Библиотека svitk.ru - саморазвитие, эзотерика, оккультизм, магия, мистика, религия, философия, экзотерика, непознанное – Всё эти книги можно читать, скачать бесплатно
Главная Книги список категорий
Ссылки Обмен ссылками Новости сайта Поиск

|| Объединенный список (А-Я) || А || Б || В || Г || Д || Е || Ж || З || И || Й || К || Л || М || Н || О || П || Р || С || Т || У || Ф || Х || Ц || Ч || Ш || Щ || Ы || Э || Ю || Я ||

Тит Ливий

История Рима от основания Города



КНИГА VII

 

1. (1) Год этот [366 г.] будет памятен появлением в консульской должности «нового человека»[1], а также учреждением двух новых должностей – преторства и курульного эдильства[2]. Эти почетные должности выговорили для себя патриции, уступив одно из консульских мест плебеям. (2) Они сделали консулом Луция Секстия, чей закон и дал им такую возможность; а отцы благодаря своему влиянию на Марсовом поле[3] получили преторскую должность для Спурия Камилла, сына Марка, а эдильские – для Гнея Квинкция Капитолина и Публия Корнелия Сципиона, людей своего сословия. Товарищем Луция Секстия из патрициев был избран Луций Эмилий Мамерк.

(3) В начале года все были встревожены вестями о том, что галлы, рассеявшиеся было по Апулии, вновь собираются толпами, а также о том, что отложились герники. (4) Но так как сенат намеренно медлил, дабы не дать действовать консулу из плебеев, то все замалчивалось и царила праздность, словно при закрытых судах[4]; (5) и только трибуны не желали молчать, затем что в обмен на одного плебейского консула знать получила на должностных местах трех патрициев, (6) восседающих в претекстах[5] на курульных креслах, будто консулы, причем претор еще и отправляет правосудие, будучи товарищем консулов, избранным при тех же обрядах. По этой причине сенат не решился прямо приказать, чтобы еще и курульных эдилов выбирали из патрициев; сначала уговорились через год выбирать эдилов из плебеев, потом, однако, не соблюдалось уже никакого порядка.

(7) В следующее консульство [365 г.] при Луции Генуции и Квинте Сервилии, когда ни раздоров, ни войн не было, то, словно чтобы не дать людям забыть о страхе и опасностях, открылось моровое поветрие.

(8) Как передают, умерли цензор, курульный эдил, три народных трибуна; тем более многочисленны были жертвы среди остальных жителей. Но более всего памятен этот мор кончиною Марка Фурия – не безвременной и все же печальной[6]. (9) Поистине то был муж великий во всякой доле: до изгнания первый на войне и в мире, а в изгнании – еще славней от тоски сограждан, из плена воззвавших к изгнаннику о помощи, и от собственного счастья: восстановленный в отечестве, он сам стал восстановителем отечества; (10) окруженный славой столь великого подвига и во всем достойный ее, прожил он после этого еще двадцать пять лет, заслужив прозвание второго после Ромула основателя Рима.

2. (1) И в этот, и в следующий [364 г.] год, когда консулами стали Гай Сульпиций Петик и Гай Лициний Столон, мор не прекращался. (2) Ничего достопамятного за это время не произошло, если не считать лектистерния[7], устроенного для умиротворения богов в третий раз со времени основания Города. (3) Но поскольку ни человеческое разумение, ни божественное вспоможение не смягчали беспощадного мора, то суеверие возобладало в душах и тогда‑то, как говорят, в поисках способов умилостивить гнев небес были учреждены сценические игры[8] – дело для воинского народа небывалое, ибо до тех пор единственным зрелищем были бега в цирке.

(4) Впрочем, как почти всегда бывает вначале, предприятие это было скромное, да к тому же иноземного происхождения. Игрецы[9], приглашенные из Этрурии, безо всяких песен и без действий, воспроизводящих их содержание, плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца. (5) Вскоре молодые люди стали подражать им, перебрасываясь при этом шутками в виде нескладных виршей и согласовывая свои телодвижения с пением[10]. (6) Так переняли этот обычай, а от частого повторения он привился. Местным своим умельцам дали имя «гистрионов», потому что по‑этрусски игрец звался «истер»; (7) теперь они уже не перебрасывались, как прежде, неуклюжими и грубыми виршами, вроде фесценнинских[11], – теперь они ставили «сатуры»[12] с правильными размерами и пением, рассчитанным на флейту и соответствующие телодвижения.

(8) Несколько лет спустя Ливий[13] первым решился бросить сатуры и связать все представление единым действием, и говорят, будто он, как все в те времена, исполняя сам свои песни, (9) охрип, когда вызовов было больше обычного, и испросил позволения рядом с флейтщиком поставить за себя певцом молодого раба, а сам разыграл свою песню, двигаясь много живей и выразительней прежнего, так как уже не надо было думать о голосе. (10) С тех пор и пошло у гистрионов «пение под руку», собственным же голосом вели теперь только диалоги. (11) Когда благодаря этому правилу представления отошли от потех и непристойностей, а игра мало‑помалу обратилась в ремесло, то молодые люди, предоставив гистрионам играть подобные представления, стали, как в старину, опять перебрасываться шутками в стихах; (12) такие, как их называли позже, «эксодии»[14] исполнялись главным образом вместе с ателланами[15] – а эти заимствованные у осков игры молодежь оставила за собою и не дала гистрионам их осквернить[16]. Вот почему и на будущее осталось: не исключать исполнителей ателлан из их триб и допускать их к военной службе как непричастных к ремеслу игрецов[17].

(13) Об этом первоначальном происхождении игр я счел своим долгом упомянуть, говоря о делах, что произросли из ничтожных семян, дабы ясно стало видно, от сколь здравых начал ныне дело дошло до безумной страсти, на которую едва хватает средств и в могучих державах.

3. (1) Однако игры эти, впервые учрежденные тогда богобоязни ради, не избавили души людей от суеверного страха, а тела – от недуга. (2) Мало того: когда Тибр, выйдя из берегов, затопил цирк и прервал игры в самом их разгаре, это как будто ясно показывало, что боги окончательно отвернулись от людей и гнушаются их умилостивлениями – а такое всем, конечно, внушило неодолимый ужас. (3) И вот в консульство Гнея Генуция и (вторично) Луция Эмилия Мамерка, когда не столько тела терзала болезнь, сколько умы – изыскивание средств к искуплению, со слов стариков, говорят, стали припоминать, будто некогда такой мор прекратился от того, что диктатор вбил гвоздь[18]. (4) Движимый этою богобоязнью, сенат распорядился назначить диктатора для вбития гвоздя. Назначен был Луций Манлий Империоз, а начальником конницы он объявил Луция Пинария.

(5) Есть древний закон, начертанный старинными буквами и в старинных выражениях, он гласит: в сентябрьские иды верховный предводитель да вбивает гвоздь. Закон этот был некогда прибит с правой стороны храма Юпитера Всеблагого Величайшего, обращенной к святилищу Минервы. (6) Считается, что в те времена, когда письменность была еще редкостью, таким гвоздем обозначали число лет; (7) а посвящен в святилище Минервы закон был потому, что число – Минервино изобретение. (Цинций[19], прилежный исследователь подобных памятников, утверждает, что и в Вольсиниях можно видеть обозначающие число лет гвозди, вбитые в храме этрусской богини Норции[20].) (8) По этому самому закону Марк Гораций, консул, освятил храм Юпитера Всеблагого Величайшего на следующий год после изгнания царей; а впоследствии торжественное вбитие гвоздя перешло от консулов к диктаторам, чья власть выше. И хотя со временем обычай забылся, дело сочли достаточно важным, чтобы для исполнения его был назначен диктатор.

(9) Только для этого и был назначен Луций Манлий; однако он, точно его назначили править государством, а не исполнить определенный обряд, задумал войну с герниками и беспощадным набором возмутил все юношество. И, лишь когда все до одного народные трибуны восстали на него, он сложил диктатуру, подчиняясь то ли чужой силе, то ли своей совести.

4. (1) И все‑таки в начале следующего года [362 г.] при консулах Квинте Сервилии Агале и Луции Генуции народный трибун Марк Помпоний вызывает Манлия в суд. (2) Манлий возбудил к себе ненависть строгостями при наборе, когда наказывал граждан не только пеней, но и телесной расправою: тех, кто не откликался на свое имя, секли розгами или отводили в темницу; (3) особенно же ненавистен был сам его крутой нрав и враждебное свободному гражданству прозвище Империоза[21], принятое им, чтобы выставить напоказ жестокость, которую обращал он не только на чужих, но и на ближних и даже на кровных. (4) А именно трибун вменял ему в вину среди прочего, что своего сына, юношу, не замеченного ни в чем дурном, он оторвал от города, дома, пенатов, форума, от света и общества сверстников, обрекая его на рабский труд, чуть не на узилище и каторгу: (5) там в повседневных лишениях отпрыск диктатора, рожденный в высшем сословии, должен усвоить, что он и точно рожден отцом Империозом. Но за какую провинность? Оказывается, юноша не речист и косноязычен. (6) Но разве не следовало отцу, будь в нем хоть капля человечности, постараться выправить этот природный изъян, чем наказывать за него и тем делать его лишь предметнее? Даже бессловесные твари не меньше питают и опекают тех детенышей, кто уродится хилым и слабым; а Луций Манлий, Геркулес тому свидетель, множит сыну беду бедою, угнетает нерасторопный его ум еще более, и если осталось в юноше толика природной живости, то и ее он губит деревенской жизнью, мужицким трудом, скотским содержанием.

5. (1) Эти упреки возмутили всех, только не самого юношу; он, напротив, был даже удручен, оказавшись поводом ненависти к отцу и обвинений против него, (2) а потому, дабы все – боги и люди – знали, что он предпочитает держать сторону отца, но не врагов его, он составляет тайный замысел, выдающий душу грубую и темную, далеко не образцовый для гражданина, но все же заслуживающий похвалы за сыновнюю преданность.

(3) Никому не сказавшись, он препоясывается ножом, рано утром спешит в город и прямо от ворот направляется к дому трибуна Марка Помпония; привратнику заявляет, что ему нужно тотчас переговорить с его хозяином, пусть‑де пойдет и скажет, что пришел Тит Манлий, сын Луция. (4) Его немедленно вводят в дом, надеясь, конечно, что, кипя злобой против отца, он либо еще добавит обвинений, либо подаст совет к ведению дела. После обмена приветствиями Манлий объявляет трибуну, что есть дело, о котором он хочет говорить без свидетелей. (5) Когда всем было приказано удалиться, юноша обнажает нож, наклоняется над ложем и, наставив клинок, грозит пронзить трибуна на месте, если тот не поклянется за ним слово в слово: никогда не собирать народ ради обвинения отца. (6) И оробевший трибун, видя сверкающий нож перед глазами и понимая, что он один и безоружен, а юноша очень силен и, что еще страшнее, неукротим в своем безрассудстве, повторяет за ним клятвенные слова. Впоследствии трибун объявил, что только насилие заставило его отступиться от начатого дела.

(7) Хотя простой народ, конечно, был бы рад возможности голосовать против столь жестокого и надменного обвиняемого, как Манлий, но он не мог не оценить, на что решился сын ради отца: и это было тем похвальнее, что даже беспощадная суровость родителя не могла отвратить юношу от сыновней почтительности. (8) Так что не только отец был освобожден от суда, но и юноше случившееся прибавило чести; (9) и когда в этом году впервые было решено выбирать военных трибунов для легионов подачею голосов – а прежде их, как и теперь так называемых руфулов[22], военачальники назначали сами, – то Манлий получил второе из шести мест, хотя, проведя молодость в деревне и вдали от людей, не имел ни гражданских, ни военных заслуг, чтобы снискать к себе расположение.

6. (1) В тот же год то ли от земного трясения, то ли от какой иной силы земля, говорят, расселась почти посередине форума и огромной трещиною провалилась на неведомую глубину. (2) Все один за другим стали приносить и сыпать туда землю, но не могли заполнить эту бездну; и тогда лишь, вразумленные богами, стали доискиваться, в чем главная сила римского народа, (3) ибо именно это, по вещанию прорицателей, надо было обречь в жертву сему месту, чтобы римское государство стояло вечно. Тогда‑то, гласит предание, Марк Курций, юный и славный воин, с укоризною спросил растерянных граждан, есть ли у римлян что‑нибудь сильнее, чем оружие и доблесть. (4) При воцарившемся молчании, обратив взоры на Капитолий и храмы бессмертных богов, высящиеся над форумом, он простирал руки в небо и в зияющую пропасть земли к преисподним богам и обрек себя им в жертву; (5) а затем верхом на коне, убранном со всею пышностью, в полном вооружении бросился в провал, и толпа мужчин и женщин кидала ему вслед приношения и плоды. Именно в его честь получило имя Курциево озеро, а отнюдь не в честь древнего Курция Меттия, воина Тита Тация; (6) будь верный способ доискаться здесь истины, я не пожалел бы для этого сил, но теперь, когда за давностью времен достоверность уже недостижима, надобно держаться предания, а позднейшее сказание о названии озера известнее именно такое.

(7) По искуплении столь великого знамения в тот же год сенат собрался на совет о герниках, поскольку фециалы, отправленные к ним требовать возмещения[23], вернулись ни с чем; решено было в ближайший день предложить народу объявить войну герникам, и многолюдное собрание приказало быть войне. (8) Жребий вести войну выпал консулу Луцию Генуцию. За ним ревниво следили все граждане (ведь это был первый консул из плебеев, которому предстояло вести войну при собственных ауспициях[24]), чтобы, смотря по исходу дела, одобрить или отвергнуть общедоступность консульских должностей. (9) И вот случилось так, что, обрушив на врага мощный натиск, Генуций попал в засаду, легионы в панике бежали, а оказавшийся в окружении консул был убит врагами, не знавшими, кого они захватили. (10) Едва это стало известно в Риме, патриции не столько оказались удручены несчастьем, постигшим государство, сколько злобствовали на незадачливое предводительство консула‑плебея, крича на всех углах: «Пусть их! Пусть избирают консулов из плебеев, пусть безбожно бросаются правом ауспиций! (11) Конечно, народным голосованием можно отнять у патрициев их почетные места, но разве для бессмертных богов имеет силу закон без должных ауспиций?[25] Боги сами отмстили за себя и за свои священнодействия: едва прикоснулся к ним человек, не имевший на то ни людского права, ни божеского, как гибель войска и вождя дала ясный урок впредь не нарушать на собраниях родовое право!» (12) Такими речами гудели курия и форум. Апиия Клавдия, который всегда был против этого закона и теперь тем убедительнее пенял за свой отвергнутый совет, – этого Аппия Клавдия консул Сервилий с согласия патрициев назначает диктатором, объявляется набор, и суды закрываются.

7. (1) Еще до того, как диктатор с новыми легионами напал на герников, римлянам под предводительством легата Гая Сульпиция выпал неожиданный успех. (2) Когда герники, обнадеженные гибелью консула, подошли к лагерю римлян в твердой надежде взять его приступом, воины, ободряемые легатом, в гневе и возмущении ринулись на них из лагеря. Надежды противников взойти на римский вал оказались тщетны – они были смяты и отступили. (3) А потом, с прибытием диктатора, новое войско объединяется со старым и силы удваиваются; сам диктатор, воздавши перед сходкой хвалу легату и воинам, защитившим своей доблестью лагерь, разом и вдохнул бодрость в тех, кто внимал заслуженным похвалам, и побудил остальных соревноваться с ними в доблести.

(4) Но и неприятель, готовясь к войне, не медлил: помня о недавнем успехе и зная уже о неприятельском подкреплении, он также умножает свои силы. Созывают всех, кто носит имя герника, всех, по возрасту способных носить оружие; набирают восемь особых когорт по четыреста человек, молодец к молодцу. (5) Этот отборный цвет молодежи вдобавок обнадежили и воодушевили, постановив платить им двойное жалованье; они были освобождены от воинских работ с тем, чтобы берегли силы для битвенного труда и помнили, что на них полагаются больше, чем на обычных бойцов; (6) даже в боевых порядках им назначили место вне строя, чтобы доблесть их была тем заметнее.

Долина в две мили отделяла лагерь римлян от герников; посреди долины почти на равном расстоянии от стана тех и других было дано сраженье. (7) Поначалу дрались с переменным успехом, и напрасно римская конница то и дело пыталась с наскока смять вражеские ряды. (8) Видя, что конный бой не оправдывает усилий, всадники, испросив и получив дозволение диктатора, спешиваются, с громким кличем выбегают перед знамена и завязывают необычный бой. И не устоять бы неприятелю, когда бы не ударили навстречу отборные когорты равной им силы и отваги.

8. (1) Бой шел между первыми бойцами обоих народов, и, сколько бы жизней ни унес тут общий Марс ратоборцев, потери обеих сторон числом мерить не приходится. Остальная толпа ратников, как бы предоставив битву отборным воинам, вверяет свою участь чужой доблести. Много павших с обеих сторон, еще больше раненых; (2) наконец всадники начинают корить один другого, вопрошая, что же остается, если ни верхом врага не сломили, ни спешившись не добились успеха?! Что еще теперь можно выдумать? Для чего было лихо выскакивать перед знамена и драться на чужом месте?! (3) Ободрив друг друга подобными криками, они снова издали клич и ринулись вперед; враг сперва дрогнул, потом отступил и наконец явно обратился в бегство; (4) и трудно сказать, что дало перевес при силах столь равных, разве только извечная судьба того и другого народа могла и вдохнуть храбрость и лишить ее.

(5) До самого лагеря преследовали римляне бегущих герников, но от осады укреплений за поздним временем отказались. (Гадания долго были неблагоприятны, и это помешало диктатору подать знак к битве вплоть до полудня; вот почему сраженье затянулось до ночи.) (6) На другой день лагерь герников был пуст, так как все бежали – там нашли лишь несколько брошенных раненых; а отступавшее войско, проходя с поредевшими знаменами мимо Сигнии, было оттуда замечено, разогнано и в страхе разбежалось по округе. (7) Но и римлянам победа досталась дорогою ценою: они лишились четверти своей пехоты, и погибло – потеря не малая – несколько римских всадников.

9. (1) На следующий год [361 г.] консулы Гай Сульпиций и Гай Лициний Кальв повели войско против герников и, не встретив врагов на открытом месте, взяли приступом их город Ферентин. На обратном пути жители Тибура заперли перед ними ворота. (2) Это стало последним толчком, чтобы, потребовав возмещения через фециалов, объявить тибуртинцам войну, – ибо друг к другу у обеих сторон было много давних счетов.

(3) Известно, что диктатором в этот год был Тит Квинкций Пенн, а начальником конницы Сервий Корнелий Малугинский. (4) Лициний Макр[26] пишет, будто диктатор этот был назначен только для проведения выборов и сделал это консул Лициний, ибо товарищ его, чтобы продлить свое консульство, торопился провести выборы до начала войны и нужно было преградить путь его дурному намерению. (5) Но здесь Лициний – ненадежный источник, потому что ищет славы собственному роду. Так как в древнейших летописях я не нахожу о том никаких упоминаний. то более склоняюсь к мнению, что диктатор был назначен для войны с галлами.

(6) В самом деле, именно в этом году галлы расположились лагерем у третьего камня[27] по Соляной дороге за Аниенским мостом. Ввиду галльского нашествия диктатор объявил суды закрытыми, привел всех юношей к присяге и, выйдя с огромным войском из города, стал лагерем на ближнем берегу Аниена.

(7) Между противниками был мост, которого ни те ни другие не разрушали, чтобы в том не увидели трусости. За мост часто вспыхивали стычки, но при неясном соотношении сил никак было не решить, кто им владеет. (8) Тогда на пустой мост выходит богатырского роста галл и что есть мочи кричит: «Кто нынче в Риме слывет самым храбрым, пусть выходит на бой и пусть исход поединка покажет, какое племя сильней на войне!».

10. (1) Долго меж знатнейшими из римских юношей царило молчание – и отказаться от поединка было стыдно, и на верную гибель идти не хотелось. (2) Тогда Тит Манлий[28], сын Луция, тот самый, что защитил отца от преследований трибуна, вышел из строя и направился к диктатору: «Без твоего приказа, император,– сказал он,– никогда не вышел бы я биться вне строя, даже если б рассчитывал на верную победу; (3) но с твоего позволения я покажу вон тому чудищу, что так нагло кривляется впереди вражеских знамен, что недаром я происхожу от тех, кто сбросил галлов с Тарпейской скалы!»[29] (4) На это диктатор отвечал: «Хвала доблести твоей, Тит Манлий, преданности твоей отцу и отечеству! Ступай и с помощью богов докажи непобедимость римского народа».

(5) Потом сверстники вооружают юношу: берет он большой пехотный щит, препоясывается испанским мечом[30], годным для ближнего боя; и в таком вооруженье и снаряженье выводят его против галла, глупо ухмылявшегося и даже (древние и это не преминули упомянуть) казавшего в насмешку свой язык[31]. (6) Провожатые возвратились в строй, и посредине остались стоять двое, вооруженные скорее как для зрелища, чем по‑военному: заведомые неровни на вид и на взгляд. (7) Один – громадного роста, в пестром наряде, сверкая изукрашенными доспехами с золотой насечкою; другой – среднего воинского роста и вооружен скромно, скорее удобно, чем красиво; (8) ни песенок, ни прыжков, ни пустого бряцания оружьем: затаив в груди свое негодованье и безмолвный гнев, он берег ярость для решительного мига. (9) Когда бойцы стали друг против друга между рядами противников и столько народу взирало на них со страхом и надеждою, галл, возвышаясь как гора над соперником, выставил против его нападения левую руку со щитом и обрушил свой меч с оглушительным звоном, но безуспешно; (10) тогда римлянин, держа клинок острием вверх, с силою поддел снизу вражий щит своим щитом и, обезопасив так всего себя от удара, протиснулся между телом врага и его щитом; двумя ударами подряд он поразил его в живот и пах[32] и поверг врага, рухнувшего во весь свой огромный рост. (11) После этого, не ругаясь над телом павшего, он снял с него только ожерелье[33] и обрызганное кровью надел себе на шею. (12) Галлы замерли, охваченные ужасом и изумлением, а римляне со всех ног кинулись из строя навстречу своему товарищу и с поздравлениями и восхвалениями ведут его к диктатору. (13) По войсковому обычаю тотчас стали сочинять нескладные потешные песенки, в которых послышалось прозвище «Торкват»[34]; потом оно пошло по устам и сделалось почетным для потомков и даже для всего рода. (14) Диктатор вдобавок наградил Манлия золотым венком и перед всеми воинами воздал этому поединку высочайшую хвалу.

11. (1) И точно, поединок имел важное значение для исхода всей войны: с наступлением ночи войско галлов, в страхе бросив лагерь, ушло в земли тибуртинцев, а оттуда, заключив с ними военный союз и получив щедрую помощь продовольствием, без задержки отправилось в Кампанию.

(2) Вот почему на другой год [360 г.] консул Гай Петелий Бальб по велению народа повел войско на тибуртинцев, тогда как товарищу его, Марку Фабию Амбусту, выпал жребий воевать с герниками. (3) На подмогу тибуртинцам из Кампании вновь пришли галлы, и в лабиканских, тускулаиских и альбанских землях учинено было жестокое разорение, причем зачинщиками, несомненно, были тибуртинцы; (4) и, хотя для войны с тибуртинцами государству было довольно предводительства консула, нашествие галлов вынудило назначить диктатора. Назначенный диктатором, Квинт Сервий Агала объявил начальником конницы Тита Квинкция и с согласия сената дал обет при благополучном исходе этой войны устроить большие игры.

(5) Диктатор приказал войску консула оставаться на месте, чтобы тибуртинцы были заняты своей собственной обороной, а сам привел к присяге всю молодежь; причем от службы никто не уклонялся. (6) Битва была дана близ Коллинских ворот, силами всего Города, на глазах родителей, жен и детей, и если даже воспоминанье о родных вселяет в душу великое мужество, то тут, перед самым их лицом, стыд и жалость вкупе воспламенили сердца воинов. (7) Была резня, для тех и других жестокая, и наконец ряды галлов были опрокинуты. Спасаясь бегством, устремляются они в Тибур, словно к оплоту галльской войны; консул Петелий перехватил рассеявшихся беглецов невдалеке от Тибура и загнал их в ворота города вместе с тибуртинцами, вышедшими им на подмогу. (8) Как диктатор, так и консул действовали наилучшим образом. Точно так же и другой консул, Фабий, хотя поначалу вступал только в мелкие стычки, зато потом, когда неприятель напал на него, собрав все свои силы, в одном славном бою сокрушил герников. (9) Обоим консулам диктатор воздал в сенате и перед народом самые высокие похвалы и, уступая им даже честь собственных подвигов, сложил с себя должность. Петелий отпраздновал двойной триумф над галлами и тибуртинцами, а для Фабия сочли достаточной овацию при вступлении в Город.

(10) Тибуртинцы смеялись над триумфом Петелия: где ж это он давал им сраженье? Несколько зевак и точно вышли за ворота посмотреть на бегство и ужас галлов, но, увидев, что на них самих тоже нападают и что всех встречных убивают без разбора, воротились в город – и это показалось в Риме достойным триумфа! (11) Но пусть римляне не воображают такую свалку у ворот врага небывалым и великим подвигом: скоро они у собственных стен увидят переполох поважнее.

12. (1) И вот на следующий год [359 г.] при консулах Марке Попилии Ленате и Гнее Манлии вражеский отряд из Тибура глубокой ночью подошел к городу Риму. (2) Неожиданность и ночной переполох поселяли ужас в людях, внезапно поднятых ото сна; к тому же многие не могли взять в толк, какой враг напал и откуда. (3) Скоро, однако, раздался призыв: «К оружию!», к воротам выслана стража, на стены – охрана; и, как только с рассветом стало видно, что народу под стенами немного и что неприятель не кто иной, как тибуртинцы, (4) консулы, выйдя из двух ворот, с обеих сторон ударили на строй врагов, уже приступавших к стенам. Тут стало ясно, что тибуртинцы шли, полагаясь на случай больше, чем на мужество: они едва смогли выдержать первый натиск римлян. По общему признанию, это нападение пошло скорее на пользу римлянам, потому что нависшая угроза войны погасила распрю, начавшуюся было между отцами и простым народом[35].

(5) Еще одно вражеское нападение, грозившее больше округе, чем самому Городу, имело место на следующий год [358 г.]: (6) в римские пределы, главным образом со стороны Этрурии, вторглись, ища добычи, тарквинийцы. После тщетных требований возмещения урона новоизбранные консулы Гай Фабий и Гай Плавтий по велению народа объявили им войну; и вести ее досталось Фабию, а Плавтию – воевать с герниками. (7) В то же время распространились слухи о войне с галлами. Утешением среди стольких опасностей было, однако, то, что латины испросили мира и прислали большое войско согласно старинному договору, не соблюдавшемуся уже многие годы[36]. (8) Имея такую поддержку, римляне уже меньше тревожились, когда вскоре услышали, что галлы пришли к Пренесте, а потом расположились в окрестностях Педа. (9) Решено было назначить диктатором Гая Сульпиция, назначил его консул Гай Плавтий, за которым для этого послали, а начальником конницы при диктаторе стал Марк Валерий. Эти двое повели против галлов отборных бойцов, взятых из войск обоих консулов.

(10) Война эта оказалась гораздо более затяжною, нежели того хотелось и той и другой стороне. Хотя сперва только галлы жаждали боя, а потом уже и римское воинство так рвалось к оружию и в бой, что превосходило в этом даже галльскую свирепость, (11) все‑таки диктатору было весьма не по сердцу без всякой необходимости искушать судьбу, бросаясь на врага, которого с каждым днем его пребывания в чужих краях без запасов продовольствия и без прочных укреплений ослабляло само время; к тому же вся мощь тела и духа галлов была в натиске и терялась даже от малого промедления.

(12) По таким‑то соображениям диктатор затягивал войну, под страхом тяжкого наказания запретив самовольно вступать в бой с неприятелем. Недовольные этим воины поначалу между собой бранили диктатора, стоя в дозорах и на стражах, а порой в один голос ругали и сенаторов за то, что те не возложили войну на консулов. (13) «Выбрали,– роптали они,– чрезвычайного полководца, редкостного вождя, который думает, что он и пальцем не пошевелит, а победа упадет к нему с небес прямо в руки». Мало‑помалу об этом заговорили открыто и еще более дерзко; воины грозили либо самовольно завязать сраженье, либо всем вместе двинуться в Рим. (14) К рядовым бойцам уже стали присоединяться центурионы, и не только в тесных кружках шумели они, но уже на главных проходах и перед шатром полководца в общий гул сливался ропот, и уже толпа была велика, как на сходке, и со всех сторон неслись призывы немедленно идти к диктатору: пусть‑де от имени войска говорит Секст Туллий по праву своей доблести.

13. (1) Этот Секст Туллий уже в седьмой раз был начальником первой сотни, и в целом войске, во всяком случае среди пехотинцев, не нашлось бы мужа, более славного подвигами. (2) Впереди ватаги воинов он направляется к трибуналу и обращается к Сульпицию, пораженному не столько самой толпою, сколько тем, что вожак ее – Туллий, воин, беспрекословно послушный приказу. (3) «Дозволь, диктатор!– говорит Туллий.– Все наше войско просило меня выступить пред тобою в его защиту, полагая, что ты осуждаешь его за трусость и ради унижения чуть ли не отбираешь оружие. (4) Право, будь мы виновны в том, что оставили строй, что показали врагу тыл, что постыдно бросили знамена, то и тогда я считал бы законной просьбу дать нам загладить свою вину доблестью и стереть новой славою память о былом позоре. (5) Даже те легионы, что были разбиты при Аллии, выступив потом из Вей, доблестью своею вновь отвоевали то самое отечество, которое потеряли прежде из‑за трусости. По милости богов и по счастию твоему и римского народа наши дела и слава наша ничем пока не запятнаны. (6) Впрочем, едва ли я смею говорить о славе, когда и враги на все лады издеваются и смеются, будто мы, как бабы, хоронимся за валом, и даже ты, наш император, – а это нам куда обиднее – считаешь, что войско твое безвольно, безоружно, бессильно, и, еще не испытав нас в деле, настолько в нас изверился, что почел себя поставленным над калеками и убогими. (7) Какое еще придумать объясненье тому, что ты, бывалый полководец, храбрейший воин, сидишь, что называется, сложа руки? Так или иначе очевидно, что скорее ты усомнился в нашей доблести, чем мы в твоей. (8) Но ежели воля эта не твоя, а государственная и если вдали от Города и родных пенатов держит нас не галльская война, а какой‑то сговор сенаторов, тогда прошу считать, что сказанное мною обращено не воинами к императору, а простым народом к сенату: ведь если у вас свои расчеты, то и у нас будут свои, – что можно возразить на это? (9) Мы воины, а не рабы ваши и посланы были на войну, а не в изгнание. Если нам подадут знак и поведут в бой, мы будем драться, как подобает мужам и римлянам; но если для наших мечей не находится дела, то досуг мы предпочтем проводить в Риме, а не в лагере. Это мы сказали бы сенаторам; (10) а тебя, император, мы, твои воины, молим дать нам возможность сражаться. Желая победы, мы хотим завоевать ее с тобой во главе, на тебя возложить лавровый венок, с тобою в триумфе вступить в Город и, за твоею колесницею, идти к храму Юпитера Всеблагого Величайшего, славя тебя и тебе рукоплеща!» (11) Слова Туллия были подхвачены просьбами толпы: со всех сторон кричали, чтоб диктатор подал знак к бою, чтоб приказал браться за оружие.

14. (1) Диктатор, хотя и считал, что при всех благих намерениях пример подан дурной, все же пообещал исполнить желание воинов, но наедине с Туллием стал допытываться, в чем дело и как оно сделалось. (2) Туллий принялся уговаривать диктатора не допускать и мысли, будто он позабыл о воинском порядке, о своем долге или об уважении к императору; он не отказался быть предводителем возбужденной толпы, чтобы не объявился еще кто‑нибудь из тех, кого обычно выдвигает взбудораженный люд, – а ведь он всегда в таких случаях под стать зачинщикам; (3) сам Туллий ничего не сделает без одобрения императора; однако и Сульпицию, чтоб удержать войско в повиновении, надо вести себя очень осмотрительно: возбужденных долго не удержишь, они сами найдут себе место и время для битвы, даже против воли императора.

(4) Пока шла эта беседа, какой‑то галл стал угонять вьючный скот, случайно пасшийся за валом, а два римских воина его отбили. Галлы закидали их камнями, тогда римская стража подняла крик, и с обеих сторон кинулись друг на друга. (5) Еще немного, и завязалась бы настоящее сраженье, если бы центурионы не поспешили разнять дерущихся. Разумееется, этот случай укрепил доверие диктатора к словам Туллия, и, поскольку дело уже не терпело отлагательств, было объявлено, что завтра будет дан бой.

(6) Меж тем диктатор, решаясь на битву в надежде более на дух, чем на силы своих бойцов, начинает осматриваться кругом и прикидывать, как бы ему хитростью нагнать страх на врага. Его изощренный ум придумал новую уловку, к которой после не раз прибегали римские и иноземные полководцы вплоть до наших дней[37]. (7) Он приказывает снять с мулов вьюки и, оставив только двойные попоны, посадить на них погонщиков, облаченных в доспехи, взятые у пленных и у раненых. (8) Собрав так почти тысячу, добавляет к ней сотню всадников и приказывает ночью подняться в горы над лагерем, спрятаться в чаще и не выходить, пока он не подаст знак. (9) Сам же он на рассвете стал развертывать строй у подножья горы нарочно так, чтобы врагам пришлось стоять лицом к горе, (10) где уже все было приготовлено, чтобы напугать врага; это оказалось едва ли не полезнее, чем все настоящие силы. Сперва галльские вожди не ждут, что римляне спустятся в долину; но, увидевши, что те вдруг двинулись вниз, галлы, и сами алчущие сраженья, бросаются в бой, так что битва началась прежде, чем вожди подали знак.

15. (1) На правое крыло галлы ударили покрепче, и не сдобровать римлянам, не окажись тут диктатора, который звал Секста Туллия по имени и бранил его, вопрошая: «За таких ли вояк ты мне поручился? (2) Вы ли вопили дать вам оружие? Вы ли грозили пойти в бой наперекор императору? Вот сам император во весь голос зовет на битву, сам идет с оружьем впереди знамен – пойдет ли за ним хоть один из тех, кто давеча метили в вожди? Храбрые в лагере, да робкие в бою!»[38] (3) Правду слышали воины, а потому, преисполнясь стыда, они ринулись навстречу вражеским стрелам, забыв и думать об опасности. Этот бешеный натиск тотчас смешал врагов, а ударившая следом конница обратила смешавшихся в бегство. (4) А диктатор, увидев, что с одной стороны вражеский строй смят, двинул отряды на левое крыло, где заметно сосредоточивался неприятель, а стоявшим на горе подал условный знак. (5) Когда и оттуда тоже грянул крик и стало видно, как по склону римляне устремились в лагерь галлов, то из страха оказаться отрезанными галлы перестали сражаться и беспорядочной гурьбой побежали к лагерю. (6) А когда и там они наткнулись на Марка Валерия, начальника конницы, который, опрокинув правое крыло, как раз достиг неприятельских укреплений, то кинулись в горы и леса; (7) многих там захватили погонщики, переодетые всадниками, а загнанных страхом в чащу беспощадно истребили уже после окончания сраженья.

(8) Со времен Марка Фурия не было над галлами триумфа заслуженней, чем триумф Гая Сульпиция. К тому же довольно много золота, снятого с галльских доспехов, он посвятил на Капитолии, заложивши его тесаным камнем.

(9) В том же году консулы тоже вели войны, но с разным успехом: Гай Плавтий победил и привел к покорности герников, а его товарищ Фабий воевал с тарквинийцами неосторожно и необдуманно. (10) И не так тут были страшны потери в бою, как то, что триста семь пленных римских воинов тарквинийцы принесли в жертву; эта чудовищная казнь еще заметней сделала позор и унижение римского народа. (11) К подобному несчастью прибавилось и опустошенье римских полей, учиненное внезапным набегом привернатов[39], а за ними велитрийцев.

(12) В том же году учреждены были две новые трибы – Помптинская и Публилиева[40]; были отпразднованы игры по обету, данному диктатором Марком Фурием; а народный трибун Гай Петелий при поддержке сената впервые внес на рассмотрение народа закон о домогательстве; (13) этим предложением надеялись прежде всего обуздать домогательства новых людей, которые привыкли обхаживать избирателей на торгах и гульбищах.

16. (1) Не столь отрадным для сенаторов было внесенное в следующем году [357 г.] трибунами Марком Дуилием и Луцием Менением при консулах Гае Марции и Гнее Манлии предложение относительно унциального процента[41]; простой же народ принял его гораздо охотнее.

(2) Вдобавок к новым войнам, начатым еще в предыдущем году, в число врагов попали также фалиски за такие две провинности: во‑первых, их молодежь сражалась в войске тарквинийцев, а, во‑вторых, когда после проигранного сражения римские воины скрылись в Фалериях, то они ответили отказом на требование фециалов их выдать. (3) Вести эту войну досталось Гнею Манлию.

Консул Марций привел войско в земли привернатов, за долгие годы мира никем не тронутые, и добычею ублажил воинов. Богатую добычу он приумножил своею щедростью, ибо ничего не отбирал в казну, давая обогащаться самим воинам. (4) Когда привернаты засели в укреплениях перед стенами своего города, Марций, созвав воинов на сходку, говорит: «Ныне даю вам на разграбление неприятельский стан и город, если только вы обещаете в ратном труде быть храбры и непраздны, а не оказаться способней к грабежам, чем к сече». (5) Громкими криками воины требуют дать знак, а потом, выпрямившись во весь рост и горя несокрушимой верой в победу, идут в бой. Тут впереди знамен Секст Туллий, о котором уже была речь, кричит: «Гляди, император, как войско твое держит слово!»– и, отбросив копье, с обнаженным мечом кидается на врага. (6) За Туллием ринулись передовые и при первом же ударе обратили неприятеля в бегство; разбитого врага преследовали до городских укреплений, и, когда к стенам уже придвигали лестницы, город сдался. По случаю победы над привернатами справили триумф.

(7) Другой консул не совершил ничего достойного упоминания, если не считать того, что он, созвав трибутное собрание в лагере под Сутрием – чего не бывало никогда прежде, – провел закон об уплате двадцатины за отпуск на волю[42]. Поскольку истощенная казна получила тем самым немалый доход, сенат это утвердил. (8) Однако народные трибуны, обеспокоенные не столько законом, сколько нововведением, запретили впредь под страхом смертной казни созывать народ на собрание вне Города[43]: мол, если это позволить, то воины, присягнувшие консулу, могут проголосовать за что угодно, даже и гибельное для народа.

(9) В том же году Гай Лициний Столон по иску Марка Попилия Лената и на основании своего собственного закона[44] был присужден к уплате десяти тысяч ассов, так как вместе с сыном владел тысячей югеров, а отпустив сына из‑под своей власти, обманул закон[45].

17. (1) Потом вновь избранные консулы – Марк Фабий Амбуст вторично и Марк Попилий Ленат тоже вторично – повели две войны [356 г.]. Одна война с тибуртинцами, которую вел Ленат, была легкой: он запер неприятеля в его городе и опустошил окрестности. (2) Но другого консула в первой же схватке разгромили фалиски и тарквинийцы. (3) Их жрецы, к великому ужасу римлян, держа перед собой змей и горящие факелы, прошествовали, словно фурии[46], приведя бойцов в замешательство этим небывалым зрелищем: словно безумные и одержимые, оробелой толпой ввалились они в свой лагерь. (4) Лишь когда консул, легаты и трибуны стали смеяться и бранить их за то, что, как малые дети, они пугаются пустого надувательства, стыд вдруг вернул им мужество и, будто не видя ничего перед собою, они бросились на то, от чего раньше бежали. (5) Разделавшись так с хитрыми уловками неприятеля, они ударили затем на настоящего вооруженного противника, обратили в бегство весь его строй, в тот же день захватили лагерь с богатою добычей и возвратились победителями; а в насмешливых песенках, принятых в войске, издевались и над вражескими хитростями, и над своим испугом.

(6) Тут все этруски берутся за оружие и во главе с тарквинийцами и фалисками доходят до Соляных варниц. Чтобы противостоять этой угрозе, был назначен первый диктатор из народа, Гай Марций Рутул, а начальником конницы он избрал Гая Плавтия, тоже плебея. (7) Сенаторов, конечно, возмутило, что уже и диктатура стала общедоступной, и они изо всех сил старались помешать постановлениям и приготовлениям диктатора для этой войны, но народ тем охотнее утверждал все, что предлагал диктатор. (8) Выйдя из города, диктатор на обоих берегах Тибра, перебрасывая на плотах войска туда, где слышно было о неприятеле, перебил многих грабителей, рыскавших там и сям по округе, (9) и неожиданным ударом завладел лагерем: восемь тысяч врагов было взято в плен, а остальные или перебиты, или изгнаны с римских земель. После этого он без согласия сената, но по велению народа справил триумф[47].

(10) Поскольку патриции не хотели, чтобы консульские выборы проводил диктатор или консул из простого народа, а другой консул, Фабий, был занят войной, пришлось пойти на междуцарствие. (11) Интеррексами были друг за другом Квинт Сервилий Агала, Марк Фабий, Гней Манлий, Гай Фабий, Гай Сульпиций, Луций Эмилий, Квинт Сервилий, Марк Фабий Амбуст[48]. (12) При втором из них возникли раздоры, потому что все шло к избранию двух консулов из патрициев; на несогласие трибунов интеррекс Фабий отвечал, что в двенадцати таблицах есть закон: всякий раз считать правомочной ту волю народа, какую он изъявит последней, а голосование – тоже воля народа. (13) Поскольку несогласие трибунов не дало ничего, кроме затягивания собраний, консулами были избраны двое патрициев – Гай Сульпиций Петик в третий раз и Марк Валерий Публикола, и в тот же день они вступили в должность.

18. (1) Так на четырехсотом году от основания Рима в тридцать пятом после того, как отстояли его от галлов, через одиннадцать лет после получения народом доступа к консульству, вслед за междуцарствием вступили в должность два патрицианских консула – Гай Петик в третий раз и Валерий Публикола. (2) В этом году у тибуртинцев отбили Эмпул, но без всякого памятного сражения; может быть, войну там вели под своими ауспициями оба консула, как пишут некоторые, а может быть, пока Валерий водил легионы на тибуртинцев, консул Сульпиций опустошал тарквинийские земли.

(3) В самом Риме бороться с народом и трибунами консулам было тяжелей. Передать консульство, ими, двумя патрициями, полученное, снова двум патрициям казалось им уже делом не только доблести, но и чести: (4) раз уж должность консула бывает теперь плебейской, надо либо вовсе отступиться от нее, либо владеть ею безраздельно, как безраздельно владели ею предки и завещали потомкам. (5) А народ роптал: что проку так жить? Что проку числиться среди полноправных граждан, если добытое мужеством двух людей – Луция Секстия и Гая Лициния – они не могут удержать всем миром? (6) Лучше терпеть царей или децемвиров или еще худшую власть, ежели такая сыщется, чем видеть, что консулы – оба патриции (7) и что не по очереди предстоит покорствовать и властвовать, но одно сословие навеки достигло власти и воображает, что плебеи только затем и рождены, чтобы им служить. (8) Трибуны не преминули сделаться подстрекателями беспорядков, но когда все и так возбуждены, то вожаки мало бывают заметны. (9) Несколько раз без толку собирались на Марсовом поле[49], и потом много дней собрания проходили в раздорах; наконец победила неколебимая твердость консулов, а негодование простого народа вылилось в том, что он мрачной толпой ушел следом за трибунами, которые кричали, что речь уже идет о самой свободе, что пора уже покинуть не только поле, но и самый Рим, плененный и порабощенный самовластием патрициев. (10) Консулы, хоть и покинутые частью народа, с прежней твердостью, несмотря на сильно поредевшее собрание, довели выборы до конца: оба консула были избраны из патрициев – Марк Фабий Амбуст в третий раз и Тит Квинкций. Впрочем, в некоторых летописях вместо Тита Квинкция консулом назван Марк Попилий.

19. (1) В этом [354 г.] году успешно закончились две войны. Тибуртинцев и тарквинийцев вынудили сдаться; из их городов последней была захвачена Сассула, такою ж была бы участь и прочих их поселений, если бы все племя, сложивши оружие, не сдалось на милость консула. (2) Над тибуртинцами отпраздновали триумф, но в целом победители обошлись без жестокостей. Однако с тарквинийцами расправились люто: перебив в бою множество народа, из огромного числа пленных отобрали для отправки в Рим триста пятьдесят восемь самых знатных, а прочий народ перерезали. (3) Но и с теми, что были отправлены в Рим, граждане обошлись не лучше: посреди форума все они были биты розгами, а затем обезглавлены топором. Такой казнью воздали врагам за римлян, которых заклали на тарквинийском форуме[50].

(4) Эти военные успехи повели к тому, что дружбы римлян стали искать и самниты. Сенат дал их послам благосклонный ответ, и они были по договору приняты в число союзников.

(5) Не так успешно, как в походах, складывались дела римского простонародья дома; дело в том, что, хотя установление унциальных процентов облегчило участь должников, самый размер ссуд был неподъемным для неимущих, и они шли в кабалу. Вот почему народу, занятому своими убытками, было не до пары патрицианских консулов, не до забот о выборах и общественных делах. (6) Обе консульские должности остались в руках патрициев [353 г.]; консулами стали Гай Сульпиций Петик в четвертый раз и Марк Валерий Публикола во второй.

Внимание граждан было устремлено к войне с этрусками (потому что, по слухам, с тарквинийцами из сочувствия к своим соплеменникам объединились жители Цере), но посланные от латинов обратили его на вольсков, объявив, что те собрали вооруженное войско и уже грозят их пределам, а оттуда отправятся грабить и римские земли. (7) Сенат решил, что ни тем ни другим пренебрегать не следует, и приказал набрать легионы для обеих надобностей, а удел каждого из консулов определить по жребию. (8) Но потом, когда из письма консула Сульпиция – ему досталось воевать тарквинийцев – стало известно, что земли близ римских солеварен опустошены, часть добычи увезена в пределы Цере и молодежь церийцев заведомо была среди грабивших, то больше все‑таки стали заниматься войной с этрусками. (9) Так что консул Валерий, вышедший против вольсков и ставший станом у тускуланской границы, был оттуда отозван и получил от сената приказ назначить диктатора. (10) Он назначил Тита Манлия, сына Луция[51]. Тот, выбрав себе в начальники конницы Авла Корнелия Косса и ограничившись консульским войском, с согласия сената и по воле народа объявляет церитам войну.

20. (1) Только тут охватил церийцев настоящий ужас перед войною, как будто ее причиною больше были римские слова, нежели собственные их дела, когда они дразнили римлян грабежом. Они начинали понимать, сколь непосильно для них подобное противоборство, (2) и принялись казнить себя за тот грабеж и проклинать тарквинийцев, склонивших их к измене. Никто не делал никаких приготовлений к войне, напротив, всяк твердил, что надо отправить посольство просить о прощении их отступничества. (3) Явившись в сенат, а сенатом отосланные к народу, послы воззвали к богам, чьи святыни они приняли и чтили по чину во время галльской войны, чтобы римляне были так же милосердны к ним, церитам, в своем благоденствии, как сами они были некогда милосердны к римлянам в тяжкую для тех пору; (4) а затем, оборотясь к святилищу Весты, они стали поминать в своих мольбах гостеприимство, благочестиво и богобоязненно оказанное ими фламинам и весталкам: (5) кто поверил бы, говорили они, будто при таких заслугах они вдруг ни с того ни с сего сделаются врагами? И если даже случилось что‑то враждебное, то будто это умышленно, а не в ослепленье позволили они себе недавним злодеянием затмить прежние свои благодеяния, принятые когда‑то с такой благодарностью? Будто искавшие дружбы с римским народом в годину его испытаний, они затеяли теперь с ним вражду в расцвете его сил и военных удач? Да не будет названо умыслом то, что следует называть подчинением насилью и неизбежности!

(6) Тарквинийцы, проходя их стороною с грозною силой, хотя испросили только дать им дорогу, увлекли за собою кое‑кого из сельских жителей пособничать им в грабежах, а грабежи вменяются теперь в вину церийцам. (7) Этих людей, если угодно, они готовы выдать, а если нужно их казнить, то казнят. Но Цере, божница римского народа, пристанище жрецов, хранилище римских святынь, да останется невредимым и не запятнанным обвинениями в нападении ради приюта, оказанного здесь некогда весталкам, и почитания римских богов[52].

(8) Римский народ, тронутый скорее былыми заслугами, нежели нынешними оправданиями, предпочел забыть об их злодеяниях, а не о благодеяниях, так что было решено даровать мир народу церитов и занести в постановление сената перемирие на сто лет.

(9) Главные силы были теперь брошены против фалисков, виновных в том же самом преступлении, но сойтись с противником нигде не удалось. Римляне прошли через их край, неся опустошение, однако от осады городов воздержались. По возвращении легионов в Рим остаток года был отдан восстановлению стен и башен и был освящен храм Аполлона[53].

21. (1) Под конец года борьба сенаторов с простым народом приостановила консульские выборы: если трибуны отказывались допустить проведение комиций иначе, как по закону Лициния[54], то диктатор стоял на том, что лучше вовсе уничтожить в Риме должность консула, чем допускать к ней без разбору отцов и простой народ. (2) Ввиду затянувшихся выборов, когда диктатор сложил свои полномочия, прибегли к междуцарствию. А поскольку интеррексам пришлось иметь дело с народом, враждебно настроенным к сенату, споры и раздоры продолжались до одиннадцатого междуцарствия. (3) Трибуны настаивали на соблюдении закона Лициния; народ же больше огорчало увеличение долговых процентов, и частные заботы вторгались в общественные распри. (4) Когда это все надоело, сенаторы приказали интеррексу Луцию Корнелию Сципиону на консульских выборах – общего согласия ради – соблюдать закон Лициния. Из плебеев в товарищи Публию Валерию Публиколе был избран Гай Марций Рутул.

(5) Видя такую склонность к согласию, вновь избранные консулы взялись за облегчение условий займов, которые казались единственной пагубой спокойствию. Превратив выплату долгов в общественное дело, они избрали пять человек и дали им имя «стольщиков»[55], от «столов», за которыми те занимались распределением денег. (6) Беспристрастием и усердием эти люди заслужили упоминания в записях всех летописцев: это были Гай Дуилий, Публий Деций Мус, Марк Папирий, Квинт Публилий и Тит Эмилий; (7) они‑то и справились с этой труднейшей задачей, всегда неприятной для обеих сторон и уж наверняка для одной, потому что из способов уладить дело они предпочли разоренью выплату из казны. (8) А именно: просроченные обязательства и платежи, задержанные скорей по небрежности, а не от бедности должников, либо погасили из казны, расставив на форуме столы с деньгами (заручившись, однако, обязательствами должников перед народом), либо обеспечили справедливой оценкой имущества должника. Таким образом было покончено с громадными долгами не только без несправедливости, но даже без обиды.

(9) Вслед за тем, когда пронесся слух о сговоре двенадцати этрусских городов[56], напрасный страх войны с ними побудил назначить диктатора; и в лагере (ибо туда к консулам послали постановление сената) был назначен Гай Юлий, при котором начальником конницы стал Луций Эмилий. Однако на границах все осталось спокойно.

22. (1) Зато дома усилья диктатора сделать консулами двух патрициев привели к междуцарствию [351 г.]. (2) И два интеррекса, сменивших друг друга, Гай Сульпиций и Марк Фабий, пользуясь сравнительной уступчивостью народа, вызванной недавним облегчением долгов, добились того, чего втуне домогался диктатор: чтобы оба консула были избраны из патрициев. (3) Избрали самого Гая Сульпиция Петика, первого из интеррексов, и Тита Квинкция Пенна (этого Квинкция одни называют также Гаем, а иные Цезоном). (4) Оба консула отправились на войну, Квинкций против фалисков, Сульпиций против тарквинийцев; не давая нигде врагу сраженья, поджогами и опустошениями они воевали больше с полями, чем с людьми. (5) И вот упорство того и другого народа было сломлено, как будто подточенное затяжным недугом: они стали добиваться перемирия сначала у консулов, а потом – с их дозволения – у сената. Они получили его на сорок лет.

(6) Тогда‑то, по завершении двух войн, заботы о которых не терпели отлагательств, во время некоторой мирной передышки решено было провести ценз[57], потому что после погашения долгов многие состояния перешли к новым владельцам. (7) И, когда было созвано собрание для выбора цензоров, Гай Марций Рутул, тот самый, который был первым плебейским диктатором, объявил, что будет искать теперь должности цензора, и тем возмутил согласие сословий. (8) Казалось, он взялся за это по меньшей мере не ко времени – ведь оба консула тогда были из патрициев и открыто говорили, что не станут принимать его в расчет; (9) однако он и сам твердо держался своего намерения, и трибуны всеми силами помогали ему, чтобы отвоевать право, которого лишились на консульских выборах. И не только не было почести настолько высокой, чтобы величие этого мужа не превзошло ее, но еще и простому народу хотелось, чтоб говорили: кто открыл дорогу к диктатуре, благодаря тому получили доступ и к цензорству. (10) На выборах не было разногласий, так что Марций был избран цензором вместе с Гнеем Манлием.

В этом году был назначен и диктатор – Марк Фабий, причем без всякой военной угрозы, а только для того, чтобы на консульских выборах не соблюдать закона Лициния. (11) Начальником конницы при диктаторе стал Квинт Сервилий. Однако, несмотря на диктатуру, на консульских выборах сговор сенаторов имел не больше успеха, чем на цензорских.

23. (1) Консулом от плебеев стал Марк Попилий Ленат, от патрициев – Луций Корнелий Сципион [350 г.]. На долю консула‑плебея выпал даже более славный жребий, (2) ибо при известии, что огромное войско галлов расположилось лагерем на земле латинов, эта галльская война из‑за тяжелой болезни Сципиона вне очереди была поручена Попилию. (3) Не мешкая, он произвел набор и, приказав всем юношам с оружием явиться за Капенские ворота к храму Марса[58], а квесторам вынести туда же знамена из казнохранилища, составил для себя четыре полных легиона, а остальных воинов передал претору Публию Валерию Публиколе (4) и предложил сенаторам собрать другое войско для защиты государства от нечаянностей войны.

(5) И только покончив со всеми распоряжениями и приготовлениями, он поспешил навстречу врагу. Чтоб узнать силы врага, не подвергая себя крайней опасности, он занял холм, самый близкий к галльскому лагерю, и велел там возводить вал. (6) Галлы, народ свирепый и от природы воинственный, издалека заметивши римские знамена, развернули строй для немедленного сражения; а увидев, что римский отряд не только не спускается с холма, но еще и хочет обезопасить себя валом, рассудили, что римляне поражены страхом и как нельзя кстати поглощены работами, и с грозным ревом бросились на приступ. (7) Римляне даже не прервали работ: укрепления были делом триариев, а гастаты и принципы[59], стоявшие наготове и при оружии впереди них, приняли бой. (8) Кроме доблести, им было на пользу и возвышенное положение, при котором все их дротики и копья падали не впустую, как бывает на ровном месте, но от собственной своей тяжести все вонзались в цель. (9) Под градом стрел галлы – кто с раной в теле, кто со щитом неподъемной тяжести из‑за застрявших в нем дротиков – хотя с разбегу подошли почти вплотную, но сперва все‑таки остановились в нерешительности, (10) а потом, когда само промедление им поубавило, а врагам прибавило духу, были отброшены назад и повалились друг на друга, образовав свалку еще более пагубную и страшную, чем сама рукопашная резня: не столько их пало от меча, сколько было задавлено в этой свалке.

24. (1) Но еще не наверняка за римлянами оставалась победа: спутившись на равнину, они столкнулись с новою громадою. (2) Действительно, галлов было такое множество, что, не обращая никакого внимания на подобные потери, они, словно завязывая еще одно, новое сражение, двинули против одолевавшего их противника свежие силы. (3) Наступление римлян остановилось, потому что, во‑первых, им, утомленным боем, предстояло вновь сражаться, а, во‑вторых, консулу, действовавшему без опаски в самых первых рядах, дротик почти насквозь пронзил левое плечо[60] и он ненадолго покинул строй. (4) Из‑за всех этих промедлений победа уже ускользала из рук, когда консул с перевязанной раной вновь выехал к передовым знаменам. «Что стоите, воины?– крикнул он.– Здесь перед вами не латиняне с сабинянами; это тех, одолев оружьем, можно из врагов сделать союзниками! (5) Нет, на диких зверей мы обнажили мечи: либо их кровь предстоит пролить, либо свою. Вы отразили врагов от лагеря, сбросили с вала, у ваших ног простерты их трупы. Как холмы вы завалили грудами тел, так покройте ими и поле! (6) Нечего ждать, пока они сами от вас побегут: выносите знамена и тесните врага!» (7) И воины, снова ободренные этими словами, заставили дрогнуть передовые манипулы галлов, а потом клиньями врезались в середину вражеского строя. (8) Тогда варвары, смешавшись, без ясных приказов, без вождей, откатились, сминая задних, а потом, рассеянные по полю, опрометью промчались даже мимо собственного лагеря и кинулись к Альбанской вершине, самой приметной среди равных холмов. (9) Консул преследовал врага только до лагеря, так как и рана его мучила, и подставлять войско под удар неприятелей с холмов он не хотел. Раздав воинам всю добычу, взятую в лагере, победоносное войско с богатыми галльскими доспехами он привел в Рим. (10) Из‑за раны консула триумф отложили; по той же причине сенату понадобился диктатор, чтобы за болезнью консулов было кому проводить выборы. (11) Избранный диктатором Луций Фурий Камилл – начальником конницы при нем стал Публий Корнелий Сципион – вернул патрициям прежнее обладание консульством; сенаторы в благодарность за это приложили все усилия, чтобы консулом сделался он сам, а своим товарищем он объявил Аппия Клавдия Красса [348 г.].

25. (1) Еще до того, как новые консулы вступили в должность[61], Попилий, к великому удовольствию простого народа, отпраздновал триумф над галлами, в толпе же слышались недоуменные возгласы: разве кого‑нибудь разочаровал этот плебейский консул? (2) При этом бранили диктатора, получившего консульство в награду за обход Лициниева закона: и не столько была отвратительна несправедливость в делах государственных, сколько своекорыстие в личных – ведь диктатор провозгласил консулом себя самого![62]

(3) Год этот был отмечен чередой самых разных треволнений. Галлы, не привыкшие к зимним холодам, с Альбанских гор разбрелись кто куда, чтобы грабить поля и побережье; (4) а с моря и Антийскому побережью, и Лаврентскому краю, и устью Тибра грозили греческие корабли; получилось даже так, что однажды морские разбойники столкнулись с сухопутными, померялись в битве силами, и галлы отошли в лагерь, а греки – назад к кораблям, не зная, считать ли себя побежденными или победителями.

(5) Но все это не шло ни в какое сравнение с угрозой от схода латинских племен у Ферентинской рощи и от недвусмысленного их ответа на требование выставить римлянам воинов: «Довольно приказывать тем, в чьей помощи нуждаетесь: (6) с оружьем в руках латинам сподручней защищать свою свободу, а не чуждое владычество». (7) Сенат, при двух внешних войнах одновременно, встревоженный еще и изменой союзников, постановил страхом обуздать тех, кого не обуздала верность, и приказал консулам при наборе войска употребить свою власть во всей полноте; ведь без созыва союзников рассчитывать приходится только на войско из граждан. (8) Рассказывают, что отовсюду – не только из городской, но даже из деревенской молодежи – было набрано десять легионов по четыре тысячи двести пехотинцев и триста всадников; (9) а ведь и сегодня, случись где‑нибудь вторженье неприятеля, нелегко заполучить такое небывалое войско, даже собравши воедино нынешние силы римского парода, едва уже вмещаемые в круг земной; вот насколько мы преуспели лишь в том, о чем хлопочем: в богатстве и роскоши[63].

(10) Среди прочих печальных событий этого года – кончина одного из консулов, Аппия Клавдия, заставшая его в приготовлениях к войне. Все дела перешли к Камиллу; (11) хотя он и остался единственным консулом, назначить над ним диктатора сенаторы постеснялись, то ли из уважения вообще к его достоинству, чтобы не унижать его подчиненьем диктатору, то ли потому, что само имя его при галльском нашествии служило благим предзнаменованием[64].

(12) Оставив два легиона для защиты города, а восемь поделивши с претором Луцием Пинарием, консул, памятуя об отчей доблести, без жребия взял на себя войну с галлами, (13) претору же приказал охранять морское побережье и не давать грекам высадиться; а сам спустился в помптийскую землю и здесь, не желая без крайней необходимости сражаться на равнине, ибо он считал, что враг, вынужденный жить грабежом, усмирен довольно, если этот разбой пресечь, выбрал себе удобное для стоянки место.

26. (1) Там, покуда спокойно проводили время на страже, выступил перед римлянами галл[65], отличавшийся ростом и вооружением; стуком копья о щит он добился тишины и вызывает через толмача одного из римлян, чтобы померяться силами с оружьем в руках. (2) Был там Марк Валерий, молодой военный трибун; сочтя себя не менее достойным такой чести, нежели Тит Манлий, он испросил у консула дозволенья, вооружился и вышел на середину. (3) Но случилось так, что поединок этих двух мужей затмило явное вмешательство божественной воли: едва римлянин схватился с врагом, как вдруг к нему на шлем уселся, оборотясь к противнику, ворон. (4) Трибун тотчас принял это с ликованием как небесное знамение, а затем молитвенно просил: бог, богиня ли[66] послали ему эту птицу, не оставить его доброхотной благосклонностью. (5) И трудно поверить! Птица не только оставалась там, куда села, но всякий раз, как противники сходились, взлетала ввысь и метила клювом и когтями в лицо и в глаза врага, покуда тот, в страхе перед таким небывалым чудом утратив разом и зрение, и рассудок, не был наконец умерщвлен Валерием, а ворон, устремясь на восток, скрылся из глаз.

(6) До тех пор сторожевые бойцы с обеих сторон стояли спокойно, но когда трибун уже начал снимать с убитого врага доспехи, то и галлы не устояли на месте, и римляне еще проворней тех кинулись к победителю. Тут вокруг простертого тела галла завязалась борьба и вспыхнула жестокая схватка. (7) Бились уже не только ближайшие сторожевые отряды, но в дело вмешались легионы с обеих сторон. Воинству своему, гордому победой трибуна, гордому и явным присутствием и благоволением богов, Камилл дает приказ идти в бой, а указывая на трибуна в приметных доспехах, говорит: «Вот вам пример, воины: а теперь вокруг сраженного вожака уложите галльские полчища!» (8) Боги и люди были участниками в этой битве, и исход сражения с галлами был предрешен, настолько развязка поединка двух бойцов повлияла на дух того и другого войска. (9) Между первыми бойцами, увлекшими за собой и других, битва была жаркой, но остальные галлы всей толпою обратились в бегство, не приблизясь и на перелет стрелы. Сперва они разбежались по землям вольсков и по Фалернской округе, потом направились в Апулию к Нижнему морю. (10) А консул, созвав войсковую сходку, воздал трибуну хвалу и наградил его десятью быками и золотым венком.

Сам же он, получив от сената приказ приниматься за войну на побережье, объединил свой лагерь с лагерем претора. (11) Там оказалось, что из‑за бездействия греков, не решавшихся вступить в бой, дело затягивается, а потому консул по воле сената назначил диктатором для проведения выборов Тита Манлия Торквата. (12) Диктатор, назначив начальником конницы Авла Корнелия Косса, провел консульские выборы и соревнителя своего подвига, Марка Валерия Корва[67] – таково стало с этих пор его прозвище, – заочно, и к вящему удовольствию народа, провозгласил консулом в его двадцать три года. (13) Товарищем Корва из простого народа стал Марк Попилий Ленат, которому предстояло быть консулом в четвертый раз. Между тем Камиллу с греками не довелось совершить ничего примечательного: те были не вояки на суше, а римляне – на море. (14) Наконец, лишенные доступа к побережью и нуждаясь в пресной воде и многом другом, они покинули Италию. (15) Какому народу и какому племени принадлежали эти корабли, точно не известно; на мой взгляд, вероятней всего, что это были сицилийские тираны – ведь дальняя Греция, в ту пору истощенная междоусобиями, уже была в страхе пред мощью Македонии.

27. (1) После того как войска были распущены, когда на границах установился мир, а дома благодаря согласию сословий царило спокойствие, то, чтоб не было все чересчур благополучно, среди граждан открылось моровое поветрие, вынудившее сенат дать приказ децемвирам обратиться к Сивиллиным книгам[68], и по слову их были устроены лектистернии. (2) В этом же году жители Антия выселились в Сатрик и восстановили город, разрушенный латинами; а с послами карфагенян, пришедшими искать дружбы и союза, в Риме торжественно заключили договор[69].

(3) Такое же спокойствие дома и на границах продолжалось при консулах Тите Манлии Торквате и Гае Плавтии [347 г.]: разве только долговой процент из унциального сделали полуунциальным, а сами платежи были распределены поровну на три года, но так, чтобы четвертую часть платили сразу. (4) Для многих в простом народе и такой порядок был в тягость; однако для сената доверие в сделках между гражданами было важнее, нежели стесненные обстоятельства частных лиц. Впрочем, немалым облегчением было и то, что в этом году не собирали ни войск, ни подати.

(5) На третий год после восстановления вольсками Сатрика из Лация пришло известие, что посланцы из Антия обходят латинские племена, возбуждая их к войне. Марк Валерий Корв, вторично избранный консулом, вместе с Гаем Петелием [346 г.] (6) получил приказ, покуда число врагов не умножилось, выступить на вольсков войною и двинул войска на Сатрик. Там и антиаты, и другие вольски встретили их силами, собранными загодя на случай нападения из Рима; и тогда при взаимной ненависти, долго не имевшей выхода, в бой вступили без промедления. (7) Вольски, всегда свирепые больше в мятежах, чем в битвах, потерпев поражение, в беспорядочном бегстве кинулись к стенам Сатрика. Но когда окруженный римлянами город уже брали приступом с помощью лестниц, то, не видя и в стенах защиты, до четырех тысяч воинов, не считая множества мдрных жителей, сдались римлянам безоговорочно. (8) Город разрушили и сожгли; только храм Матери Матуты[70] не был предан огню. Всю добычу отдали воинам, за исключением четырех тысяч пленных воинов, которых во время триумфа консул прогнал в оковах перед своей колесницей, а потом продал и немалые вырученные деньги передал в казну. (9) Некоторые пишут, что все это множество пленников составляли рабы, и это правдоподобней, чем то, что в рабство продали сдавшихся пленников.

28. (1) Затем были консулами Марк Фабий Дорсуон и Сервий Сульпиций Камерин [345 г.]. Тут из‑за внезапного набега аврунков началась с ними война, (2) и тогда, опасаясь, не было ли это деяние одного народа исполнением умысла всего латинского племени, поступили так, как будто весь Лаций уже взялся за оружие: назначили диктатора Луция Фурия, а он объявил начальником конницы Гнея Манлия Капитолина. (3) Как обычно при большой опасности, были закрыты суды, произведен поголовный набор и легионы как можно поспешней двинуты в земли аврунков. Там встретили скорей лихих разбойников, нежели отважных противников, так что в первом же столкновении война была решена. (4) И все же диктатор, видя, что неприятель сам пошел войной и принял бой не колеблясь, почел за нужное заручиться поддержкой богов и в разгар битвы дал обет возвести храм Юноне Монете[71]; а возвратясь с победою в Рим, он сложил с себя диктаторскую власть, потому что был связан данным обетом. (5) Чтобы выстроить этот храм, достойный величия римского народа, сенат повелел избрать дуумвиров; место отвели в самой Крепости, на участке, где прежде стоял дом Марка Манлия Капитолина[72]. (6) Консулы тем временем, взяв для войны с вольсками войско диктатора, захватили врасплох неприятельский город Copy.

Через год после обета в третье консульство Гая Марция Рутула и второе – Тита Манлия Торквата [344 г.] храм Монеты был освящен. Тотчас (7) вслед за освящением храма произошло чудо, подобное древнему чуду на Альбанской горе[73]: шел дождь из камней, и, казалось, ночь наступает среди дня; поскольку все граждане были объяты страхом перед богами, то, справившись в книгах[74], сенат решил назначить диктатора для учреждения торжеств. (8) Назначен был Публий Валерий Публикола, а в начальники конницы ему дали Квинта Фабия Амбуста. Было решено, чтобы не только римские трибы, но и соседние народы тоже участвовали в моленьях, и для них установили порядок, кому в какой день молиться.

(9) Как сообщают, в этом году [343 г.] народ вынес суровые приговоры ростовщикам, привлеченным эдилами к суду. И без каких‑либо достойных упоминания причин дело дошло до междуцарствия. (10) А при междуцарствии – так что может показаться, это и было задумано – обоих консулов избрали из патрициев: Марка Валерия Корва в третий раз и Авла Корнелия Косса.

29. (1) С этих пор речь пойдет уже о более значительных войнах, так как сражались с врагами более сильными, в краях более отдаленных и по времени много дольше. Дело в том, что именно в этом году пришлось обнажить мечи против самнитов, племени многолюдного и воинственного; (2) за самнитской войной, ведшейся с переменным успехом, последовала война с Пирром, за Пирром – с пунийцами[75]. Сколько вынесли! Сколько раз стояли на краю гибели, чтобы воздвигнуть наконец эту, грозящую рухнуть, державную громаду![76].

(3) Впрочем, причина войны самнитов и римлян, связанных дотоле союзом и дружбою, явилась извне, а не возникла меж ними самими. (4) Когда самниты, пользуясь превосходством сил, беззаконно напали на сидицинов[77], те вынуждены были в своей слабости искать помощи у сильнейших и заключили союз с кампанцами. (5) Так как кампанцы могли разве что зваться, но никак не быть защитой союзников, то они, расслабленные роскошью, были разбиты закаленными в битвах здесь же, на сидицинской земле. После этого на них навалилось все бремя войны: (6) ибо самниты, оставив сидицинов, разумеется, напали на самый оплот своих соседей – на кампанцев, победа над которыми была столь же легкой, а добычи и славы сулила поболе. Сильным отрядом они заняли Тифаты – холмы, господствующие над Капуей, построились четырехугольником и спустились оттуда на равнину, лежащую между Капуей и Тифатами. (7) Здесь произошло новое сражение: и кампанцы, вновь разбитые, загнанные за городские стены, не видя кругом никакой надежды, так как перебита была лучшая часть молодежи, вынуждены были просить помощи у римлян.

30. (1) Представ перед сенатом, послы сказали примерно следующее: «Народ кампанский отправил нас к вам, отцы‑сенаторы, просить у вас дружбы навеки, подмоги на сегодня. (2) Если бы в благоденствии искали мы вашей дружбы, то завязать ее было бы проще, но узы ее были бы слабее; в самом деле, помня, что к дружбе мы пришли на равных, мы были бы вам, пожалуй, столь же дружественны, как и теперь, но не столь покорны и послушны; (3) ныне же, взысканные вашим состраданием и защищенные вашей помощью в трудный час, мы должны будем принять и чтить вашу дружбу как благодеяние, чтобы не прослыть неблагодарными и недостойными заступничества ни от богов, ни от людей.

(4) И клянусь Геркулесом: если самниты сделались вам друзьями и союзниками раньше, то, по‑моему, это не значит, что вы должны отказать нам в дружбе, но только значит, что самниты в силу давности союза стоят выше нас: в самом деле, ведь договором с самнитами не предусмотрено, чтобы вы не заключали новых договоров. (5) Установление дружбы всегда было достаточно для вас оправданно, если просивший об этом хотел быть вам другом. (6) Мы, кампанцы, хотя нынешний удел наш и не позволяет нам важничать, ни одному народу, кроме вашего, не уступаем ни многолюдством города[78], ни плодородьем пашен и потому, вступив в дружбу с вами, станем немалым, я думаю, приращением к вашему достатку. (7) У эквов и вольсков, извечных врагов сего Города, мы окажемся в тылу, стоит им зашевелиться; и ради вашей власти и славы мы всегда будем делать то, что вы сделаете сейчас для нашего спасения. (8) Покорив племена, разделяющие нас, – а тому, что это скоро сделается, порукой доблесть ваша и счастие – вы распространите свое владычество непрерывной полосою вплоть до наших земель. (9) Горько и прискорбно признаться, к чему вынуждает наш удел: до того уже дошло, отцы‑сенаторы, что мы, кампанцы, должны принадлежать или друзьям или недругам: (10) если заступитесь, мы ваши, если покинете, достанемся самнитам! Подумайте же, что для вас лучше, чтоб вашу мощь или самнитскую умножили Капуя и вся Кампания? (11) Справедливость требует, римляне, чтобы на всех распространялось милосердие ваше и ваше заступничество, но особенно на тех, кто, защищая сверх собственных сил других, взывавших к состраданию, сами все оказались вынуждены просить защиты. (12) Впрочем, только на словах мы воевали за сидицинов, на деле же мы защищали самих себя, так как видели, что беззаконный разбой угрожает пока что соседнему народу, но, спалив сидицинов, пожар этот перекинется на нас. (13) И разумеется, сейчас самниты идут воевать нас не потому, что страдают от нанесенной им обиды, а затем, что рады представившемуся поводу. (14) Если бы они хотели выместить гнев, а не воспользоваться случаем насытить свою алчность, то разве мало им было гибели наших легионов сперва на сидицинской земле, а потом и в самой Кампании? (15) Что же это за гнев столь неукротимый, что даже кровь, пролитая в двух сраженьях, не могла его утолить? А опустошенные поля, полоненный люд, угнанный скот, усадьбы, разрушенные и сожженные, все опустошения от огня и меча – неужели этого мало для их ярости? (16) Нет: это алчность их ищет утоленья, это она влечет их к осаде Капуи: разрушить прекрасный город или завладеть им – вот их желание. (17) Лучше вы, римляне, возьмите Капую за благодеяние ваше, но не допускайте владеть ею самнитов за их злодейство! Я говорю перед народом, который не уклоняется от праведных войн; но я думаю, что даже войну вести вам не придется, пообещайте вы только нам свое заступничество. (18) Самниты на всех смотрят свысока, включая нас, но выше не посягают. Так что даже в тени вашей защиты можем мы укрыться; а потом все наше достояние и само наше существование – все это мы будем считать вашей собственностью. (19) Для вас мы будем возделывать кампанские поля, для вас будет шуметь многолюдством город Капуя, мы будем чтить вас, как чтим основателей города, предков, богов бессмертных; ни одно поселение ваше не превзойдет нас покорностью и верностью. (20) Склонитесь же к нам, отцы‑сенаторы, изъявите кампанцам свою непреложную волю[79] и дайте нам надеяться, что Капуя останется цела и невредима. (21) О если бы знали вы, сколь многолюдные толпы всякого звания провожали нас сюда! Сколько обетов и рыданий неслось нам вослед! И как ждут нас сейчас сенат и народ Капуи, жены наши и дети! (22) Я уверен: все они стоят сейчас, столпившись у ворот, и глядят на дорогу, ведущую отсюда. Какое же известие, отцы‑сенаторы, прикажете вы передать этим людям, дрожащим от страха перед своей неведомою участью? (23) Один ответ несет с собою спасенье, победу, свет и свободу; другой – такое, что страшно вымолвить. Так что судите и решайте, станем ли мы вашими союзниками и друзьями или вовсе перестанем существовать».

31. (1) Когда послы удалились и сенат держал совет, то, несмотря на мнение многих, что величайший и богатейший город Италии, плодороднейшие и близкие к морю земли[80] станут житницею Рима на случай недорода, все‑таки выше стольких выгод осталась верность, и консул от имени сената дал такой ответ:

(2) «Кампанцы, сенат считает, что вы заслуживаете заступничества; но не подобает, устанавливая дружбу с вами, оскорблять дружбу и союз более давние. Самниты связаны с нами договором – поэтому мы отказываем вам в военной помощи против самнитов, ибо это оскорбило бы даже не людей, а богов[81]; (3) однако по законам божеским и человеческим мы отправим к нашим союзникам и друзьям послов с просьбой не чинить вам никакого насилья».

На это глава посольства сказал, как ему было поручено дома: «Коль скоро наше достояние вы не хотите защитить правой силой от неправой силы, то свое собственное вы наверняка защищать будете. (4) А потому, отцы‑сенаторы, мы передаем под власть и покровительство ваше и народа римского народ кампанский и город Капую, земли, святилища богов и все, что принадлежит богам и людям; и отныне, что бы ни случилось с нами, это случится с отдавшимися под вашу власть».

(5) При этих словах все послы простерли руки к консулам и с рыданиями повалились на пол курии. (6) Сенаторы были потрясены тем, сколь превратны судьбы человеческие, если этот могущественный и богатый народ, знаменитый рокошью и надменностью, у кого еще недавно соседи просили защиты, оказался сломлен настолько, что себя самого и все свое достояние отдает под чужую власть. (7) И тут уже делом чести явилось не предать предавшихся; рассудили так, что неправое дело совершат самниты, напав на земли и город, отдавшиеся римскому народу. (8) Решено немедля отправить к самнитам послов. Им поручено рассказать самнитам о мольбах кампанцев, об ответе сената, верного дружбе с самнитами, и о происшедшей, наконец, сдаче; (9) просить в знак союза и дружбы пощадить отдавшихся под римскую власть и не идти войною на земли, ставшие достоянием римского народа; (10) а если мягкое обращение не возымеет действия, объявить самнитам от имени римского народа и сената, чтоб не смели покушаться на город Капую и кампанские земли.

(11) Но послам, произнесшим все это в собрании самнитов, был дан самый наглый ответ: самниты не только заявили, что вести эту войну будут, но вдобавок (12) магистраты их, выйдя из курии, в присутствии послов кликнули префектов когорт и громко приказали им тотчас идти разорять кампанскую землю.

32. (1) Когда с этим послы возвратились в Рим, сенаторы, отложив все прочие дела, отправили фециалов требовать возмещения, а получив отказ, заведенным порядком объявили войну и постановили в ближайший срок передать это дело народному собранию[82]. (2) По распоряжению народа оба консула с двумя войсками вышли из Города, Валерий в Кампанию, Корнелий в Самний, и первый расположился лагерем у горы Гавра, а второй у Сатикулы. (3) Легионы самнитов прежде всего встали на пути Валерия, полагая, что вся тяжесть военного удара придется сюда[83]; к тому же побуждала их и злость на кампанцев, таких скорых то оказывать помощь, то просить ее. (4) Едва самниты завидели лагерь римлян, как наперебой стали буйно требовать от вождей знака к бою[84], заявляя при этом, что римляне с таким же успехом окажут помощь кампанцам, с каким те – сидицинам.

(5) Валерий выждал несколько дней, пробуя противника в мелких стычках, а затем выставил знак к бою и обратился к своим с кратким словом ободрения: пусть не страшит их неведомая война и неиспытанный враг – (6) чем дальше идут они войною от Города, тем менее и менее воинственные народы предстоят на пути. (7) Не нужно судить о доблести самнитов по победе их над сидицинами и кампанцами: ведь кто бы с кем ни мерялся силами, кто‑нибудь да выйдет победителем. А кампанцев, конечно, не столько вражья сила одолела, сколько собственная изнеженность и расслабленность от чрезмерной роскоши. (8) Да и что значат два самнитских военных успеха за многие столетья в сравнении со столькими торжествами римского народа, который может насчитать триумфов чуть ли не больше, чем минуло лет с основания Города, – (9) римского народа, который всех кругом – сабинян, Этрурию[85], латинов, герников, эквов, вольсков, аврунков – покорил силой оружия, который и галлов, разбитых в бессчетных сраженьях, вынудил наконец бежать морем на кораблях! (10) И не только на эту военную славу и собственную доблесть каждый должен полагаться, идя на бой; пусть он видит, под чьим водительством и ауспициями ему предстоит драться: (11) иного любо послушать, как отменно он умеет звать на бой, но удал он на словах, а в ратном деле не сведущ; а иной сам умеет и пустить дротик, и вырваться пред знамена, и управиться в самой гуще боя. (12) «Пусть же, воины,– продолжал он,– не слова мои вас ведут, а дела, и чтоб ждали вы от меня не приказа, но примера. Не через происки своих приспешников, не по сговору, как водится у знати, но собственною моей десницей трижды стяжал я консульство и высшую награду. (13) Было время, когда могли сказать: это все потому, что ты – патриций, потомок освободителей отечества[86], и в год, когда Город сей обрел первого консула, получил консульство и весь твой род. (14) Но теперь должность консула уже равно доступна и нам, патрициям, и вам, плебеям, и служит она наградою не знатности, как прежде, а доблести. А потому, воины, всегда уповайте на высшие отличия! (15) Пусть по воле богов люди дали мне это новое прозвище Корвин, но не забыто и старинное прозвание нашего рода – Публикола[87]. (16) Римский простой народ я неизменно чтил и чту в мире и на войне, в частной жизни и в должностях, важных и неважных, как трибун и как консул, во всех трех моих консульствах кряду. (17) Ныне же с благою помощью богов вперед за мною к новому триумфу, неслыханному доселе, – над самнитами».

33. (1) Не бывало полководца ближе воинству, чем Корв, охотно деливший все тяготы с простыми воинами. (2) К тому же и в военных играх, когда сверстники состязались друг с другом в быстроте и силе, он был прост и добродушен и с равным достоинством побеждал и уступал победу; и, кто бы ни бросал ему вызов, он никого не отвергал как недостойного себя противника. (3) В поведении был благожелателен, в разговоре не только помнил о своем достоинстве, но и уважал в другом свободного человека; и что всего любезней народу – в должности он оставался таков, каков был, добиваясь должности[88]. (4) И вот в ответ на призыв вождя все войско с небывалым пылом устремляется из лагеря.

(5) Завязался бой, в котором, как никогда, видно было, сколь равны противники притязаниями и силой, сколь уверены в себе без презрения к врагам. (6) Самнитам прибавляли отваги недавние их подвиги и двойная победа, одержанная за несколько лишь дней до того; римлянам, наоборот, четырехвековая их слава и привычка к победе, спутнице их Города со дня его основания; (7) но и тех и других смущало, что враг непривычный. Бой ясно показал, каково мужество противников, ибо схватились они так, что строй на время замер, не подаваясь ни туда ни сюда. (8) Тогда, чтобы внести смятение туда, где не взять силой, консул попытался ударить конницею и смять передовые отряды противника. (9) Видя, однако, что конные турмы стеснились там в узком месте и лишь понапрасну топчутся не в силах прорубиться в гущу врага, он возвратился к передовым бойцам легионов и сказал, соскочив с коня: (10) «Воины, там дело для нас, пехотинцев. Глядите же: как я, где ни ступлю, мечом проложу себе путь сквозь вражий строй, так и вы тоже, кто как может, рубите встречных и поперечных: где щетинятся сейчас воздетые копья, скоро всюду вы увидите простор, расчищенный сечей!» (11) Он сказал – и конница по консульскому приказу растекается направо и налево, открывая легионам дорогу в глубь неприятельских рядов. Консул первым бросился на врага, рубя всякого, кто попался на пути. (12) Раззадорясь таким зрелищем, каждый воин, разя направо и налево, учиняет достославное побоище. Неколебимо стоят самниты, хотя ударов получают больше, чем наносят. (13) Уже немало времени длилось сражение, жестокая битва кипела вокруг самнитских знамен, но никто не помышлял о бегстве – вот какая была в них решимость одной лишь смерти уступить победу.

(14) Тут‑то римляне, чуя, что силы от усталости убывают и день уже клонится к закату, вспыхнув яростью, ударяют на врага. (15) Тогда только стало видно, что враг отступает и мало‑помалу начинается бегство; самнитов ловят, убивают, и немногие остались бы целы, если б ночь не пресекла не битву уже, но победу. (16) Римляне и сами признавались, что никогда еще не сходились со столь упорным противником; а самниты на вопрос, что все‑таки при всей стойкости бросило их в бегство, отвечали: (17) им казалось, что глаза римлян горят, вид у них безумный, а лица искажены бешенством, и это больше всего вселяло ужас. Ужас этот они обнаружили не только при исходе сраженья, но и потом, ночью уйдя восвояси. (18) На другой день римляне завладели брошенным лагерем неприятеля: сюда с изъявлениями благодарности высыпали все кампанцы от мала до велика.

34. (1) Впрочем, эту радость чуть было не омрачила крупная неудача в Самнии. Дело в том, что консул Корнелий, выступив из Сатикулы, по неосторожности завел войско в лесистые горы, через которые можно было пройти только по ущелью, где поверху со всех сторон засели враги; (2) а заметил он неприятеля, готового ударить на него сверху, лишь когда отвести войско в безопасное место стало уже невозможно. (3) Пока самниты ждали, чтобы все полки втянулись в глубину лощины, Публий Деций, военный трибун, приметил выдававшуюся среди гор возвышенность, которая господствовала над лагерем неприятеля; для войска со всем обозом она была почти недоступна, но занять ее налегке не составляло труда. (4) И вот он говорит оробевшему консулу: «Видишь, Авл Корнелий, ту вершину над врагами? То оплот нашей надежды и спасения, если мы займем его не мешкая, благо самниты сослепу его проглядели. (5) Дай мне только принципов и гастатов из одного легиона; и, когда я проберусь с ними туда на вершину, тогда спеши отсюда прочь без всякого страха и спасай себя и войско; ведь враги, открытые всем нашим ударам, не смогут тронуться с места, разве что на свою погибель. (6) А нас потом выручат или счастие народа римского, или наша собственная доблесть».

Получив на то от консула одобрение и отряд, он потихоньку взобрался по склону горы, (7) и враг не заметил его, пока он не оказался уже вблизи нужного места. (8) Все тогда оцепенели от изумления; и консул, пользуясь тем, что Деций приковал к себе всеобщее внимание, получил время вывести войско на равнинное место, а трибун засел на самой вершине горы. (9) Пока самниты мечутся то туда, то сюда, они и там и здесь упускают удобный случай; и консула они вынуждены теперь преследовать лишь по тому же ущелью, где он только что был для их копий как на ладони, а двинуть свои отряды вверх на холм, занятый над ними Децием, им не под силу. (10) Однако особенная злость раззадоривает их на тех, кто перехватил у них счастливый случай, да к тому же отряд Деция и совсем рядом, и невелик; (11) то хотят они со всех сторон окружить холм войсками, чтоб отрезать Деция от консула, то – открыть ему проход, чтобы напасть, когда он спустится в лощину; в этой нерешительности и застает их ночь.

(12) Сначала Деций собирался с возвышенного места ударить по нападающим на холм снизу. Потом его охватило изумленье, потому что в бой враги не вступали, а ежели от этого намерения они отказались, опасаясь невыгодного положения, то ведь укреплением и валом они его тоже не окружили. (13) Тогда, созвав центурионов, Деций сказал: «Какая неискушенность в военном деле и что за беспечность! И как это они одержали победу над сидицинами и кампанцами? Вы видите, отряды их движутся то туда, то сюда и то собираются вместе, то выстраиваются в ряд; однако за работы никто не берется, иначе нас бы уже окружили валом. (14) Право же, мы будем не умнее их, если задержимся здесь дольше, чем следует. Так ступайте за мною, чтобы засветло разведать, где у них стоит охрана и где есть выход отсюда». (15) Завернувшись в плащ простого воина и сопровождаемый центурионами тоже в облике рядовых, дабы враг не заметил, что вождь совершает обход, он осмотрел все ходы и выходы.

35. (1) Затем, расставив дозоры, Деций приказывает передать всем остальным дощечку с приказом: как только протрубят вторую стражу[89], с оружьем потихоньку собраться вокруг него. (2) Когда все сошлись, не проронив, как было приказано, ни звука, он сказал: «Воины, вот так же молча выслушайте меня, забыв на время возгласы воинского одобрения; когда я изложу вам свой замысел, пусть те, кому он по душе, молча перейдут на правую сторону – где будет больше народу, то решение и примем. (3) Теперь слушайте, что я задумал. Вы очутились здесь окруженные врагами не потому, что кинулись сюда в бегстве или застряли тут по нерасторопности: вы пришли сюда с доблестью, с доблестью надо вам и выйти отсюда. (4) Забравшись сюда, вы спасли для римского народа славное войско; прорываясь отсюда, спасите самих себя. Вы оказали помощь, немногие многим, – вы достойны того, чтобы обойтись без всякой помощи. (5) Перед вами противник, который только вчера по недоумию упустил случай уничтожить все наше войско, а этот холм у себя над головой, такой удобный, заметил, лишь когда мы его уже заняли; (6) нам, горстке людей, располагая сам тысячными полчищами, он не помешал взобраться наверх, а взобравшихся не окружил валом, пока еще было светло. Раз уж вы сумели так обмануть зрячих и бодрствующих, то тем более нужно, даже необходимо провести их, объятых сном. (7) Обстоятельства наши таковы, что я скорей указываю вам на необходимость, нежели предлагаю совет. (8) Ведь не приходится рассуждать, сидеть ли здесь или уходить, коль скоро судьба ничего вам не оставила, кроме оружия и мужества, верящего оружию, и нас ждет смерть от голода и жажды, если мы убоимся меча больше, чем подобает мужам и римлянам. (9) Так что спасенье одно[90] – прорваться отсюда и уходить. Сделать это надо либо днем, либо ночью. (10) Но тут еще меньше сомнений: если дожидаться дня, то можно ли рассчитывать, что враги, которые уже сейчас, как вы видите, собой окружили понизу наш холм, не обнесут нас еще и сплошным рвом и валом? Далее, если ночь – подходящее время для прорыва, а так оно и есть, то сейчас – самый удобный час ночи: (11) вы собрались, когда протрубили вторую стражу, а в это время сон у людей самый глубокий. Вы пойдете через тела спящих и либо обманете молчанием беспечных, либо разбуженных напугаете внезапным криком. Идите только следом за мною, как шли и раньше, (12) я же последую за тою судьбой, что привела нас сюда. Кто в этом видит спасение, давайте, переходите направо».

36. (1) Перешли все и последовали за Децием, продвигавшимся по проходам между дозорами. (2) Уже миновали середину лагеря, как вдруг, переступая через раскинувшиеся во сне тела дозорных, один воин задел щит и послышался звон; когда разбуженный шумом дозорный толкнул соседа и, вскочив, они подняли других, не понимая, свои перед ними или враги, отряд ли идет на прорыв, или консул занял их лагерь, – (3) тогда Деций, раз уж ускользнуть не удалось, приказывает воинам поднять крик, до смерти перепугав опешивших со сна самнитов; с такого перепугу самниты не могли ни схватиться за оружие, ни сопротивляться, ни преследовать. (4) Сквозь замешательство и суматоху самнитов римский отряд, перебив встречных стражей, добрался до лагеря консула.

(5) Еще не рассвело, когда все были уже в явной безопасности, но Деций сказал: «Хвала мужеству вашему, римские воины! Ваш поход и возвращение будут славиться в веках; (6) но, чтобы такая великая доблесть видна была всем, ей нужен свет и солнце: недостойно вас, чтобы столь славное возвращение ваше в лагерь осталось скрыто мраком и тишиной. Здесь будем спокойно дожидаться рассвета». (7) Воины повиновались. Едва рассвело, к консулу отправили гонца и лагерь пробудился от бурной радости; когда же объявили о благополучном возвращении тех, кто ради общего спасения пошел почти на верную гибель, воины, высыпав навстречу, наперебой восхваляют их, благодарят, всех и каждого величают своими избавителями, к богам обращают хвалы и благодарения, а Деция превозносят до небес. (8) Тут состоялся лагерный триумф Деция: он прошествовал через лагерь с вооруженным отрядом, привлекая к себе все взоры, – трибун, почетом равный консулу. (9) Когда пришли к преторию, консул велел протрубить войсковую сходку и начал уже восхвалять заслуги Деция, но сам Деций прервал его, чтобы он отложил собрание. (10) Самое главное, убеждал Деций консула, не упустить из рук случай и напасть на врагов, растерянных после ночного переполоха и рассеянных кучками вокруг холма, между тем как посланные преследовать его, наверное, еще бродят в лесу по склонам. (11) Легионы по приказу берутся за оружие, выходят из лагеря и, зная уже местность через разведчиков, по несомненной дороге идут на врагов. (12) Они напали на беспечных врасплох, когда самнитские воины, и многие без оружия, разбрелись повсюду и не могли ни собраться вместе, ни вооружиться, ни отступить за вал; пораженных страхом, их сперва загоняют в лагерь, а потом, снявши стражу, захватывают и лагерь. (13) Вокруг холма слышатся крики, обращая каждого в бегство прочь со своего места. Таким образом многие отступили, в глаза не видавши врага, а те, кого страх загнал за вал, числом до тридцати тысяч, все были перебиты, и лагерь разграблен.

37. (1) После такого исхода дела консул, собрав войсковую сходку, воздал хвалу заслугам Публия Деция, причем не только тем, о которых уже начинал говорить, но и тем, что прибавились с новыми его подвигами, и, кроме прочих военных даров, он жалует его золотым венком и сотней быков, а еще одним быком особенным: белым, тучным, с золочеными рогами. (2) Воинов, бывших с Децием в отряде, консул тоже пожаловал навсегда двойным довольствием, а единовременно каждому дал по быку и по две туники. Вслед за консульскими дарами легионы при громких криках одобрения возлагают на Деция венок из травы за снятие осады, другой венок в знак той же чести возлагает на него его собственный отряд[91]. (3) Украшенный этими знаками отличия, он принес особенного быка в жертву Марсу, а сотню быков передал в дар воинам, бывшим с ним в походе. Для них же легионеры принесли по мере хлеба и вина каждому, и все это сделалось мгновенно под дружные крики, означавшие всеобщее одобрение.

(4) Третье сражение произошло под Свессулой, где войско самнитов, обращенное в бегство Марком Валерием, вызвавши из дому цвет юношества, решило испытать судьбу в последней схватке. (5) Встревоженные гонцы прибыли из Свессулы в Капую, а оттуда спешно поскакали всадники к консулу Валерию просить помощи. (6) Тотчас подняли знамена и, оставив весь лагерный обоз под сильной охраной, быстро двинулись в поход. Вблизи от врага они стали лагерем, заняв очень мало места, так как вместо вьючного стада и толпы погонщиков у них были только кони. (7) Самнитское войско выстроилось в боевом порядке, словно бой начнется немедленно; а когда никто не двинулся им навстречу, с угрожающим видом подступили к стану противника. (8) Увидав там воинов на валу и узнав от разосланных лазутчиков, в каком тесном кольце заключен лагерь, они решили, что врагов очень мало, (9) и весь строй зашумел, требуя засыпать рвы, разрушить вал и ворваться в лагерь; это безрассудство положило бы конец войне, если б вожди не сдержали порыв воинов, (10) Меж тем поскольку их собственное огромное войско испытывало трудности с пропитанием и сперва из‑за сидения под Свессулой, а теперь из‑за отсрочки битвы дело дошло почти до полного истощения припасов, то было решено, покуда враг в осаде дрожит от страха, отправить воинов в поля за продовольствием; (11) а тем временем у римлян, сидящих на месте и принесших с собой без обоза лишь столько продовольствия, сколько могли унести на собственных плечах вместе с оружием, выйдут все запасы.

(12) Увидев, что противники отправились рыскать по полям и остались только редкие дозоры, консул немногословно ободрил воинов и повел их брать лагерь приступом. (13) Взяв его с первым кличем и при первом натиске и перебив большую часть врагов еще в шатрах, а не у ворот и укреплений, он приказал снести захваченные знамена в одно место, оставил для охраны и защиты два легиона, строжайше запретив им до его возвращенья заниматься разграблением лагеря, (14) а сам сомкнутым строем двинулся вперед; когда же конница, посланная вперед, стала сгонять самнитов, разбегавшихся, словно звери при облаве, устроил страшную резню. (15) От испуга те не могли сговориться, под каким собираться знаменем и спешить им к лагерю или постараться убежать подальше; (16) и такое тут было бегство и такой ужас, что до сорока тысяч щитов принесли консулу – убитых, конечно, было не столько, – а военных знамен, вместе с захваченными в лагере, около ста семидесяти. (17) С этим возвратились во вражеский лагерь, и там вся добыча была отдана на разграбление воинам.

38. (1) Успех этого сражения понудил и фалисков, заключивших перемирие, добиваться от сената постоянного договора, и латинов с уже набранными войсками обратить войну не на римлян, а на пелигнов. (2) Молва о таких деяниях разошлась за пределы Италии, и карфагеняне тоже отправили в Рим для поздравлений своих послов, которые принесли в дар золотой венец, чтоб возложить его в храме Юпитера Капитолийского. Весу в нем было двадцать пять фунтов. (3) Оба консула отпраздновали триумф над самнитами, и следом за консулами шел Деций, покрытый наградами и небывалою славой, ибо в немудрящих войсковых остротах имя трибуна поминалось не реже имен консулов.

(4) Потом выслушали послов из Кампании и Свессулы; по их просьбам к ним на зимнюю стоянку поставили охрану, чтоб воспрепятствовать набегам самнитов. (5) Капуя уже тогда была городом менее всего благоприятным для порядка в войске: она расслабила души воинов всевозможными удовольствиями и заставила их забыть отечество. И вот на этих зимних стоянках стали рождаться замыслы отобрать Капую у кампанцев тем же преступным способом, каким и они отняли ее у древних обитателей[92]: (6) кампанцы, мол, получат по заслугам, если обратить против них то, чему они сами подали пример; и зачем‑де плодороднейшей пашней Италии и городом под стать этой пашне владеют кампанцы, не способные защитить ни себя, ни свое добро, а не победоносное воинство, которое само потом и кровью изгнало отсюда самнитов? (7) «Разве справедливо,– рассуждали они,– что сдавшиеся нам наслаждаются подобным изобилием и роскошью, а мы сами, измотанные в походах, бьемся на гиблой и бесплодной почве[93] вокруг Города или страдаем в самом Городе от растущей изо дня в день язвы ростовщичества?»

(8) Об этих толках, которые велись на тайных сходках, но еще не разошлись широко, узнал новый консул, Гай Марций Рутил, которому выпала по жребию Кампания, тогда как товарищ его, Квинт Сервилий, остался в Риме [342 г.]. (9) И вот поскольку все, что ни делалось, было известно ему через трибунов, годы же и опыт многому его научили, ибо консулом он был в четвертый раз, а прежде бывал и диктатором, и цензором, то он почел за лучшее свести на нет запал воинов, вселив в них надежду на исполнение замысла в любое время, а для этого распустил слух, что и на будущий год отряды станут зимовать по тем же городам: (10) ведь войска были распределены на постой по городам Кампании, из Капуи заговор распространялся по всему войску. Утихомирив таким образом заговорщиков, консул на этот раз не дал вспыхнуть мятежу.

39. (1) После вывода войск в летние лагеря он решил, пока самниты ведут себя смирно, очистить войска, увольняя смутьянов. Одним он говорил, что они отслужили свой срок, другим, что слишком стары или слабосильны. (2) Некоторых он отправлял за продовольствием сперва по одному, а потом и целыми когортами, потому‑де, что зимовали вдали от дома и своего хозяйства; а иные были разосланы кто куда под предлогом всяких войсковых нужд, так что в конце концов значительная часть заговорщиков оказалась в отлучке. (3) Все это множество народу удерживали в Риме второй консул и претор, измышляя то одни, то другие причины отсрочки.

(4) Поначалу воины не догадывались, что их обвели вокруг пальца, и были рады случаю погостить дома; но потом когда они заметили, что ушедшие первыми не возвращаются и что отсылают почти сплошь тех, кто зимовал в Кампании, и в первую очередь зачинщиков смуты, то сперва их охватило изумленье, а затем и явный страх, что их затеи сделались известны: (5) они уже ждут допросов, доносов, тайных казней поодиночке, не знающей удержу жестокой расправы консулов и сената. (6) Все это оставшиеся в лагере потихоньку передавали друг другу, понимая, что хитрость консула вырвала корень заговора.

(7) Одна когорта, находившаяся неподалеку от Анксура, засела в лесистой теснине под Лавтулами между горою и морем, чтобы перехватить тех, кого консул, как сказано, под разными предлогами отсылал из Кампании. (8) Отряд стал уже велик и силен, и, чтобы иметь облик настоящего войска, ему недоставало только предводителя. Беспорядочной разбойничьей ордою пришли воины в альбанские земли и у подножья Альбы Лонги разбили лагерь, окруженный валом. (9) Завершив работы, остаток дня посвящают спорам, кого поставить вождем, потому что ни на одного из присутствующих нельзя было вполне положиться; (10) но кого же вызвать из Рима? Кто из патрициев или плебеев станет сознательно подвергать себя такой опасности и кому вернее поручить дело воинства, потерявшего голову от обид и несправедливости?

(11) На другой день, когда опять судили и рядили все о том же, несколько грабителей, рыскавших по округе, донесли, что в тускуланском поместье возделывает свою землю Тит Квинкций, позабыв о Риме и почетных должностях. (12) Муж этот был по рожденью патриций; когда, охромев от раны, он принужден был оставить свое славное военное поприще, то решил жить деревенской жизнью вдали от форума и его суеты. (13) Услыхав его имя, тотчас вспомнили, кто он такой, и с надеждой на лучшее велели послать за ним. А так как мало было надежды добиться чего‑нибудь добром, то решено прибегнуть к силе и угрозам.

(14) И вот в ночной тиши под кров деревенского дома явились посланные, чтобы объявить Квинкцию, едва очнувшемуся от глубокого сна, что у него нет иного выбора: или военная власть и почетная должность, или, при сопротивленье, смерть, если не пойдет с ними. Квинкция притащили в лагерь; (15) там его тотчас провозглашают императором[94], подносят ему, остолбеневшему от невероятной неожиданности, знаки его почетной должности и, наконец, велят вести их на Рим. (16) Подняв знамена, они скорее от собственного пыла, нежели по решению вождя, грозною силой явились к восьмому камню на дороге, которая ныне зовется Аппиевой; (17) они бы без промедления двинулись и на Рим, когда бы не узнали, что на них выступило войско и диктатором против них назначен Марк Валерий Корв с начальником конницы Луцием Эмилием Мамерком.

40. (1) Едва завидев их приближенье, воины признали оружие и знамена, и тотчас память об отечестве смягчила во всех сердцах возмущение. (2) Не были еще тогда столь скоры проливать кровь сограждан и, кроме внешних, других войн не знали, а уход от своих почитали крайним безумьем; и вот уже вожди и вот уже воины обеих сторон хотят сойтись для переговоров – (3) Квинкций, пресытившийся боями даже за отечество, а не то что против него, и Корв, полный любви ко всем гражданам и особенно к воинам, и прежде всего к своему войску. (4) Он и вышел для переговоров. Его узнали, и противники с не меньшей почтительностью, чем соратники, замолчали, чтоб дать ему говорить. Он сказал: «Воины, покидая Город, я поклонился бессмертным богам, и вашим, всенародным, и своим, родовым, и с молитвою просил у них милости даровать мне славу за то, что согласья добьюсь, а не победы. (5) Для военной славы и было, и будет предостаточно случаев; а здесь надо искать мира. (6) В ваших силах исполнить мое желание, за исполнение которого давал я обеты бессмертным богам: вам достаточно вспомнить, что ваш лагерь стоит не у самнитов, не у вольсков, но на римской земле; вспомнить, что вон те холмы, что видны отсюда, – холмы вашей родины, а это – войско ваших сограждан, я же – консул ваш, под чьим водительством и ауспициями вы дважды в минувшем году разбили легионы самнитов, дважды приступом взяли их лагерь. (7) Я – Марк Валерий Корв, воины; знатность мою вы знаете по щедротам, а не по притеснениям; не был я сторонником ни единого закона против вас, ни единого сурового постановления сената; облеченный любою властью, я строже был к себе, чем к вам. (8) И если одному происхождение, другому доблесть, третьему влиятельность, четвертому почетные должности могут дать повод возгордиться, то род мой знатен, доблесть моя доказана и консульства я достиг в таком возрасте, что в мои двадцать три года мог быть крут и с сенаторами, не то что с простым народом. (9) Но известно ли вам, чтобы, будучи консулом, я сказал или сделал что‑нибудь суровее, чем в бытность мою трибуном? Таков же был я в последующие мои консульства, таков и теперь в грозной должности диктатора: таков, чтобы к этим вот моим и отечества моего воинам быть не добрей, чем к вам, – страшно вымолвить – врагам! (10) Так что прежде вы поднимете мечи против меня, чем я – против вас; это с вашей стороны протрубят сигнал, это вы первые кликнете клич и кинетесь в бой, если уж придется сражаться. (11) Вы решаетесь на то, на что не дерзнули отцы и деды ваши, одни удалясь на Священную гору, а другие потом на Авентин. (12) Вы ждете, чтоб к каждому, как древле к Кориолану[95], вышли из города навстречу матери ваши и жены, распустив волосы! Тогда даже вольскские легионы опустили оружие, потому что вождь их был римлянин; а вы, сами римское войско, неужто не откажетесь от преступной войны? (13) Тит Квинкций! Как бы ты тут ни оказался, волей или неволей, но если придется нам сражаться, удались в задние ряды: бежать и показать тыл согражданам будет для тебя почетнее, чем сражаться против отечества. (14) Если же будем вершить мир, то тебе и пристойно и почетно стать впереди и явиться благим посредником в этих переговорах. Требуйте справедливого и получите; впрочем, лучше и на несправедливых условиях прийти к согласию, чем вступать в нечестивое противоборство».

(15) Со слезами на глазах Тит Квинкций оборотился к своим и сказал: «Что до меня, воины, то если я на что и гожусь, так больше на то, чтобы вести вас к миру, а не на войну. (16) С вами ведь сейчас говорил не вольск и не самнит, но римлянин, консул ваш, ваш император, воины! Испытав с ним счастье его ауспиций, не старайтесь направить его против себя. (17) У сената нашлись бы военачальники, чтоб ударить по вам беспощадней; однако того избрали они, кто к вам, своим воинам, больше всех доброжелателен, к кому и вы как к своему императору питаете особенное доверие. (18) Даже те, кто в силах победить, желают мира; а нам чего желать? Неужели, оставив гнев и пустые мечтанья – этих лживых советчиков, мы не вверим себя и все свое дело этому надежному покровительству?»

41. (1) Одобрительные крики всего войска были ему ответом. Тогда Тит Квинкций, выйдя перед знамена, объявил, что воины будут отныне во власти диктатора, и просил его взять на себя защиту обездоленных граждан, а взявши, позаботиться о ней с тою же добросовестностью, с какою всегда управлял делами государства. (2) О нем лично заботиться не надо: не нужно ему иного оправдания, кроме своей невиновности; но ради воинов нужно озаботиться, как сенат когда‑то озаботился о простом народе, так теперь о легионерах: чтобы удаление не вменялось в измену[96].

(3) Похвалив Квинкция и приказав остальным сохранять бодрость духа, диктатор на лошади вскачь направился к Городу и с согласия сената в Петелинской роще провел через народное собрание закон, чтобы удаление воина не вменялось в измену, а еще попросил у квиритов как милости себе, чтобы никого ни в шутку, ни всерьез не попрекали случившимся. (4) Был также принят священный закон[97] не вычеркивать из списков имя воина иначе как с его согласия[98]; к закону прибавили еще запрет там, где был военным трибуном, быть потом водителем строя[99]. (5) Этого потребовали участники заговора, имея в виду Публия Салония, который почти ежегодно был попеременно то военным трибуном, то первым центурионом, как тогда называли примипилана[100]: (6) воины были на него озлоблены, потому что он всегда был против их затей и, чтобы не стать их участником, бежал из‑под Лавтул. (7) И когда сенат, вставши за Салония, отказал в этом единственном требовании, то Салоний сам, заклиная отцов‑сенаторов не ставить уваженье к нему выше согласия в государстве, добился и его утверждения. (8) Столь же наглым было требование убавить всадникам жалованье – а они в то время получали тройное, – все за то, что они были противниками заговора.

42. (1) Кроме того, у некоторых писателей сообщается, что народный трибун Луций Генуций предложил народу утвердить закон, запрещающий ростовщичество, (2) а еще, что народными голосованиями было предусмотрено, чтобы одну и ту же должность занимали не раньше, чем через десять лет, чтобы не исполняли две должности в один год и чтобы обоих консулов можно было избирать из плебеев. Если все это и прямь было уступлено простому народу, то ясно видно, что силы у мятежников были немалые.

(3) В других летописях рассказывается, что Валерия диктатором не назначали, а все дело вели консулы; что не перед походом на Рим, а в самом Риме встревоженные толпы заговорщиков взялись за оружие; (4) что не в поместье Тита Квинкция, а в дом Гая Манлия ворвались заговорщики среди ночи и это его они захватили, чтобы поставить вождем, а потом вышли к четвертому камню и засели за укреплениями; (5) что не вожди заговорили о примирении, но, когда сами вооруженные войска двинулись строй на строй, (6) послышались приветствия и противники, смешавшись, со слезами на глазах стали подавать друг другу руки и обниматься, так что консулы, увидев, что бойцы не хотят биться, были вынуждены обратиться в сенат с предложением восстановить согласие. (7) Вот насколько во всем расходятся древние писатели, кроме разве того, что был мятеж, но окончился миром. (8) Слухи об этом мятеже и начало тяжелой войны с самнитами отвратили некоторые народы от союза с римлянами; и даже привернаты, не говоря о латинах, договору с которыми уже давно не было веры, неожиданно совершили набег на соседние римские поселения Норбу и Сетию и разорили их.

 

 

 

 



[1] 1.О понятии «новый человек» см.: примеч. 110 к кн. IV.

 

[2] 2.См.: примеч. 122 и 124 к кн. VI.

 

[3] 3.Где происходили выборы должностных лиц (см. примеч. 11 к кн. II).

 

[4] 4.См.: примеч. 6 к кн. III.

 

[5] 5.См.: примеч. 3 к кн. II.

 

[6] 6.Речь идет о Камилле, который, согласно Плутарху (Камилл, 63), умер «в столь преклонном возрасте, какого удается достигнуть немногим».

 

[7] 7.О первом лектистернии (399 г. до н.э.) см.: V, 13, 5–6 и примеч. 27 к кн. V. Когда был второй, у Ливия не сказано. Может быть, в 392 г. до н.э. по случаю «голода и мора» (ср.: V, 31, 5)?

 

[8] 8.Рассказывая об учреждении сценических игр, Ливий, возможно, использует сочинение Луция Цинция Алимента – римского историка конца III в. до н.э. Один из ранних анналистов, он, как и его предшественник Фабий Пиктор, писал по‑гречески. Свидетельства о сочинениях Цинция сохранены главным образом у Феста, Авла Геллия и Макробия. См. также: VII, 3, 7 и примеч. 19.

 

[9] 9.Валерий Максим (II, 4, 4) пишет, что танцы этих «игрецов» (ludiones) были заимствованы из Этрурии, а этруски, пришедшие, по его мнению, из Малой Азия, заимствовали их у лидийцев и у Куретов, спутников Реи (матери Зевса – так же назывались ее жрецы), пляски которых известны по мифам о рождении и младенчестве Зевса.

 

[10] 10.Пляски без слов, типичные для этрусков, быстро слились с теми древними обрядами в честь Цереры и других земледельческих богов, которые всегда сопровождались криками и песнями (см.: Вергилий. Георгики, I, 343–350; Тибулл, I, 1, 23–24).

 

[11] 11.Фесценнинский стих, по мнению античных комментаторов и этимологов (ср.: Фест, 76L.), получил свое название либо от этрусского города Фесценнии, либо от слова fascinum, которым обозначалось колдовство (соответственно эти вирши рассматривались как оберегающие от него); тем же словом обозначался и фаллический символ, обычный для праздников плодородия.

 

[12] 12.Сатуры, несомненно, появились значительно позже, не ранее середины II в. (Энний, Луцилий и т.д.). Здесь речь идет, видимо, о текстах, написанных так называемым сатурнийским стихом.

 

[13] 13.Ливий Андроник писал более века спустя (во второй половине III в. до н.э.). Грек по происхождению (из Тарента), раб, а затем отпущенник, он положил начало ученой римской поэзии (своими переводами) и римскому театру.

 

[14] 14.Эксодий (греч.) – букв. «выход».

 

[15] 15.Ателлана – род короткой комедии, где действовали четыре маски (в разных ролях, но с постоянными характерами): обжора Макк, глупый хвастун Буффон, незадачливый старик Папп и хитрый горбун Доссен. Своим происхождением обязана, скорее всего, оскскому городу Ателле.

 

[16] 16.В отличие от театральных представлений греческого происхождения ателлана и в позднейшие времена сохраняла в какой‑то мере черты народного праздничного действа, так что участие в ней не считалось актерским ремеслом, а значит, не позорило римского гражданина.

 

[17] 17.Профессиональные актеры (гистрионы) причислялись к эрариям (низшему разряду граждан – см. примеч. 68 к кн. IV).

 

[18] 18.Логика изложения Ливия в этой главе, видимо, такова. Ища средство для прекращения бедствия, римляне прибегли к «вбитию гвоздя» как к возобновлению старого забытого обряда. «Древний закон» поручал это дело «верховному предводителю» – больше всего подходила для этого чрезвычайная должность диктатора. Он избирался всякий раз для какого‑то конкретного дела: отсюда – специальный диктатор, избиравшийся только для вбития гвоздя. Обряд приурочивался к дню посвящения храма и первый гвоздь был будто бы вбит консулом, посвящавшим храм (в первый год Республики – 509 г. до н.э.), но, рассказывая об этом событии (II, 8), Ливий о гвозде не упоминает. И Ливий, и Фест (49L.) считают, что гвоздь («годичный», по Фесту) вбивался ежегодно просто для счета лет. Прямых данных о возможном другом смысле этого заимствованного у этрусков обряда, кажется, нет. Возобновленный, он стал магическим средством для отвращения зла.

 

[19] 19.Некоторые современные комментаторы Ливия полагают, однако, что речь здесь идет не о Луции Цинции Алименте (см.: примеч. 8), а о некоем современнике Ливия, ближе нам неизвестном.

 

[20] 20.Норция – этрусская богиня судьбы.

 

[21] 21.Империоз (лат.) – «Самовластный», «Грозный».

 

[22] 22.Согласно комментарию Псевдо‑Аскония к Цицерону (Против Верре‑са, Слушание первое, 30), «есть два вида военных трибунов, первые это так называемые руфулы, они обычно избираются прямо в войске, вторые же, comitiati, избираются в Риме на комициях».

 

[23] 23.О фециальной формуле требования возмещения см.: I, 32, 6 и далее и примеч. 104 к кн. I.

 

[24] 24.Это выражение указывает на верховное руководство, с которым соединено было право птицегадания.

 

[25] 25.Плебейское собрание, принимавшее постановление, получавшее силу закона («плебисцит»), проводилось народным трибуном, не имеющим права ауспиций.

 

[26] 26.См.: примеч. 23 к кн. IV.

 

[27] 27.См.: примеч. 33 к кн. II.

 

[28] 28.Авл Геллий (IX, 18) донес до нас ту же историю Тита Манлия Торквата в изложении Клавдия Квадригария (см.: примеч. 121 к кн. VI). Во многом Ливий следует Клавдию, но некоторые детали меняет. Так, у Клавдия галл наг и украшен лишь ожерельем и браслетами, Ливий же одевает его в пестрое платье; Манлий надевает на себя ожерелье галла, – по Клавдию, отрубивши у трупа голову, по Ливию же, «не ругаясь над телом павшего». Но такую деталь, как окровавленное ожерелье, Ливий сохраняет, только слегка смягчив выражения.

 

[29] 29.Т.е. из того же рода, что Тит Манлий Капитолийский.

 

[30] 30.У галлов и испанцев, как сообщает Ливий в XXII книге (46, 5), щиты были почти одной и той же формы, мечи же различные и непохожие одни на другие, у галлов – весьма длинные и без острия на конце, у испанцев, привыкших скорее колоть, чем рубить при нападении на неприятеля, – короткие, а поэтому удобные и остроконечные. Впрочем, в IV в. до н.э. римляне еще не знали испанского оружия, а «испанский меч» фигурировал уже в рассказе Клавдия Квадригария (см.: примеч. 28).

 

[31] 31.Этот язык так запомнился римлянам, что изображение галла с высунутым языком можно было видеть «на кимврском щите Мария», выставленном на римском форуме на рубеже I в. н.э. (Цицерон. Об ораторе, II, 266).

 

[32] 32.Здесь Ливий дважды прибегает к гомеризмам. «Двумя ударами поразил его в живот и в пах» (“ictu ventrem atque inguina hausit”) ср.: «копьем... ранил в утробу... и внутренность медь из утробы вылила» (Гомер. Илиада, XIII, 506–508, пер. Н. Гнедича). Употребленный Ливием глагол haurio и значит «выливать». В данном тексте он не вполне уместен и поэтому мог взяться только из цитаты, заимствованной, надо думать, не из самого Гомера, а у кого‑либо из римских эпиков, скорее всего, у Энния, подражавшего «Илиаде». Второй гомеризм – падение тела, «занявшего огромное пространство» (ср.: Гомер. Илиада, XVI, 776 – «величествен он на пространстве великом... лежал»).

 

[33] 33.Согласно Плинию Старшему (XXX, 15), у галлов был обычай сражаться, надев на себя золотые вещи.

 

[34] 34.Торкват (лат.) – «Ожерельный».

 

[35] 35.Не исключено, что об этой «смуте» упоминал Цицерон (Брут, 56): «Однажды в его (т.е. Марка Попилия) консульство, когда он в сане жреца Карменты совершал публичное жертвоприношение, его известили о бунте плебеев против сената, и он, как был, в жреческом одеянии, явился на сходку и усмирил смуту не только силой своего авторитета, но и силой речи».

 

[36] 36.Это так называемый Кассиев договор 493 г. до н.э. См.: II, 33, 4 и 9, а также примеч. 76 к кн. II.

 

[37] 37.Именно так поступили Марий при Аквах Секстиевых близ Массилии в 102 г. до н.э. (Фронтин, II, 4, 6) и Цезарь при Герговии (Цезарь. Записки о Галльской войне, VII, 45, 2), о чем Ливий мог быть хорошо осведомлен.

 

[38] 38.Провербиальное выражение. Ср.: Петроний. Сатирикон, 44 – «дома львы, вне дома лисицы», или: Сидоний Аполлинарий. Письма, 5, 7 – «в претории львы, на войне зайцы».

 

[39] 39.Приверн – город вольсков в Лации.

 

[40] 40.С ними число триб достигло 27.

 

[41] 41.См.: Тацит. Анналы, VI, 16: «Сначала двенадцатью таблицами было установлено, что никто не вправе взимать более одной унции росту...; в дальнейшем по предложению народных трибунов эту ставку снизили до половины унции». Унция – это 1/12 часть асса (фунта). Считают, что речь здесь идет о годовой ставке, в таком случае это 8 1/3% в год. Можно предположить, что народными трибунами, о которых упомянул Тацит, и были Дуилий и Менений.

 

[42] 42.Этот налог шел в казну на пополнение резервного фонда. Накопление от двадцатины за отпуск рабов на волю за первые полтора века (357–209 гг. н.э.) составило четыре тысячи фунтов золота (см.: XXVII, 10, 11–12).

 

[43] 43.Право трибунского вмешательства действовало лишь в Городе и на расстоянии не более мили от городской черты. Дальше власть консула над солдатами была абсолютной.

 

[44] 44.В 376 г. до н.э. Гай Лициний Столон, будучи народным трибуном, провел закон, согласно которому никто не мог иметь во владении более 500 югеров земли. Теперь, в 357 г., он сам оказался нарушителем этого закона (см.: V, 26, 5; Плутарх. Камилл, 39).

 

[45] 45.Подвластный сын «не имел ничего своего» (см.: примеч. 92 к кн. II), т.е. его имущество входило в отцовское. Лициний Столон, конечно, как любой «отец семейства», мог вывести сына из‑под своей власти (и тем самым сделать его самостоятельным собственником), но обстоятельства позволяли увидеть в этом обход закона.

 

[46] 46.Ср.: IV, 33, 2 и Флор, I, 12, 7. О фуриях см.: примеч. 144 к кн. I.

 

[47] 47.Ср.: III, 63, 11 – (о триумфе Валерия и Горация в 449 г. до н.э.).

 

[48] 48.Поскольку интеррекс избирался не более, чем на пять дней, а до избрания новых консулов их сменилось девять, междуцарствие продлилось 45 дней.

 

[49] 49.См. выше: примеч. 3.

 

[50] 50.Диодор Сицилийский (XVI, 45, 8) тоже описывает эту экзекуцию, но не относит ее к 354 г. до н.э.

 

[51] 51.Т.е. Тита Манлия Торквата.

 

[52] 52.Ср.: V, 40, 10, а также Страбон (V, 220), где рассказывается, как во время галльского нашествия церийцы приняли к себе римских жрецов и весталок, вывезших с собой римские святыни.

 

[53] 53.Храм Аполлона на Марсовом поле был посвящен в 431 г. до н.э. (см. примеч. 107 к кн. III; 69 к кн. IV). Вероятно, он был разрушен во время нашествия галлов.

 

[54] 54.По закону Лициния Секстия, один из консулов должен был избираться из плебеев.

 

[55] 55.Лат. “mensarii” (от mensa).

 

[56] 56.Об этрусском двенадцатиградье см.: примеч. 40 к кн. I.

 

[57] 57.О цензе см.: I, 42, 5 и примеч. 133 к кн. I.

 

[58] 58.Этот храм (см. примеч. 24 к кн. VI) служил местом сбора для войск, которым предстояло отправляться по Аппиевой дороге.

 

[59] 59.Гастаты, принципы и Триарии – три возрастных разряда римских солдат. Подробнее см.: VIII, 8, 1–13.

 

[60] 60.Консул был ранен так называемой матарой, тяжелым галльским дротиком.

 

[61] 61.В это время, видимо, 1 июля.

 

[62] 62.Это считалось недопустимым (ср.: III, 35, 8–9).

 

[63] 63.Типичное для эпохи Принципата осуждение роскоши, приведшей к растлению нравов. См., например, так называемые римские оды Горация (Оды, III, 1–6), особенно: III, 6, 33–48.

 

[64] 64.Его отцом был знаменитый Марк Фурий Камилл.

 

[65] 65.Авл Геллий (IX, 11, 5), со ссылкой на «знаменитых авторов», утверждает, что то был галльский вождь, а не простой воин.

 

[66] 66.Типичное для римлян обращение к неизвестному божеству (чтобы не повредить делу ненадлежащим обращением).

 

[67] 67.У Ливия прозвище Марка Валерия – Корв (лат. corvus – «ворон»). Лишь в двух местах (гл. 32, 15 и 40, 3) он пользуется более поздней его формой – Корвин, которую мы находим и у Авла Геллия (IX, 11, 5).

 

[68] 68.См.: примеч. 22 к кн. III.

 

[69] 69.Первое у Ливия упоминание о договоре Рима с карфагенянами. Диодор Сицилийский (XVI, 69, 1) тоже говорит о нем, как о первом, но Полибий (III, 22) рассказывает о договоре, заключенном в первом году Республики (509 г. до н.э.).

 

[70] 70.Ср.: VI, 33, 4–5. См. также: примеч. 42 к кн. V.

 

[71] 71.См: примеч. 25 к кн. IV.

 

[72] 72.Об этом же рассказывает Овидий в «Фастах» (VI, 183–186): «Также над крепостью храм, посвященный Юноне Монете, / Был в эти дни возведен, как обещал ты, Камилл, / Прежде там Манлия дом находился, который от галлов / Капитолийского храм смело Юпитера спас» (пер. Ф.А. Петровского).

 

[73] 73.См.: I, 31, 1–4.

 

[74] 74.В Сивиллиных книгах.

 

[75] 75.Ливий отмечает значение самнитских войн, начинающих новый этап римской истории, связанный с борьбой за владычество – сначала над всей Италией, затем над Центральным Средиземноморьем. Война с эпирским царем Пирром – 280–275 гг. до н.э. Пунийские войны – целая эпоха от 264 по 146 г. до н.э.

 

[76] 76.Ливий повторяет здесь одну из мыслей своего предисловия ко всему труду (I, 4).

 

[77] 77.Сидицины – оскское племя, обитавшее в Кампании (главный город – Теан Сидицинский).

 

[78] 78.По словам Флора (I, 16, 6), Капуя некогда была одним из трех величайших городов Италии. Позднее сделать Капую столицей всей Италии предполагал Ганнибал (XXIII, 10, 2).

 

[79] 79.Слова «склонитесь же к нам... изъявите... свою непреложную волю» окрашены эпическим стилем и представляют собой почти цитату из Вергилия (Энеида, 12, 187), восходящую в свою очередь к гомеровскому образу (Илиада, I, 528).

 

[80] 80.Флор (I, 16, 3 сл.) говорит: «Кампания – область прекраснейшая не только в Италии, но и во всем мире: нигде нет более мягкого климата; здесь дважды в год расцветают цветы; нигде нет более плодородной земли... нигде нет более гостеприимного моря» (пер. М.Ф. Дашковой).

 

[81] 81.Т.е. богов – гарантов договора.

 

[82] 82.См. выше: примеч. 24.

 

[83] 83.По‑видимому, самниты рассчитывали на то, что римляне ограничатся войной в Кампании.

 

[84] 84.См: VII, 29, 4–5.

 

[85] 85.Этрурия к этому времени была еще не вся покорена, а латины были покорены окончательно только в 340–338 гг. до н.э.

 

[86] 86.Валерий имеет в виду своего знаменитого предка Валерия Публиколу, одного из консулов 509 г. до н.э. (первого года Республики), и его ближайших потомков.

 

[87] 87.См. выше: VII, 26, 12 и примеч. 67. Прозванье Публикола осмыслялось как «Почитатель народа».

 

[88] 88.Ср. характеристику Тита у Тацита (История, V, 1).

 

[89] 89.Т.е. в 9 часов вечера.

 

[90] 90.Ср.: Вергилий. Энеида, II, 354: «Для побежденных спасенье одно – о спасенье не думать» (пер. С.А. Ошерова).

 

[91] 91.«Травяной», или «осадный», венок был очень высокой наградой – он давался за освобождение своих от вражеской осады и делался из травы (символ победы), сорванной на месте, которое было осаждено (см.: Фест, 208L.).

 

[92] 92.См.: IV, 37, 1–2.

 

[93] 93.Почва Лация могла быть названа «гиблой и бесплодной» разве в сравнении с роскошной кампанской. В V книге (54, 4) Ливий устами Камилла восхваляет плодородие почв Лация (см. также: Страбон, V, 231).

 

[94] 94.Т.е. командующим.

 

[95] 95.См.: II, 40.

 

[96] 96.Корв и Квинкций, стремясь не к расправе, а к примирению с взбунтовавшимися солдатами, находят исторический прецедент, чтобы оставить их безнаказанными, а именно: две плебейские сецессии (см.: примеч. 94), тем более, что во второй действовали не просто плебеи, но войско («легионеры»).

 

[97] 97.О священном законе см.: примеч. 71 к кн. IV.

 

[98] 98.Это постановление отвечало интересам должников: пока они оставались в войске, они могли, не опасаясь, выжидать, чтобы военная добыча поправила их дела.

 

[99] 99.Т.е. центурионом. Видимо, этот пункт не имел общего значения (вряд ли было много охотников на центурионскую должность после трибунской) и солдаты просто хотели отделаться от конкретного человека.

 

[100] 100.Примипиларий – центурион первой центурии первого манипула первой когорты легиона. Он один из всех центурионов входил в военный совет.

 

Тут можно заказать фамильную печать в Москве http://www.oldarbat.ru/ru/services/exlibris/ |X| Фрибеты 1хСтавка |X| https://www.angar.tech

Внимание! Сайт является помещением библиотеки. Копирование, сохранение (скачать и сохранить) на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск. Все книги в электронном варианте, содержащиеся на сайте «Библиотека svitk.ru», принадлежат своим законным владельцам (авторам, переводчикам, издательствам). Все книги и статьи взяты из открытых источников и размещаются здесь только для ознакомительных целей.
Обязательно покупайте бумажные версии книг, этим вы поддерживаете авторов и издательства, тем самым, помогая выходу новых книг.
Публикация данного документа не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Но такие документы способствуют быстрейшему профессиональному и духовному росту читателей и являются рекламой бумажных изданий таких документов.
Все авторские права сохраняются за правообладателем. Если Вы являетесь автором данного документа и хотите дополнить его или изменить, уточнить реквизиты автора, опубликовать другие документы или возможно вы не желаете, чтобы какой-то из ваших материалов находился в библиотеке, пожалуйста, свяжитесь со мной по e-mail: ktivsvitk@yandex.ru


      Rambler's Top100