новалис, Диккенс, Келлер и многие другие создали отдельные типы таких историй развития. К это­му надобно присовокупить, что под тем же влиянием ориентации на естественную историю человека, про­шлый век и век настоящий создали современную био­графию. В известном смысле последняя является наи­более философской формой исторического изображе­ния. Человек, как изначальный факт всякой истории, составляет предмет его. Описывая единичное, оно в нем отражает общий закон развития. Какое неоценимое зна­чение имеют автобиографии: в "Антоне Рейзере" Фи­липпа Морица и в жизни Гете разработаны именно об­щие черты, свойственные различным возрастам жизни. Научную же обработку истории человеческого развития остается еще создать. Ей предстояло бы изучить влия­ние трех классов условий: телесного развития, влияния

136

физической среды и окружающего духовного мира. В том Я, которое при этих условиях развертывается, нужно уловить отношения душевной структуры из от­ношений целесообразности и ценности жизни к прочим моментам развития, — уловить, как из этих соотноше­ний выделяется господствующая связь души, "чеканная форма, которая живет и развивается"; т.е. это значит нарисовать картины возрастов жизни, в связи которых состояло это развитие, и совершить анализ различных возрастов по факторам, их обусловливающим. Детство, когда из структуры душевной жизни может быть выве­дена игра, как необходимое проявление жизни. Утрен­няя заря, когда выси и дали еще окутаны дымкой; все бесконечно; границы ценностей неиспытаны; над всей действительностью дуновение бесконечности; в первич­ной независимости и в свежей подвижности всех душев­ных побуждений, со всем будущим впереди, складыва­ются идеалы жизни. Затем, в противоположность это­му, в старческом возрасте, душевный облик властно господствует, между тем как телесные органы становят­ся немощными: смешанное и затихшее наджизнеиное настроение, вытекающее из господства много в себе пе­реработавшей души над отдельными состояниями духа;

это и сообщает особую возвышенность художественным произведениям, созданным в старости, как Девятая Сим­фония Бетховена или заключение гетевского Фауста.

* * *

Приобретенная связь душевной жизни, данная в раз­витом человеке и равномерно объемлющая образы, по­нятия, оценки, идеалы, установившиеся направления воли и проч., содержит в себе постоянные связи, едино­образно повторяющиеся во всех человеческих индиви­дах, наряду с такими, которые свойственны одному ка­кому-либо полу, расе, нации, сословию и т.д., наконец,

137

 отдельному индивиду. Так как у всех людей один и тот же внешний мир, то они и создают себе одну и ту же систему чисел, те же пространственные отношения, те же грамматические и логические соотношения. Так как все люди живут в условиях соответствия между этим внешним миром и общей им всем структурной связью души, то отсюда возникают одинаковые формы пред­почтения и выбора, одинаковые соотношения между целями и средствами, известные единообразные соотно­шения между ценностями, известные единообразные черты жизненного идеала, где бы это ни выступало. Формулы тождества разума у всех индивидов, предла­гаемые Шлейермахером и Гегелем, формула тождества воли у Шопенгауэра выражают в метафизической абст­ракции те же факты родства. В единообразии отдель­ных построений, создаваемых человеком, в обширных и всепроникающих связях, соединяющих эти построения в культурные системы, в постоянном существовании могущественных, связующих людей организаций, осно­ванных на родстве людей между собой, — во всем этом психология находит постоянный и прочный материал, делающий возможным действительный анализ душев­ной жизни человека также и со стороны характеристики ее содержания.

Единообразная связь, простирающаяся таким обра­зом на структуру и на историю развития душевной жиз­ни, при более глубоком рассмотрении оказывается со­держащей в себе правила, от которых зависит формиро­вание индивидуальностей.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ИЗУЧЕНИЕ РАЗЛИЧИЙ ДУШЕВНОЙ ЖИЗНИ. ИНДИВИД

Познание природы и ценности индивидуальности медленно развивалось в европейском человечестве. Со­крат первый возвышается до осознания внутреннего нравственного процесса, без которого невозможно об­разование законченной личности. Его "познай самого себя" было прежде всего направлено на единообразие в человеческой природе, но из этого общезначимого в нем, которое он выносил на свет знания, должно было выделиться то могучее, недоступное исследованию, что он назвал "даймонион" и что, несомненно, относится к сокровенной глуби субъективности. Отсюда Сократ для своих последователей, для Стой, для Монтепя и прочих стал типом обращения мышления к глубинам личности. Следующий крупный шаг вперед был сделан стоиками в идеале мудреца. В этом идеале автономная и замкнутая в себе личность возвышалась над горизон­том философского сознания. Подчеркивание воли в мышлении, ориентация на выработку убеждения, спо­собного придать действиям единство и сознание цели, ограниченность личности вовне путем превозможения силы внешних болей и наслаждений, возникающий та-

139

 ким образом идеал мудреца, обретающего центр тяже­сти внутри самого себя именно вследствие сознатель­ной силы замкнутой в себе ли4ности, вырабатываю­щейся под влиянием мысли, и более значительной, не­жели цари и герои, культ дружбы, в которой связь образуется благодаря сродству индивидуальностей, — все это черты стоической жизни и стоического мышле­ния, безмерно поднявшие ценность законченной гармо­нической личности и разъяснившие понятие о ней. Ког­да выдающиеся римские личности прониклись этим об­разом мыслей, возникло то чудесное соединение римс­кой воли и энергии с вытекающей из философии созна­тельной выработкой личности, овеянной радостным си­янием общественной грации греков, которое мы встре­чаем в век Сципионов; создалась направленная к выра­ботке личности безмерно действенная римская стоичес­кая литература; вместе с тем развилась поразительная способность к постижению индивидуальностей, выка­зываемая историком Тацитом. В этой исторической об­ласти возникло самоосознание христианства. Средневе­ковая литература созерцаний и размышлений продол­жила это направление. То, что принято называть откры­тием индивидуальности в эпоху Возрождения, было об­мирщением этого религиозного достояния.

Переход от постижения понятия замкнутой в себе гармонической личности, понятия, нашедшего, в конце концов, свое завершение в трансцендентальной филосо­фии, до понятия об индивидуальности, существующего в настоящее время, этот переход совершился, прежде всего, в сфере немецкой трансцендентальной филосо­фии. Мориц, Шиллер, Гете подготовили пути, а в зак­лючение Гумбольдт и Шлейермахер сформулировали учение об индивидуальности. "В индивидуальности, — говорит Гумбольдт, — кроется тайна всякого существо­вания" (WW. 1, 20). "Всякая человеческая индивиду-

140

альноеть есть коренящаяся в явлении идея, в некото­рых случаях это до того ярко бросается в глаза, точно идея лишь затем приняла форму индивида, чтобы в ней совершить свое откровение. Если развить человеческую деятельность, то за вычетом всех определяющих ее при­чин остается нечто изначальное, не только не заглушае­мое этими влияниями, по даже претворяющее их, и в том же элементе заключается неустанно действующее стремление создать внешнее существование для его внут­ренней природы" (WW. 1, 22). Шлейермахер также ус­матривает в индивидуальности нравственную ценность, заложенную в мироздании; она исходит, как идейное целое, из божественного разума — откровение боже­ства. "Так как все нравственное должно быть установ­лено в отношении самого себя, как единичное, и вместе с тем оно должно быть отлично от всего прочего по по­нятию, то и отдельные люди изначально должны, по понятию, мыслиться отличными друг от друга, т.е. каж­дый должен быть своеобразным". "Понятие о каждом человеке, поскольку такое понятие о единичном выпол­нимо, есть новое понятие". ("Этика", § 131). "Боль­шинство индивидов не было бы нравственными, если бы бытие разума в каждом из них не было иным, неже­ли в остальных". "То, что составляет разум, как душу отдельного человека, должно также носить характер своеобразия и быть для него законченным".

Мы делаем различия. Учение о ценности индивиду­альности является выражением немецкой культуры того времени и, в определенных границах, остается социаль­ной и этической истиной, которая не может более быть утраченной. Утверждение же, будто эта ценность инди­видуальности указует на ее отношение к божеству, что, поэтому, она должна быть мыслима как нечто изначаль­ное, единоположное, вытекающее из божественного ми­ропорядка, — на это утверждение нельзя смотреть ина-

141

 чс, как на недоказуемое метафизическое толкование фактов этики. Оно относится к метафизическим концеп­циям, выходящим из границ того, что подлежит опытно­му познанию. Оно символически истолковывает внут­ренний опыт и прикрепляет его к субстанциальной под­почве.

В противоположность этому задача описательной психологии состоит в том, чтобы собрать наш опыт от­носительно индивидуальности, создать терминологию для описания ее и произвести анализ. Если метафизи­ческая теория сопоставляла рядом общее и индивиду­альное вне всякого отношения друг к другу, или в од­ной только эстетической связи, то именно раскрытие отношений, в которых особое находится к общему, яв­ляется единственным средством дать выражение инди­видуальности, как в изображении историка или поэта, так и в размышлениях житейского опыта. Вспомога­тельные средства для изображения этого особого описа­ние находит только в общих понятиях, выражающих, согласно своей природе, единообразие в особом. Чтобы постигнуть в мышлении и изобразить отношения, имею­щие место в особом, анализ может положить в основу лишь соотношения единообразного. Чтобы приблизить­ся к особому, он должен стремиться схватить именно те отношения, в которых оно находится к общему. Я хочу описать дюреровских Евангелистов; для этого я должен пользоваться общими понятиями, предоставляемыми учением об изобразительном искусстве; я должен также говорить о темпераментах, о понимании их в эпоху Дюрера. Если же я хочу анализировать это произведе­ние искусства, то я должен вызвать в моем сознании вспомогательные средства, которыми живопись пользу­ется для изображения великих характеров всемирной истории, Иоанна или Петра; я должен представить при­роду идеальных групп, изображающих нескольких все-

142

мирно исторических лиц в состоянии совершенного по­коя, связанных между собою не историческим действи­ем, а лишь идеальными отношениями; затем в заклю­ченные во всем этом общие соотношения абстрактных фактов, принадлежащие к области учения о живопи­си, я должен вчлснить конкретные особенности отно­шения Возрождения к подобным предметам; Леонар­до, Микельанджело, Рафаэль, Дюрер и др., в качестве представителен особых типов изображения и живопис­ной обработки идеальных групп исторически значи­тельных персонажей, должны быть подведены под ха­рактер Возрождения, и в заключение произведению Дюрера должно быть указано соответствующее его ин­дивидуальности место. Таким образом, везде отноше­ния общих фактов к индивидуальному есть то, что де­лает возможным анализ последнего.

Главное положение, выражающее это отношение, мо­жет быть аналитически установлено каждым на разви­той индивидуальности. Индивидуальности отличают ся друг от друга не наличием в одной из них качествен­ных определений или способов соединения, которые от­сутствовали бы в другой. Ни в одной индивидуальности нет класса ощущений или аффектов, или структурной связи, которых не было бы в другой. Нет лиц, — за исключением случаев, явно отступающих от нормы, — которые видели бы только какой-нибудь определенный подбор цветов, или видели бы их больше, нежели дру­гие, или не связывали бы чувства удовольствия с ощу­щениями цвета и со звуковыми сочетаниями, или были бы неспособны чувствовать гнев или сострадание, или были бы не в состоянии отражать нападение. Единооб­разие человеческой природы выражается в том, что у всех людей (если дело только не в аномалиях и дефек­тах) встречаются одни и те же качественные определе­ния и формы соединений. Зато количественные соот-

143

 ношения, в которых они встречаю гся, чрезвычайно раз личны между собою; различия эти постоянно связыва­ются в новые сочетания, и на этом то и основываются различия индивидуальностей.

Из этих количественных различий и соотношений возникают и такие, которые выступают, как черты качественные. На одной школьной скамье сидят рядом мечтатель, повеса, сума переметная, тяжеловоз, упря­мец. То, что мы обозначаем этими выражениями, есть господствующие качественные черты или типические сочетания их. При ближайшем рассмотрении оказыва­ется, что это — черты, которые встречаются у каждого, но, напр., у упрямца или мечтателя они достигают осо­бой силы; или же, что — это количественные определе­ния быстроты, последовательности, смены и т.д., как у сумы переметной, или сочетания количественных опре­делений, как у повесы, — словом, здесь количествен­ные определения везде приобретают в глазах и на языке наблюдателя характер качественный, не претерпевая при этом никакого изменения в своей истинной приро­де. За одним игорным столом сидят корыстолюбец, за­гадочная натура, развратник, хлыщ. В обозначениях "корыстолюбец" или "развратник" прежде всего под­черкивается степень могущества одного из душевных импульсов и власти его над остальными. Под загадоч­ной же натурой мы разумеем, пытаясь развить далее гетевскую мысль, такую натуру, которая не может быть ясно понята потому, что несоответствие между ее стрем­лениями и ее действительными достижениями, между требованиями, предъявляемыми ею к жизни и ее спо­собностью действенно влиять на жизнь, — что это несо­ответствие заставляет ее переливаться столькими крас­ками, что наблюдатель теряется. Это и есть одна из форм известного злополучного несоответствия между силой благородных чувств и бессилием реакции на дей-

144

ствия, откуда загсм вытекают несоразмерные требова­ния, основанные на высоких чувствах и неспособность приносить пользу другим людям и давать им счастье. Таким образом, и тут мы имеем дело с соотношением количественных определений.

По второму основному положению, эти сочетания подлежат определенным правилам, ограничивающим возможности одновременного выступления количе­ственных различий в отношениях. Из положения трех терминов, из распределения качественных и количе­ственных различий суждения в большой и малой по­сылке можно огвлеченно вывести таблицу всех возмож­ных сочетаний больших и малых посылок в заключе­ния, но отсюда отнюдь не следует, что все эти сочетания возможны: вопрос решается логическими условиями, лежащими значительно глубже. Подобно этому из соче­таний количественных различий в соотношениях, от­влеченно возможных в душевной связи, в какой-либо отдельной индивидуальности возможны нс все. Количе­ство возможных сочетаний значительно больше, неже­ли принято думать. Полагают обычно, что с высокой степенью благочестия окажется связанной и столь же высокая степень положительности и верности. Однако это не обязательно. Соня-лежебока на школьной скамье оказывается в игре предводителем самой отчаянной компании. Ненапрасно убеждают учителей наблюдать своих учеников также и во время игр, чтобы дополнить наблюдения, сделанные в классе. Различные степени энергии, проявляемые в ответ на возбуждения со сторо­ны игр, — в одном случае много ниже, а в другом много выше среднего уровня, - отлично уживаются в одной душевной связи. То, каким образом душевные особен­ности предполагают или исключают друг друга, зало­жено столь глубоко, что это недоступно взору обычного наблюдателя. Знание об этом дало возможность создать

145

 науку, заключающую в себе твердые правила для на­блюдения людей и для эстетического и исторического изображения их, — знание людей в их глубочайшей сущ­ности основываются на правильном суждении о том, ка­кие свойства могут и должны быть связаны между собой и какие взаимно друг друга исключают.

Здесь возникает одна из любопытнейших проблем в наблюдении человека. Чем ограниченнее кто-либо, тем охотнее он говорит о противоречиях в характере. Од­нако в определенном смысле это понятие применяегся и весьма сведущим наблюдателем над людьми. Что же обо­значает это выражение? Я готов сказать, что понятие о противоречиях в какой-либо индивидуальное! и всегда возникает из сравнения эмпирически данного с пред­ставлением о логически упорядоченной и целесообразно действующей душевной связи. Вот врач, имеющий пред­ставление о том, что полезно для здоровья, но постоянно действующий вопреки этим правилам; мы рассматрива­ем это как противоречие, — потому что это не соответ­ствует нашему идеалу логической и целесообразной свя­зи. Если мы зададим себе вопрос о том, почему мы в индивиде предполагаем целесообразную связь и в отсут­ствии ее усматриваем противоречие, и откуда происхо­дит это противоречие: мы усвоим себе двусторонность понятия индивида; этим мы приближаемся к заключи­тельному взгляду на природу индивидуальности.

Индивидуальное предрасположение заключается преж­де всего в количественных мерах и соотношениях мер, отличающих одного индивида от другого. Но в струк туре действует целесообразность, части этой структуры приходят в движение под влиянием импульсов, импуль­сы же в целом направлены к тому, чтобы при данных условиях способствовать жизни. Таким образом они постепенно приспособляются к этой цели. Упражнени­ем вырабатываются как бы пути для ведущей к удовлет-

146

liopeimo связи. Господствующее в личности политичес­кого деятеля честолюбие преодолевает застенчивость его повадки, которую при иных обстоятельствах трудно было бы победить. Если при наличии сильного интереса к истории память развита слабо, то пробел этот до изве­стной степени заполняется благодаря указанному инте­ресу. Таким образом, в индивидуальности действует прмщип единства, подчиняющего силы целевой связи. Гумбольдт и Шлсйсрмахср с полным основанием пыта­лись это выявить в своих метафизических формулах, как ни несовершенен был способ их выражения. Здесь выясняется право на эти формулы. Но оба они не ви­дят, что подпочва, на которой действуег этот принцип, состоит в неучитываемых, отдельных, частных количе­ственных определениях. Последние составляют как бы первовещество, претворяемое гармонически формирую­щим принципом, как своего рода эйдосом, в целостную индивидуальность. В таком сочетании фактических, ни­какой логикой не определяемых основ с целесообразно формирующей структурой, в которой они связаны, ин­дивидуальность является образом самого мира. Здесь понятие развития приобретает новую черту; частные и случайные особенности индивидуального склада раз­вертываются в этом развитии в единую и при данных условиях целесообразную связь.

Отсюда следует прежде всего, что во многих случаях противоречия в индивидуальности — лишь кажущиеся. Опи кажутся такими, когда за контрастирующими свой­ствами кроется целесообразная связь, ускользающая лишь от поверхностного взгляда. Так, например, долго­терпение, проявляемое какой-либо личностью, отнюдь не исключает с ее стороны взрыва бурного гнева по ка­кому-либо поводу. Живой интерес к игре у мальчика не исключает безучастности к учению. Подлинно противо­речащими друг другу являются, напротив, такие соот-

147

 ношения свойств, которые уничтожают логическую связь или целесообразиосгь. Так, например, у некоторых по­этов разнузданное воображение и идеальное стремление находится друг с другом в противоречии. Реформатор воспитания Руссо своих собственных детей отдавал в приют. Густав Адольф был героем протестантизма и вместе с тем упорно преследовал интересы своего швед­ского государства. Напрасно было бы пытаться устра­нить подобного рода противоречия у великих людей, как если бы они были людьми обыкновенными; сужде­ние, выводимое на основании наблюдения над последо­вательными средними людьми, неприменимо по отно­шению к таким широким натурам.

Если мы теперь пожелаем ближе определить приоб­ретенный нами взгляд на природу индивидуальности и ближе заглянуть в различные формы ее, то надо попы­таться очертить кру? количественных различий. В об­щем индивиды разнятся уже по степени своей духовно­сти; степени духовной жизненности простираются от натур духовно прозябающих до духовно творческих. В различных степенях интенсивности внутренних со­стояний дан уже первый круг более определенных раз­личий. Есть люди, страдающие от силы своего собствен­ного сострадания; в противоположность этому слишком хорошо известно, как слабо бывает сочувствие у многих людей, как у многих к впечатлению от чужого горя при­мешивается решительное чувство удовольствия. Даль­нейшее различие заключается в продолжительности состояний. У одного лица они проявляются толчками, у других они держатся долго и обычно с умеренной си­лой. Так, например, у одних, при жизненных неудачах, страдание и ненависть проявляются столь бурно, что, кажется, они на себя руки наложат; на другой день все изменилось, они даже расположены развлекаться. У дру­гих вызванная жизненной неудачей депрессия протека-

148

ст спокойно, но она точно сверлит и не прекращается, внезапно всплывая вновь, несмотря на новые впечатле­ния. Далее, существуют большие различия также в бы строте восприятия впечатлений. Кроме того, возбуж­дения разнятся также и по глубине, на которой они за­рываются, с тем, чтобы оттуда длительно влиять на все происходящее в душе. Этому соответствует распростра­нение их по всей области душевной жизни благодаря частому возврату и вступлению во все новые соедине­ния. Плоские натуры отдаются впечатлениям, позволяя одному вытеснять другое, тогда как в натурах глубоких впечатления утверждаются с большей силой. Плоские натуры — поверхностны, глубокие - постоянны. Одна­ко эти и иные различия в степени, длительности, повто­ряемости внутренних процессов, разделяющие индиви­дов друг от друга, составляют лишь первое основание индивидуальности. Они находят свое выражение также в различии темпераментов. Важно прежде всего то, ка­кие соотношения мер существуют в структуре душевной жизни между отдельными составными частями ее. Так как ядро структуры заключается в реакции на впечатле­ние, то наиболее глубоко идущее различие должно быть между теми, у кого преобладает восприимчивость впе­чатлений, и теми, у кого самодеятельно реагирует воля. Натуры, подверженные впечатлениям или разряжаю­щие впечатление в слова и жесты, совершенно отлича­ются от тех, которые отвечают на впечатления с самоде­ятельной силой и прямым волевым действием. Восприя­тие чувственных впечатлений также весьма различно, смотря по характеру отдельных областей внешних чувств. Здесь надо прежде всего различать прирожденные спо­собности. Затем существуют различия в процессах вос­произведения и дальнейших интеллектуальных процес­сах. В области чувств выступает фундаментальное раз­личие между дисколосом и эйколосом; в первом из них

149

 впечатления вызывают по преимуществу болезненные, а но втором — радостные душевные состояния. Из от­ношении импульсов и стремлении друг к другу, смотря по силе их, вытекают дальнейшие глубокие различия между индивидуальностями; так как здесь заключается средоточие душевной структуры, то большинство бро­сающихся в глаза различий тут и выступает наружу. И нигде незаметно с такой ясностью, как количествен­ные различия становятся основанием для различения индивидуальностей, различения, которому мы в нашем понимании придаем характер качественный. Типы чес­толюбца, тщеславного, сладострастника, насильника, труса — все они лишь выражают количественные соот­ношения, ибо система импульсов у них у всех одна, и характерные типы происходят только от соотношений меры. Соотношение меры, в которой способность вос­приятия находится в душе к реакции путем волевых действий, является также основанием для дальнейших важных различении. При этом безразлично, нормируют и направляют эти волевые действия мышление или они господствуют над чувствами, или только во внешних движениях управляют внешним миром. Один раз чело­век во власти впечатлений; разносторонняя восприим­чивость не дает возникнуть в нем прочным образовани­ям; вызванная впечатлениями игра чувств выражается в жестах, в смехе и плаче, в изменении душевного укла­да; другой раз в противоположность анархии впечатле­ний - монархическое руководство жизнью, силой воли;

сентиментальные натуры от этого отталкиваются, как от резкости, прямолинейности или трезвости,— в дей­ствительности же мужественное по-преимуществу жиз­ненное настроение является настроением человека тво­рящего и формирующего, в противоположность всесто­ронне воспринимающему, наслаждающемуся, подвиж­ному, охотно тешащему себя мыслью, что он глубже

150

чувствует потому, что предоставляет своему чувству свободу. Со старанием избегнуть напряжения воли час­то связывается ленность, неспособность к объективной нравственной оценке себя и других вследствие преобла­дания резких чувств по отношению ко всякому, кто тре­бует действия и напряжения вместо чувства; в итоге — тайное, обманчивое, скрытое стремление к выполнению побуждений чувственной жизни. Новые еще различия выступают в зависимости от того, что у одних отдель­ные действия в течение ряда годов или даже целого пе­риода жизни управляются из приобретенной связи в прочных отношениях дели и средств, тогда как другие беспокойно ищут все новых решений и заново налажи­вают отношения новых целей к средствам. Одни дей­ствуют по плану, - мирские люди! — другие на осно­вании правил, — нравственные, серьезные натуры! — третьи поступают демонически. Если обозреть совокуп­ность этих последних основ, обусловливающих разли­чия в индивидуальности, то, как мне кажется, в выше­изложенном дано доказательство общеобъемлющего по­ложения, что упомянутые основания всюду могут быть найдены в количественных различиях, и что таким об­разом в этих основаниях заложено бесконечное богат­ство различий.

К сказанному надо добавить, что в таких естествен­ных условиях нашего развития заключаются малоцен­ные составные части нашего образа поведения. Возра­стающая самостоятельность духовности, предпочтение длительных чувств радости, получаемой от последова­тельности, удовлетворения, получаемого от работы, са­мопожертвования , — все это лишь постепенно разрыва­ет железные цепи, которые накладываются на нашу ду­шевную жизнь естественными предупреждениями, пер­выми количественными соотношениями в системе на­ших импульсов. Но никогда они не разрываются до

151

 конца. Поэтому смешение таланта, естественного скла­да, характера заложено самой природой, и никакое раз­витие до гармоничной свободной целесообразности жиз­ни не в состоянии совершенно уничтожить эти корен­ные составные части нашего душевного существования. Вместе с тем здесь, рядом с возможностью развития до человеческой нормы, дана возможность извращения.

Классы возникающих таким путем различий образу­ются прежде всего теми сферами, где в единообразии человеческой природы отграничиваются друг от друга обособления. Возрастные различия здесь в соображе­ние принимать нельзя, так как они в отдельном инди­виде составляют развитие его. Наиболее общим из всех различий является различие пола. Это — предмет, спо­рам о котором, надо полагать, конца никогда не будет, объект поэзии, тесно связанный со всей литературой, оказывающий ныне огромнейшее практическое влияние на все важные жизненные вопросы. При настоящем состоянии нашей культуры наиболее основное разли­чие состоит, очевидно, в том, что у женщины жизнь чувства и мысли складывается на основании близко переживаемых отношений к семье, мужу, детям, тогда как мужчина под влиянием профессионального воспи­тания строит жизнь на более широких и объективных условиях, но зато менее непосредственно и интимно. Но вопрос о том, насколько подобные различия пред­ставляют собой последствия воспитания и насколько они являются непреодолимо данными предрасположе­ниями, может быть постепенно разрешен только путем воспитательного эксперимента, и всякий, кто занимает­ся человеческой природой, должен требовать возмож­ности для разносторонних опытов. Человеческие расы, нации, общественные классы, профессиональные фор­мы, исторические ступени и индивидуальности, — все они являются дальнейшими разграннчениями ииди-

152

видуальных различий в рамках единообразной челове­ческой природы. Лишь когда описательная психология исследует эти формы особенностей человеческой при­роды, будет найдено соединительное звено между нею и науками о духе. В науках о природе единообразное является господствующей целью познания; в пределах мира исторического вопрос идет об обособлении вплоть до индивида. По шкале этих обособлении мы не опус­каемся, а поднимаемся. Жизнь истории заключается в возрастающем углублении своеобразного. В ней заклю­чается живое отношение между царствами единообраз­ного и индивидуального. Не единичное само по себе, а именно это отношение управляет в ней. Выражением такого положения вещей является то, что умственное и духовное состояние целой эпохи может быть представ­лено в одном индивиде. Существуют репрезентативные личности. Задача педагогики, согласно которой воспи­татель в хорошо поставленной школе должен подгото­вить правильно понятую им индивидуальность ученика к подходящей для него профессии, также проливает свет на это отношение между расчленениями общего к индивидуальному; эта важнейшая задача разрешима только в том случае, если существует соотношение между индивидуальными задатками и крупными еди­нообразными системами общественной и профессио­нальной жизни.

Здесь выясняется также значение, какое описатель­ная психология индивидуальности имеет для истори­ческого изучения развития индивидуальности. Разви­тие это должно быгь обусловлено двумя моментами. Оно зависит от возрастания количественных различий в задатках. Но, как мы видели, индивидуальность не содержится уже в различиях, а лишь возникает из них путем сплетения их в единое подчиненное целесо­образности целое. Она не прирождена, как полагали

153

 Шлейсрмахср и Гумбольдт, а складывается лишь is процессе развития. Поэтому второе условие повыше­ния индивидуальности в обществе заключается во всем, что способно облегчить это сплетение в единое подчи пенное целесообразности целое. Возрастание количе­ственных различий обусловливается, в первую очередь, разделением труда и социально-политической дифферен­циацией. Повышение культуры действует в том же на­правлении; оно создаст более возбудимые и духовно более сосредоточенные существования, в которых коли­чественные различия увеличиваются с каждым поколе­нием. На сочетание данных количественных мер в целе­сообразное целое действует все, что способствует свобо­де и внутренней силе образований. Ослабление соци­ально-политических скреп в прежнем обществе, рассея­ние дедовской религиозной веры, свободное образова­ние собственной атмосферы жизнепонимания и миро­воззрения вокруг отдельного лица, чему способствует своего рода метафизическая сила рефлексий и художе­ственная деятельность фантазий, — эти и подобные им силы оказывали свое действие, когда в эпоху софистов в Греции, затем во времена первых римских императо­ров, наконец, в период итальянского Возрождения ин­дивидуальность развертывалась.

Великая задача — перекинуть мост от прежней пси­хологии к воззрению исторического мира! К этой цели возможно будет постепенно приблизиться лишь в том случае, если к прежним вспомогательным средствам прибавится изучение общественных продуктов и на­правленный на исследование психических различий между индивидами эксперимент.

1894 г.

 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

1. Задача психологическою обоснования наук

о духе. ..............................9

II Различение объяснительной и описательной…41

психологии ...................... ............31

III. Объяснительная психология ................................ 38

IV. Описательная и расчленяющая психология........... 53

V. Отношение между объяснительной и описательной психологией .... 86

VI. Возможность и условия разрешения задачи описательной психологии ........ 95

VII. Структура душевной жизни ................................... 101

VIII. Развитие душевной жизни ................................. 120

IX. Изучение различий душевной жизни. Индивид... 139

 

 

Внимание! Сайт является помещением библиотеки. Копирование, сохранение (скачать и сохранить) на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск. Все книги в электронном варианте, содержащиеся на сайте «Библиотека svitk.ru», принадлежат своим законным владельцам (авторам, переводчикам, издательствам). Все книги и статьи взяты из открытых источников и размещаются здесь только для ознакомительных целей.
Обязательно покупайте бумажные версии книг, этим вы поддерживаете авторов и издательства, тем самым, помогая выходу новых книг.
Публикация данного документа не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Но такие документы способствуют быстрейшему профессиональному и духовному росту читателей и являются рекламой бумажных изданий таких документов.
Все авторские права сохраняются за правообладателем. Если Вы являетесь автором данного документа и хотите дополнить его или изменить, уточнить реквизиты автора, опубликовать другие документы или возможно вы не желаете, чтобы какой-то из ваших материалов находился в библиотеке, пожалуйста, свяжитесь со мной по e-mail: ktivsvitk@yandex.ru


      Rambler's Top100